В прологе одного романа-бестселлера куратор знаменитого музея убит выстрелом в живот. Как мы позднее узнаем, его убийца – светловолосый человек с альбинизмом. Мой друг Лиам Маккой считает, что это совершенно бессмысленная деталь: у Лиама – альбинизм, и он прекрасно знает, что большая часть людей с этим заболеванием никогда не смогли бы совершить такое убийство – у них для этого слишком плохое зрение.

С Лиамом меня познакомил его офтальмолог, доктор Лоуренс Тайксен, который пригласил меня прочитать лекцию в центре офтальмологии в Университете Вашингтона в Сент-Луисе. Доктор Т., как зовет его Лиам, занимается детьми с неврологическими нарушениями – зачастую столь серьезными, что другие врачи считают их слишком сложными для обследования и лечения. Его заинтриговала моя история о том, как я обрела стереоскопическое зрение уже во взрослом возрасте, и он решил поделиться со мной историей одного из своих пациентов. «Вы обязательно должны познакомиться с Лиамом», – отметил он. Я решила последовать его совету. В череде звонков и личных встреч, а также в длительной переписке жизнь Лиама постепенно раскрывалась передо мной.

Акушерка роддома поняла, что Лиам не похож на других детей, как только на свет показалась его головка: волосы Лиама отливали серебром, и его сосуды были ясно видны сквозь очень-очень светлую кожу. Она выбежала из родильного зала с криком: «Боже мой!» – но почти сразу вернулась с врачом, который, взглянув на новорожденного, тоже поспешил прочь из зала. Когда врач вернулся, уже серьезно встревоженная мама Лиама – Синди – спросила, что не так. «Он светловолосый, совсем белый», – ответил врач. На следующей неделе в больничной газете процитировали его слова: «Я никогда не видел младенца с такими светлыми серебристыми волосами!» После этого совершенно незнакомые люди начали постоянно останавливаться возле из палаты, чтобы поглазеть на ребенка, и Синди поскорее забрала Лиама домой – чтобы хоть немного отдохнуть.

Когда Синди попыталась сфотографировать серебристые волосы своего сына, оказалось, что они слишком светлые, и снимки выходили засвеченными. Так совпало, что у Синди на предыдущей работе в столовой было несколько коллег с альбинизмом, и, зная их, она сразу заподозрила, что у ее сына тоже альбинизм. Когда Лиаму исполнилась всего неделя, она поделилась своими подозрениями с педиатром, но он отмел их как безосновательные. «У Лиама бледно-голубые глаза, а со стороны отца у него были родственники-скандинавы, так что он, наверняка, пошел в них», – сказал врач. Нужно заметить, что его ошибка неудивительна: альбинизм, или отсутствие пигментации волос, глаз и кожи, – это очень редкое заболевание, которое случается лишь у одного человека из семнадцати тысяч. В медиа зачастую можно встретить упоминания о том, что у людей с альбинизмом розовые или красные глаза, но на самом деле это не так: глаза у них голубые, серые или иногда фиолетовые. Только когда Лиаму исполнилось семнадцать месяцев, специалист по генетике подтвердил, что у него действительно альбинизм.

Голубой цвет глаз Лиама вызван нехваткой пигмента меланина в его радужке – той части глаза, которая контролирует размер зрачка. Меланин делает наши глаза зелеными или карими, но отдельного пигмента для голубизны глаз не существует: голубыми глаза кажутся из-за того, как ткани радужки отражают свет (небо выглядит голубым из-за похожего феномена). Меланина в переднем слое радужки не хватает не только у людей с альбинизмом, но и у всех голубоглазых людей – однако при альбинизме меланина мало или вовсе нет и в других частях радужки и глаза, а зачастую также в коже и волосах. Ученые обнаружили несколько генов, мутации в которых приводят к альбинизму – и все они отвечают за синтез меланина в разных частях тела.

Многие думают, что в организме людей с альбинизмом вовсе нет никаких пигментов, но это не так: меланин – это только один класс пигментов, которые можно найти в нашем организме. Среди других – пигмент, содержащийся в гемоглобине, который переносит кислород в нашей крови, а также родопсин и йодопсин – фоточувствительные пигменты, содержащиеся в палочках и колбочках наших глаз. Эти пигменты у людей с альбинизмом есть: у них не хватает только меланина.

Наверное, Синди как матери было одиноко: она не могла выходить со своим ребенком на прогулки или в парк в ясный солнечный день. Как и многие дети с альбинизмом, Лиам страдал светобоязнью, то есть болезненной чувствительностью к яркому свету. В этом тоже была виновата нехватка меланина. Меланин содержится не только в переднем слое радужки, но и в заднем, где он не дает свету попадать на сетчатку. Благодаря меланину свет проникает внутрь глаза только через зрачок. На ярком свету наш зрачок сужается, что позволяет снизить количество света, попадающего на сетчатку, а в темноте зрачок расширяется, чтобы уловить больше света. Так как у людей с альбинизмом нет меланина в заднем слое радужки, им, соответственно, сложнее регулировать количество света, поступающего на сетчатку, и лишний свет больно бьет им по глазам. Из-за этого Синди гуляла с Лиамом только в темноте, на рассвете или на закате. Она установила специальное освещение рядом с домом, чтобы присматривать за Лиамом после заката, и договорилась с соседями о том, чтобы поставить его детский бассейн под стеной их дома, чтобы он оставался в тени между двумя домами.

Когда Лиаму исполнилось четыре месяца, Синди забеспокоилась насчет его зрения. Тогда она только начала вводить в его рацион твердую пищу, и она попробовала набирать еду в ложку и медленно водить ложкой перед лицом сына: несмотря на то, что Лиам хотел есть, он не следил глазами за этим движением. Синди отправилась с Лиамом к педиатру и спросила насчет зрения мальчика. Врач прошел по кабинету с фонариком, чтобы проверить, будет ли Лиам следить глазами за светом, и заключил, что мальчик отлично видит.

Но Синди проходила подготовку для работы со слепыми и глухими детьми в качестве логопеда, и она не была уверена в заключении врача. Для стимуляции зрения Лиама Синди установила на его пеленальном столике лампу и держала ее постоянно включенной, чтобы Лиаму было на что смотреть, а кроме того, она прикрепила к его кроватке черно-красную рекламу сети ресторанов быстрого питания Dairy Queen. Еще она заметила, что глаза Лиама смотрели в разные стороны, и это смещение направления взгляда – косоглазие – с возрастом не улучшалось. Когда Лиам повзрослел и начал ходить и говорить с мамой, его правый глаз поворачивался вверх и наружу, так что Синди казалось, что Лиам смотрит на что-то над ее левым плечом. Как вспоминал Лиам, он не мог контролировать свои глаза. Как и у многих других людей с альбинизмом, у него возник нистагм – непроизвольные колебания глаз, и он не мог сознательно фиксировать на чем-либо взгляд.

Несмотря на проблемы со зрением, моторные навыки у Лиама развивались быстрее, чем у многих других детей. Только он встал на четвереньки – и вот он уже ползает. У него было потрясающее чувство равновесия: однажды Лиам начал балансировать на кресле-качалке, и Синди сначала его сфотографировала, а только потом велела ему слезать. Лиам довольно рано – в 7–9 месяцев – начал ходить, но при этом он крепко держался за пальцы Синди и ни за что не хотел ее отпускать: мама нужна была ему не чтобы держать равновесие, а чтобы она помогала ему ориентироваться в пространстве. Они ходили по дому взад-вперед. Однажды, когда Лиаму было чуть больше года, он увидел яркий блик на шкафчике в полуметре или метре от него. Синди тогда складывала одежду на другом конце комнаты, но она заметила, как Лиам отпустил корзину для белья и совершенно самостоятельно, ни разу не пошатнувшись, прошествовал к блестящему шкафчику, чтобы посмотреть, что там такое блестит. Моторные навыки и живость Лиама напоминают мне о том, как Энн Салливан описывала маленькую Хелен Келлер[35]. Хотя Келлер была слепоглухой, она целыми днями бегала, прыгала, крутилась, плавала и даже лазила по деревьям. Как говорила Салливан, она была «грациозна, как нимфа».

В шестнадцать или семнадцать месяцев у Лиама возникла сыпь. Синди отвела его к педиатру, но того врача, к которому они ходили обычно, не было на месте, поэтому их принял его партнер. «Кто его офтальмолог?», – спросил этот врач сразу же, как только вошел в кабинет. В отличие от их обычного педиатра, он сразу заметил, что глаза Лиама не скоординированы. Он направил их к детскому офтальмологу, и этот прием обернулся катастрофой. Офтальмолог осмотрел Лиама и вдруг заявил: «Он слепой, и мы с этим ничего не сделаем. Он может увидеть верхнюю E, но ничего мельче никогда не увидит»[36].

В тот же день Синди отправилась за покупками и взяла с собой Лиама. Приближалось Рождество, и Синди выбрала несколько игрушек и спрятала их под другими покупками в тележке. Когда кассир начал пробивать одну из них, Лиам спросил, не для него ли эта игрушка. «Слепой, как же», – подумала Синди.

Наши глаза к моменту рождения еще не сформированы полностью: их развитие может занимать вплоть до восьми лет, а зрение может созревать еще дольше[37]. Даже если бы младенцы умели читать, они все равно не могли бы ни увидеть, ни различить буквы стандартной таблицы Снеллена с шести метров. Острота зрения новорожденного намного хуже, чем у взрослого. Зрение людей с альбинизмом во многом напоминает зрение новорожденных: даже в очках острота их зрения не достигает нормы в 6/6 и может колебаться в пределах от 6/12 до 6/60. Человек со зрением 6/12 видит с шести метров то, что человек с остротой зрения 6/6 видит с двенадцати метров. Человек с остротой зрения 6/60 видит с шести метров то, что человек с остротой зрения 6/6 видит с шестидесяти метров: это настолько плохо, что юридически человек с такой остротой зрения считается слепым.

Человек, который впервые начинает изучать структуру глаза, может удивиться тому, как он устроен: все кажется вывернутым наизнанку. Чувствительная к свету сетчатка глаза расположена не снаружи, где в глаз попадает свет, а на внутренней поверхности глазного яблока. Более того, сетчатка содержит несколько слоев клеток, и светочувствительные клетки – палочки и колбочки – расположены почти на самых дальних слоях. Палочки помогают видеть в условиях низкой освещенности, а колбочки обеспечивают цветное зрение. Эти клетки содержат светочувствительные пигменты йодопсин и родопсин, которые присутствуют и у людей с альбинизмом. Попав в глаз, свет должен пройти сквозь многочисленные структуры и клетки, прежде чем его поглотят светочувствительные пигменты в палочках и колбочках. Все это работает благодаря тому, что большая часть внутренних структур глаза проницаема для света.

Пока младенец растет, в его сетчатке происходят определенные изменения, которые позволяют развиться более острому, взрослому зрению. В течение нескольких месяцев после рождения центральная часть сетчатки «проваливается» внутрь, создавая небольшую ямку. Это позволяет увеличить площадь ее поверхности, чтобы вместить больше светочувствительных колбочек. Именно это изменение формы дало название центральной области сетчатки – fovea centralis, «центральная ямка». Здесь находятся только колбочки, хотя за пределами этой области есть и колбочки, и палочки. В период созревания сетчатки все больше и больше колбочек перемещаются в центральную ямку с периферии, так что в конечном счете плотность колбочек здесь оказывается выше, чем где-либо еще на поверхности сетчатки. Более того, все верхние слои клеток сетчатки сдвигаются в сторону от центральной ямки. В результате свет, который попадает на сетчатку в районе ямки, улавливается колбочками сразу же и не должен проходить через слои других клеток[38].

Неудивительно, что, если мы хотим рассмотреть какой-то предмет, мы направляем глаза на него. Когда мы смотрим прямо на объект, его изображение попадает на центральные ямки наших глаз, которые обеспечивают наибольшую остроту нашего зрения. Чтобы оценить остроту своего центрального зрения, попробуйте прочитать эти слова, держа голову по-прежнему прямо, но сдвинув книгу немного вправо или влево: так вы будете видеть буквы не центральной ямкой, а периферией сетчатки. Вы сможете увидеть буквы; они будут не совсем размыты, но, чтобы вы могли спокойно их прочитать, они должны быть набраны крупнее.

У людей с альбинизмом – как, например, у Лиама – центральная ямка не развивается надлежащим образом, и в этом снова виновата нехватка меланина. Этот пигмент содержится не только в радужке глаза, но и в пигментном эпителии сетчатки – тонком слое клеток, расположенном на самом дне сетчатки глаза: он окутывает и питает палочки и колбочки. Эти эпителиальные клетки битком набиты меланиновыми гранулами. Клетки пигментного эпителия сетчатки, как и другие пигментсодержащие клетки в нашем организме, синтезируют меланин из аминокислоты под названием тирозин в несколько этапов. Сначала из тирозина образуется соединение ДОФА, затем несколько других молекул, и в конечном счете – меланин. Во многих формах альбинизма этот процесс нарушен. ДОФА и меланин могут быть очень важны для формирования центральной ямки и миграции клеток сетчатки[39]. В отсутствие этих компонентов формирование центральной ямки нарушено: в эту область перемещается меньше колбочек, и меньше палочек обнаруживается в других областях сетчатки. Так что у человека с альбинизмом центральная ямка очень слабо выражена или вовсе отсутствует, а колбочки расположены более свободно: такая сетчатка напоминает сетчатку новорожденного[40]. В отсутствие хорошо сформированной ямки острота зрения нарушена настолько, что это уже невозможно скомпенсировать при помощи очков.

Лиам пользовался тем зрением, которое было ему доступно. Чтобы рассмотреть новую игрушку, он подносил ее очень близко к лицу – настолько близко, что игрушка почти прикасалась к уголку его правого глаза: именно в этой точке он видел лучше всего. Он тщательно, во всех подробностях изучал игрушку вблизи. Позднее, когда он играл с ней, он не пытался ее увидеть, но полагался на свою память. Каждый раз, когда Синди перекладывала игрушку на другое место, Лиам внимательно следил за ней и запоминал, куда ее положили. Я еще не встречала ни одного человека со значительными проблемами со зрениями или слепотой, который не отличался бы поразительной памятью. Лиам тренировал свою память с самого раннего возраста[41].

Но Синди нужно было точно знать, насколько плохо Лиам видит. Однажды, когда Лиаму было два года, Синди выскользнула в свою спальню, и вскоре Лиам начал ее искать, методично обыскивая одну комнату за другой, полагаясь больше на память и на осязание, нежели на зрение. Он входил в каждую комнату и звал ее – «Мама?» – но Синди не отвечала. Когда Лиам добрался до ее спальни, он подошел прямо к ней и спросил: «Мама?» Синди по-прежнему не отвечала, и тогда Лиам развернулся и продолжил поиски. Когда Лиам наконец вернулся в спальню и снова ее позвал, Синди отозвалась. Она так и не забыла тот случай: уже тогда ее мучило, что она не откликнулась на зов сына, и это воспоминание до сих пор причиняет ей боль, но ей было нужно узнать, как хорошо он видит.

В промежуток времени с семнадцати до тридцати четырех месяцев Лиам четыре раза был на приеме у детского офтальмолога. Он терпеть его не мог: представьте себе, насколько ему должно было быть больно, когда во время осмотра ему прямо в глаза направляли яркий свет. Во время второго или третьего приема Синди настояла на том, чтобы врач посмотрел, что можно сделать с косоглазием Лиама, и тогда офтальмолог заклеил ему один глаз и вышел. Лиам тихонько сидел у Синди на коленях, даже не пытаясь потеребить повязку. Когда офтальмолог вернулся, его вид так испугал Лиама, что он моментально разрыдался. Врач снял с него повязку и сказал Синди, что с учетом ужасного зрения Лиама ни окклюзия, ни какие-либо иные методы лечения косоглазия все равно не помогут, и на этом прием завершился.

При косоглазии глаза не смотрят в одну точку пространства, так что в мозг поступает противоречивая информация. Человек с косоглазием может приспособиться к своему состоянию, прищуривая или закрывая один глаз: на некоторых моих детских фотографиях видно, как я справляюсь со своим косоглазием таким образом. Когда моему отцу было за 80, его левый глаз скосился внутрь, и он смотрел на меня правым глазом, а левый почти закрывал. Лиаму тоже было необходимо приспособиться к тому, что движения его глаз раскоординированы, и чаще всего он закрывал правый глаз и смотрел почти только левым. Чтобы увидеть что-то правым глазом, он полностью закрывал левый глаз и поднимал правую бровь так, чтобы веко не мешало ему смотреть.

Но почему у человека с альбинизмом развивается косоглазие, или страбизм? Косоглазие встречается примерно у 4 % людей, однако у людей с альбинизмом оно развивается намного чаще, чем у остальных. Это может быть связано с тем, как именно при альбинизме зрительные нервы связывают глаза со зрительной корой.

Когда вы тянетесь за чашкой правой рукой, активизируются нейроны в левом полушарии вашего мозга. Когда ваша правая ладонь берется за чашку, сенсорные сигналы направляются снова в левую часть мозга. Начните постукивать левой ногой – и активируются нейроны в правом полушарии. Таким образом, двигательный контроль и обработка сенсорной информации с одной стороны тела происходит в противоположном (контралатеральном) полушарии. По аналогии можно было бы подумать, что информация от правого глаза обрабатывается левым полушарием (и наоборот), и у животных вроде кроликов, у которых глаза расположены по бокам головы, это действительно так – но у животных вроде нас, у которых глаза направлены вперед, обработка зрительной информации происходит иначе.

Поскольку наши глаза расположены спереди, а не по бокам головы, каждый глаз видит и правую, и левую части поля зрения. Попробуйте закрыть сначала один глаз, а потом другой, и вы поймете, о чем я. Поэтому нет смысла обрабатывать информацию, поступающую с разных глаз, в противоположных полушариях: вместо этого зрительная информация с левой части поля зрения обрабатывается правой половиной мозга, а информация с правой части поля зрения обрабатывается левой. Представьте, что к вам летят лучи света, отраженные ярким объектом, который расположен слева от вас. Если вы при этом смотрите вперед, то свет попадает на правые стороны сетчаток ваших глаз. Таким образом, свет с левой части поля зрения попадает на правую сторону сетчатки и обрабатывается правым полушарием, а свет с правой части поля зрения попадает на левую сторону сетчатки и обрабатывается левым полушарием. В результате зрительная информация об одном объекте, передаваемая с разных глаз, синтезируется в одних и тех же нейронах зрительной коры головного мозга.

Как это устроено на уровне нейронных путей? Волокна зрительного нерва выходят из сетчатки, проходят через область мозга, которая называется хиазмой, и направляются дальше в зрительную кору. В хиазме нервные волокна, идущие от сетчатки к зрительной коре мозга, частично пересекаются – поэтому хиазму также называют перекрестом зрительных нервов[42]. Информация с правой стороны поля зрения попадает на левую сторону сетчатки левого глаза и направляется в левое полушарие мозга – но та же информация попадает и на левую сторону сетчатки правого глаза, и тогда на перекресте зрительных нервов она тоже отправляется в левое полушарие, чтобы мозг мог сопоставить ее с информацией, полученной от левого глаза. Точно такую же картину мы наблюдаем для стимулов, поступающих с левой половины поля зрения. Таким образом, у людей с нормальным зрением около половины волокон, выходящих из каждого глаза, на перекресте зрительных нервов направляются в противоположное полушарие.

РИСУНОК 1.1. Изображение кубика посередине поля зрения попадает на центр обеих сетчаток, тогда как изображение погремушки в правой части поля зрения попадает левее центра сетчатки, а изображение плюшевого мишки в левой части поля зрения – правее центра сетчатки. F на иллюстрации отмечает расположение центральной ямки.

Однако у людей с альбинизмом нервные волокна организованы иначе, и некоторые волокна, которые должны оставаться на той же стороне мозга, перекрещиваются на противоположную сторону – у разных людей в разной степени[43]. Это значит, что зрительная информация с правой части поля зрения попадает и в левую, и в правую части мозга, и то же верно для информации с левой части поля зрения. Эта проблема коррелирует с отсутствием пигмента при альбинизме и в свою очередь может приводить к нарушениям скоординированности движений глаз, из-за чего развивается косоглазие и страдает объемное зрение[44]. Когда Лиам стал постарше, он прошел обследование, которое показало, что у него пересекается слишком много волокон зрительных нервов: это могло повлиять на развитие косоглазия.

РИСУНОК 1.2. Информация с правой части поля зрения обрабатывается левой стороной мозга, и наоборот. Для этого примерно половина нервных волокон, исходящих от сетчатки, на перекресте зрительных нервов (отмечен прямоугольником) направляется в противоположное полушарие.

Однако наши знания о зрении и о том, как оно развивается, неполны, и мы должны с осторожностью опираться на них при попытках понять, как именно видит тот или иной человек. Люди с альбинизмом без проблем видят, например, с какой стороны поля зрения расположен объект. У некоторых людей с альбинизмом глаза смотрят прямо несмотря на то, что зрительные нервы в их мозге пересекаются неправильно; стереоскопическое зрение у таких людей в определенной мере развито, и они могут использовать его для оценки глубины пространства и размера предметов[45].

Через два года после Лиама Синди родила второго ребенка – мальчика, у которого тоже были проблемы со здоровьем. Педиатр посоветовал им обратиться не к специалисту в их родном городе (Колумбия в штате Миссури), а в детскую больницу в Сент-Луисе. Синди спросила врача, не знает ли он там заодно хорошего детского офтальмолога. «Знаю», – ответил он и в тот же день назначил для Синди даты приема у обоих врачей.

Лиам и Синди впервые встретились с доктором Тайксеном в апреле после долгого, утомительного дня, посвященного обследованиям младшего брата Лиама. Когда во второй половине дня они наконец добрались до кабинета офтальмолога, администратор бросила взгляд на Лиама и спросила, где его очки. Синди ответила, что Лиам не носит очки, и регистратор удивилась, отметив, что такие дети, как Лиам, к его возрасту уже часто в очках. Синди подумала: «Даже регистратор знает, что Лиама давно уже надо было начать лечить». Затем Лиам прошел несколько процедур по диагностике зрения, и все это время Синди переживала, какие у этого будут последствия. Лиам был на приеме у предыдущего офтальмолога четыре раза, и после каждого приема он полностью замыкался в себе и две недели не говорил ни с кем, кроме своей мамы. Однако разница между их прошлым врачом и доктором Тайксеном оказалась просто невероятной. Доктор Тайксен был спокоен, никуда не торопил их и ни на чем не настаивал. Когда они вышли из его кабинета, Лиам спросил: «Мамочка, а можно мы завтра вернемся к доктору Т., который меня так любит?»

Доктор Тайксен объяснил, что мир для Лиама – это «размытый кокон»: Лиам ясно видел только в пределах восьми сантиметров от своего носа. Его проблемы со зрением были связаны одновременно с тремя расстройствами: сильнейшей близорукостью (патологической миопией), косоглазием (нескоординированной работой глаз, из-за которой возникает двойное зрение и нарушение восприятия глубины пространства, а предметы в его восприятии накладываются друг на друга) и альбинизмом. Для коррекции близорукости Лиаму прописали толстые очки, которые улучшили его зрение вдаль с 6/600 до 6/60. Чтобы исправить косоглазие, когда Лиаму было три, пять и семь лет, доктор Тайксен провел несколько операций на его глазодвигательных мышцах. После первой операции – да и после всех последующих – Синди, мудрая, наблюдательная и любящая мать, была поражена реакцией Лиама: ее можно было уловить по тем или иным его репликам. После первой операции для исправления косоглазия Лиам спросил: «А что ты сделала с моей другой мамочкой – такой смешной, которая стояла за тобой?» Перед операцией у Лиама было двойное зрение: он видел изображение второй мамочки прямо над первой, и ему казалось, что вторая мама ходит по столам и играет в воздухе.

Лиам не был полностью слеп, но развитие его зрения было серьезно нарушено. Он не мог разглядеть лица людей и предметы даже в очках уже с расстояния в один-два метра, и ему было трудно определять пространственное расположение объектов. Через тринадцать лет после первого приема доктор Тайксен провел еще несколько операций, которые подарили Лиаму почти нормальное зрение – однако нехватка детского зрительного опыта у Лиама еще долго сказывалась на его восприятии мира. Как мы увидим позднее, эти операции стали для Лиама только началом долгого пути к восстановлению зрения.

В детстве Лиам не мог отличить кошку от собаки. Как он писал мне позднее, все они были «некими животными с шерстью, которые ходят по земле». Когда Лиам смотрел на лицо человека, рот и нос в его восприятии сливались в одно пятно. Глаза были двумя темными пятнами. Из-за этого Лиам не научился узнавать лица или распознавать выражения лиц: он отличал людей друг от друга по волосам, цвету кожи и одежде, и это наложило определенные ограничения на гардероб Синди. Однажды утром Синди оделась не в свою обычную темную блузку и брюки, а в юбку и сапоги: она должна была выступить с речью в церкви. Когда она спустилась в кухню, Лиам ужасно расстроился и начал выпытывать у нее, что случилось с его мамой. Синди заверила его, что все будет хорошо, и не стала переодеваться – только в этот раз, для церкви. Один раз, когда они приехали в медицинский центр в Колумбии, Лиам принял незнакомую даму в темной одежде за свою маму и пошел за ней в лифт: Синди это стоило нескольких минут паники, но в итоге она нашла Лиама рядом с охранником возле лифта на другом этаже. После этого Лиам, заходя в лифт, всегда брал за руку маму и брата: как старший ребенок, он объяснял это тем, что они все должны держаться за руки, чтобы его брат не потерялся. С учетом всего этого Синди быстро сообразила, что лучше и не пытаться носить шляпы.

Однако плохое зрение совершенно не помешало Лиаму научиться ездить на велосипеде. Когда Лиаму было пять с половиной лет, на Рождество он получил детский велосипед. Ни Синди, ни Лиам не знали, кто его подарил: в конечном счете это так и осталось загадкой. Новенький блестящий велосипед был Лиаму великоват, но он все равно научился на нем ездить, упражняясь на ближайшей парковке, и даже скатывался с сугробов, как другие дети.

В один зимний день примерно в это время Синди увезла Лиама на машине, припарковалась, поставила его рядом с багажником, а сама отошла к капоту. Лиам замер. Он больше не видел Синди. Его зрение позволяло ему ясно различать изображения только с очень-очень близкого расстояния, а видеть размытые очертания предметов – с расстояния не больше, чем 120 сантиметров. Синди задумалась, что будет, когда Лиам подрастет и его рост станет больше 120 сантиметров, ведь тогда он больше не сможет видеть землю – и в самом деле, скоро он перестал кататься на велосипеде.

Приближалась школа. Вне узкого круга семьи и пары друзей Лиам был таким застенчивым, что он делал абсолютно все, что от него просили, но сам не говорил. Его воспитательница в детском саду была просто счастлива, когда Лиам наконец-то начал отвечать на ее вопросы простым «да» или «хорошо». В разговоре мы всегда следим за реакцией собеседника и подстраиваем движения под него; мы копируем выражения лиц друг друга, направление взгляда и движения тела. Лиам всего этого не видел, из-за чего социальные взаимодействия были для него трудны и болезненны.

Синди настояла на том, чтобы Лиам изучил шрифт Брайля, так что в детском саду у Лиама также был учитель Брайля и O&M (обучение ориентации и мобильности для слепых, включающее навыки использования трости). У Лиама ушло около года на то, чтобы освоиться рядом с новым учителем и начать учить шрифт Брайля. В четвертом классе классным руководителем Лиама оказался его учитель по O&M. Тогда Лиам нехотя решил говорить на уроках – не потому, что хотел, но потому что было проще сдаться и заговорить, чем молчать дальше. Но Лиам ненавидел писать сочинения: ему казалось, что это слишком личное.

Хотя Лиам научился читать и шрифт Брайля, и обычный печатный текст, он предпочел сосредоточиться на последнем. В первом классе его зрения в очках хватало на то, чтобы читать текст, набранный кеглем в 20 пунктов.

В большей части книг для маленьких детей текст напечатан именно таким кеглем, и Лиаму очень нравилось читать. Если бы все его проблемы со зрением были связаны только с альбинизмом, острота его зрения оставалась бы стабильной – но, должно быть, были и другие факторы, поскольку его близорукость прогрессировала. Чем дальше, тем крупнее должны были быть буквы, чтобы он мог читать, но текст в учебниках, наоборот, становился все мельче.

Если вы страдаете от миопии или гиперметропии (дальнозоркости), то свет фокусируется не на вашей сетчатке, а перед ней или за ней соответственно. Чтобы видеть четче, вам нужны очки с линзами, которые фокусируют свет на сетчатке; оптическая сила линз измеряется в диоптриях. Очки с линзами силой –1.0 D используются для корректировки легкой близорукости, а с линзами силой +1.0 D – для легкой дальнозоркости. У большинства младенцев наблюдается легкая дальнозоркость, приблизительно равная +1.0 D, которая снижается по мере взросления. Если вы знаете очень близоруких людей, которые начали носить очки в младшей школе, то им, с большой вероятностью, прописаны линзы силой примерно в пределах от –6 до –8 D. Но Лиаму уже в два года нужны были намного более сильные линзы, – 14 D, а к девяти годам уже –18 D. В двенадцать лет ему были необходимы линзы –20 D, и даже с очками в средней школе Лиаму для чтения был нужен

Ему приходилось крупно перепечатывать задания на нескольких листах бумаги, потом их склеивать, а потом все это складывать вчетверо, чтобы получить сверток размером с нормальный лист.

Очки Лиама представляли собой удивительное зрелище. Линзы в них были настолько толстыми, что дужки не складывались, и из-за этого очки не помещались в чехол. Обычные заушники были недостаточно прочными, чтобы удержать эти линзы, так что вместо них Лиам приладил куски кабеля. Острые края линз царапали Лиаму щеки, а сами линзы были настолько толстыми, что создавали оптические искажения. Двояковогнутые линзы могли бы быть еще в два-три раза толще, если бы они были созданы из обычных материалов – но их сделали на заказ из особого пластика с высоким показателем преломления в одной лаборатории в Канзас-Сити. «Они были неубиваемые, – сказал мне Лиам. – Если их уронить, они не разобьются: они разобьют то, на что упали».

В это время Лиам уже не столько читал, сколько расшифровывал текст. Он делил буквы на округлые и прямоугольные и дальше еще на семь категорий в зависимости от формы. Например, строчная с и строчная e были в одной категории, так как они похожи друг на друга по форме. Лиам пытался угадать, какую букву он видит, запоминал ее и переходил к следующей. Буква t на конце слова резко выделяется, так что слово из трех букв, где последняя буква торчит над остальными, вполне может оказаться словом cat (кошка). Очевидно, что при дешифровке Лиам сильно полагался на контекст. Все это крайне утомительно, и Лиам в итоге возненавидел читать.

Неудивительно, что уроки Лиам делал бесконечно долго. Он начинал работать надо домашним заданием еще в автобусе по дороге домой, слушая аудиозаписи. Его слух был острее обычного, и, как и многие другие люди со слепотой или очень плохим зрением, он обрабатывал звуковую информацию быстрее, чем люди с нормальным зрением. Ему казалось, что большинство людей настраивают звук на аппаратуре слишком громко. Слушая речь экранного диктора – программы, которая зачитывает текст на экране – он ставил настолько высокую скорость, что многие из нас не успевали бы понять такую речь. Приехав домой, он занимался до 23 часов, а утром вставал пораньше, чтобы закончить уроки.

К счастью, Лиам обладал феноменальной памятью. Когда он был маленьким, мама читала ему страницу книги, и Лиам, который ненавидел сидеть спокойно, спрыгивал с дивана и дословно повторял весь текст. В средней школе он углубленно изучал математику несмотря на то, что не мог разглядеть запятые в десятичных дробях, даже если числа были набраны крупным кеглем: Лиам мог запоминать числа и проводить в уме сложные длинные подсчеты. Как и другие люди со значительными нарушениями зрения, он выработал исключительную рабочую память, чтобы компенсировать зрительные проблемы.

Но весь этот тяжелый труд не обходился без последствий. В течение учебного дня зрение Лиама ухудшалось, а цвета блекли. Хуже всего он видел красный цвет, который выцветал до коричневого, тогда как синий – любимый цвет Лиама – терял яркость меньше всего. Даже на пике зрительных возможностей он с трудом отличал оранжевый от красного. Возможно, его проблемы с восприятием красного цвета и любовь к синему были связаны с тем, как наша зрительная система распознает цвета[46]. Мы лучше всего распознаем красные и зеленые цвета преимущественно в той области, которую видим центральной ямкой; синий же мы воспринимаем более равномерно по всему полю зрения за исключением самого центра. Если в течение дня в восприятии Лиама выцветали красные и зеленые, но не синие цвета, то, возможно, он все больше и больше терял центральное зрение. Учитель математики заметил, что Лиаму тяжело различать цвета, когда они работали с цветными кубиками: он спросил Лиама, какой кубик нужно убрать из башенки, чтобы спереди или сбоку башенка продолжала выглядеть так же, и Лиам успешно решил эту задачу, но отличить кубики по цвету он не смог.

Но, судя по всему, только учитель математики понимал все трудности, с которыми столкнулся Лиам. Не будучи полностью слепым, но при этом едва обладая зрением, он застрял между двумя мирами. Если бы он был слепым, все было бы гораздо проще, поскольку в этом случае школа предложила бы ему учебники, изданные шрифтом Брайля. Школьную специалистку по чтению когда-то научили тому, что у людей с альбинизмом острота зрения снижена, но остается стабильной, и для чтения им просто нужен более крупный текст. Она проигнорировала кошмарную близорукость Лиама и отмахнулась от всех просьб о помощи, заявив, что он просто капризничает. Школа диктовала, что и как Лиам должен учить, и ему приходилось подстраиваться под эти требования.

Синди была изобретательна и здорово поддерживала Лиама: она попыталась компенсировать все эти трудности особой семейной традицией под названием «темная ночь». Раз в неделю они выключали свет во всем доме и в темноте ужинали и играли в «Монополию» со шрифтом Брайля. Как говорила Синди, в обычной жизни преимущество почти всегда было не на стороне Лиама, но в «темную ночь» все менялось: полагаясь больше на тактильные ощущения, звуки и пространственную память, нежели на зрение, он мог передвигаться в темноте лучше всех остальных.

«Как далеко ты видишь?» – как-то раз спросил маму Лиам. «Я физически ощутила это как удар в грудь», – написала Синди, когда она осознала всю суть этого вопроса. «Я до сих пор помню цвет неба в тот день и все, что я видела вокруг, пока я оглядывалась и пыталась установить границы своего зрения». Границ не было. Ночью она видела звезды, расположенные на расстоянии многих световых лет от нее. Для Лиама расположенные вдали объекты не казались размытыми: их для него не существовало, так как он их просто не видел. Хорошее зрение позволяет нам обозревать широкие виды и видеть далекие объекты. Лиам не имел об этом ни малейшего представления.

Когда Лиаму было двенадцать лет, и его зрение продолжило ухудшаться, доктор Тайксен предложил провести ему ленсэктомию: в результате этой операции из глаз Лиама удалили бы хрусталик. В наших глазах есть две структуры, которые фокусируют или преломляют свет: это роговица и хрусталик. Глазные яблоки Лиама были настолько вытянуты в длину, что отраженный от предметов свет фокусировался перед его сетчаткой, но, если удалить хрусталик, свет бы преломлялся только роговицей и фокусировался бы дальше, как раз на его сетчатке. Это улучшило бы его остроту зрения и, как подчеркивал доктор Тайксен, исключило бы необходимость в толстых очках, чтобы смотреть вдаль. Однако без хрусталика Лиам больше не смог бы фокусировать взгляд на предметах, расположенных вблизи, и ему бы понадобились бифокальные очки или очки для чтения. Лиам и Синди задумались над тем, чтобы сделать операцию, но в конце концов отказались от этой идеи.

Однажды, когда Лиам был в средней школе, он позвонил маме и пожаловался на то, что он замерз и ему нужен свитер. Позднее они поехали в конюшню, чтобы посмотреть, как брат Лиама катается на лошади, но Синди заметила, что Лиама лихорадит, и они уехали домой. Температура у него оказалась выше 40,5 °C, и Синди с трудом смогла ее сбить.

Незадолго до болезни Лиам прошел проверки у специалистки по чтению. Все было в порядке. Спустя три недели ожидались еще контрольные, на которые Лиам пришел уже после болезни, и во время второй группы тестов он вообще не мог ничего прочесть. Он ничего не понимал и не запоминал. В восьмом классе Лиам углубленно изучал математику, но в девятом и десятом классе у него начались проблемы. Его речь свелась к резким коротким фразам. Раньше он был спортивным ребенком и постоянно двигался, но теперь Лиам постоянно чувствовал себя слабым и уставшим. Он всегда был худым, но теперь набрал вес. Он постоянно плакал: Синди это поражало, потому что Лиам никогда не плакал. Даже когда у него начали выпадать волосы, многие говорили ему, что все проблемы только у него в голове, а специалистка по чтению по-прежнему считала, что Лиам просто пытается привлечь к себе внимание, и никакая помощь ему не нужна.

Несмотря на множество осмотров у неврологов и прочих врачей, на постановку правильного диагноза ушло четыре года. В конце концов эндокринолог понял, что происходит: Лиам страдал от гипотиреоза. Лихорадка – возможно, вирусная – разрушила его щитовидную железу. Он начал принимать гормон щитовидной железы тироксин, и постепенно ему стало лучше. Он начал брать уроки фортепиано и учился так быстро, что за год освоил программу, на которую обычно уходит шесть лет. На одном из занятий он столкнулся со своим эндокринологом. Когда тот впервые увидел Лиама на приеме и услышал его короткую отрывистую речь, он подумал, что у Лиама может быть задержка психического развития. «Если ты так играешь на пианино, – спросил его врач, – то что же еще ты умеешь?»

Перцептивный мир Лиама был сформирован звуками, тактильными ощущениями и его пространственной памятью. Эти навыки так хорошо компенсировали для него отсутствие зрения, что не только школьная специалистка по чтению недооценивала его проблемы. Лиам знал, кто едет к ним в гости, еще до того, как они подъехали к дому, поскольку он узнавал звук мотора каждой машины задолго до того, как обычные люди вообще начинали его слышать. Он с легкостью перемещался по дому и при свете дня, и ночью; так же легко он ориентировался и в церкви, пока церковь не решилась на небольшое нововведение и в один прекрасный день Лиам не врезался в стеклянную дверь. Даже бабушка Лиама не понимала, как мало он видит. Но в старшей школе Лиам все меньше и меньше использовал зрение. Его аметропия усилилась до –23.5 D, так что даже в очках его зрение составляло всего лишь 6/75 – хуже, чем необходимо для того, чтобы юридически его считали слепым. Чтобы не спотыкаться о предметы, он шаркал ногами при ходьбе. Когда он тянулся к стакану на другом конце стала, он вел рукой по поверхности стола до тех пор, пока не чувствовал стакан под пальцами. У него уходило столько времени на то, чтобы сфокусировать взгляд, что он больше не мог следить глазами за движущимися объектами. Однажды Синди приехала забрать Лиама из школы и увидела, как он говорит с группой одноклассников: остальные ребята во время разговора смотрели друг на друга, но Лиам стоял с опущенной головой, сжимая в руке свою белую трость. «Он же почти слепой», – подумала Синди, и тогда казалось, что таким он и останется до конца жизни.

В 2004 году во время очередной проверки зрения Лиама Синди услышала шепот врачей: «Кажется, у нас есть еще один кандидат». Чуть позже в тот же день Синди и Лиаму рассказали о новом типе операций для улучшения зрения. Врачи предлагали поставить в глаза Лиама вторую линзу: искусственная линза поможет ему лучше видеть на расстоянии, его собственный хрусталик останется на месте, и в результате он сможет фокусироваться как на дальних, так и на ближних объектах. Вернувшись домой, Синди потратила массу времени на поиск информации об этой операции в интернете. На следующем приеме доктор Джеймс Хойкель – оптометрист, тесно работавший с доктором Тайксеном – подробно объяснил суть операции и отправил Синди и Лиама домой, дав им номер своего личного мобильного телефона и попросив их звонить с любыми вопросами.

Лиаму уже было пятнадцать лет, и он был достаточно взрослым, чтобы участвовать в принятии решений. Он все еще боролся с усталостью, вызванной недиагностированным гипотиреозом, поэтому он колебался. Более того: очки ему нравились. Они, конечно, были толстыми и тяжелыми и держались только на толстом кабеле, но, как сказал мне Лиам, ему нравились гротескные вещи. Они с мамой не считали его проблемы со зрением чем-то ужасным, о чем нужно горевать и что нужно исправить при первой возможности. Нарушение зрения составляло неотъемлемую часть личности Лиама: это была его особенность, которую было нужно учитывать и которая подталкивала их находить новые способы достижения целей, так что они не искали лечения. Однако интраокулярные линзы улучшили бы остроту зрения Лиама, а это в свою очередь облегчило бы ему повседневную жизнь – поэтому в итоге они решились на операцию.

К созданию первых интраокулярных линз привела невероятная цепочка событий, начало которым положила Вторая мировая война, а спустя десятилетия были созданы и современные искусственные хрусталики, которые радикально изменили зрение Лиама[47]. 14 августа 1940 года во время атаки Гитлера на Королевские военно-воздушные силы Великобритании летчик-ас, лейтенант Гордон Кливер по прозвищу «Мышь», возвращался на базу, и сквозь фонарь в кабине его самолета прошла пуля. Перед вылетом он так торопился, что не надел защитные очки, и это была серьезная ошибка с его стороны: осколки фонаря попали в оба его глаза и ослепили его. Поразительно, что Кливер сумел перевернуть самолет вверх шасси, выпрыгнуть с парашютом и благополучно приземлиться. Его подобрали и увезли в госпиталь для лечения.

Всего Кливер прошел через восемнадцать операций на лице и глазах, причем большинство операций на глазах – если не все – провел офтальмолог Гарольд Ридли. Один глаз Кливера спасти уже было невозможно, но второй глаз уцелел, хотя врачам не удалось извлечь из него несколько фрагментов оргстекла. Ридли восемь лет следил за самочувствием Кливера и заметил, что его глаз никак не прореагировал на оргстекло. У других пилотов фрагменты разбитого фонаря кабины тоже не вызывали негативных реакций организма: материал, по-видимому, был инертным.

После войны Ридли вернулся к обычным операциям вроде удаления катаракты. После операции пациенты обычно получали толстые очки, которые должны были компенсировать отсутствие хрусталика, однако при этом они обнаруживали, что их зрение не сильно улучшилось. В 1948 году один из студентов Ридли, Стивен Перри, спросил, планируется ли ставить пациенту новую линзу после удаления старого, мутного хрусталика. Ридли какое-то время обдумывал эту идею и вдруг вспомнил о пилотах, которым во время войны попало в глаза оргстекло. Можно ли сделать линзу из того же материала и затем имплантировать ее в глаз пациенту?

Ридли связался с компанией «Райнер и Килер» и получил первый искусственный хрусталик, созданный из того же самого материала, что использовался в кабинах самолетов. 29 ноября 1949 года он прооперировал Элизабет Атвуд, сорокапятилетнюю медсестру, у которой на одном глазу была катаракта. Он установил искусственную линзу, но вскоре удалил ее, а затем снова имплантировал ее в глаз Атвуд 8 февраля 1950 года. Это был первый случай замены собственного хрусталика искусственным, однако Ридли не сфотографировал и не снял операцию на пленку, и в его записях упоминание линзы из оргстекла также не встречается. Он попросил Атвуд хранить все в тайне, опасаясь критики со стороны коллег.

Его страхи были полностью обоснованы. В июле 1951 года, успешно прооперировав еще нескольких пациентов, он объявил о своих достижениях на Оксфордском офтальмологическом конгрессе. Его доклад почти не вызвал интереса, а многие его коллеги и вовсе встретили его враждебно: офтальмологи в то время привыкли к тому, чтобы удалять посторонние предметы из глаз, а не вставлять их туда! Прошло еще тридцать лет, прежде чем имплантация интраокулярных линз, многие из которых были сделаны из оргстекла, стала обычным делом при удалении катаракты. Только в 92 года, прожив полную разочарований жизнь, Гарольд Ридли был посвящен в рыцари Елизаветой II. Его искусственный хрусталик не просто улучшил зрение миллионам людей, страдавших от катаракты: его инновация подтолкнула ученых к разработке многих других протезов вроде искусственных сердечных клапанов или суставов.

Ридли использовал искусственный хрусталик, чтобы заменить собственный мутный хрусталик пациента. Можно ли использовать похожую линзу, чтобы помочь людям с сильной аномалией рефракции – близорукостью или дальнозоркостью? Такая линза должна компенсировать изменения длины глазного яблока, которые ведут к снижению остроты зрения: обычные очки так и работают, но если зрение очень плохое, то они должны быть настолько толстые, что влекут за собой новые оптические проблемы. Искусственная линза, вставленная напрямую в глаз, намного более эффективно компенсирует такую радикальную потерю остроты зрения. Но остается одна проблема: чтобы человек хорошо видел, линза должна позволять ему фокусироваться на любых предметах независимо от того, на каком расстоянии от него они находятся. Когда мы переводим взгляд с удаленного предмета на предмет, расположенный близко к нам, наш природный хрусталик меняет форму – но искусственные линзы Ридли не обладают такой возможностью.

В 1989 году европейские глазные хирурги начали имплантировать интраокулярные линзы в глаза пациентов, которые страдали не от катаракты, но от сильной аномалии рефракции[48]. Они не удаляли перед этим природный хрусталик, а добавляли к нему вторую линзу: это позволяло пациентам использовать одновременно и свой хрусталик с его способностью менять форму, и искусственный хрусталик, который позволял четко видеть предметы на любых расстояниях. Улучшенная версия такой искусственной линзы была одобрена для использования в США в 2004 году. И здесь Лиам и его хирург, доктор Лоуренс Тайксен, снова возвращаются в наше повествование.

Когда доктор Тайксен был молодым врачом, к нему на осмотр попал ребенок с серьезным церебральным параличом. Мальчика сочли слепым, но доктор Тайксен обнаружил, что на самом деле его зрительная система работает, и он сказал старшему коллеге, что ему нужны хорошие очки. Коллега хладнокровно ответил: «У картошки тоже есть глазки, но очки ее не спасут». Доктор Тайксен был в шоке от такого цинизма, но он чувствовал призвание работать с пациентами, которых другие врачи называли слишком тяжело больными, чтобы медицина могла справиться с их проблемами. На сегодняшний день к нему приходит множество детей с сильными неврологическими и зрительными нарушениями, и доктор Т. не ставит крест ни на одном из них. У некоторых из его пациентов настолько плохое зрение, что они живут в том, что он называет «размытый кокон с пугающими и отталкивающими зрительными стимулами»[49]. Начиная с 2005 года доктор Тайксен имплантирует интраокулярные линзы своим маленьким пациентам, которым очки или не подходят, или не помогают, и чье зрение невозможно восстановить при помощи лазерной хирургии[50]. Лиам был как раз таким пациентом.

Первый глаз Лиаму прооперировали в декабре 2005 года, когда ему было пятнадцать лет, а операцию на второй глаз провели спустя пять недель. У него не было ощущения внезапного прозрения: из-за гипотиреоза, который замедлял метаболические процессы в его организме, Лиам отходил от анестезии дольше обычного. Его зрение должно было улучшиться в течение шести недель, но по факту на это ушло несколько месяцев – однако в конечном счете Лиам начал видеть гораздо лучше. До операции его зрение без очков составляло 6/600, а в очках с самыми толстыми линзами – 6/75. Через полгода его зрение улучшилось до 6/15: из-за альбинизма улучшения до 6/6 быть не могло.

Несмотря на то, что восстановление шло медленно, зрительное поведение Лиама изменилось в течение часа после операции. Поначалу он упал сразу же, как только попытался встать, но быстро перестроился, и когда он начал чувствовать себя на ногах более уверенно, они с Синди отправились прогуляться по коридору. Им помахала рукой какая-то девочка, и Лиам спросил маму, почему девочка подняла руку и движет ей в воздухе. Синди остолбенела. Когда Лиам был маленький, и они с ним ходили гулять, они часто проходили мимо водителя автобуса, который махал им рукой. Синди знала, что Лиам этого не видел, и говорила: «Водитель машет тебе рукой, помаши в ответ». Лиам послушно махал рукой водителю, и Синди решила, что он понимает значение этого жеста. Оказалось, что это не так: Лиам не знал, как это движение выглядит для других людей.

Через девять месяцев после второй операции одна из линз в глазу Лиама сдвинулась с места, из-за чего у него развилось двойное зрение, и эту линзу пришлось заменить. На этот раз острота зрения Лиама улучшилась моментально. Возможно, после первых двух операций мозгу потребовалось время, чтобы научиться обрабатывать новую для него информацию, которая начала поступать от глаз, и именно из-за этого улучшение происходило постепенно.

Зрение Лиама улучшилось намного сильнее, чем обещали ему врачи. У него не просто улучшилась острота зрения: его цветное зрение стало нормальным, и теперь красные цвета не теряли насыщенность к концу дня – хотя любимым цветом Лиама по-прежнему оставался синий. У него снизился нистагм, то есть самопроизвольные движения глаз, которые часто встречаются при альбинизме, и пусть и медленно, но улучшилось бинокулярное зрение и восприятие глубины.

Но все эти улучшения приводили Лиама в замешательство. Операции перенесли Лиама в мир резких форм и граней, и он скучал по мягким цветным пятнам, которые видел раньше. Своим новым зрением Лиам видел линии там, где менялись цвета, освещение или текстура – как между предметами, так и на одном и том же предмете. Он видел линии там, где заканчивался один предмет и начинался другой; там, где один предмет заслонял другой; или там, где на предмет падала тень. И хотя все мы видим такие линии на границах предметов или в очертаниях тени, мы уже привыкли и знаем, как их интерпретировать – но поскольку детство Лиама было почти слепым, он не видел эти линии как границы предметов: он видел перед собой запутанный, осколочный мир.

Лиаму и его врачам еще предстояло узнать, что одной способности четко видеть цвета и линии недостаточно для того, чтобы интерпретировать зрительный мир. Глядя вокруг, мы обычно видим не изолированные линии и пятна цвета, а сразу людей, животных, предметы и пейзажи. Мы легко распознаем любые объекты: все составляющие их элементы складываются вместе моментально и без каких-либо усилий с нашей стороны. Эксперименты показывают: мы можем определить, есть ли на картинке животное, даже если смотрели на изображение всего лишь одну пятидесятую долю секунды[51].

Но Лиам был вынужден все время сосредоточенно анализировать линии и пятна, чтобы составить из них осмысленную картину. Со временем его умение распознавать объекты улучшилось, но первые ощущения после операции он описывает так:

Люди, которые обрели зрение во взрослом возрасте, часто полагаются на цвета, чтобы понять, что значат те или иные линии и что же в конечном счете они видят перед собой[52]. Человеку не нужен зрительный опыт, чтобы увидеть, что два объекта отличаются по цвету. Когда Майкл Мэй перенес операцию по трансплантации стволовых клеток роговицы и впервые после сорока трех лет слепоты начал видеть, его первым зрительным опытом стали цвета одежды и лиц его жены и врача[53]. Шейла Хоккен, потерявшая зрение из-за катаракты, была поражена цветами, которые она увидела, когда с нее сняли повязку: цвета формы медицинского персонала в ее больнице казались ей сияющими[54]. Верджил, случай которого описал Оливер Сакс, и С. Б., которого обследовали Ричард Грегори и Джин Уоллес и который обрел зрение в 52 года, тоже сначала были поражены цветами окружающего мира[55]. Однако у этой стратегии – опираться на цвета, чтобы отличать объекты друг от друга и распознавать их, – есть и свои недостатки, поскольку многие объекты окрашены сразу в несколько цветов.

Лиаму сперва было тяжело привыкнуть к изменению восприятия глубины, так что даже во время простой прогулки по тротуару он с осторожностью пользовался своим новым зрением. Если он видел на тротуаре линию, ему нужно было решить, что это – граница между двумя плитками, трещина, палка, тень от столба или же ступенька. Что ему нужно сделать – шагнуть вверх, вниз или через линию? Или нужно просто проигнорировать эту линию? «Во время прогулки, – писал Лиам, – я сосредотачивал все внимание на линиях: просчитывал, что будет, если я перешагну через следующую линию, и куда можно наступать, а куда не стоит».

Поскольку Лиаму приходилось так сильно сосредотачиваться на линиях, он плохо ощущал окружающее его пространство, и из-за этой потери контекста ему было сложнее интерпретировать зрительную информацию. Такой подробный анализ всего, что Лиам видел перед собой, стал для него утомительной, изнурительной работой.

Опыт Лиама резко отличается от опыта Роберта Хайна, который постепенно утратил зрение уже во взрослом возрасте, но затем снова обрел его после пятнадцати лет слепоты[56]. Сразу же после операции он узнал лицо своей жены, склянки и инструменты в процедурной, а по возвращении домой – цветы в своем саду. Благодаря зрительному опыту, полученному в детстве, Хайн сразу же после операции увидел именно предметы, а не просто линии и цветные пятна. Как и многие из нас, он не задумываясь собирал из деталей единый объект – лицо человека, цветок или, например, кошку.

Если вам доводилось бывать в музее, то вы можете себе представить пространство, где каждая картина, каждый экспонат заслуживает внимательного изучения. Проведя в таком музее час, мы чувствуем усталость: музейный пол кажется слишком твердым, скамьи неудобными, но еще столько нужно увидеть!.. У этого феномена даже есть свое название: музейная усталость[57]. Для Лиама весь мир оказался таким музеем, где каждый экспонат требовал повышенного внимания и анализа, и это требовало от него немалой выдержки и ментальной выносливости.

РИСУНОК 3.1. На этой фотографии легко различить края каменных плит и кирпичей, однако если воспринимать их как плоский рисунок, без общего контекста очень сложно понять, что мы видим перед собой. Вид с каменной площадки (внизу фото) вниз на кирпичные ступеньки был сфотографированавтором книги

Несмотря на то, что зрение Лиама в детстве было очень плохим, какие-то зрительные навыки он все же смог наработать. Слепые от рождения или с младенчества люди, которые обретают зрение впервые в жизни, иногда не могут распознать даже самые простые формы: они не видят формы как единое целое, и чтобы отличить треугольник от прямоугольника, им бывает нужно сосчитать углы[58]. Многие восстановившие зрение пациенты быстро учатся распознавать отдельные буквы, но им нужно намного больше времени на то, чтобы научиться видеть не буквы, а слова целиком – даже если они хорошо читают шрифт Брайля. Людям, которые только обрели зрение, тяжело научиться видеть слова и предметы целиком, а не как набор разрозненных деталей.

Лиам умел распознавать простые двухмерные геометрические фигуры, нарисованные на бумаге, и мог читать печатный текст. Однако эти навыки, полученные еще в детстве, не перешли в распознавание крупных объектов, расположенных в трехмерном пространстве – например, обычных стульев. То, как Лиам писал о цветах и линиях, похоже на то, как от рождения слепая женщина, которая обрела зрение в возрасте двадцати пяти лет, описывает своей первый зрительный опыт: «Я вижу игру света и тени, линии разной длины, круги и квадраты – мозаику постоянно меняющихся ощущений, которые ошеломляют меня и смысл которых я не улавливаю»[59].

Чем чаще мы видим и узнаем какой-то предмет, тем проще нам его запомнить. Лиаму стало интересно, сможет ли он вспомнить, как выглядит какой-то предмет, не глядя на него. Однажды утром в 2011 году, через шесть лет после операций, он решил попробовать рисовать, обводя простые картинки. Чуть позже в тот же день он сообразил, что может использовать эти картинки для проверки своей зрительной памяти: сможет ли он нарисовать их, не глядя на оригинал? Как можно увидеть на Рисунке 3.2, у него это получилось, однако меня больше всего удивило то, как он описывал свои ошибки.

Рисунок Лиама (справа) похож на оригинал (слева). Он пишет: «Изначально я нарисовал так, что палка упирается в середину кружка, а потом перерисовал, потому что я был уверен, что это неправильно и она должна проходить между двумя кружками». Под кружками он имел в виду лепестки цветка, но он описывал их как геометрические фигуры, а не как части цветка.

Точно так же Лиам писал, что на его рисунке кошки не хватало треугольника (Рисунок 3.3). Треугольник – это нос кошки, но Лиам видел в нем геометрическую фигуру, а не часть кошачьей мордочки. Это указывает на то, что даже через шесть лет после операций Лиам часто видел предметы не как единое целое, но как сочетание линий и геометрических форм.

РИСУНОК 3.2. Набросок цветка, который Лиам сделал по памяти, представлен справа от оригинала.

РИСУНОК 3.3. Набросок кошки, который Лиам сделал по памяти, представлен справа от оригинала.

В это время Лиам учился в колледже, и он много общался со своим преподавателем информатики, который видел определенные сходства между зрением Лиама и компьютерным зрением: он обратил внимание на то, что Лиам воспринимает зрительную информацию буквально и в первую очередь сосредотачивается на деталях. Однажды в 2011 году Лиам был в его кабинете и заметил на двери яркое пятно. Он спросил преподавателя, почему на двери «круг с крестом», но тот не сразу понял, что Лиам имеет в виду. Через некоторое время он сообразил, что Лиам видел в стеклянной двери отражение листа бумаги, лежавшего на полу. Преподаватель видел дверь как единое целое; он игнорировал посторонние пятна света, которые отражались в стекле, поскольку они не были частью самой двери.

Я впервые познакомилась с Лиамом и начала переписываться с ним в 2010 году, через пять лет после его операций, а затем приехала к нему снова в 2012 и 2014 годах, когда ему было двадцать два и двадцать четыре года. Мне предстояло узнать, что многие привычные нам зрительные навыки, которые мы почти не ценим – вроде распознавания объектов или анализа глубины пространства для подъема по лестнице – для него были чем-то схожи с решением головоломки. У Лиама всегда было практическое, аналитическое мышление, так что он разработал определенные стратегии решения этих головоломок. Со временем эти задачи стали требовать от него меньше усилий, но все же иногда ему было по-прежнему тяжело интерпретировать то, что он видит, особенно в незнакомых местах.

Сосредоточенность на деталях характерна для многих людей, которые обрели зрение, и это может объяснить их восприятие некоторых известных оптических иллюзий[60]. В 2014 году во время очередной поездки к Лиаму я захватила с собой несколько картинок с оптическими иллюзиями, и с их помощью мы вместе исследовали особенности его зрения. Такие иллюзии называются контекстными, поскольку мы должны учитывать всю поступающую зрительную информацию, чтобы почувствовать на себе их эффект. Например, в иллюзии Мюллера-Лайера нам кажется, что перед нами две линии разной длины, хотя на самом деле они одинаковые (Рисунок 3.4). На верхнем изображении стрелки повернуты внутрь, по направлению к линии, тогда как на нижнем изображении они указывают наружу, по направлению от линии. Большинство людей воспринимает верхний отрезок как более длинный. Когда Лиам посмотрел на рисунок, он увидел две примерно одинаковые линии: иллюзия на него если и действовала, то слабо. То же случилось и с С. Б., как писали Грегори и Уоллес, и К. П., который потерял зрение в возрасте семнадцати лет и спустя 53 года восстановил возможность видеть на одном глазу[61]. Однако дети проекта Пракаш и пациент Л. Г., чей случай описал Вальво, попались на уловку иллюзии[62].

РИСУНОК 3.4. Иллюзия Мюллера-Лайера. Какой из этих отрезков длиннее?

РИСУНОК 3.5. Иллюзия Геринга. Изогнуты ли вертикальные линии?

Лиама не обманула и иллюзия Геринга (Рисунок 3.5). Толстые вертикальные линии на этом рисунке кажутся нам выгнутыми, но стоит удалить более тонкие линии, расходящиеся из центра в стороны, и мы увидим, что вертикальные линии на самом деле прямые. Лиам видел, что они прямые, как если бы не воспринимал их частью общей картинки. С. Б. эта иллюзия тоже не обманула[63].

Лиам сказал мне, что до операции ему было сложно отличить собаку от кошки: тогда и собака, и кошка – это для него было нечто живое и покрытое шерстью, что передвигается по земле. Теперь я показала Лиаму фотографию кошки с собакой, и он смог их отличить – однако он не смог отличить собаку от кошки на изображении, где были видны только их силуэты. Младенцы в возрасте 3–4 месяцев могут различать силуэты этих двух животных, но Лиаму этой информации не хватало, чтобы успешно решить задачу[64]. Он видел отдельные элементы изображения, но ему было по-прежнему сложно увидеть картинку целиком.

В 2015 году, через год после моего третьего визита, я прислала Лиаму картинку из книги Джозефа Альберса «Взаимодействие цветов», приведенную на Рисунке 3.6[65]. Это изображение иллюстрирует наше восприятие прозрачных форм. Большинство из нас сказали бы, что на рисунке изображены два листа бумаги, причем более светлый полупрозрачный лист справа лежит на более темном листе, расположенном чуть левее. Лиам ответил: «Это два прямоугольника… с чем-то вроде стрелки посередине». Он интерпретировал эту картинку как двухмерную геометрическую абстракцию, а не как два листа бумаги в трехмерном пространстве. Он легко распознавал составные элементы изображения, но не мог уловить их общий смысл.

Хотя сегодня Лиам распознает намного больше предметов, чем сразу после операций, ему все еще сложно воспринимать объекты целиком, а не как сумму составляющих их элементов. Мы почти не осознаем наше умение молниеносно различать и распознавать объекты, но на самом деле в эту работу вовлечено огромное количество нейронов головного мозга. Примерно треть объема мозга связана со зрением и обработкой зрительной информации. Поскольку Лиам с младенчества был почти слепым, его зрительная система не могла нормально развиваться. Его зрительное восприятие в тот момент, когда он только-только получил интраокулярные линзы, и те проблемы, с которыми он столкнулся в дальнейшем, помогают нам узнать что-то новое о том, чем заняты нейронные сети зрительной системы и о том, насколько огромный объем их работы мы попросту не замечаем.

РИСУНОК 3.6. Мы интерпретируем это изображение как два листа бумаги, причем светлый полупрозрачный лист лежит на втором, более темном.

Для человека, изучающего физиологию зрения, кажется совершенно логичным, что Лиам видит в первую очередь линии, границы и контуры, а не цельные объекты, ведь наша зрительная система действительно очень чувствительна к линиям. Линии очень часто лежат на границе между светом и тенью, и многие нейроны сетчатки лучше всего реагируют именно на этот контраст[66]. Первичная зрительная кора, которая также называется стриарной корой или зрительной зоной V1, – это первая область коры головного мозга, которая получает зрительную информацию с сетчатки. В середине XX века Дэвид Хьюбел и Торстен Визель начали фиксировать активность индивидуальных нейронов в зрительной зоне V1 – сначала у кошек, а потом и у обезьян[67]. У каждого нейрона есть свое рецептивное поле, то есть он чувствителен к световым раздражителям, поступающим с конкретной области поля зрения. Например, один нейрон может быть чувствителен к раздражителям, попадающим прямо по центру поля зрения, тогда как другой будет реагировать на раздражитель, попадающий, скажем, слегка левее и ниже центральной точки. Рецептивные поля смежных нейронов зрительной зоны V1 слегка различаются, но пересекаются между собой, поскольку они получают информацию с разных, но пересекающихся между собой областей сетчатки. Таким образом, в первичной зрительной коре топографически, или ретинотопически картировано все поле зрения. Некоторые нейроны зрительной зоны V1 реагируют исключительно на свет с определенной длиной волны (и мы воспринимаем это как цвет), но большая их часть реагирует на белые полосы на черном фоне или наоборот – черные полосы на белом фоне. Важно и направление этих полос. Некоторые нейроны зрительной зоны V1 возбуждаются в ответ на вертикальные полосы, некоторые – на горизонтальные, некоторые – на полосы, расположенные под какими-либо другими углами: они называются ориентационно-избирательными нейронами.

Когда две грани предмета образуют ребро, текстура и освещенность в этом месте могут измениться, и контраст между ними стимулирует определенную группу ориентационно-избирательных нейронов в вашей зрительной зоне V1. Когда вы осматриваете предмет, образующие его линии меняют свое направление, и тогда в зрительной зоне V1 активизируются другие ориентационно-избирательные нейроны. Дальние связи между ориентационно-избирательными нейронами зрительной зоны V1 помогают воспринимать продолжительные линии и контуры как единое целое[68].

Лиам не мог по цветам и линиям понять, что он видит перед собой, и точно так же и мы оказываемся не в состоянии понять принципы обработки зрительной информации, изучая только отдельные нейроны зрительной зоны V1. В 1973 году великий нейропсихолог А. Р. Лурия издал книгу «Основы нейропсихологии»[69]. Опираясь на работу со своими пациентами, Лурия выделил в нашей зрительной коре первичную и вторичную зоны. Первичная зона включает первичную зрительную кору (зрительную зону V1), и повреждения в этой области приводят к слепоте в той части поля зрения, из которой эта конкретная область зрительной коры получает информацию. Нейроны первичной зоны связаны с нейронами вторичной зоны, занятой синтезом и переработкой входящей информации. При повреждении вторичной зрительной зоны люди не теряют зрение, но страдают от различных форм зрительной агнозии («незнания»). Они могут «видеть» все составные элементы уже знакомого предмета, его контуры и цвета, но они не могут синтезировать их в единое целое и узнать собственно сам предмет,[70] как будто они никогда раньше его не видели[71].

Пожалуй, самым знаменитым пациентом со зрительной агнозией был пациент Оливера Сакса профессор П.: «человек, который принял жену за шляпу». Когда доктор Сакс показал пациенту перчатку и попросил сказать, что это такое, профессор ответил: «Непрерывная, свернутая на себя поверхность. И вроде бы тут имеется пять кармашков»[72]. Профессор П. прекрасно описал ключевые особенности перчатки, но не смог сопоставить их, чтобы увидеть целое. Он не утратил понятие о перчатке: на ощупь он мог ее узнать. Затруднения, с которыми столкнулся профессор П. и другие пациенты со зрительной агнозией, схожи с проблемами Лиама. Как и Лиам, они не узнавали предметы автоматически, подсознательно, но должны были логически догадаться о том, что перед ними находится, по ключевым особенностям. Во всех этих случаях проблемы коренятся в зрительных путях более высокого уровня.

Зрительная зона V1 расположена вдоль зрительного пути, соединяющего сетчатку (периферию) и зрительные зоны, расположенные выше (центральнее) в мозге[73]. В периферическом направлении (ближе к глазу) нейроны зрительной зоны V1 получают информацию от нейронов таламуса, которые связаны напрямую с клетками сетчатки. В центральном направлении нейроны зрительной зоны V1 сообщаются с клетками в зрительной зоне V2, а затем напрямую или опосредованно – с нейронами двух главных зрительных путей. Вентральный путь – канал «что» или канал восприятия – связан с распознаванием предметов, лиц и мест, тогда как дорсальный путь – канал «где», канал действия – занят расположением предметов в пространстве и движением[74]. «Вторичные зоны» Лурии соответствуют этим путям. Зрительные зоны V1 и V2 связаны и с каналом восприятия, и с каналом действия, но области, расположенные выше, могут быть больше связаны с каким-то одним из этих путей. Зрительные зоны более высокого уровня обозначены по-разному. Некоторые из них обозначены буквой V с цифрой, обозначающей их место в иерархии зрительных зон, а другие называются в соответствии с их анатомическим расположением. Например, зоны V4 и латеральная затылочная кора составляют часть канала восприятия (канал «что»), тогда как V5 (она же MT, от medial temporal region: медиальная височная область) составляет часть канала действия (см. Рисунок 3.7).

РИСУНОК 3.7. Сильно упрощенное схематичное изображение каналов восприятия и действия. Здесь не показаны многие связи – как прямые, так и обратные – существующие между различными зрительными зонами.

Первичная зрительная кора расположена сзади, в затылочной доле коры больших полушарий. Если представить себе, что мы двигаемся от затылка вперед, то сначала будет расположена затылочная доля, затем наверху по центру – теменная доля, а впереди – лобная доля. Четвертая доля – височная – расположена под лобной и теменной и перед затылочной долями. Несмотря на то, что зрительное восприятие является основной функцией затылочной коры, в обработке зрительной информации участвуют и другие зоны. Например, определенные области височной доли участвуют в распознавании предметов, лиц и мест, а в теменной доле интегрируется зрительная, слуховая и тактильная информация, что важно для ориентирования в пространстве. Таким образом, канал восприятия связан с определенными зонами височной доли, а канал действия – с зонами теменной доли; кроме того, кора лобной доли участвует в регулировании движения, которое чаще всего направляется на основании зрительной информации. В итоге зрительные пути связывают все четыре доли коры больших полушарий головного мозга.

Если мы поднимемся во внутренней иерархии зрительной системы от зоны V1 к зоне V2 и дальше, к высшим зрительным зонам затылочной доли, то мы увидим, как меняются рецептивные поля нейронов[75]. Информация от отдельных нейронов более низких уровней синтезируется в нейронах более высоких уровней, и из-за этого клетки в высших зонах зрительной коры реагируют на информацию, поступающую с более обширных зон сетчатки и зрительного поля. Как следствие, рецептивное поле нейронов более высокого уровня менее топографически точно. Кроме того, эти клетки реагируют на более сложные раздражители. Если нейроны зрительной зоны V1 возбуждаются в ответ на определенным образом ориентированные полосы, то нейроны в других, в том числе более высоких областях канала восприятия, реагируют на целые объекты, части тела, лица или места. Нейроны в зрительной зоне V4, лежащей между зоной V1 и областями распознавания предметов более высокого уровня, лучше всего реагируют на раздражители, сложность которых лежит где-то между обычными линиями и целыми предметами – то есть на контуры и формы. Лиам и профессор П. – «человек, который принял жену за шляпу» – легко узнают геометрические формы вроде треугольников и квадратов, но с трудом распознают настоящие предметы. Возможно, что у Лиама и профессора П. зрительная зона V4, связанная с узнаванием форм, работала нормально, но зоны более высокого уровня, необходимые для распознавания объектов, не справлялись с задачей.

Судя по этой иерархии элементов зрительной системы, мы конструируем наш зрительный мир, комбинируя контуры и цвета в формы, а затем – в предметы. Именно это и делает Лиам, когда он сознательно соотносит разные линии, которые видит перед собой, с контурами конкретных предметов. Однако его аналитический метод сильно отличается от того, как видим мы – и, возможно, при этом опирается на иные нейронные контуры. Мы не замечаем, как собираем целый предмет из отдельных черт. Когда мы бросаем взгляд на открывающийся перед нами вид, мы моментально ухватываем суть происходящего. Мы видим основные объекты местности и предметы и распределяем их по основным категориям – горы, деревья, дома, столы, стулья и т. д. Мы не сразу видим мелкие особенности и детали: если мы хотим рассмотреть детали, нам нужно обратить к ним наш взгляд и наше внимание. Схожим образом мы узнаем печатные слова, не прочитывая каждую отдельную буковку, и узнаем мелодию, не разделяя ее на отдельные ноты. Как писали специалисты по зрению Шауль Хохштейн и Мерав Ахиссар, «Если целое очевидно собрано из его частей, то как возможно, что части остаются неизвестными, но целое все равно нам доступно?»[76]

Возможно, нас не должно удивлять, что мы воспринимаем мир именно так: скорее всего, младенческий взгляд на мир устроен очень похожим образом. Острота зрения новорожденного ребенка намного ниже, нежели у взрослого: как следствие, новорожденный лучше всего видит сравнительно крупные объекты на контрастном фоне. Движущийся объект на неподвижном фоне легко увидеть, даже если на нем нельзя разобрать детали. В первые годы жизни, исследуя мир, дети вырабатывают дополнительные стратегии, помогающие им вычленять объекты из их окружения[77]. С самого начала жизни мы пытаемся воспринимать предметы как единое целое, даже если мы не знаем их назначения или их названия.

Исследуя зрительное восприятие человека, Хохштейн и Ахиссар разработали теорию обратной иерархии[78]. Когда мы бросаем взгляд на открывающийся перед нами вид, зрительная информация быстро передается с сетчатки в таламус, к зрительным зонам V1 и V2, а затем в зоны более высокого уровня. Возможно, мы осознаем то, что видим, уже после возникновения нейронной активности в зрительных зонах более высокого уровня, в результате которой мы воспринимаем не контуры и формы, а конкретные предметы и общий вид местности. Мы можем считать, что при этом мы рассмотрели большую часть деталей в нашем поле зрения, но психологические исследования показывают, что это не так[79]. Чтобы ухватить большую часть деталей, нам нужно спуститься на несколько уровней ниже и рассмотреть информацию с зрительных зон более низкого уровня.

В зрительных путях информация передается в обоих направлениях: зрительные зоны более высокого уровня связаны петлями обратной связи с более низкими зонами. И отдельные нейроны, и нейронные сети постоянно общаются друг с другом на всех уровнях зрительной системы. Если бы я попыталась стрелочками указать на Рисунке 3.7 все эти прямые и обратные связи, у меня получилась нечитабельная каша.

Мы не рождаемся со знанием того, как выглядит стул или собака. Чтобы сформировать это знание, нам требуется опыт наблюдения стульев и собак под разным освещением и со множества разных точек зрения. Когда мы учимся распознавать объекты и распределять их по основным категориям (столы, стулья, лошади, собаки и т. п.), в наших зрительных зонах более высокого уровня формируются новые нейронные контуры и сети, а также новые пути, связывающие зоны более низкого и более высокого уровней. Если Лиам после установки интраокулярных линз видел повсюду длинные линии, значит, и ориентационно-избирательные нейроны его зрительной зоны V1, и дальние связи между ними отлично работали. Но если он не мог автоматически по этим линиям установить контуры отдельных предметов, то, возможно, зоны более высокого уровня, связанные с распознаванием предметов, у него были развиты плохо.

У людей с нормальным зрением есть определенные стратегии интерпретации увиденного, которые они применяют чаще всего бессознательно, автоматически, – некоторые из них использует и Лиам. Например, осматривая открывающийся перед нами вид, мы не придаем всем его составляющим одинаковое значение: мы разбиваем его на фрагменты и сосредотачиваемся на твердых объектах, чаще всего расположенных на ближнем плане, обращая меньше внимания на детали фона. Другими словами, мы делим мир на фигуры и фон, и у них есть свое место в трехмерном пространстве.

Датский психолог Эдгар Рубин был первым специалистом по зрению, который описал соотношение фигуры и фона – понятия, которые он ввел в 1915 году в своей диссертации. Он вырезал из картона бесформенные фигуры и проецировал их на экран, часто предлагая испытуемым расценивать часть полученной картинки как фигуру, а другую часть – как фон. Может показаться, что его идея банальна, но на самом деле это не так. Рубин заметил, что люди воспринимали фигуры не так, как фон. Фигуры для испытуемых выступали на фоне, перекрывая его. Линии на изображении воспринимались как контур фигуры, а не как часть фона. Фигура казалась «предметной», тогда как фон размывался до бесформенной субстанции. Кроме того, испытуемые лучше запоминали фигуры, нежели фон[80].

РИСУНОК 3.8. Ваза Рубина. Что вы видите: вазу или два лица?

Рубин наиболее известен как автор знаменитой иллюзии «ваза Рубина», которую он создал для своей диссертации (Рисунок 3.8). Если внимательно вглядываться в изображение, то вы попеременно будете видеть то белую вазу на черном фоне, то два черных лица на белом фоне. Когда меняется ваше восприятие, меняется и ваша интерпретация того, что здесь является фигурой (ваза или лица), а что – фоном. Фигура, как нам кажется, выступает на фоне, который отдаляется от нас и размывается в нечто бесформенное.

Ваза Рубина – это классический пример двойственной формы, где двусмысленность связана с тем, как мы интерпретируем границы фигуры. Если мы видим вазу, то мы связали границу между черными и белой областями с вазой; когда мы меняем восприятие и видим лица, мы меняем и восприятие границ, которые мы теперь связываем с контурами лиц. Мы не можем увидеть одновременно и лица, и вазу. Если бы у нас это получилось, мы бы столкнулись с противоречием. Когда мы связываем границу с вазой, то ваза оказывается на переднем плане, а когда мы связываем границу с лицами, то лица выделяются на фоне. Если бы мы увидели одновременно и вазу, и лица, то ваза должна была бы выделяться на фоне лиц, которые должны были бы выделяться на фоне вазы, что невозможно.

РИСУНОК 3.9. Иллюзия Уилсона. Что вы видите: человека или лицо?

Есть вероятность, что нейроны в зрительных зонах более высокого уровня координируют активность нейронных сетей зоны V1, реагирующих на выступающие на фоне фигуры[81]. Может быть, когда мы видим перед собой двусмысленную фигуру и чувствуем смену восприятия, меняется и координация между этими зонами. Когда я показала Лиаму двусмысленную фигуру под названием «иллюзия Уилсона», он мог увидеть и изображение человека в мешковатой куртке, и изображение лица (Рисунок 3.9). Если Лиам мог воспринять эту иллюзию по-разному, это значит, что его зрительная зона V1 и зоны более высокого уровня связаны между собой гибкими связями.

Однако в жизни мы чаще всего видим намного больше одной фигуры на произвольном фоне: мы видим перед собой множество предметов, и некоторые из них заслоняют нам другие. В начале XX века в Австрии и Германии зародилась новая психологическая школа – гештальтпсихология. Гештальт-психологи предположили, что мы не воспринимаем все детали изображения по очереди: мы группируем их в некоторые единства, причем это происходит автоматически, без каких-либо сознательных усилий с нашей стороны. Они считали, что такая группировка является базовым свойством нашей зрительной системы, и предложили несколько принципов, которые мы используем для организации зрительного пространства и для выделения в нем объектов[82].

РИСУНОК 3.10. Примеры гештальт-группировок.

Например, согласно принципу сходства, на Рисунке 3.10 мы моментально видим фигуры, разбитые на пары по признаку определенного визуального сходства (в верхнем ряду – размер, в среднем – ориентация в пространстве, а в нижнем – цветовая насыщенность). В соответствии с принципом целостности обрамленные общей границей элементы будут восприниматься как единая группа, а в соответствии с принципом непрерывности образующие непрерывную линию элементы будут восприниматься как единое целое. Если вы немного сосредоточитесь, то увидите, как на Рисунке 3.11 «возникает» круг.

РИСУНОК 3.11. Интеграция контура: вы видите круг?

РИСУНОК 3.12. Можете ли вы найти среди листьев змею?

Во многом камуфляж работает благодаря гештальт-принципам: окрас животного устроен таким образом, что части его тела зрительно распадаются на фрагменты, которые ассоциируются не с животным, а с окружающей средой, из-за чего его сложнее заметить. На Рисунке 3.12 мы путаем узор на теле медноголового щитомордника с лежащими рядом листьями и в итоге можем вовсе его не заметить.

Предложенные гештальт-психологами теории восприятия подверглись критике за то, что они слишком описательны, несколько туманны и не предлагают конкретный механизм работы восприятия, который можно было бы легко проверить. Тем не менее, гештальт-психологи действительно описывают то, как мы видим. Более того, исследования нейронов зрительной системы показали: некоторые нейроны реагируют на гештальт-группы, причем нервные клетки в зрительных зонах более высокого уровня координируют связанную с гештальт-группировкой активность нейронов более низкого уровня[83].

Мне кажется, Лиам использует гештальт-принципы, чтобы различать в зрительном пространстве предметы, однако у него это не происходит автоматически: ему нужно тщательно анализировать то, что он видит. «Для меня линия – это граница между двумя цветами: место, где цвета встречаются», – писал Лиам. Согласно гештальт-правилам, Лиам использует принцип сходства, чтобы сгруппировать цвета, а затем – принцип непрерывности, чтобы выявить линию. Должно быть, чем больше Лиам распознавал гештальт-группы – сначала сознательно, а затем и автоматически – тем больше новых нейронных путей и сетей формировалось между различными зрительными зонами в его мозге.

В 2012 году, через семь лет после операций, Лиам нарисовал для доктора Тайксена абстракцию, приведенную на Рисунке 3.13. Мне невероятно понравился этот рисунок, буквально взрывающийся яркими красками и формами (в оттенках серого это плохо видно): я установила его в качестве заставки на своем рабочем компьютере. Этот рисунок помимо всего прочего организован по многим гештальт-признакам. Здесь есть элементы, организованные по сходству формы; другие элементы объединены толстыми контурами, отражая принцип целостности. (Например, обратите внимание на круги и прямоугольники, разделенные толстым темным контуром, на правом краю изображения. Некоторые прямоугольники угнездились внутри других, более крупных прямоугольников, а те – внутри еще более крупных.) Другие формы образуют сплошные линии, иллюстрируя принцип непрерывности. (В пример можно привести цепочку квадратов, вьющуюся посередине рисунка.)

РИСУНОК 3.13. Абстракция Лиама.

Жирные линии и пятна цвета на рисунке Лиама кажутся нам реальными предметами. Когда он прислал мне эту абстракцию, я подробно описала некоторые образы, которые увидела на изображении: два круга, соединенные волнистой линией, походили на глаза в очках, а треугольник рядом с прямой линией выглядел как флаг на шесте. Лиам ответил мне, что другие тоже нашли на его рисунке предметы. «Я ничего этого не вижу, – написал он. – Я вижу ровно то, что нарисовано». С присущим ему благодушием он добавил: «Говорят, тут даже где-то есть дракон».

Мы опираемся на перцептивную группировку вроде той, что позволяет нам видеть контуры и формы, чтобы распределить объекты по категориям. Складное кресло и компьютерное кресло выглядят совсем по-разному, но мы мгновенно ухватываем их сходство и распознаем и то, и другое как кресло. Мы легко отличим чихуахуа от немецкой овчарки, но при этом с легкостью запишем их обоих в категорию «собаки». Это умение вычленять сходства среди разных объектов, принадлежащих к одной и той же категории, лежит в основе перцептивного обучения. Возможно, что сходства между объектами описываются работой взаимосвязанных нейронов по всему мозгу, и эти нейронные сети формируются с опытом – как реакция на те объекты, с которыми мы сталкиваемся чаще всего[84]. Лиаму же пришлось использовать другие органы чувств и аналитические навыки для того, чтобы распределить новые зрительные ощущения по знакомым категориям, таким образом выстраивая новые связи между зрительными и остальными сенсорными зонами.

Объекты всегда располагаются в каком-то окружении, и это окружение с определенной долей уверенности можно попытаться реконструировать. В одном эксперименте людям показывали фотографии лесов, пляжей или, например, индустриальных зон[85]. Примерно четверть каждой фотографии была закрыта белым пятном, и соответствующие этой области нейроны зрительных зон V1 и V2 не получали никакой информации о ней, однако исследователи зафиксировали их активность. Во многом это связано с тем, что к этим нейронам поступала информация от зрительных зон более высокого уровня, которые отвечают за построение общего представления о картинке.

Когда участников эксперимента попросили дорисовать те части фотографии, которые были закрыты белым, они довольно точно дополнили недостающую информацию. Судя по всему, они создали внутреннюю модель того, что должно было располагаться на этом месте. Возможно, что такая модель формируется в зрительных зонах более высокого уровня, а затем по петлям обратной связи корректирует активность нейронов более низкого уровня. В жизни мы, по-видимому, постоянно формируем и уточняем такие модели, чтобы понять, что еще должно перед нами присутствовать кроме того, что мы можем увидеть в данный момент.

Лиаму сложно интерпретировать изображения, и пейзажи ему нравятся меньше всего. В детстве он никогда не смотрел вдаль, и из-за этого он не может создать внутренние модели обширных панорам. Пусть нейроны его зрительных зон более низкого уровня отзываются на какие-то элементы пейзажа, без когнитивных моделей общей панорамы его нейронные сети не обучены распознавать самые важные структуры и закономерности. Лиаму сложно понять, что он видит перед собой – особенно когда смотрит на что-то вдалеке.

Я снова столкнулась с тем, насколько внутренние модели помогают нам структурировать наш зрительный мир, когда мои студенты исследовали внутреннее строение листьев растений. Нам только кажется, что листья растений тонкие и плоские, на деле им присуща прекрасная упорядоченная трехмерная структура. Так как я уже вела этот курс у других студентов, я знала, что произойдет. Я показала студентам, как снять внешнюю кожицу листа, а затем предложила рассмотреть препарат под микроскопом. Когда я спросила их, что они видят, они ответили: «Все зеленое и ничего не понятно». Затем мы изучили пластиковые трехмерные модели листьев, а также слайды, на которых разные внутренние структуры листа были окрашены в разные цвета. Когда студенты вернулись к своим образцам, они больше не видели зеленое море: перед ними возникли новые структуры. Они смогли увидеть затейливое плетение – внешние клетки, похожие на пазл, организацию внутренних клеток, воздушные полости и устьица, которые обеспечивают газообмен. Меня особенно восхищало, что всего через несколько часов они могли различить в этой мешанине зеленого так много новых объектов: это отличный пример перцептивного обучения[86]. На сетчатку глаз моих студентов поступала все та же картинка, что и раньше, но после некоторой тренировки они научились извлекать из нее намного больше информации и интерпретировать увиденное. Глядя на то, как мои студенты исследуют листья, я гадала, какие именно связи между зрительными зонами менялись в их мозге.

В последующие месяцы большинство студентов позабыли особенности структуры листьев растений: эта информация была не актуальна для их повседневной жизни, но, возможно, студенты с хорошей зрительной памятью помнили ее чуть дольше. Лиам должен был развить свою зрительную память и умение формировать зрительные представления, чтобы распознавать предметы в повседневной жизни: поскольку он много лет прожил почти слепым, эти его навыки были развиты слабо.

Кроме того, на наше зрительное восприятие сильно влияют ожидания. Я осознала эту идею пару лет назад, когда я взглянула из окна кухни на висевшую снаружи кормушку для птиц. Обычно к ней прилетают маленькие птички – синицы и зяблики, которых я моментально узнаю – но в тот момент вокруг кормушки стояло пять крупных диких индеек, которые смотрели через стекло прямо на меня. Их появление было так странно и неожиданно, что я с трудом поняла, что происходит: несмотря на то, что индейки намного крупнее синиц и зябликов и их сложно перепутать, у меня ушло намного больше времени на то, чтобы опознать их, поскольку я не ожидала их увидеть. Когда я повернула голову, чтобы посмотреть в окно, моя зрительная система приготовилась опознавать характерные черты маленьких птичек, и поэтому на мгновение пришла в замешательство, когда обнаружила вместо них индеек.

Все эти истории иллюстрируют тот факт, что наше зрение полагается на комбинацию восходящих и нисходящих путей обработки информации: восходящие пути обеспечивают конструирование зрительного мира из мельчайших элементов и зависят от данных, получаемых из зрительных зон низкого уровня. Но зрительные нейроны реагируют не только на восходящие стимулы, получаемые от глаз: их активность также регулируется информацией, поступающей от соседних нейронов, с других уровней зрительной иерархии, а также из других отделов мозга. Жизненный опыт, ассоциации и сосредоточенность на деталях, важных для выполнения задачи – все это влияет на активность нейронов нижних уровней, которая зависит также от обратной связи от зрительных зон более высоких уровней, из-за чего считается нисходящей. Поскольку все мы обладаем индивидуальным жизненным опытом, нуждами и желаниями, нисходящая активность нейронов у разных людей различается. Все мы воспринимаем мир индивидуально.

«Вблизи, – писал Лиам, – я вижу нормальные объекты, а не визуальный шум, но, когда я смотрю на что-то вдали, все совсем по-другому: в этом нет смысла, и мне сложно сказать, что это за цветная полоска – грузовик, автобус или крыша здания. Даже если люди стоят от меня немного дальше обычного и начинают говорить со мной или здороваются с другой стороны коридора, это ощущается совсем по-другому: кажется, как будто все это не такое реальное». После операций глаза Лиама начали предоставлять его нейронам зрительной зоны V1 данные, которые им всегда были так нужны – но ему не хватало опыта зрения дальше, чем на метр, поэтому у него не развились навыки нисходящей обработки информации, позволяющие организовать детали в понятные предметы и виды. Ему приходилось полагаться на восходящую обработку информации и сознательно собирать зрительный мир из кусочков. Это было особенно сложно делать, когда он смотрел вдаль, поскольку в этом случае можно различить меньше деталей.

Многие из нас не могут посмотреть на что-то и увидеть только линии и пятна света, не собрав из них собственно предметы, поэтому нам трудно представить себе, что видел Лиам. Хотя все мы воспринимаем мир немного по-разному, будет справедливо предположить, что те предметы, которые я вижу в любой момент времени, увидят и другие люди рядом со мной. Все эти предметы попадают в понятные всем нам категории. Если я вижу стул или собаку, другие тоже увидят стул или собаку. Но представить себе новый зрительный мир Лиама – море разрозненных линий и пятен – это совсем другое дело. Я помню, как сложно мне было описать мое трехмерное восприятие мира, когда я наконец приобрела стереоскопическое зрение. Люди, которые всегда воспринимали пространство трехмерным, не обращают на это внимания и не осознают своих возможностей, в то время как стереослепые не могут представить себе, чего они лишены. Лиаму было еще сложнее описать этот странный новый мир. Но нервные соединения становятся тем прочнее, чем больше их используют – точно так же, как колея на дороге становится глубже, когда по ней ездит много машин. Когда Лиам начал распознавать в мешанине линий отдельные предметы, возможно, в зрительных зонах более высокого уровня сформировались новые нейронные сети[87]. Кроме того, нейроны в зрительных зонах более высокого уровня могли избирательно стимулировать активность нейронов более низкого уровня, которые реагируют именно на эти объекты, и подавлять активность тех нейронов, которые реагируют на фон. С каждым днем зрение Лиама становилось все более «нисходящим», придавая смысл его зрительному миру.

Наша способность составлять из отдельных частей целое нигде так не очевидна, как в нашем умении узнавать лица. Большинство из нас узнают сотни разных лиц, даже если мы не видели их долгие годы. Это умение – один из самых впечатляющих зрительных навыков человека. До операции Лиам не мог разобрать черты лиц окружающих его людей – но теперь, когда его зрение улучшилось, сможет ли он узнать человека лишь по лицу?

Художник Возрождения Джузеппе Арчимбольдо составлял из овощей и других растительных элементов поразительные портреты людей, и, хотя его более традиционные религиозные работы были забыты, эти овощные портреты все еще популярны. Но для нас важно не только то, что их интересно рассматривать: они могут многое рассказать о наших собственных навыках распознавания лиц. На работе Арчимбольдо, приведенной на Рисунке 4.1, мы видим голову с длинным носом и круглыми щеками. Если перевернуть картинку, лицо исчезнет: вместо него мы увидим миску овощей. На правильно повернутом изображении черты лица не прорисованы, а составлены из овощей: нос – это морковка, а щеки – это луковицы, однако мы моментально видим в этом изображении портрет. Мы не заостряем внимание на отдельных овощах, но составляем из них человеческое лицо; если же перевернуть изображение, то увидеть на нем лицо – любое лицо, не обязательно овощной вариант Арчимбольдо – намного сложнее, поскольку составляющие его элементы расположены неправильно[88].

РИСУНОК 4.1. Джузеппе Арчимбольдо, «Садовник»

Художник Чак Клоуз в своих знаменитых портретах экспериментировал с похожей идеей. Он фотографировал модель, рисовал на фотографии и на холсте сетки, а дальше поочередно заполнял каждую клетку в сетке холста. Поразительно, что все клетки были заполнены узором, который не имел никакого отношения к лицу модели – но распределение света и тени на холсте соответствовало освещению лица модели на фотографии. Вблизи вы можете увидеть на полотне абстрактный рисунок, составленный из маленьких цветных квадратов, но если смотреть издалека, то эти квадраты образуют гигантское лицо. Если встать в паре метров от картины и затем подойди к ней, вы заметите этот слом восприятия – от целостного лица до абстракции, составленной из множества отдельных квадратов[89].

РИСУНОК 4.2. Чак Клоуз, «Автопортрет», 2007.

Картины Арчимбольдо и Клоуза показывают нам, что мы воспринимаем лица как единое целое, а не посредством изучения отдельных деталей. Это логично, поскольку лица людей постоянно меняются: мы узнаем человека даже когда он улыбается, хмурится, делает новую стрижку, отращивает или сбривает бороду, перекрашивает волосы, снимает или надевает очки и так далее. Мы даже можем узнать человека, которого не видели долгие годы, – даже если мы знали его ребенком, а теперь он вырос. Недавно меня пригласили на вечеринку к беременной подруге, и все мы должны были принести фотографии себя во младенчестве. Многие из нас родились в 1950-х годах, поэтому наши фотографии были маленькими черно-белыми карточками, и лица на них были не больше монетки. Фотографии разместили на большой доске, и мы должны были угадать, где кто изображен. Одну свою подругу я зову женщиной с двумя мозгами, поскольку она обладает поразительной способностью с полувзгляда узнавать лица людей, которых она не видела годами (равно как и помнить все детали биографии этих людей). На той вечеринке она моментально опознала всех людей на фотографиях. С учетом того, что наши лица значительно изменились за шестьдесят с лишним лет, для решения этой задачи она должна была воспринимать лица в целом.

Как и многие другие люди, которые обрели зрение во взрослом возрасте, Лиам сосредотачивался на деталях и с трудом составлял из них значимые объекты, и из-за этого ему было сложно читать лица. Более того: человеческие лица поначалу не показались ему ни красивыми, ни вдохновляющими. Сразу же после первой операции Лиам почувствовал отвращение, когда увидел шевеление губ матери во время речи. До установки интраокулярных линз Лиам не мог разобрать черты лиц собеседников: их нос и рот всегда были размыты в неясное пятно. Он, конечно, знал, что его губы шевелились, когда он говорил, но он пришел в шок, увидев губы и язык других людей в деталях.

Поскольку Лиам не мог воспринимать лицо как единое целое, он не узнавал одного и того же человека в разное время: во время речи или выражения каких-либо эмоций их лица совершенно менялись. Это затруднение напоминает мне замечания Чака Клоуза, который писал портреты несмотря на лицевую агнозию (прозопагнозию) – а, может быть, и благодаря ей. Клоуз не узнает лица. Как он сказал на Всемирном фестивале науки в 2010 году, «В реальности, если вы слегка наклоните голову, я увижу перед собой новое, совершенно незнакомое лицо»[90]. То же самое испытывала и Шейла Хоккен, у которой в детстве было очень плохое зрение и которая ослепла к взрослому возрасту, а затем в результате операции снова начала видеть. В своих воспоминаниях под названием «Эмма и я» она писала: «У каждого человека не одно лицо: у него сотни лиц»[91]. Чаще всего, когда мы смотрим на чье-то лицо и видим его в динамике, мы воспринимаем не одни только выражения, но и самого человека за ними. С другой стороны, и Чак Клоуз, и Шейла Хоккен с каждым движением мимических мышц собеседника видят перед собой совершенно новое лицо. Малейшее изменение – и перед ними возникает абсолютно новая картинка. Проблемы с узнаванием людей и распознаванием выражений лиц очень часто встречаются среди людей, которые в течение долгого времени были слепыми, но во взрослом возрасте обрели зрение[92]. Даже если человек был слепым от рождения из-за катаракты, но обрел зрение в течение первого года жизни, он все равно испытывает некоторые трудности с узнаванием лиц[93].

Новорожденные уже на девятой минуте жизни предпочитают смотреть на лица людей, а не какие-либо другие объекты[94]. Этот поразительный факт был открыт в результате эксперимента, в ходе которого в поле зрения новорожденного вводили три разные картинки. Когда перед младенцем водили картинкой, представляющей человеческое лицо (овал в качестве головы и черточки на месте глаз, носа и рта), ребенок поворачивал голову и глаза и следил за этим рисунком – но, если фигуры были перемешаны так, что они больше не походили на лицо, ребенок следил за картинкой намного менее активно. Мы не рождаемся со способностью узнавать предметы домашнего обихода или природные объекты, но, похоже, у нас есть врожденные базовые навыки узнавания лиц.

Более того, уже через двое суток после рождения дети предпочитают смотреть на лицо матери, а не какой-либо другой женщины[95]. Возможно, в первые два дня жизни они соотносят лицо матери и ее голос, который они слышали еще в утробе. Дети сталкиваются с самыми разными предметами в зависимости от того, где они живут, но все они для выживания должны взаимодействовать с другими людьми. Следовательно, вполне логично, что младенцы предпочитают смотреть на лица людей – в особенности на лицо человека, который заботится о них больше всего.

Когда мы смотрим на лица, в нашем мозге особенно активна веретенообразная извилина[96]. Интересно, что та же область активизируется, когда профессиональные шахматисты смотрят на доску[97]. Почему важная для распознавания лиц область активизируется и у профессиональных шахматистов во время игры? Чтобы узнать лицо, нам нужно не просто увидеть глаза, нос и рот, но мы должны проанализировать их пространственную конфигурацию; для победы в шахматах точно так же нужно понимание пространственного расположения фигур на доске. Веретенообразная извилина отлично распознает общие пространственные структуры и закономерности. Скорее всего, дети или уже рождаются с подходящими для этой задачи нейронными контурами, или же формируют их сразу после рождения, и эти нейроны впоследствии тренируются благодаря тому, что младенец предпочитает смотреть на лица людей: эти два фактора превращают веретенообразную извилину в зону распознавания лиц. Эта роль окончательно закрепляется нашим жизненным опытом и важностью распознавания лиц в повседневной жизни. Профессиональный шахматист может применить нейронные контуры обработки пространственной конфигурации объектов, заложенные в веретенообразную извилину, для анализа шахматной позиции[98].

Когда Лиам учился в колледже, ему поначалу понравилось играть в шахматном клубе, но со временем он бросил: он постоянно пропускал возможности для атаки со своей стороны и угрозы со стороны противников. Что-то похожее происходило и в его повседневной жизни, когда он не замечал людей и предметы рядом с собой, и ему не нравились видеоигры, где ему приходилось защищаться от сыплющихся со всех сторон атак. Из-за всего этого он задумался: возможно, он плохо обрабатывает информацию с периферии зрения и плохо распознает общие пространственные структуры; а кроме того, возможно, у него слабо развита веретенообразная извилина.

Острота зрения у новорожденного намного хуже, чем у взрослого, так что маленькие дети видят лица без особых деталей. Им может быть проще узнать лицо матери по периферическим деталям – например, по прическе и цвету волос – нежели по таким особенностям, как, например, расстояние между ее носом и губами[99]. Лиам тоже опирался на периферические детали, чтобы узнать свою собственную мать, и именно поэтому он никогда не разрешал маме носить головные уборы. Однако дети с возрастом начинают различать на лицах людей больше деталей; Лиам же начал видеть такие детали только после установки интраокулярных линз. Даже после операции он с трудом узнает лица: ему проще узнать кого-то по фотографии или в телевизоре, нежели в реальной жизни.

Возможно, здесь важную роль также играют привычки. Поскольку до операции черты человеческих лиц, включая форму губ и носа и их пространственную конфигурацию, для Лиама были размыты в одно пятно, они были малоинформативны. Даже если он родился с желанием смотреть на человеческие лица, его детский опыт не мог подкрепить эту привычку. В колледже Лиам, который никогда не отступает перед трудностями, решил выучить американский жестовый язык, построенный на движениях рук и мимике, а не на звуке. На этих занятиях его зрительные навыки подверглись суровому испытанию. Однажды студентам предложили посмотреть видео, где у героя был такой сильный нервный тик, что они постоянно отвлекались от его жестов – но Лиам этого вовсе не заметил. Остальные студенты были просто поражены. Как писал Лиам, они завопили: «Да КАК ты ВООБЩЕ мог этого НЕ ЗАМЕТИТЬ?!?!» Отчасти его проблемы с распознаванием лиц могут быть связаны с тем, что он не смотрит на лица автоматически.

Одним из первых людей, которых Лиам узнал своим новым зрением, был его преподаватель – профессор Джо. Вот что Лиам написал доктору Тайксену в 2012 году: «У Джо черные волосы с проседью и усы. Волосы я узнаю лучше, чем лица; особенно если волосы и растительность на лице не одинакового цвета (даже если я не могу их точно описать, когда я отворачиваюсь). Так что, когда я автоматически узнал его на территории кампуса вне занятий, я должен был ему сказать, как это для меня важно и что он первый человек, которого я смог узнать».

Внешность людей Лиам распределяет по категориям в зависимости от тех особенностей, которые он видит лучше всего (короткие или длинные волосы, в очках, без очков – и так далее). Ему кажется, что иногда эти категории позволяют ему улавливать сходство между людьми. Так было, когда Лиам смотрел видео и увидел на нем человека, который был похож на доктора Тайксена. Он сказал об этом матери, которая почувствовала невероятное облегчение. Синди подумала, что человек на видео кого-то ей напоминает, но она не могла понять, кого именно. Так как этот человек был сильно моложе доктора Тайксена, Синди не связала их; Лиам же незамедлительно увидел сходство.

Многие люди с лицевой агнозией с трудом распознают лица, но без проблем воспринимают их выражения – однако Лиам испытывал сложности и с тем, и с другим. Через восемь лет после операций я показала Лиаму мультяшные лица, отражающие самые разные эмоции – счастье, удивление, сомнение, неодобрение, замешательство, страх и печаль. Лиам сказал мне, что он по-честному понимает только счастье и печаль. Возможно, эта проблема отчасти связана с тем, как Лиам смотрит (или не смотрит) на лица? Я читала одну поразившую меня статью о женщине С. М., у которой очень редкая болезнь уничтожила миндалину – структуру переднего мозга, связанную с переживанием страха[100]. С. М. не демонстрировала нормальные реакции страха, но была феноменально доверчива и дружелюбна. Она могла нарисовать лицо, на котором были написаны счастье, печаль, гнев или отвращение, но она не могла нарисовать испуганное лицо, – и точно так же она не могла распознать испуг на фотографиях.

Чаще всего мы определяем выражение лица по глазам. Когда ученые отследили движения глаз С. М. во время просмотра фото, они обнаружили, что она не смотрела на глаза. Многие эмоции, например счастье, можно определить по губам, но, чтобы увидеть страх, нужно смотреть на глаза. Если стереть с лица человека глаза, испытуемые в контрольной группе теряют способность узнавать испуг. Поразительно, что когда ученые попросили С. М. смотреть прямо на глаза людей на фотографиях, ее умение распознавать страх выросло до нормального уровня.

В отличие от С. М., Лиам не страдает от неврологических проблем – однако, он тоже может не узнавать некоторые выражения лиц, поскольку в детстве он почти ничего не видел и из-за этого не привык смотреть на глаза и лица людей. Однако если Лиам посмотрит вам прямо в глаза и начнет придирчиво изучать ваше лицо, такое внимание может заставить вас нервничать. Младенец может смотреть на вас пристально, но взрослые чаще всего так не делают. Чаще всего мы находим между этими крайностями золотую середину, уделяя людям достаточно внимания, но не столько, чтобы нарушить их спокойствие. Возможно, Лиаму проще узнавать людей на фотографиях и по телевизору потому, что он может спокойно изучать их, и они не будут знать, что подвергаются такому пристальному вниманию.

В своей книге «Эмма и я», Шейла Хоккен пишет, что ее лицо стало более подвижным, выразительным и живым после того, как она обрела зрение и увидела выражения лиц других людей[101]. Когда я впервые встретилась с Лиамом, он не смотрел на меня прямо, его лицо почти не меняло выражение, и он говорил тихо. Но с того дня он стал оживленнее, и на его лице часто появляется широкая улыбка. Впрочем, если вы замечаете чувства других людей по выражению их лица, это значит, что и они замечают ваши: застенчивый человек вроде Лиама от этой мысли может почувствовать себя неуютно.

В зрении Лиаму важнее всего то, насколько оно помогает ему в повседневной жизни. В своем круге общения в Сент-Луисе он чувствует себя комфортно, и он не сильно переживает из-за слабых навыков узнавания лиц. Лиам предпочел сконцентрироваться на других аспектах зрения, чтобы жить самостоятельной, насыщенной жизнью.

В 2012 году, когда Лиам учился в колледже и еще жил в Колумбии (штат Миссури), они с матерью и братом поехали в Оклахому навестить его бабушку. Тогда Лиам в одиночку отправился в супермаркет за продуктами. «Поход за продуктами для меня – это тихий ужас, – писал Лиам доктору Тайксену. – Я не знаю, куда мне смотреть, не знаю, как нужный мне товар будет выглядеть на полке, я не помню, как этот товар выглядел, когда я покупал его раньше… Овощи и фрукты я вообще не узнаю. Я вижу, что они все разных цветов, но в то же время они выглядят так, как будто они все одного цвета и одной формы, – еще одно противоречие».

С похожими проблемами Лиам сталкивался в столовой, где ему было нужно различать разные блюда и выбирать то, что ему нужно. Фруктовые салаты или блюда из риса для него были беспорядочной мешаниной форм и цветов. В 2013 году Лиам поступил в Университет Вашингтона в Сент-Луисе на программу пост-бакалавриата, и тогда он писал о своих «экспериментах» в университетской столовой. Он не мог прочитать вывешенное на стене меню, но чувствовал, что ему нужно быстро сделать выбор, чтобы не раздражать работников столовой, так что в первые несколько недель он питался преимущественно салатами, причем он опознавал не все из них и частенько ел что-то совершенно для себя загадочное. Лиам – находчивый молодой человек, так что он нашел в интернете список блюд, предлагаемых в столовой, и начал опираться на него. Эта стратегия отлично работала до тех пор, пока один раз он по ошибке не попросил блюдо, которого в столовой не было. «У нас есть только то, что вы видите перед собой», – сказали ему сотрудники.

Мы живем в мире, полном визуального шума. Чаще всего – например, когда мы смотрим на ящик яблок в супермаркете или на миску с салатом – мы не видим границы объектов полностью: ближние к нам объекты могут частично перекрывать задние, так что мы полностью видим только контур переднего объекта. Нам приходится достраивать невидимые части скрытых от нашего взгляда предметов.

«Мне кажется, что при описании предметов я часто опираюсь на линии и двухмерные, а не трехмерные формы», – сказал мне Лиам, и из-за такой интерпретации зрительной информации узнавать предметы становится намного сложнее, особенно когда они свалены кучей. Когда я показала Лиаму изображения, которые можно увидеть, как трехмерные, он видел их плоскими.

Например, в 2014 году я показала Лиаму знаменитый треугольник Каниша (Рисунок 5.1). На этом изображении большинство их нас увидят белый треугольник, направленный острием вниз, перекрывающий второй треугольник, направленный вверх. Черные фигурки, похожие на Пакмана, отмечают углы треугольника, направленного вниз. Других его границ мы не видим – они только подразумеваются, то есть мы воспринимаем иллюзорные, субъективные контуры[102]. В этой иллюзии особенно поражает то, что направленный вниз треугольник кажется выше и ярче второго треугольника, направленного вверх. Другими словами, мы видим эту иллюзию как трехмерную. Лиам видит, что здесь намечены углы треугольника, направленного вниз, но в середине изображения треугольник исчезает: он не видит яркий треугольник, который выделяется на фоне второго.

РИСУНОК 5.1. Треугольник Каниша.

РИСУНОК 5.2. Куб Неккера.

В школе Лиам научился рисовать куб Неккера, хотя рисовал он его строго определенным образом (Рисунок 5.2). Если он сосредоточится, то увидит трехмерный куб, но беглым взглядом он видит только несколько прямых на плоскости.

Точно так же на Рисунке 5.3 мы чаще всего видим сложенный гармошкой лист бумаги. Нам может показаться, что левая треть листа повернута к нам, а самая правая – по направлению от нас; но потом восприятие может измениться, и нам покажется, что самая левая треть листа отогнута назад, а самая правая – по направлению к нам. Лиам тоже мог увидеть оба эти варианта, но он видел и третий: плоский рисунок с ломаными линиями сверху и снизу.

РИСУНОК 5.3. В какую сторону сложен лист бумаги?

РИСУНОК 5.4. Разрозненные фрагменты на левом рисунке приобретают новый смысл, когда мы переводим взгляд на правый рисунок.

Именно поэтому, когда спустя два года я прислала Лиаму картинку, представленную на Рисунке 5.4, его реакция произвела на меня сильное впечатление. На левом рисунке мы видим много непонятных фигур, которые не сразу складываются во что-то узнаваемое – но вот на правом рисунке кое-что можно узнать. Если вы не разобрались, вот вам подсказка: здесь изображено несколько копий одной и той же буквы. Теперь вы наверняка смогли различить здесь несколько букв В, частично перекрытых черными разводами. Те части буквы, которые мы видим за черной кляксой, совершенно идентичны тем фигурам, которые представлены на левом рисунке – однако увидеть буквы на левом изображении очень трудно. Забавно, что именно черные разводы, которые заслоняют часть фигур, помогают нам увидеть, что из этих разрозненных фрагментов можно составить буквы В.

Мы видим буквы В на правом рисунке, но не на левом, потому что при анализе правого изображения мы иначе воспринимаем границы объектов. На левом изображении мы видим фрагменты букв В, и контур каждого фрагмента обрамляет сам этот фрагмент, и в итоге они не составляют в нашем восприятии буквы В: мы воспринимаем каждый из них по отдельности, в одной плоскости. На правом изображении мы относим общие границы между черными и заштрихованными зонами к черным разводам. Из-за этого мы начинаем воспринимать заштрихованные фрагменты как части более крупных фигур – букв В – которые продолжаются под черными разводами. Когда мы приписываем общую границу черным линиям, разрозненные фрагменты под ними соединяются в узнаваемые буквы[103].

РИСУНОК 5.5 Если слить эти два изображения в одно, скосив глаза к центру, то внутренний круг выступит перед внешним. Если слить изображения, направив глаза параллельно – как бы глядя далеко сквозь страницу – внутренний круг должен оказаться за внешним.

Когда я прислала Лиаму эти два изображения со скрытыми буквами В и спросила его, что он видит, он ответил, что на левой картинке видит отдельные фрагменты, но на правой через некоторое время получилось разобрать буквы В. Таким образом, Лиам видел, что черные разводы составляют одну плоскость, а серые фрагменты – другую. Когда он увидел, что границы на правом изображении составляют часть черных разводов, он смог дополнить недостающие контуры букв В. Он интерпретировал эту картинку как трехмерную. Этот навык должен был помогать ему распознавать предметы в реальности, даже когда они были частично скрыты другими предметами.

Разумеется, мир намного проще воспринимать трехмерным тогда, когда мы и видим его в трех измерениях, то есть при помощи стереоскопического зрения. Поскольку объекты обычно имеют определенную протяженность в глубину, для их узнавания может быть нужно не просто видеть их контур, но и воспринимать удаленность от нас каждой точки на этом контуре, и именно в этом помогает стереоскопическое зрение. Когда я сама приобрела его, меня поразило то, насколько все стало четким[104]. Контуры предметов проявились невероятно резко. То, что Лиаму было сложно различать фрукты и овощи в супермаркете и опознавать салаты в столовой, отчасти могло быть связано с его плохим стереоскопическим зрением.

Чтобы реализовать стереоскопическое зрение, оба глаза должны одновременно смотреть в одну точку пространства, а мозг затем должен обрабатывать полученную с обоих глаз картинку. В итоге мы получаем живое трехмерное изображение, на котором мы воспринимаем не только материальные объекты, но и пространство между ними. Дети демонстрируют навыки стереоскопического зрения уже в возрасте трех-четырех месяцев, что указывает на важность восприятия объемов для развития зрительной системы[105]. С другой стороны, дети только в шесть-семь месяцев начинают опираться на определенные ориентиры вроде перспективы и теней, чтобы рассчитать глубину объекта[106]. Некоторые специалисты по зрению предположили, что именно стереоскопическое зрение управляет развитием этих более поздних перцептивных навыков[107].

В детстве Лиам лучше видел левым глазом. Из-за косоглазия у него развилось двойное зрение и возникали ситуации, когда предметы в его восприятии накладывались друг на друга, поэтому его мозг начал подавлять информацию, идущую от правого глаза. Чтобы увидеть что-то правым глазом, Лиаму нужно было закрывать левый – но уже через несколько секунд ему становилось слишком больно смотреть. Еще во младенчестве он неосознанно начал временами закрывать правый глаз.

Когда летом 2010 года, через пять лет после операции, Лиам проснулся и обнаружил, что больше не закрывает правый глаз, это стало для него настоящим шоком. Лиам писал, что правый глаз смотрит «против моей воли». Поразительно, что смотреть правым глазом больше не было больно, но Лиаму этот опыт все равно казался «ужасным». Поскольку он больше не закрывал правый глаз, его поле зрения расширилось вправо, и вся эта новая информация ошеломила его. Он пытался прищуривать правый глаз, но долго так щуриться ему уже не удавалось. На следующий день эти перемены казались ему уже чуть менее невыносимыми, а через неделю он совсем к ним привык. Теперь переход от левой половины поля зрения к правой был для него незаметным.

Обследования в кабинете доктора Тайксена показали, что Лиам мог сливать воедино изображения, поступающие на разные глаза, и видеть полученную картинку в объеме, но острота его стереоскопического зрения (три тысячи арксекунд), то есть мера того, как далеко друг от друга должны быть объекты, чтобы он мог различить разницу в глубине, была ниже нормы. С учетом того, что глаза Лиама еще с младенчества смотрели в разные стороны, а из-за альбинизма информация от глаз к его мозгу передается не вполне корректно, его умение сливать стереопары в одно изображение и наличие хоть какого-то стереоскопического зрения впечатляет. Лиаму стало интересно, каково его стереоскопическое зрение, и он решил рассмотреть стереопару, представленную на Рисунке 5.5: он скосил глаза внутрь и тем самым смог слить изображения в одно. При этом он увидел внутренний круг не смещенным влево или вправо, а точно по центру, как и должно быть – но он не увидел, что круги расположены на разной глубине.

Когда я приехала к Лиаму в июне 2014 года, я захватила с собой стереограмму, представленную двумя листами поляризационной пленки, на каждом из которых изображен веревочный круг (Рисунок 5.6). Если надеть поляризационные очки, похожие на те, что используют для просмотра 3D фильмов, то каждый глаз будет видеть только один из кругов. Если эти круги будут слегка разведены по горизонтали, и вы попробуете расфокусировать взгляд и посмотреть на них через поляризационные очки, то вы увидите один круг, парящий в воздухе. Немного сосредоточившись, Лиам смог увидеть этот круг зависшим над листом бумаги. Поскольку для того, чтобы сливать изображения воедино, Лиаму нужно прикладывать усилия, он, возможно, не делает это постоянно. Ему, как и мне, может быть нужна тренировка зрения, чтобы выработать в себе привычку автоматически видеть изображения трехмерными.

РИСУНОК 5.6. Стереограмма.

Мариус фон Зенден в книге «Пространство и зрение» отмечал, что люди, которые в детстве были слепыми, а затем обрели зрение на обоих глазах, осваивают зрительные навыки лучше, чем те, кто в аналогичной ситуации начал видеть только одним глазом[108]. У Лиама был довольно слабый навык стереоскопического зрения двумя глазами. В отличие от младенца, который только начинает видеть, ему приходится учиться интерпретировать увиденное и различать разные объекты, вроде яблок в ящике на полке супермаркета, без опоры на стереоскопическое зрение.

Когда я встретилась с Лиамом в Сент-Луисе в 2014 году, я смогла воочию увидеть его стратегии навигации в супермаркете. Через девять лет после операций он жил один в собственной квартире, но как раз в тот день из Колумбии приехала Синди, его мама. Для начала мы отправились в «Уолмарт», где Лиаму нужно было купить новую велосипедную камеру взамен пробитой и заодно показать нам, как он делает покупки в таком огромном шумном магазине. Когда я вошла в это ярко освещенное здание, я сразу подумала, что Лиам – необычайно стойкий и выносливый человек: здесь ему приходилось терпеть яркий, резкий свет люминесцентных ламп, тогда как дома он всегда задергивал шторы и лучше всего чувствовал себя при тусклом свете.

У Лиама прекрасное логическое и аналитическое мышление, так что он легко обобщил для нас свои стратегии поведения в «Уолмарте». Он сказал, что в Сент-Луисе люди агрессивнее, чем в его родном городе – не только на дорогах, но и в магазинах. В результате Лиам оставлял тележку в более тихих отделах – например, рядом с товарами для животных – а дальше искал нужный ему товар в других местах. Без тележки ему было проще лавировать в толпе.

В отделе с замороженными продуктами мы изучили упаковки продуктов от «Лин Куизин» – одну упаковку за другой. Лиам читал надписи и не смотрел на картинки, поскольку изображения мало о чем ему говорили. Он мог прочитать вывески с названиями отделов, когда я ему на их указала, но он редко обращал на них внимание или пользовался ими, когда отправлялся за покупками один. Я сняла очки, из-за чего мое зрение упало примерно до уровня зрения Лиама, и буквы на вывесках слегка размылись, но все равно оставались читаемыми.

Затем мы отправились к отделу с длинными рядами банок соуса «Тоститос». Умеренно острый и средне-острый соус выглядели почти одинаково за исключением цвета этикетки, а слова «умеренный» и «средний» были набраны на ней мелким текстом. Лиам не заметил на банке цветные полоски, так что ему пришлось потрудиться, чтобы отличить два соуса друг от друга. Такая проблема возникала не только с банками соуса: многие упаковки визуально очень сложны и подробны. Неудивительно, что Лиам часто приносил домой не тот продукт или не тот размер или же обнаруживал дома пять штук одного и того же товара, вовремя не заметив, что дома он у него уже есть.

Затем мы отправились в аптечную секцию. Лиам сам отвел туда нас с Синди. Хотя это был не тот супермаркет, в который он обычно ходит, все они устроены очень похоже, так что он вычислил, где должна быть аптека. В качестве ориентира он использовал расположенный неподалеку отдел с косметикой: он повернут под углом в 45° по отношению к остальным отделам.

Мы зашли в аптечную секцию и начали искать упаковки «Муцинекса». Как и в случае с «Лин Куизин» и соусом «Тоститос», меня поразило то, насколько похожими выглядели коробки и бутылочки, различаясь только цветом. Лиам не упомянул их цвет, но наклонился поближе, чтобы прочитать информацию на этикетке, которая читалась лучше, чем на банках с соусом.

Однако не любые задачи на нахождение нужного предмета так обескураживают Лиама: он может также получать от этого удовольствие. Так было, когда мы с ним провели вечер в Форест-Парке – зеленом оазисе в самом центре Сент-Луиса. По дороге к парку мы шли по мокрому тротуару, в трещинах которого собралась вода, из-за чего они казались темнее остального покрытия. Для Лиама эти темные участки казались низкими рельсами, через которые нужно переступать. Иногда игра света и тени, как заметил Лиам, может быть «врушкой».

В парк мы пришли ради геокэшинга – особой игры, где люди по всему миру с помощью GPS прячут контейнеры («тайники»), которые другие должны будут найти. Лиам обожает такие головоломки и охоту за сокровищами – истинный дар природы с учетом того, что зрительный мир для него иногда сам становится головоломкой. Чтобы найти тайники, спрятанные в маленьких пластиковых или металлических контейнерах, Лиам скачал на свой портативный GPS-трекер карту и опубликованные координаты тайников. Два тайника были сделаны на деревьях, а один – в игрушечной крысе в кустах. Лиам первым нашел два из них. Когда он заметил тайник на шелковице, он сказал, что он там «как на ладони». Когда мне нужно было остановиться, чтобы завязать шнурок, он указал на стоявшую неподалеку скамейку. В спокойном, просторном Форест-Парке Лиам отлично пользовался своим зрением.

Почему же Лиам замечал тайники в Форест-Парке, если ему было так трудно найти нужный товар в супермаркете? Несмотря на то, что в Форест-Парке было множество объектов – деревья, скамейки, дорожки – все это были крупные объекты, которые Лиам своим новым зрением мог легко опознать и отнести к той или иной категории[109]. Когда же он искал тайники, ему не нужно было знать конкретные виды деревьев или стили дизайна скамеек, мимо которых мы проходили. Согласно теории обратной иерархии, чтобы ухватить суть происходящего, нам не нужны мелкие детали[110]. Лиаму только нужно было примерно чувствовать окружение, чтобы ни на что не налететь, и искать металлические или пластиковые тайники, которые резко выделялись на фоне природы.

Однако в супермаркете на каждой полке находится множество продуктов, упакованных в коробки, которые стоят рядком или лежат друг на друге. Если Лиам хотел найти свой любимый соус, ему нужно было найти конкретную марку, а потом конкретный уровень остроты в рамках этой марки. Его любимый соус был подкатегорией подкатегории категории объектов. Поскольку все подкатегории баночек с соусами стоят друг рядом с другом и упакованы очень похожим образом, то, чем у́же нужная ему подкатегория, тем труднее ее искать.

Новоприобретенное зрение позволяет Лиаму лучше видеть слова на этикетках, а также цвета, формы и границы предметов. Однако Лиам игнорировал цвета и картинки на этикетках. Ему было сложно интерпретировать картинки, поэтому он в основном полагается на чтение – навык, отработанный в детстве. Возможность читать текст – огромное преимущество для Лиама. Многие люди, которые родились слепыми или потеряли зрение в раннем детстве, но потом научились видеть, не могут читать текст. Получив зрение, они могут узнавать буквы, особенно заглавные, но составлять из цепочек букв слова намного сложнее[111]. Детское зрение позволяло Лиаму научиться читать, и, хотя в школе чтение утомляло его, он очень мудро восстановил и улучшил навыки чтения после операции. Когда я подумала о том, сколько вывесок и надписей мы встречаем каждый день и какую растерянность я чувствовала во время поездки в Японию, где я не могла понять ни одной надписи, я осознала, насколько навыки чтения важны для того, чтобы Лиам мог ориентироваться не только в магазине, но и в целом в нашем глубоко текстовом мире.

До операций Лиаму так долго приходилось фокусироваться на объектах, что он совсем не мог увидеть их в движении – но после операций он мог не только видеть движущиеся объекты, но и определять направление этого движения. Точно то же самое испытывали и другие люди, которые обрели зрение во взрослом возрасте. Когда Оливер Сакс встретился с Верджилом, который начал видеть буквально за несколько недель до того, Сакса поразила острейшая чувствительность Верджила к движению. Глаза Верджила следили за движущимися объектами даже несмотря на то, что он не мог бы сказать, что именно он видит[112]. В своей книге о Майкле Мэе, который ослеп в возрасте трех лет и обрел зрение в сорок шесть, Роберт Кёрсен приводит трогательный рассказ о том, как Мэй играл в мяч со своим пятилетним сыном[113]. Это было уже на следующий день после того, как Мэй обрел зрение – однако он уже мог видеть движущийся мяч, следить за ним глазами и отбивать или ловить его даже на бегу.

И действительно, как только Лиам восстановился после операций, они с Синди вышли поиграть в мяч. Синди бросала мяч об землю, а Лиам пытался его поймать сразу же, как только он отскочит. Когда у него в первый раз получилось поймать мяч, они тут же исполнили маленький победный танец. Рассказывая мне эту историю, Синди широко улыбалась: тогда ее ребенок впервые сумел увидеть и поймать мяч. Хотя та зима была холодной и снежной, по настоянию Лиама они ходили на улицу, чтобы он мог потренироваться бить по футбольному мячу. Он даже сумел попасть в школьную сборную по футболу. Синди не сразу поняла, что Лиам использует футбол в качестве тренировки для своих глаз и мозга.

Когда в 2014 году, через девять лет после операций, мы планировали мой очередной визит, я попросила Лиама рассказать мне, чем ему больше всего нравится заниматься после обретения зрения, и спорт стоял первым в этом списке. После нашего утреннего похода в «Уолмарт» мы с Лиамом поехали на велосипедах на спортплощадку, чтобы поиграть с теннисным мячом. Лиам легко ловил мяч и метко кидал его обратно. Я бросала мяч высоко в воздух, из-за чего его было сложнее ловить, но у Лиама все равно получалось. Когда мы начали пасовать друг другу мяч с отскоком, Лиам сперва пытался схватить мяч, сжимая его рукой сверху, но через пару бросков он начал подхватывать его снизу. Потом я кидала мяч, пока Лиам бежал. При первой и второй попытке он поскользнулся, пытаясь схватить мяч, но на третий раз он поймал его и больше не падал. В этом он хотел поупражняться отдельно, поскольку это напоминало ему погоню за хоккейной шайбой, а он как раз присоединился к хоккейной команде.

Устав ловить мяч, Лиам повел меня играть в настольный теннис. Здесь наши силы были равны. Удар справа у Лиама был слабее, чем слева: с присущей ему аналитичностью он объяснил мне, что при ударе справа его ракетка оказывалась в стороне, но при ударе слева все его тело оказывалось прямо перед мячом. Лиам направлял мяч в углы стола, чаще всего мне под правую руку. Он видел, где я нахожусь и в каком направлении нужно отправить мяч.

Лиам несколько раз испытывал замешательство, а потом озарение, когда только начал видеть движение предметов. Лиам писал: «Когда я только начал видеть, я мог ловить мяч и на этом, в общем-то, все. Кто-то бросил мне белый мяч, и поначалу я видел только круг. Пока я соображал, почему он увеличивается, мяч попал в меня – а я все стоял и думал: “Так, вроде бы мне надо поймать вот эту белую круглую штуку. Так, вроде понял.” На второй раз и дальше я уже ловил мяч без проблем». Во время таких игр Лиам понял, что мячи (и другие предметы) зрительно увеличиваются по мере приближения. Как он обнаружил, круглые мячи (а не овальные, как, например, мяч для американского футбола) со всех сторон выглядят одинаковыми, и из-за этого их проще ловить.

За два года до моего визита Лиам написал доктору Тайксену: «Я обожаю спорт, и в плане зрения спорт для меня не составляет трудности: я не волнуюсь, ничего не просчитываю, просто вижу». Поначалу это может показаться странным: разве увидеть и поймать предмет в движении не сложнее, чем спокойно рассмотреть неподвижный объект? Но движение, как и цвет, – это основополагающий зрительный компонент, то есть зрительное качество, которое мы распознаем без какого-либо предварительного опыта. По-видимому, мы воспринимаем движение с самого рождения, а направление движения – уже в шесть-восемь недель. Чувствительность к направлению движения может зависеть от созревания зрительной коры. Нейроны в зрительной зоне V1 сообщаются с нейронами в зрительной зоне MT, а активность нейронов MT зависит от расположения, направления и скорости движения изображения по сетчатке. Созревание этих нейронных путей может приводить к восприятию направления движения[114].

Наше умение видеть движение объектов помогает сформировать само понятие предметности. Движущийся предмет легко отличить от неподвижного фона. Уже в четыре месяца дети воспринимают объект как единое целое, даже когда что-то другое заслоняет часть этого объекта, если все его видимые элементы движутся вместе[115]. Гештальт-психологи называют это свойство «закон общей судьбы»: если объекты движутся идентичным образом, они воспринимаются как единое целое[116].

Глядя на фотографию, мы можем распознать запечатленные на ней объекты, и из-за этого легко подумать, что мы видим весь мир как фотографию – словно ряд статичных снимков. Но на самом деле и мы, и большая часть мира находимся в движении. Ощущение движения – как собственного, так и чужого – может быть предельно важным для нашего понимания пространства и времени. Когда мы следим за движением объекта или движемся сами, мы узнаем, что чтобы пересечь определенное пространство, нам нужно время. Как писала психолог Барбара Тверски в своей книге «Ум в движении», наше мышление может быть сформировано тем, как мы видим и организуем пространство и движемся в нем[117].

Ощущение нашего движения крайне важно для нашего зрительного и когнитивного развития. Исследователь зрения Джеймс Гибсон подчеркивает, что расположенные справа от нас объекты исчезают из нашего поля зрения, когда мы поворачиваем голову влево, но возвращаются, когда мы поворачиваемся обратно[118]. Эти объекты не перестают существовать – просто мы больше их не видим. Я вспомнила эту мысль Гибсона, когда моей внучке было четыре месяца: я держала ее на руках, и она долго смотрела в какую-то точку, потом отворачивалась и какое-то время смотрела в другую сторону, а потом снова возвращалась к первой точке. Она делала так снова и снова, и я задумалась: может быть, она проверяет, продолжают ли существовать предметы, когда она отворачивается? Вероятно, поэтому все зрячие дети обожают играть в «ку-ку».

Зрение и движение учат нас замечать и причинно-следственные связи. Мы толкаем предмет и видим, что он падает. Дует ветер, и мы видим, как дрожит листва на деревьях. Психолог Альберт Мишотт изучал причинность в простых и изящных экспериментах[119]. Он показывал испытуемым квадрат, который двигался по горизонтали, а потом останавливался, соприкоснувшись со вторым квадратом. Если второй квадрат начинал двигаться, как только с ним столкнулся первый, испытуемые говорили, что первый квадрат спровоцировал движение второго, но, если второй квадрат начинал двигаться после небольшой паузы, наблюдатели говорили, что он начал движение сам по себе. Мы начинаем опираться на движение объектов, чтобы выявлять причины и следствия, уже к возрасту шести-семи месяцев[120].

Любовь Лиама к движению послужила отличным катализатором для его зрительного развития, поскольку движение помогает нам распознавать объекты. В обычной жизни предметы чаще всего трехмерные и непрозрачные, и в итоге каждый предмет перекрывает часть себя – например, передняя поверхность предмета закрывает обзор задней. Из-за этого мы не можем рассмотреть предмет со всех сторон с одного взгляда, с одной точки обзора.

На Рисунке 6.1 представлены три рисунка стула, изображенного под разными углами. На левом рисунке видно только три ножки стула, поскольку четвертую перекрывают передние элементы, однако мы знаем, что у стула четыре ножки. Ни на одном из этих трех изображений мы не видим полностью сиденье стула: только глядя строго сверху или строго снизу мы бы увидели его полную ширину и длину. Когда мы стоим перед стулом, как показано на левом изображении, сиденье кажется укороченным, хотя в ширину мы его видим полностью. Напротив, если мы посмотрим на стул сбоку, как на правом изображении, мы правильно видим длину сиденья, но не ширину. Когда мы обходим стул и смотрим на него под другим углом, ширина для нас становится длиной и наоборот.

Впрочем, изменение перспективы не мешает Лиаму пользоваться своим зрением: он быстро понял, что лучше всего распознает объекты, если может обойти вокруг них. Когда Лиам двигается вокруг стула, этот стул в его зрительном восприятии плавно меняется. На Рисунке 6.1 представлены три изображения стула, как если бы мы обходили его против часовой стрелки; Лиам может определить трехмерную структуру стула по тому, как его внешний вид меняется в его зрительном восприятии[121]. Другие люди, которые также обрели зрение после слепого детства, также говорили о том, что они легче определяют трехмерную структуру объектов в движении[122].

РИСУНОК 6.1. Стул, изображенный под тремя разными углами.

Фундаментальное понимание материальной, трехмерной природы окружающих объектов приходит к нам в очень раннем возрасте. В одном исследовании раннего зрительного развития детям в возрасте 14–20 недель показывали видео трехмерных объектов, вращающихся вокруг некоторой оси, и дети могли узнать один и тот же объект при вращении вокруг разных осей и отличить его от других. Если вместо видео младенцам показывали ряд статичных кадров того же объекта при вращении, они не узнавали на нем один и тот же объект, представленный с разных точек зрения: для решения этой задачи им нужно было видеть его в непрерывном движении. Младенцы в этих исследованиях были слишком маленькими, чтобы уметь ползать или ходить, но они могли ощутить изменения внешнего вида предметов, когда поворачивали глаза или голову, когда их носили на руках или же когда они видели движение самих предметов[123].

Когда Лиам следит за полетом мяча, а затем тянется к нему, чтобы поймать его, на мгновение он освобождается от необходимости постоянно анализировать всю зрительную информацию. Мяч в движении легко отличить от его фона, поэтому Лиам может сосредоточить на нем все внимание. Как мы уже говорили в Главе 3, наша зрительная система состоит из двух подсистем – канал восприятия для предметов и их местоположения и канал действия для управления движениями. Я пишу этот текст за своим столом, и я знаю, что справа от меня стоит чашка с кофе, – я узнаю ее своей системой восприятия – однако в тот момент, когда я решаю отпить из нее, я активизирую систему действия. Я не осознаю, как именно я использую эту систему для того, чтобы потянуться к чашке и взять ее: это происходит автоматически. Такой автоматизм сильно облегчает нам жизнь, потому что если бы нам приходилось сознательно продумывать каждое наше движение, мы бы не успевали ничего другого.

Системы восприятия и действия сообщают нам совершенно разную информацию об одном и том же объекте[124]. При помощи системы восприятия мы можем распознать объект – например, стул или чашку с кофе – любого размера и под любым углом. В высших зонах канала восприятия есть нейроны, которые реагируют на объект вне зависимости от того, под каким углом, насколько крупно и где именно в поле зрения мы его видим. Без этих нейронов большинство предметов становились бы для нас совершенно неузнаваемыми каждый раз, когда мы поворачивали бы голову и смотрели бы на них под новым углом. Однако для системы действия очень важно, под каким углом мы смотрим на предмет. Чтобы взять предмет, мы должны знать, где он находится. Возможно, именно поэтому у нас есть две зрительные системы: одна для того, чтобы узнавать людей, предметы и места, а другая – чтобы взаимодействовать с ними.

Я задумалась о разнице между нашими системами восприятия и действия, когда Лиам написал мне о своих проблемах с тем, чтобы подобрать подходящие крышки для одноразовых стаканчиков. В кофейне или столовой ему было сложно понять, какого размера крышка нужна для его стаканчика: это была задача для его системы восприятия, и она с трудом с ней справлялась. Однако, когда он уже выбрал крышку, его ладонь раскрывалась ровно настолько, чтобы он мог взять и поднять ее – а это уже задачи для его системы действия. Когда мы с Лиамом и Синди отправились в «Уолмарт» в 2014 году, Синди отметила, что Лиам не воспринимал длину: он не чувствовал разницу между пятью и пятнадцатью сантиметрами. Лиам согласно кивнул. Однако в тот же день Лиам починил пробитую камеру на велосипеде, который Синди привезла для меня из дома, для чего Лиаму нужно было снять шину монтажными лопатками и заменить камеру. Лиам справился с этим так быстро и легко, что я не успела разобрать, что именно он сделал. Даже если его система восприятия путает длины и размеры, его система действия знает, как работать с габаритами инструментов и запчастей.

Младенцы уже в четыре месяца демонстрируют впечатляющее умение точно тянуться за движущимися предметами. Дети вытягивают ручки, чтобы поймать движущийся предмет, не туда, где они его видят в данный момент, а туда, где он будет, когда они протянут руку. Другими словами, они могут предсказать траекторию движения предмета[125].

Наше умение замечать и хватать движущиеся объекты филогенетически может быть древнее, чем наше умение детально видеть предметы. Я вспомнила об этом, когда разводила лягушек – наших сородичей-позвоночных. Когда мимо глаз лягушки пролетает муха, лягушка выбрасывает язык, чтобы поймать ее, но если муха сидит неподвижно, лягушка на нее не среагирует: лягушки определяют как еду только движущиеся объекты. Если у меня не было живых сверчков или мучных червей, я кормила лягушек кормом для собак – но я не могла просто оставить корм на блюдечке: мне приходилось цеплять влажный комок корма на нитку и махать им перед носом у лягушки, поскольку лягушка реагировала на корм только тогда, когда он двигался. Умение регистрировать движение объектов для взаимодействия с ними является фундаментальным и для лягушек, и для людей.

Более того, умеренная физическая активность может улучшить наше зрение. Исследование на мышах, которых отправили бегать на тренажере, показало: локомоция увеличивает скорость и точность работы нейронов зрительной коры, отвечающих за различение зрительных стимулов[126]. В других исследованиях было показано, что умеренные физические нагрузки повышают чувствительность зрительной коры у людей[127]. Физические упражнения также повышают пластичность зрительной системы, то есть способность менять нейронные контуры в ответ на новый опыт[128]. Когда Лиам бежал за движущимся мячом, он тем самым использовал отличный метод улучшения зрения.

Движение помогает и тем детям и молодым людям, которые обрели зрение в рамках индийского проекта Пракаш, основанного профессором Массачусетского технологического института доктором Паваном Синхой для помощи людям с излечимыми формами слепоты. Многие пациенты проекта родились с плотной катарактой на обоих глазах, из-за чего они почти ничего не видели – только общий рисунок света и тени. В таких случаях зрение можно восстановить, удалив мутный хрусталик и установив вместо него интраокулярную линзу. Такую операцию лучше проводить в первые месяцы жизни, однако многие в Индии или слишком бедны для такой операции, или живут в слишком удаленных деревнях. Доктор Синха совместно с группой офтальмологов и оптометристов разбивал в индийских деревнях лагеря для обследований, искал детей и молодых людей с излечимыми формами слепоты и организовывал для них лечение и послеоперационное восстановление. Они сильно рисковали, поскольку многие ученые и врачи считали, что слепоту можно лечить только в конкретный критически важный период развития, который завершается к восьми годам или даже раньше: после этого, как считалось, мозгу уже не хватает пластичности, чтобы справиться с потоком новой зрительной информации. Тем не менее, хотя многие пациенты проекта Пракаш были старше восьми лет, результаты их восстановления превзошли все ожидания. Когда они впервые видели мир, то они обнаруживали перед собой только цветные пятна, которые не собирались в понятные предметы – точно так же поначалу видел и Лиам. Однако если предмет двигался, то все его детали двигались как единое целое, и тогда пациенты могли связать все их воедино и различить предмет на неподвижном фоне. Пациенты проекта Пракаш в первую очередь видели либо те объекты, которые двигались сами, либо те объекты, которые перемещали другие люди: чаще всего это были животные, машины и бутылки[129]. Для Лиама, для пациентов проекта Пракаш, да и вообще для всех нас движение – это лучший способ развития зрительных навыков.

Когда мы с Лиамом катались на велосипедах по Сент-Луису, он ехал быстрее меня. Я успевала за ним только потому, что на каждом перекрестке он останавливался и внимательно осматривался по сторонам. Я тоже не люблю маневрировать в потоке машин, но некоторые улицы были такими широкими, открытыми и тихими, что я могла контролировать движение окружающих машин на ходу, не останавливаясь. Когда мы подъехали к узкой арке, Лиам проехал сквозь нее на полной скорости, но я этого сделать не могла; он умел и заезжать на бордюры, и съезжать с них, тогда как мне приходилось останавливаться, слезать с велосипеда и катить его рядом с собой. Лиам шутил, что он просто не замечает бордюры. Возможно, он и правда не видел их и поэтому ехал по ним без страха, но я думаю, что у него просто хорошее чувство равновесия. В конечном счете мы приехали в Форест-Парк и поехали по широким дорожкам, пока не добрались до медицинского центра в Университете Вашингтона, где Лиам учился. Когда Лиам ехал по тихим, пустым улицам и дорожкам, он чувствовал себя на велосипеде уверенно.

Вскоре после операций Лиам обнаружил, что в движении ему проще интерпретировать зрительную информацию. Если он раскачивался вперед-назад, то по движению предметов в его поле зрения он мог понять, где они находятся: ближайшие к нему объекты зрительно двигались быстрее и в направлении, обратном направлению его движения, тогда как дальние объекты зрительно двигались медленнее и в том же направлении, что и он. Этот феномен – параллакс движения – дает нам очень важную информацию о том, где в пространстве располагаются разные объекты. У младенцев чувствительность к глубине пространства, основанная на параллаксе движения, развивается к 12–16 неделям, и такое раннее развитие навыка логично с точки зрения восприятия окружающей среды[130]. Такая информация о целостности объекта и его расположении в пространстве намного более надежна, нежели данные о его цвете или текстуре. Один объект может обладать разными цветами или текстурами, но он в любом случае будет двигаться в пространстве как единое целое.

Чтобы стоять прямо, мы опираемся на зрение, вестибулярную систему (органы равновесия в нашем внутреннем ухе) и проприоцепцию (ощущения о положении наших мышц, сухожилий и суставов). Зрение при этом играет важнейшую роль: сравните, сколько вы сможете простоять на одной ноге с открытыми глазами и с закрытыми. Однако Лиам выработал прекрасное чувство равновесия невзирая на то, что еще с детства у него было плохое зрение. Даже до установки интраокулярных линз он обожал кататься на сноуборде. При таких обстоятельствах резкое улучшение остроты зрения могло ухудшить его чувство равновесия, а не улучшить его, – но Лиам быстро адаптировался. «Мы достаточно быстро едем?» – спросил он меня. На его велосипеде стоял спидометр, и он показывал скорость 13 км/ч. Для меня это была комфортная скорость, но Лиам обычно ездил на скорости 16 км/ч, а если опаздывал – 24 км/ч. Это очень впечатляло, поскольку, когда мы едем на велосипеде (или идем пешком, или едем на машине), нам кажется, что мир вокруг нас постоянно находится в движении, хотя на самом деле он остается на месте. Если мы движемся вперед, глядя прямо перед собой, окружающие объекты по обеим сторонам от нас движутся назад. Поверните голову и глаза по часовой стрелке, и мир двинется против часовой стрелки. Поднимите глаза вверх, и мир поползет вниз. Этот феномен называется оптическим потоком, и он помогает нам решить одну важную зрительную задачу. Когда мы стоим на месте, но объект находится в движении, его изображение движется по нашей сетчатке, но когда мы движемся, а объект стоит на месте, его изображение тоже движется по нашей сетчатке: как же тогда понять, кто движется – мы или этот объект? Этот вопрос нам помогают решить рецепторы нашего внутреннего уха, суставов и мышц, но оптический поток также играет при этом важную роль. Когда мы движемся, это значит не только то, что изображения объектов перемещаются по нашей сетчатке; вместе с нами движется и весь мир, – как объекты, так и фон – и это всеобщее движение помогает нам понять, что в движении находимся мы сами, а не отдельные объекты.

Психолог Джеймс Гибсон понял важность этого явления и дал ему название. Во время Второй мировой войны он получил задание определить, какими навыками обладает хороший пилот. Гибсон обнаружил, что во время посадки самолета весь мир в восприятии пилота пролетает мимо него[131]. Когда пилот готовится к посадке, он удерживает взгляд на середине взлетно-посадочной полосы, из-за чего мир по обе стороны полосы в его восприятии надвигается на него и расширяется. Когда вы едете на машине вниз по автостраде, дорожные знаки по обе стороны дороги расступаются, и по скорости их приближения вы можете определить свою собственную скорость. В кино этот эффект используют постоянно. Например, в сценах погони мы видим происходящее из окна стремительно летящей машины, и нам кажется, что мир проносится мимо, а когда машина разворачивается, оптический поток меняется, и мы чувствуем, что движемся в другом направлении.

До установки интраокулярных линз Лиам жил в зрительном коконе диаметром не больше метра: из-за этого в движении он не видел, что происходит на периферии зрения, и как следствие – не замечал и то, что мир проплывает мимо него. Восстанавливаясь после первой операции, Лиам попытался встать, но тут же упал. Его оптометрист, доктор Джеймс Хойкель, объяснил ему, что в двояковогнутых линзах его старых очков все казалось ему мельче, чем на самом деле. Без очков и с новыми интраокулярными линзами все становилось крупнее, как будто объекты надвигаются на него: естественно, первой его реакцией было отклониться назад, и из-за этого он потерял равновесие. Кроме того, когда мы поднимаемся со стула, мы движемся вперед, из-за чего мир с обеих сторон в нашем восприятии движется назад. Поскольку периферическое зрение Лиама значительно улучшилось, этот эффект был для него намного заметнее – и, возможно, из-за этого он отшатнулся и потерял равновесие. То, что Лиам, получив зрение, сумел быстро восстановить чувство равновесия и научиться двигаться, свидетельствует о его невероятной приспособляемости.

Когда Лиам ехал на велосипеде, он держал взгляд по центру тротуара, и мир наплывал на него с обеих сторон. Если он входил в поворот по кривой, мир в его зрительном восприятии больше расширялся с какой-то одной стороны. Когда Лиам проезжал сквозь арку, то ему казалось, что по мере приближения проем арки расширяется – и чем быстрее он ехал, тем быстрее было и это расширение. Чтобы проехать сквозь арку, он должен был удерживать взгляд на этом расширяющемся проеме. Всему этому Лиам научился, скорее всего, бессознательно – пока он продолжал день за днем ездить на велосипеде.

Оптический поток так важен для нашего ощущения движения, что за обработку определенных его аспектов отвечает отдельная область коры головного мозга – верхняя часть медиальной височной области, которая является составной частью канала действия[132]. Однако наша чувствительность к оптическому потоку иногда мешает нашему восприятию. Многие из нас сталкивались с такой ситуацией: допустим, вы сидите в поезде, а через окно купе видно другой поезд. Если второй поезд тронется вперед, вы на мгновение почувствуете, что это вы сами двинулись назад. То же ощущение может возникнуть, когда мы смотрим на стремительно летящие по небу облака или при просмотре фильма на экране IMAX. Когда большая часть нашего поля зрения движется как единое целое, как в примерах выше, мы интерпретируем это не как движение внешних объектов, но как наше движение.

Если Лиаму во время езды нужно посмотреть на дорожный знак, он должен сфокусироваться на нем и, проезжая мимо, следить за ним взглядом. Если, проезжая мимо знака, он поворачивал голову вправо, то ему нужно было переводить вправо и взгляд, чтобы удержать знак по центру поля зрения. Чем ближе к нему был знак, тем быстрее изображение двигалось по его сетчатке и тем быстрее ему приходилось компенсировать это движением глаз. Эту задачу намного проще выполнить, если оба глаза направлены на знак одновременно, так что мозг получает одну и ту же информацию с обоих глаз[133]. Я сама столкнулась с этим, когда научилась лучше координировать работу глаз на курсе зрительной терапии. Теперь я наконец-то могла следить за дорожными знаками и читать надписи на них: до этого я годами сбивалась с пути, когда ехала на машине, поскольку постоянно сворачивала не туда, куда нужно. Возможно, Лиам останавливался на каждом перекрестке именно из-за того, что ему было сложно отслеживать объекты в движении, и он предпочитал спокойно убедиться в том, что можно безопасно пересечь дорогу.

Когда Лиам описывал, как он ходил за продуктами поздно ночью, он писал: «На улице все было спокойно, и я даже не думал о зрении. Как только мы вошли в здание, все вокруг меня начало двигаться – не в каком-то конкретном направлении, но просто все вокруг было в движении, кроме меня». Возможно, это ощущение только усиливалось от того, что отделы в супермаркете были узкими: расставленные на полках продукты зрительно «напрыгивали» на Лиама, и из-за этого он чувствовал себя еще более некомфортно.

Если Лиам в разговоре должен повернуться от одного собеседника к другому, из-за оптического потока он может почувствовать головокружение. Многие другие люди, которые получили зрение во взрослом возрасте, упоминали похожие проблемы. Когда Шейла Хоккен только обрела зрение, она отправилась в магазин и обнаружила, что земля под ее ногами несется с головокружительной скоростью. Деревья «напрыгивали» на нее так быстро, что ей казалось, что они снесут ее. В результате она закрыла глаза и позволила своей собаке-поводырю довести ее до самого магазина[134]. Однако большую часть времени Лиам чувствует себя комфортно при восприятии оптического потока, вызванного его движением при ходьбе или езде на велосипеде – хотя когда он едет в быстро движущейся машине или в поезде, это не так. Когда мы смотрим из окна быстро едущего поезда, мир не кажется нам размытым: мы видим, как пейзаж за окном плавно проплывает мимо. Почему же мы так спокойно можем смотреть на проплывающий мимо пейзаж, когда движемся намного быстрее, чем нас могут нести ноги? Ведь на протяжении большей части истории человека как биологического вида мы никогда не передвигались с такими скоростями. Здесь нам помогает оптокинетический нистагм. Когда мы смотрим в окно быстро едущей машины или поезда, наши глаза фиксируются на определенном объекте – например, на каком-нибудь дереве или доме – и мы продолжаем следить за ним взглядом, пока он не пропадет из нашего поля зрения. Тогда наши глаза автоматически возвращаются назад, находят новый объект и начинают следить за ним. Оптокинетический рефлекс у Лиама был развит слабо, из-за чего вид из окна машины или поезда был для него не таким стабильным, внятным и понятным.

Лиама очень заинтересовала книга But Now I See («Но теперь я вижу»), в которой покойный Стивен Холкомб, завоевавший золотую медаль на Олимпийских играх 2010 года, описывал свою историю борьбы за зрение[135]. Холкомб начал слепнуть из-за заболевания роговицы, однако он продолжал тренировки. Это может показаться невозможным, но Холкомб управлял бобом, опираясь почти исключительно на внутренние ощущения. Благодаря новейшему методу лечения он смог восстановить зрение, но после этого он обнаружил, что возможность видеть пролетающий мимо мир его только отвлекает. В итоге он начал надевать грязный шлем, в котором мало что видел.

Когда Лиам движется относительно медленно благодаря силе собственных мышц, – то есть пешком или на велосипеде – он может опираться на оптический поток, чтобы рассчитать, как быстро и в каком направлении он передвигается. Но этой информации недостаточно, чтобы Лиам – или любой другой человек – добрался туда, куда ему нужно: нам необходимо что-то вроде карты, по которой мы сможем понять, где мы находимся относительно той точки, куда нам нужно попасть. Чаще всего при нахождении пути мы опираемся в первую очередь на зрение – учитываем дорожные знаки, подмечаем заметные ориентиры или определяем направление по положению солнца в небе. Но как найти путь, если вы только учитесь видеть?

Однажды утром я шла к метро в Кембридже (штат Массачусетс), и дорогу мне перегородила группа из пятерых бизнесменов, что-то оживленно обсуждавших. «Не могли бы вы пропустить?..» – негромко попросила я, но они не сдвинулись с места, так что я осторожно их обошла. Не думаю, что они плохо воспитаны: просто они настолько погрузились в беседу, что не увидели и не услышали меня.

Пройдя еще квартал, я заметила рядом с собой кончик белой трости, за которой следовал и ее владелец – слепой мужчина. Его трость натолкнулась на ступеньку на тротуаре, и он, не замедляя шаг, поднялся на нее и пошел дальше. Он двигался так быстро и уверенно, что я не могла его догнать, пока он не остановился на оживленном перекрестке. «Как вы понимаете, когда можно переходить дорогу?» – спросила я его, глядя на светофор. Казалось, он ничуть не удивился тому, что рядом с ним кто-то заговорил; он ответил, что в таких случаях он прислушивается к шуму машин, и описал мне, как машины двигались сначала в одну сторону, а потом в другую. «Я годами тренировал этот навык», – сказал он и начал переходить дорогу еще до того, как я заметила, что на светофоре для нас загорелся зеленый. Он продолжил идти по тротуару и без труда пробрался под строительными лесами, возведенными над частью нашего пути, а затем резко свернул в нужную ему дверь. Пусть он и был слепым, но он прекрасно знал, где именно он находится и куда идет. Забавно, что он чувствовал свое окружение намного лучше, чем те занятые беседой господа, которых я встретила чуть раньше.

Как пишет в книге «Эмма и Я» Шейла Хоккен, которая большую часть жизни была слепой, люди часто удивляются тому, что слепые знают, где они находятся по отношению к окружающим их объектам[136]. Для нее это было очевидно. «Это же ваша жизнь!» – напоминает она нам. Независимо от того, каким набором сенсорных систем мы пользуемся, все мы опираемся на доступную нам информацию, чтобы развить свои навыки ориентирования на местности. Моя бывшая студентка Зохра, с которой мы еще встретимся чуть позже, глуха, и поэтому она активно использует свое зрение. Она прекрасно умеет находить дорогу, и в путешествиях семья всегда поручает ей построить оптимальный маршрут до пункта назначения. Пока мы с ней прогуливались по улицам Торонто, она описала мне свои стратегии: указав на большое здание, она объяснила, что ищет наиболее заметные ориентиры и наносит их на воображаемую карту. Она полагает, что большинство людей просто недостаточно хорошо отбирают информацию для таких задач.

Писатель Джон Макфи в своей книге о бывшем сенаторе Билле Брэдли, который был зрячим человеком, описал его потрясающие навыки ориентирования в пространстве[137]. Звезда школьной баскетбольной команды, Брэдли был знаменит своими идеальными бросками. Если он не мог отпасовать мяч кому-либо из игроков своей команды, он через плечо забрасывал мяч прямо в корзину, стоя к ней спиной. Когда его спросили, как у него это получается, он ответил, что, когда вы достаточно долго играете на баскетбольной площадке, «у вас вырабатывается ощущение того, где вы находитесь». У Лиама тоже выработалось «ощущение того, где он находится» – еще до получения интраокулярных линз. Как и Билл Брэдли, он мог забрасывать баскетбольный мяч в корзину, стоя к ней спиной. Он легко перемещался по дому даже в темноте, причем он двигался так уверенно, что даже его бабушка не понимала, как плохо он видит. Есть ли у нас зрение или нет – все мы должны как-то находить дорогу к цели.

В 1940-х годах психолог Эдвард Толмен ставил эксперименты с голодными крысами, которые должны были найти в лабиринте дорогу к еде[138]. Изучив лабиринт, крысы постоянно пользовались одним и тем же маршрутом, чтобы добраться до того места, где еда была спрятана в прошлые разы. Однако они не привязывались к этому конкретному маршруту: если Толмен перекрывал какие-то части этого пути, крысы находили другие маршруты намного быстрее, нежели просто методом проб и ошибок. По-видимому, у них было общее представление о том, где они находятся и куда должны добраться: надо полагать, что они создали в своем сознании карту своего окружения, и это позволяло им прокладывать альтернативные маршруты к цели. Толмен назвал эту репрезентацию окружающего пространства когнитивной картой.

Впоследствии многие другие исследования на людях и животных подтвердили теорию Толмена о когнитивных картах. Я очень люблю историю, рассказанную знаменитым исследователем поведения животных Конрадом Лоренцом, который вырастил гусыню по кличке Мартина[139]. Когда Мартина была еще гусенком и не могла летать, Лоренц брал ее на прогулки по ближайшей деревне, полям и лесам: он или брал ее на руки, или опускал на землю, чтобы она шла рядом с ним. Однажды, когда она училась летать, он выпустил ее в воздух на довольно значительном расстоянии от дома: она полетела вдаль, и, к своему ужасу, Лоренц понял, что перестал ее видеть. Он был убежден, что Мартина потеряется, поскольку она никогда не летала домой через лес и поле от того места, где он ее выпустил. Он весь день искал ее и вернулся домой только на закате, измотанный и отчаявшийся – и обнаружил, что Мартина в величайшем возбуждении ждала его на пороге. Лоренц понял, что гусыня, должно быть, во время их прошлых прогулок создала в своем сознании карту окрестностей: это наиважнейший навык для любого животного, которое должно бегать, летать или плавать на большие расстояния.

Умение создавать когнитивные карты и использовать их у разных людей может быть развито в разной степени. Когда Лиам повел меня на прогулку по Сент-Луису, я обнаружила, что несмотря на проблемы со зрением (а возможно, именно благодаря им) ориентирование на местности – это его конек. Он обожает разнообразные карты и поиск сокровищ: это стало очевидным, когда мы отправились в Форест-Парк на геокэшинг. Лиаму нравится в поиске тайников работать с картами и координатами на своем портативном GPS-трекере. Иногда он сам создает карты – например, карту медицинской библиотеки: для этого он сначала рисует на листе бумаги сетку, а затем заносит в нее элементы содержания. Он с удивлением и восторгом обнаружил около лифтов карты корпусов Медицинского центра и немедленно начал их изучать. Когда в 2014 году мы с Лиамом шли по Медицинскому центру, я спрашивала его о том, где находятся другие корпуса или, например, его квартира, и каждый раз он без промедлений уверенно отвечал на мои вопросы. Когда я попросила его показать мне, где север, он тут же указал в правильном направлении (у меня с собой был компас, так что я сразу же проверила его ответ). Лиам добавил, что он мог представить себе север на своей мысленной карте, но когда я спросила его, видит ли он в своей голове саму эту карту, он ответил: «Не особо».

Лиам сказал мне, что у него плохо со зрительным воображением, однако это не мешает ему создавать и использовать когнитивные карты. Многие мои знакомые с нормальным зрением и хорошими навыками поиска пути говорили мне, что не видят в голове собственно карту, но чувствуют, где находится пункт назначения. Плохое зрение помогло Лиаму отточить свои навыки мысленного картирования местности: если человек с прекрасным зрением может оглядеться и быстро увидеть, где что находится, то Лиам должен полагаться на свою память и когнитивные карты. Более того, на велосипеде и пешком он старается избегать любых поворотов налево, и из-за этого он постоянно обращается к своей когнитивной карте в поисках альтернативных маршрутов.

Детский зрительный опыт Лиама отчасти повлиял на его навык построения когнитивных карт. Когда нам нужно добраться из пункта A в пункт B и обратно, мы должны представить себе сначала путь до пункта назначения, а затем тот же самый маршрут, но в обратном направлении, а для этого нам нужно зеркально отразить нашу воображаемую карту. В детстве Лиам научился писать шрифтом Брайля при помощи брайлевского прибора и грифеля. Когда вы пишете по системе Брайля, вам нужно накалывать точки на оборотной стороне листа бумаги; для чтения лист переворачивают лицевой стороной и читают слева направо. Как следствие, писать по системе Брайля необходимо не так, как текст читается, но справа налево, в зеркальном отражении. Лиам легко освоил этот навык, и это позднее помогло ему понять зеркальные стереоизомеры на уроках органической химии, хотя некоторым студентам они даются тяжело. Лиам отлично умел представлять себе пространственную структуру объектов и мысленно вращать их, и эти навыки помогают ему с построением и использованием когнитивных карт[140].

По всей видимости, у людей и других позвоночных когнитивные карты создаются и хранятся в гиппокампе и окружающих его участках коры головного мозга[141]. Поскольку гиппокамп получает информацию от разных сенсорных систем, включая зрение, слух, осязание и ощущение собственного движения, все это помогает строить когнитивные карты. У зрячих людей возможность видеть играет первостепенную роль при создании карт, но, как мы видим на примере Лиама, хорошую когнитивную карту можно построить и без помощи зрения. Лиам никогда не испытывал проблем с тем, чтобы создать карту своего окружения, однако перед ним стояла и совсем другая задача: научиться на глаз определять расстояния.

Когда я приехала в Сент-Луис в августе 2012 года, Лиам повел меня на прогулку на вершину холма в Форест-Парке. Мы приостановились, чтобы полюбоваться открывающимся видом, и Лиам отметил: когда он видит вдалеке две параллельные дорожки, он не уверен, какое расстояние их разделяет – несколько шагов или больше. Обычно он считает, что предметы расположены ближе к нему, чем на самом деле, поэтому для определения расстояний он пользуется смартфоном или портативным GPS-трекером. Я подумала о том, как важно, что у Лиама в детстве было достаточно хорошее зрение, чтобы научиться читать, и как умно было с его стороны освежить и развить свой навык чтения после операции. Он может читать текст, набранный кеглем в 10 пунктов, так что смартфон отлично помогает ему ориентироваться в пространстве. Кроме того, с его стороны было очень умно не забрасывать чтение по системе Брайля, поскольку в ясные солнечные дни на улице ему сложно читать с экрана смартфона. Лиам никогда не сдается, так что в таких случаях он подключает к смартфону брайлевский дисплей, похожий на маленькую клавиатуру, и читает с него. Кроме того, с брайлевского дисплея Лиаму также удобно читать книги в автобусе.

Лиаму сложно на глаз определять расстояния в том числе потому, что он в принципе плохо воспринимает расположение объектов в трехмерном пространстве. Одно дело распознавать отдельные объекты, но понять их общую пространственную конфигурацию – это уже задача другого уровня. С вершины холма в Форест-Парке Лиам плохо определял расстояние между объектами или их размер. Как мы узнаем чуть ниже, он не опирается на тени и перспективу, чтобы понять расположение предметов в глубину. Маленькие дети уже в семь месяцев осваивают этот навык, и большинство из нас обращается к нему автоматически[142]; Лиам же, напротив, должен был сознательно формировать стратегии для понимания глубины пространства. Мы продолжили прогулку по парку и Медицинскому кампусу Университета Вашингтона в Сент-Луисе, в то время как Лиам описывал мне свои стратегии зрительного восприятия, а я пыталась представить себе, каким он видит мир.

Наше зрение позволяет нам видеть объекты на самых разных расстояниях. Присмотревшись, мы можем увидеть две песчинки, словно две точки, которые разделяет всего одна пятая миллиметра; если же мы поднимем взгляд в ночное небо, то увидим звезды, которые находятся на расстоянии многих световых лет от нас. Впрочем, без специального оборудования и вычислений мы не можем определить расстояние от нас до той или иной звезды или расстояние между звездами. Если уж на то пошло, Луна намного ближе к нам и меньше, чем Солнце, однако мы не можем прийти к этому выводу, опираясь только на зрение, за исключением разве что моментов солнечных затмений. Однако мы вполне можем использовать свое зрение, чтобы определять расстояния до объектов, расположенных на земле. Как заметил психолог Джеймс Гибсон, мы можем использовать землю в качестве системы отсчета.

Гибсон понял, насколько важно видеть землю для определения расстояний, когда во время Второй мировой войны военные поручили ему исследовать курсантов – будущих летчиков[143]. Тогда все считали, что лучшими пилотами становятся те, кто лучше всего воспринимает глубину пространства, но оказалось, что результаты стандартных тестов на восприятие глубины пространства не помогали предсказать способности к пилотированию у того или иного курсанта. Гибсон пришел к выводу о том, что во время посадки самолета пилот определяет расстояние не просто по воздуху: он опирается на свое ощущение пространственного расположения объектов на земле. Нам нужно было подняться в воздух, чтобы понять, насколько важна земля для организации нашего зрительного мира.

В пустом воздухе сложно понять, насколько далеко от нас расположен тот или иной объект и какого он размера. Несколько лет назад на прогулке я заметила, как мне подумалось, пролетавшую мимо деревьев птицу. Мгновение спустя я поняла, что летящее существо намного ближе ко мне, и оно моментально изменилось с размеров птицы до размеров насекомого: это была бабочка. Я не меняла свое восприятие размеров и расстояний сознательно, это случилось спонтанно. В тот момент я испытала на себе феномен константности размера. Когда объект приближается к нам, его изображение на нашей сетчатке увеличивается, а когда он удаляется – уменьшается, однако в большинстве случаев мы воспринимаем предметы не в соответствии с тем, сколько места их изображение занимает на сетчатке, а в натуральную величину.

Если вам нужен пример константности размера, представьте себе баскетбольный мяч с длиной окружности 75 сантиметров, когда вы держите его на вытянутой руке. С этого расстояния мяч занимает значительную часть вашего поля зрения: если в норме оно составляет 155 градусов в горизонтальной плоскости и 135 градусов в вертикальной плоскости, то баскетбольный мяч на расстоянии вытянутой руки от вас закроет примерно 64 градуса. Если вы посмотрите на тот же мяч, который находится на расстоянии в половину баскетбольной площадки (то есть 14,5 метров от вас), то мяч будет занимать только 3 градуса, а если он будет на противоположной стороне баскетбольной площадки (то есть в 29 метрах от вас), то он займет всего лишь 1,5 градуса. Если сравнить воспринимаемые размеры мяча, когда вы держали его на вытянутой руке и когда он находился на другой стороне баскетбольной площадки, то обнаружится, что он уменьшился на 97 %, однако нам кажется, что мы видим его в натуральную величину: странное противоречие! Разумеется, у феномена константности размера есть свои ограничения: мяч, который летит вам прямо в глаза, с очень близкого расстояния покажется огромным, а с вершины небоскреба люди на земле покажутся маленькими, как муравьи. Многих из нас удивляет, какие огромные на самом деле светофоры и щиты с указателями направлений на автомагистралях, если увидеть их на земле. Однако во многих других случаях и на самых разных расстояниях мы вполне успешно можем определять размеры объектов и их удаленность от нас, при этом опираясь на видимую пространственную конфигурацию прочих объектов.

Всем нам нужна система отсчета для определения расстояний и размеров, и земля у нас под ногами представляет собой очень информативную и стабильную (если не считать землетрясений) систему отсчета. На равнине человек ростом 180 сантиметров может увидеть объекты, расположенные примерно на расстоянии 4,8 километра от него. Поскольку горизонт в нашем восприятии находится на уровне глаз, все расположенные на земле объекты ближе этого уровня кажутся ниже в нашем поле зрения. Таким образом, расположение объектов в нашем поле зрения по вертикали указывает на их расстояние от нас: чем выше – тем дальше.

Когда я впервые встретилась с Лиамом в 2010 году, через пять лет после его операций, он указал на свой рюкзак, который лежал на полу в полуметре от того места, где он сидел. Он сказал, что ковер за рюкзаком казался ему выше, чем сам рюкзак. И в самом деле: ковер был дальше, и из-за этого он располагался выше в его поле зрения, однако для Лиама в тот момент рюкзак находился ниже ковра и, следовательно, под ним! Через четыре года, в 2014 году, когда мы с Лиамом отправились на прогулку, мы увидели кафе, перед которым стояло несколько рядов столиков. Лиам знал, что наиболее удаленные от него столики располагались за передними, но они по-прежнему выглядели для него так, как будто они стояли сверху, а не за ними. Чаще всего мы моментально и без всяких сознательных усилий интерпретируем зрительную информацию таким образом, что чем выше в нашем поле зрения располагается объект, тем дальше от нас он находится, однако Лиаму приходилось сознательно анализировать пространственную конфигурацию объектов.

РИСУНОК 8.1. Для Лиама девушка, стоящая в дальнем конце коридора, выглядела так, как будто она стоит на трапеции.

Наше понимание линейной перспективы здесь тоже играет важную роль. Когда мы смотрим вдаль, параллельные линии – например, рельсы или разделительные полосы на шоссе – зрительно сходятся в одну точку. Вскоре после того, как Лиам получил свои интраокулярные линзы, он обратил внимание на интересный казус: он заметил в конце коридора девушку, и поскольку стены коридора в его зрительном восприятии сужались, для Лиама они выглядели так, как будто коридор ведет вверх, а не вдаль. В результате ему показалось, что девушка стоит не в конце коридора, а на верхней стороне трапеции.

Лиаму сложно автоматически определять расстояния не только из-за того, что у него мало зрительного опыта: плохое стереоскопическое зрение тоже сыграло в этом свою роль. Хотя сорок восемь лет своей жизни я была стереослепой, я всегда считала, что вижу прямую дорогу так, как будто она разворачивается передо мной на плоскости, перпендикулярной плоскости моего лица. Когда я обрела стереоскопическое зрение, меня поразило, насколько дальше дорога стелилась по земле: теперь она казалась более вытянутой и меньше поднималась вверх. Когда я вспоминаю об этом, мне проще понять, почему Лиам видел столы так, как будто они стоят друг на друге, хотя прекрасно знал, что они расположены в несколько рядов.

С линейной перспективой связаны и градиенты текстуры, которые также впервые описал Гибсон[144]. Когда мы смотрим на выложенный плиткой пол, дальние плитки кажутся нам меньше и выглядят более плотно уложенными, нежели ближние, и точно так же мы воспринимаем траву на лугу или, например, установленные вдоль дороги столбы. Наше понимание градиента текстуры вместе с ощущением линейной перспективы помогают нам оценивать размеры и расстояния. Мы пользуемся им автоматически, и благодаря этому определенные оптические иллюзии могут нас обмануть.

На Рисунке 8.2 представлена иллюзия Понцо, где мы видим убегающую вдаль железную дорогу. Нижняя серая горизонтальная линия кажется у́же, чем верхняя, однако на самом деле они одинаковые: мы воспринимаем верхнюю линию как более широкую, поскольку из-за линейной перспективы (рельсы железной дороги сходятся вместе) и градиента текстуры (горизонтальные шпалы становятся уложены более плотно) мы интерпретируем верхнюю серую полосу так, как будто она располагается дальше от нас. Если мы воспринимаем две линии как одинаковые, и при этом верхняя находится дальше от нас, то в жизни она должна быть длиннее нижней. Вот почему иллюзия срабатывает. Мы интерпретируем линейную перспективу и градиент текстуры совершенно автоматически, и даже если мы знаем, что эти две линии на самом деле одной длины, мы едва ли можем их так увидеть.

РИСУНОК 8.2. Иллюзия Понцо. Какой длины серые горизонтальные линии?

В 2014 году я показала Лиаму иллюзию Понцо, и он увидел на картинке не железную дорогу, уходящую вдаль, а поднимающийся вверх абстрактный рисунок. Из-за этого иллюзия его не обманула, и он увидел, что две серые линии на самом деле одной длины. Возможно, что он редко видел железную дорогу в жизни или на картинках и именно из-за этого не узнал их на рисунке, – но я думаю, что скорее всего верно то объяснение, которое привел сам Лиам: проведенное почти без зрения детство лишило его опыта наблюдения того, как объекты разворачиваются в пространстве в глубину, и из-за этого он чаще интерпретирует все, что видит, как двухмерные изображения – и вживую, и на картинках. То, как он интерпретирует железную дорогу на иллюзии Понцо, очень похоже на то, как он увидел ту девушку стоящей на трапеции, а не в конце коридора, или как он воспринял столики кафе стоящими друг на друге[145].

На Рисунке 8.3 пересекающиеся линии в левом овале образуют плоскую вертикальную сетку, но сходящиеся линии и градиент текстуры в правом овале создают в нашем восприятии поверхность, которая удалятся от нас в глубину. Тем не менее, Лиам в обоих случаях видел плоскую поверхность. Наблюдая иллюзию Понцо и заштрихованные овалы, он не опирался на линейную перспективу и градиент текстуры для определения расстояний и размеров.

РИСУНОК 8.3. Нам кажется, что поверхность в правом овале удаляется от нас, из-за пересекающихся линий и образованных ими текстур.

РИСУНОК 8.4. Иллюзия коридора. Какой длины черные линии?

Именно поэтому меня так поразило то, как Лиам справился с иллюзией коридора (Рисунок 8.4). На этом изображении представлен выложенный плиткой коридор и две линии одинаковой высоты. С учетом перспективы, заданной сходящимися линиями, и градиента текстуры, который мы воспринимаем благодаря прямоугольным плиткам, правая линия кажется нам дальше и выше, чем левая. Когда я спросила Лиама, что он видит, он ответил: «Палки меняются: они то одинакового размера, то разных размеров, и чаще всего я вижу и то, и то одновременно, но передняя палка (которую пересекает меньше линий) немного короче». Восприятие Лиама оказалось нестабильным: шесты казались ему одновременно одинаковыми и разными. С присущей ему аналитичностью мысли он заключил, что дальняя линия кажется выше, поскольку ее пересекает больше линий. Другими словами, Лиам сознательно использовал градиенты текстуры, чтобы проанализировать изображение. Поскольку изначально он увидел, что линии меняют высоту, возможно, он начал неосознанно опираться на градиенты текстуры, чтобы все-таки окончательно определить их размер. Чем чаще у него получалось проинтерпретировать изображение автоматически, не анализируя его сознательно, тем проще ему было понимать, что он перед собой видит.

Нам необходимо определять высоту, глубину и размеры каждый раз, когда мы поднимаемся или спускаемся по лестнице, и Лиаму до сих пор трудно правильно определить направление ступенек. После того, как интраокулярные линзы улучшили зрение Лиама, Синди включала свет каждый раз, когда он подходил к лестнице, но он просил ее этого не делать. С плохим зрением ему было проще ходить по лестницам: после установки интраокулярных линз ему приходилось тщательно анализировать то, что он видел перед собой. Лиам писал: «Ступеньки, ведущие вверх, выглядят как чередующиеся толстые светлые и темные полосы, а ступеньки, ведущие вниз, выглядят как много тонких линий. Моя главная задача – сохранять равновесие и наступать МЕЖДУ линиями, но никогда на линию… Конечно, когда вы спускаетесь вниз, вы наступаете между тонкими линиями, а когда поднимаетесь наверх, нужно наступать на каждую вторую полоску. При этом, когда я двигаюсь, ступеньки скашиваются и искажаются, и, если идти по лестнице очень быстро, случаются очень странные вещи – например, лестница вверх превращается в лестницу вниз».

Я ничего не поняла в этом описании. Я понятия не имела, что Лиам имел в виду, когда писал о том, что нужно наступать на каждую вторую полоску, поднимаясь вверх, и между тонкими линиями, спускаясь вниз. Но потом я посмотрела на лестницу так, как если бы это был двухмерный рисунок, который видит Лиам, и тогда я увидела то, что никогда раньше не замечала: полосы и линии.

И действительно: когда Лиам спросил друзей о том, что они делают, чтобы правильно определить направление ступенек и справиться с подъемом и спуском по лестнице, они не нашлись, что ответить. Для них это было настолько естественное, автоматическое действие, что им вовсе не нужно было об этом думать. Возможно, при обработке зрительной информации мы отмечаем темные и светлые полосы, чтобы определить, где заканчивается одна ступенька и начинается другая, но мы не видим лестницы как двухмерные полоски и линии. Рисунок света и тени предоставляет нам информацию о высоте и глубине ступенек – то есть о том, насколько высоко нам нужно шагнуть и какова плоскость ступеньки. Например, в дальнем конце лестницы полосы и линии кажутся расположенными ближе друг к другу, и этот градиент текстуры помогает нам вычислить расстояния и высоты. Но Лиам не говорил мне о том, что опирается на частоту расположения линий, чтобы оценить высоту лестницы.

РИСУНОК 8.5. Обратите внимание, что ступеньки образуют темные и светлые полосы и линии.

Более того, стереоскопическое зрение помогает нам воспринимать ступеньки как трехмерные. Стереоскопическое зрение у Лиама не очень хорошее, поэтому лестница выглядит для него значительно более плоской – возможно даже как одна плоскость. Оливер Сакс также упоминал, что для Верджила лестницы представляли особую сложность, поскольку он видел их как «плоскую поверхность, составленную из параллельных и пересекающихся линий; он не мог их увидеть, как материальные объекты, ведущие вверх или вниз в трехмерном пространстве, хотя он прекрасно знал, что такое лестница»[146]. Я знаю, каково это, поскольку до 48 лет у меня было косоглазие, и как следствие – стереослепота. В студенческие годы мне часто приходилось подниматься и спускаться по лестнице в университетской медицинской библиотеке, где плитки и затирка на одной ступеньке были идеально подогнаны к плиткам ступенек выше и ниже. Наверное, многие думали, что плитка уложена просто изумительно, но для меня она превратилась в ночной кошмар: без стереоскопического зрения я не могла определить, где заканчивалась одна ступенька и начиналась другая, и, если мне нужно было перенести много книг, я предпочитала нести их понемногу, в несколько заходов. Кроме того, я старалась избегать лестниц на улице в полдень, когда тени становились слишком короткими, и из-за этого становилось сложно вычислять по ним высоту и глубину ступенек.

Лиам старался избегать лестниц, которые не окружены с обеих сторон стенами, и ему не нравились открытые балконы. Когда в 2014 году мы с ним шли по Медицинскому центру, он повел нас не по красивой парадной лестнице в центре фойе (хотя он мог по ней подняться в случае необходимости), а по пожарным лестницам, расположенным по сторонам: они были прикрыты стенами с обеих сторон, и, хотя они зачастую были грязнее и не предназначались для посетителей, Лиам предпочитал именно их.

Не только лестницы, но любая неровная поверхность доставляла Лиаму проблемы. Он впервые полетел на самолете в 2017 году. Зная о том, что ему может быть неудобно заходить в самолет и выходить из него, он предпочел не полагаться на зрение и использовать свою трость. Лиам годами избегал поездок на Метролинке (легком метро) Сент-Луиса, пока слепой друг не показал ему, как можно ориентироваться на платформе при помощи трости.

Лиам не просто не любил открытые лестницы: ему не нравились любые ситуации, где резко меняется зрительная картинка. Он не любил окна и зеркала – то есть все то, что обрамляло трехмерное пространство, которое либо не связано с остальным окружением, либо не является его непосредственным продолжением. Вот как Лиам писал об этом в 2012 году: «Я до сих пор не связываюсь с зеркалами… Они так сильно подрывают мое восприятие мира, что сейчас я не могу в них смотреть. Кстати, у меня есть базовое правило зрения… Правило такое: зеркала – та же самая сторона, окна – другая сторона». Я не сразу поняла, что Лиам имеет в виду под сторонами, но он ссылался на то, что видит в стекле. Висящее в комнате зеркало отражает интерьер комнаты (если только в его отражении нет вида из окна), тогда как если смотреть из комнаты в окно, то вы увидите вид снаружи.

РИСУНОК 8.6. Отражение в стекле.

Представьте себе, что вы стоите в комнате и смотрите сквозь оконное стекло. Вы увидите с той стороны стекла улицу, но зачастую вы также увидите и отражение того, что находится в комнате. Как можно увидеть на Рисунке 8.6, результат может быть обескураживающим, особенно для Лиама.

Помимо линейной перспективы и градиента текстуры мы несознательно используем для определения глубины и другие маркеры – например, рисунок света и тени. Так, на Рисунке 8.7 вы, скорее всего, увидите впадины и выпуклости. Рассмотрев изображение, вы заметите, что выпуклости светлые наверху и темные внизу, тогда как впадины, напротив, темные наверху и светлые внизу. Наш опыт показывает, что свет почти всегда направлен сверху вниз; следовательно, свет оставит блик на макушке выпуклости, но ниже он не достанет. В случае со впадиной мы видим обратную картину. Если вы перевернете книгу вверх ногами, то вы увидите, как впадины на этой странице становятся выпуклостями и наоборот[147]. Пока у Лиама было мало зрительного опыта, впадины и выпуклости на этом рисунке выглядели для него одинаково, но сейчас он видит их почти так же, как и все остальные люди, и ему все труднее переключиться на старый режим восприятия и увидеть их плоскими. Его навык использования теней для восприятия глубины постепенно становится автоматическим.

РИСУНОК 8.7. Тени влияют на наше восприятие глубины пространства. Переверните картинку вверх ногами, и впадины станут выпуклостями – и наоборот.

Однако иногда тени только мешают Лиаму. Когда он идет по тротуару, он не уверен, что за линию видит перед собой: может быть, это тень, которую следует проигнорировать, а может быть, это палка, о которую можно споткнуться. Лиам писал: «Свет иногда так падает, что на поверхностях появляются лишние линии (я их нежно зову «врушки»), и мне нужно не только определять значение линий, но и разбираться, какие из них важны, а какие нужно игнорировать». Поэтому в те дни, когда из-за освещения на земле много теней, или на прогулке с друзьями, когда он должен идти и поддерживать беседу одновременно, он использует трость, чтобы различать тени и препятствия.

Тень от столба, стоящего на обочине дороги, начинается у его основания и непрерывно стелется по земле, однако некоторые тени удалены от своего источника, и это помогает нам определить расположение этого объекта. В верхней части Рисунка 8.8 тени прижаты к шарикам, тогда как в нижней части рисунка они расположены дальше от них: во втором случае нам кажется, что шарики парят над полом. Но для Лиама шарики в обоих случаях выглядели одинаковыми, и второй ряд шариков не висел в воздухе. Для него три нижних шарика и их тени просто образовывали лежащую на боку букву V, обозначенную пятью пятнами. Он не использовал тени для того, чтобы определить положение шариков в трехмерном пространстве.

Поскольку Лиаму было сложно интерпретировать открывающиеся перед ним пейзажи, это повлияло и на его умение воспринимать самые разные изображения. Когда человек, который только обрел зрение, впервые видит какую-либо картину, он может и не понять, что перед ним именно картина[148]. Он не может определить ее содержание на ощупь, и сама идея о том, что картина представляет собой кусочек реального мира в миниатюре, может быть ему совершенно чуждой: такой человек может уделять раме намного больше внимания, нежели самой картине. Но и здесь Лиаму помогло то, что в детстве у него было хоть какое-то зрение: будучи ребенком, он видел картинки и фотографии, поэтому он понимает, что это такое, и понимает простые рисунки и мультики. Когда я показала ему визуальную загадку («друдл»), представленную на Рисунке 8.9, он тут же понял шутку.

РИСУНОК 8.8. Тени влияют на наше представление о положении шарика.

Однако более сложные изображения Лиаму не нравятся – разве что абстракции. Меньше всего ему нравятся пейзажи, которые опираются на перспективу, градиент текстуры и тени: они максимально отличаются от его любимых карт, которые отражают пространственные взаимоотношения – расстояния и направления – но редко включают в себя изображения.

РИСУНОК 8.9. «Ранняя пташка поймала очень сильного червячка»

Поскольку тени и отражения часто путают восприятие Лиама, при интерпретации пейзажей и распознавании объектов он больше полагается на движение. Он может распознать предмет, обойдя вокруг него и посмотрев на него под разными углами; для него бывает полезно и попробовать покачаться вперед-назад, чтобы параллакс движения помог ему определить конфигурацию объектов в глубину. Все мы, как Лиам, с самого начала жизни отдаем предпочтение информации, связанной с движением: дети демонстрируют чувствительность к информации о характере движения объектов в четыре месяца, однако они начинают использовать информацию о тенях и освещенности объектов только к семи месяцам[149].

Однако даже информация о характере движения объектов может путать наше восприятие: Лиам продемонстрировал мне это, когда в 2014 году во время моего визита он повел меня по стеклянным пешеходным галереям, соединявшим медицинские корпуса Университета Вашингтона в Сент-Луисе (Рисунок 8.10). Поскольку пешеходные галереи располагались на высоте второго этажа, если не больше, открывающийся с них вид отличается от того, что мы видим с уровня земли. Лиам воспринимал машины и людей внизу очень маленькими, а не настоящего размера. (Рисунок 8.11).

Это проблема с константностью размера. Более того, когда Лиам шел по галерее, статичные объекты, которые располагались ближе к стеклу, в его восприятии двигались быстрее, чем те, которые располагались дальше. Этот эффект – параллакс движения – только мешал ему, поскольку он находился не на земле, и из-за этого он терял равновесие. Поэтому Лиам взял свою белую трость и водил ею по полу галереи, не отрывая ее от поверхности. Он удерживал взгляд на узоре на полу, чтобы идти строго посередине галереи, как можно дальше от стекол. Точно такой же дискомфорт Лиам испытывал в Метролинке, легком метро Сент-Луиса, когда поезд двигался по эстакаде. Когда Лиам смотрел на мир с высоты второго этажа, понимать его становилось особенно трудно.

РИСУНОК 8.10. Стеклянная пешеходная галерея.

РИСУНОК 8.11. Вид из стеклянной пешеходной галереи.

Из-за того, что Лиаму сложно просчитывать трехмерную конфигурацию пространства и расстояния между объектами, переходить дорогу для него может быть опасно. Когда он подходит к перекрестку, он не уверен, насколько далеко от него находятся приближающиеся машины. Если одна из дорог на перекрестке направлена прямо на него, он не может определить, что происходит – машины только приближаются к перекрестку или они уже на нем. Поэтому он старался избегать оживленных перекрестков, особенно тех, где не было светофоров и пешеходных переходов, и иногда менял маршрут так, чтобы не сворачивать влево. Когда он переходил дорогу, у него иногда подскакивал пульс. В таких случаях, дойдя до тротуара, он переходил на бег: он предпочитал чувствовать, что сердце колотится от сильных физических нагрузок, а не от внезапного приступа паники.

После операций Лиам хотел считать себя зрячим человеком, и чтобы соответствовать в своих глазах этому статусу, он предъявлял к себе высочайшие требования и очень много работал над собой. Он отказался от трости и попытался использовать при передвижении только свое зрение. Когда в 2016 году он работал ассистентом офтальмолога в больнице, расположенной в 13 километрах от его дома, ему приходилось пешком или на велосипеде добираться до автобусной остановки, расположенной в четырех километрах. Суммарно его путь на работу и обратно занимал от часа до двух часов: все это время он был в движении, и самые разные виды проплывали мимо него, пока он шел пешком, ехал на велосипеде или в автобусе. Лучше всего он справлялся в темное время суток, когда ему не мешало яркое солнце и резкие тени.

«Постоянно разбираться в том, что я вижу перед собой, требует невероятного уровня сосредоточенности», – сказал мне Лиам. Поскольку он направляет все внимание на то, чтобы понять, что находится прямо перед ним, по центру поля зрения, он плохо чувствует окружающее пространство. Однажды он шел по тротуару и увидел знак, что идет стройка, которую нужно обойти. Знак указывал на стройку, но он ее не заметил: он видел только стрелку на знаке и в итоге пошел туда, куда указывала стрелка. В конечном счете он попал бы под самосвал, если бы его не остановил один из строителей. Лиам был в ужасе. Он обладал зрением, но не видел мир в целом.

Ситуация Лиама уникальна, даже если сравнивать его не со зрячими, а с другими людьми, потерявшими зрение. В кабинете офтальмолога, сидя спокойно и при равномерном освещении, он мог посмотреть на неподвижную таблицу с контрастными буквами и прочитать строчку, соответствующую остроте зрения 6/18. Это достаточно хорошо, чтобы передвигаться без помощи трости. Однако на улице его может ослепить яркое солнце или блики. Более того, результаты проверки его остроты зрения по таблице не отражают его проблемы с обработкой зрительной информации – а именно эти проблемы нам сложнее всего представить. У Лиама есть друзья, которые юридически считаются слепыми: острота их зрения составляет меньше 6/60, но они понимают свое окружение и ориентируются в нем при помощи зрения лучше, чем Лиам. Пусть они не могут разглядеть все в деталях, но в раннем детстве у них было нормальное зрение, благодаря чему они научились моментально и без усилий воспринимать зрительную картину в целом.

Но у Лиама есть одно преимущество перед теми его друзьями, которые потеряли зрение сравнительно поздно в жизни: поскольку с детства он был почти слепым, у него имеется обширный опыт передвижения с тростью. Со временем Лиам обнаружил, что лучше всего перемещается, когда использует одновременно зрение, трость и GPS. Трость позволяет ему понять, что находится прямо перед ним, благодаря чему он может смотреть вдаль и воспринимать общий ландшафт. Уникальное сочетание навыков позволяет Лиаму чувствовать себя уверенно в путешествиях, открывать для себя мир и изучать новые места.

Лиам очень хочет помогать другим людям, потерявшим зрение, поэтому он решил заняться биомедициной. В свободное время он читает учебники по офтальмологии, чтобы узнать о глазах и зрении как можно больше. Он работал в отделении экстренной медицинской помощи и в качестве ассистента офтальмолога, а также помогал в исследовательской лаборатории доктора Тайксена по изучению зрения приматов. В лаборатории он занимался тем, что склеивал в единую картинку нейроанатомические снимки зрительной коры обезьян, страдающих от косоглазия: такие обезьяны – лучшие модели для анализа того, что происходит со зрительной корой детей с косоглазием. Создавать каждую такую склейку – как собирать пазл: на каждом снимке изображен только небольшой участок зрительной коры обезьяны, но если собрать вместе все снимки в нужном порядке, в результате мы получим всю зрительную кору обезьяны целиком.

РИСУНОК 9.1. Лиам, 2019.

Лиам обожает собирать пазлы, поэтому он с энтузиазмом взялся за эту задачу, но при этом столкнулся с новыми трудностями. Чтобы собрать снимки в единую картинку, ему сначала нужно было рассмотреть под микроскопом каждый препарат и запомнить, как он выглядит – но как только он помещал на предметный столик следующий препарат, он уже забывал предыдущий. Как всегда, он не сдался перед лицом трудностей и, проанализировав проблему, разбил ее на подзадачи и нашел решение для каждой из них. Сначала Лиам сделал наброски для каждого препарата, а затем с опорой на эти наброски выбрал для склейки лучшие снимки. Со временем он начал настолько хорошо ориентироваться в материалах, что он мог сделать набросок препарата, а затем открыть галерею снимков, где был доступен предпросмотр изображений, и понять по этим миниатюрам, какой препарат нужно брать следующим. Составляя склейку, он делал пометки, когда встречал сосуд или окрашенную клетку на правой части снимка, а потом накладывал на них тот снимок, где те же структуры находились в левой части. Для этого ему нужно было плавно вести взгляд от одного снимка к другому. Как рассказывал Лиам, сначала запоминать изображения и отслеживать их взглядом было трудно, но чем дальше, тем ему становилось легче. Он научился замечать, когда его взгляд перепрыгивал с одного слайда на другой, а не двигался плавно. Его кропотливая работа в конечном счете увенчалась успехом: Лиам сумел реконструировать зрительную кору трех обезьян. Для этого ему пришлось склеивать вместе сотни снимков: даже для человека с нормальным зрением такая задача может показаться устрашающей.

Каждый новый опыт приносил Лиаму и новые вызовы. Он так упорно работал над своим новоприобретенным зрением, что Синди иногда задумывалась, стоило ли вообще ставить ему интраокулярные линзы. Она узнала, что некоторые из тех, кто приобрел зрение после проведенного в слепоте детства, впадали в депрессию, иногда даже заболевали, и в итоге отказывались от зрения. Она надеялась, что врачи смогут сказать ей, каковы будут зрительные возможности Лиама, но они сами учились на его опыте.

Сам же Лиам нисколько не сомневается в своем отношении к операциям и полученному зрению. Он развил свои зрительные навыки и реструктурировал свой перцептивный мир, чтобы иметь возможность заниматься тем, что ему нравится – самостоятельно передвигаться, заниматься интересной работой в медицине и науке и играть в самые разные игры. С помощью своего зрения, трости и GPS-навигатора он исследует новые места и получает огромное удовольствие от таких поездок. Он почти полностью преодолел свою застенчивость, и теперь занимается спортом в командах для слабовидящих, а также присоединился к организации, выступающей в защиту людей со слабым зрением и альбинизмом, где смог найти новых друзей. «Я не представляю себе, как бы я прожил последние несколько лет по-другому», – писал он мне.

Лиам пользуется поддержкой не только мудрой и любящей матери, но и прекрасного врача, который знал его и заботился о нем на протяжении почти всей его жизни. Лиам редко показывает сильные эмоции, но ближе к концу одного из моих визитов, когда мы ждали на перекрестке возможности перейти дорогу, Лиам притих, а потом заговорил негромко, но с глубоким чувством. «Мои глаза – это и глаза доктора Т. – сказал он, – потому что он двадцать лет заботился о них. Я берегу свои глаза и использую их как можно лучше, потому что я перед ним в долгу. Я очень ему благодарен».

Несмотря на все трудности, для Синди наблюдать за тем, как Лиам учится видеть, сродни тому, как наблюдать за маленьким ребенком, впервые познающим мир. Поскольку видеть – это для Лиама тяжелая работа, он редко говорит о том, что видит что-то красивое. Но Синди помнит, как одним утром они с Лиамом проснулись на восходе солнца, и Лиам впервые в жизни увидел росу. «Как рождественские огни на траве», – сказал Лиам.

В январе 2010 года я стояла в аудитории перед своими студентами во время первого занятия семестра и заметила девушку, которая сидела по центру первого ряда: она не отрывала от меня взгляда, следя за каждым моим движением, чем сильно меня нервировала. Я как-то не так выгляжу? Я быстро осмотрела свою одежду, но все было в порядке. Минуту спустя я успокоилась: той бдительной студенткой была Зохра Дамжи, которая заходила в мой кабинет за пару дней до лекции, чтобы предупредить, что она глуха и пользуется кохлеарным имплантатом. Неудивительно, что она выглядела такой сосредоточенной: она не только слушала мою лекцию, но и читала ее по губам.

Примерно через неделю Зохра зашла ко мне в кабинет сдать домашнюю работу. Она уже уходила, когда я окликнула ее и, дождавшись, пока она обернется, спросила, не хочет ли она рассказать мне свою историю. Она слегка застенчиво улыбнулась, как бы говоря: «Никто никогда не спрашивал».

Слепоглухая активистка Хелен Келлер однажды сказала: «Слепота отрезает нас от вещей, но глухота отрезает нас от людей»[150]. И зрение, и слух позволяют нам воспринимать объекты, до которых мы не можем дотянуться, но зрение является основным методом определения нашего местоположения в пространстве и ориентирования в нем. Когда же человек говорит, мы можем и видеть, и слышать его, однако за пределами сообществ, изъясняющихся жестовыми языками, для коммуникации с другими из всех наших сенсорных систем мы полагаемся в первую очередь на слух. Лиам развивал свое зрение главным образом чтобы лучше ориентироваться в физическом мире, но Зохра училась слышать во многом для того, чтобы наладить связь с социумом.

Зохра родилась в танзанском городе Моши, расположенном у подножия горы Килиманджаро, высочайшей горы Африки. Тогда ее родители жили и работали в Дар-эс-Саламе в 440 километрах от Моши, однако Моши был родным городом ее матери, которая всегда приезжала туда для родов. Зохра была третьим ребенком в своей семье; четвертый родился три года спустя.

Вскоре после рождения Зохры родители увезли ее в Дар-эс-Салам, и через шесть-семь месяцев они поняли, что с ней что-то не так. Зохра не могла поднять голову, и она все время спала. В Килиманджарском христианском медицинском колледже в Моши, где жили бабушка и дедушка Зохры по материнской линии и ее тетя Нажма, была хорошая физиотерапевтическая программа, так что ее родители решили оставить Зохру с Нажмой, которая могла бы водить ее на физиотерапию. К их величайшему облегчению, многие проблемы отступили – но не все. Зохра никак не реагировала на игрушки, издававшие какие-либо звуки. Возможно, у нее проблемы со слухом? Один друг направил Нажму к знакомому, жившему в Найроби, а тот посоветовал осмотреть Зохру в Портлендской больнице в Лондоне. Так семья решила отправить Нажму и Зохру в Лондон.

Хотя Нажма отлично говорит по-английски (и на суахили), ее родной язык – гуджарати, язык одного из штатов западной Индии. Ее дедушка и бабушка эмигрировали из Индии на танзанийский остров Занзибар, и следующие поколения семьи прочно обосновались в Восточной Африке, однако они не отказались от традиций гуджаров. Нажма была правоверной мусульманкой. Она никогда раньше не выезжала за границу, а Лондон в конце 1980-х годов был не столь космополитичен, как сегодня. Когда она приехала в британскую столицу с Зохрой на руках, она остро осознавала, насколько выделяется из толпы в своем хиджабе (Рисунок 10.1).

Врачи в Лондоне установили, что Зохра может слышать звуки не тише, чем 90 децибел. Она может услышать газонокосилку, работающую прямо над ее ухом, или другой звук аналогичной громкости, но ее слух был слишком слабым, чтобы разобрать обычную речь. Однако в чем-то Зохре повезло: ей диагностировали глухоту очень рано в отличие от многих других детей, которым в то время ставили диагноз иногда через несколько лет после рождения.

РИСУНОК 10.1. Нажма и Зохра в лондонском метро.

Зохре повезло еще и в другом отношении. Глухой ребенок, который растет вне сообщества глухих людей, владеющих жестовым языком, может чувствовать себя изолированным от слышащего мира. Однако у Зохры была Нажма: они всегда были вместе и постоянно общались. На основе их тесных крепких взаимоотношений Зохра выработала прочную связь с другими людьми и с миром в целом. Когда через двенадцать лет Зохра получит кохлеарный имплантат, она будет использовать его, чтобы сохранять и поддерживать эти связи.

Нажма оставалась в Лондоне в течение трех месяцев, и все это время они работали с логопедом. Зохра получила слуховой аппарат, и в первую очередь Нажме было нужно подтолкнуть ее к тому, чтобы она пользовалась тем слухом, который ей был доступен. Для этого Нажма выкладывала на стол несколько кубиков и громко говорила: «Давай!» Если Зохра слышала звук, она двигала кубик. Тогда Нажма хвалила ее, и игра повторялась, только в этот раз Нажма отходила подальше или говорила «Давай!» чуть тише. Никто не говорил ей о богатейших жестовых языках, которые позволяют передавать речь жестами, а не звуком. Нажма не знала никого, кто пользовался бы жестовым языком или же был частью сообщества глухих, поэтому Зохру учили устно.

Врачи сказали Нажме, что ей придется самой научить Зохру говорить, и по возвращении в Моши семья решила, что лучше всего оставить Зохру на попечении Нажмы, которая могла посвятить все свое время ее воспитанию. Нажма работала без устали и вела дневник, в котором отмечала успехи Зохры. Сначала она говорила с Зохрой по-английски и на гуджарати, но вскоре переключилась только на английский: она решила, что ребенку будет проще учить только один язык, а английским владеет много людей по всему миру. Когда Зохре было полтора года, она умела узнавать несколько слов – «ама» (мама), «нанима» (слово из гуджарати, обозначающее бабушку по материнской линии) и «пока-пока», и тогда же она произнесла свои первые слова – «ама» и «верх» – среди которых было и то слово, которое обозначаловшее самых важных людей в жизни Зохры. И тетю Нажму, и маму она звала «ама» и обеих их считала матерью.

С каждым новым словом Зохра, которая раньше была несколько заторможенной, становилась живее и активнее. Вскоре она уже начала узнавать слова, обозначающие части тела (ладонь, палец, стопа, глаз), бытовые предметы (часы, мыло, полотенце), еду (яблоко, банан, яйцо), животных (бабочка, слон, рыба), некоторые действия (налить, открыть) и простые фразы («закрой глаза», «дай мне»). Но издавать звуки Зохре было сложнее, хотя слово «нанима», которое обозначает бабушку в целом и ее бабушку в частности, она произносила отчетливо.

Сегодня нам кажется очевидным, что языком мы овладеваем. Мы неосознанно говорим с младенцами на «материнском языке» – медленно, выразительно, певуче, используя простые слова и фразы и часто их повторяя. Эти звуки помогают детям понять значения слов и со временем заговорить. Очевидно, что глухим детям сложно таким образом овладеть устной речью (хотя они легко осваивают жестовый язык), однако Дэвид Райт в своих воспоминаниях под названием «Глухота» (Deafness) писал, что первоначально, если глухие люди не могли овладеть речью, причину видели не в отсутствии слуха, а в их умственной неполноценности[151].

На протяжении многих веков глухие люди считались необучаемыми, и эта позиция начала смягчаться только в XVI веке, когда итальянский энциклопедист Джероламо Кардано прочел книгу Рудольфа Агриколы Гронингенского «О диалектическом методе определения» (De inventione dialectica), где была описана история от рождения глухого человека, который научился читать и писать. Вдохновившись этой историей, Джероламо Кардано предложил радикальную для своего времени идею – что язык можно отделить от производства звуков. Он предположил, что глухой человек может «слышать чтением» и «говорить письмом». (Он также предположил, что слепых можно научить чтению и письму посредством осязания.) До нас не дошло свидетельств о том, реализовал ли Джероламо Кардано свои идеи на практике, однако мы знаем, что это сделал монах-бенедиктинец Педро Понсе де Леон. В конце XVI века он учил глухонемых писать и говорить. Им двигали религиозные мотивы, поскольку человек должен уметь говорить, чтобы исповедаться, однако его ученики по большей части были детьми испанских аристократов, а для них были важнее материальные соображения: им нужно было, чтобы их глухие сыновья могли говорить, поскольку только владеющий речью человек мог унаследовать земли и имущество.

В феврале 1990 года Нажма начала возить Зохру в Найроби для дальнейших занятий. Поскольку это подразумевало шестичасовую поездку на автобусе и машине и пересечение границы с Кенией, они каждый раз оставались в Найроби на три недели. Их врач, миссис Элизабет Колдри, не бросала своих учеников. Ее метод частично перекликался с идеей Кардано о том, что глухой человек может научиться «слышать чтением»: она сказала Нажме сделать несколько альбомов с картинами предметов, с которыми Зохра часто сталкивается в повседневной жизни, и подписать рядом, как они называются. Например, в одном альбоме была фотография ботинка, рядом с которой было написано «ботинок». Нажма показывала на фотографию и на слово, потом говорила: «Ботинок», – и Зохра должна была повторить слово. В поисках подходящих картинок Нажма перерыла сотни журналов. Так Зохра узнала, что у всего есть свое имя.

Мы воспринимаем имена как нечто естественное, как будто почти все предметы в мире сразу появились со своими названиями – однако на самом деле мы придумали их сами. Даже само понятие имени нужно осваивать. Когда Нажма описывала мне свои альбомы, я вспомнила слепоглухую Хелен Келлер и ее откровение у колодца. Хелен было почти семь лет, и она совсем не владела языком, когда к ней приехала учительница Энн Салливан. Пальцами она побуквенно выстукивала слова на ладони Хелен, и скоро девочка научилась связывать слово «торт» на своей ладони и сладкую еду, однако она еще не поняла, что пальцы выстукивали конкретное название. Но через несколько дней у колодца Салливан выстукивала слово «вода» на одной ладони Хелен, пока на другую ее ладонь лилась вода, и тогда свершилось судьбоносное событие. В «Истории моей жизни» Хелен пишет: «Мне как-то вдруг открылась таинственная суть языка. Я поняла, что “вода” – это чудесная прохлада, льющаяся по моей ладони. Живой мир пробудил мою душу, дал ей свет… У всего на свете есть имя! Каждое новое имя рождало новую мысль! На обратном пути в каждом предмете, которого я касалась, пульсировала жизнь. Это происходило потому, что я видела все каким-то странным новым зрением, только что мною обретенным»[152]. В тот день Хелен выучила тридцать новых слов.

Опыт Хелен Келлер не уникален. В своей потрясающей книге «Человек без слов» (A Man Without Words) Сьюзен Шеллер описывает, как она учила жестовому языку двадцатисемилетнего глухого человека – Идельфонсо[153]. Прорыв произошел, когда Идельфонсо понял, что жесты Шеллер обозначают названия предметов; первым он выучил жест и слово «кошка». Когда на него снизошло это откровение, он сначала замер на стуле, а затем медленно оглядел комнату, совершенно по-другому воспринимая все предметы. Он хлопнул по столу, требуя показать его название, а затем начал указывать на разные предметы в комнате – книгу, дверь, часы, стул – и спрашивать, как они называются. После этого, в шоке от открывшегося ему знания, он сел и разрыдался. Майкл Хорост, родившийся глухим, выучил английский язык по картинкам – но только после того, как в три с половиной года ему диагностировали глухоту[154]. Как он пишет в книге «Восстановленный» (Rebuilt), слова превратили его из «немой пугливой зверюшки» в оживленного мальчика. Его мать вспоминала, что в нем словно зажглась лампочка.

Хелен Келлер, Идельфонсо и Майкл Хорост были уже сравнительно взрослыми, когда начали осваивать язык, так что они помнят, как учили свои первые слова; их рассказы демонстрируют, как язык пробуждает наше сознание. Язык одновременно отражает и обогащает наше мышление и восприятие. Слово – это символ, который, в зависимости от контекста, может представлять собой нечто конкретное или абстрактное[155]. Понимание того, что некоторый предмет входит в более общую категорию – это очень важная часть восприятия. Когда Лиам научился распознавать предметы при помощи зрения, он узнавал их – дерево, собаку, лестницу – как часть какой-то категории. Когда мой сын Энди только учился говорить, он ложился на пол и катал вперед-назад игрушечную машинку, повторяя: «Вольво». Тогда у нас была машина «Вольво», и обычно в семье мы называли ее по названию марки бренда. Выходит, Энди решил, что «Вольво» обозначает все машины или даже все механизмы с четырьмя колесами? Когда это слово начало обозначать для него только конкретную марку машин? С развитием его мышления и чувства языка слово «Вольво» стало обозначать другую категорию предметов.

Но язык – это не просто список слов. В нем есть структура, грамматика и синтаксис, которые указывают на взаимоотношения между предметами и людьми, обозначаемыми словами. В английском языке структура задана в основном порядком слов. В английском языке фраза The boy saved the dog («Мальчик спас собаку») – это совсем не то же самое, что The dog saved the boy («Собака спасла мальчика»). Если изменить порядок слов, утверждение может превратиться в вопрос. Некоторые предлоги – например, в фразах «в доме» или «перед обедом» указывают на время и место действия. В своем дневнике Нажма отметила в дневнике, что Зохра начала использовать предлоги – например, «на», «над» и «под» – в три с половиной года.

Дети выучивают слова и грамматику родного языка не зубрежкой в школе, но из повседневного общения и игр с окружающими людьми[156]. Это не зависит от того, как именно язык воспринимается – на слух, зрением или через прикосновения[157]. Энн Салливан в письмах к своей учительнице Софи Хопкинс описывала, как она выбросила все свои планы занятий и начала учить Хеллен Келлер неформально, настукивая в руку Хеллен описания всех предметов и событий, которые им встречались[158]. «Я буду обращаться с Хелен как с двухлетним ребенком… Я буду говорить в ее ладонь так же, как мы говорим на ушко младенцу». Нажма тоже использовала картинки и реальные предметы, чтобы говорить с Зохрой обо всем, что происходило в течение дня. Эти разговоры продолжались беспрестанно и очень утомляли ее. Например, когда было нужно обуваться, Нажма могла показать Зохре картинку с ботинками и соответствующее слово и сказать ей, чтобы она шла за ботинками. В результате начиналась долгая беседа, в которой постоянно повторялось слово «ботинки»: «Вот твои ботинки. Какого цвета твои ботинки? Давай наденем твои ботинки», – и так далее.

Иногда ребенок использует только одно слово, – например, «молоко» – подразумевая при этом целую мысль, например, «Принеси мне молоко». Нажма всегда говорила с Зохрой полными предложениями. Как я прочитала в письмах Энн Салливан, она практиковала аналогичный подход. Для Нажмы любой предмет, любое действие были поводом к тому, чтобы чему-то научить Зохру. «Смотри, вот стакан с водой, – говорила она Зохре. – Он полон наполовину. А теперь давай разрежем апельсин на половинки. Что я только что сделала?» Семья Нажмы звала Зохру ее «сумочкой», потому что девочка всегда была рядом с ней. Но Нажма была только рада этой всепоглощающей работе с Зохрой. У нее не было своих детей, и она чувствовала, что Зохра была даром Божьим. Она писала о ней в дневнике: «Я всегда чувствовала, что в моей жизни чего-то не хватает, но теперь у меня есть она, и моя жизнь кажется мне полной».

В своей книге «Если в лесу падает дерево» (If a Tree Falls) Дженнифер Рознер описывает похожий, столь же скрупулезный подход к обучению языку своих двух глухих дочерей, одна из которых носила слуховой аппарат, а вторая – кохлеарный имплантат[159]. Рознер сделала книжки с картинками «кто» и «где», в которых содержались все места, где в течение недели были ее дочери, и люди, с которыми они встречались, а затем использовала эти книжки, чтобы пересказывать эти события снова и снова. Она постоянно говорила со своими детьми. «Нельзя было отвернуться, задуматься, заняться другими делами. От меня требовалась постоянная включенность и близость», – писала Рознер.

Идея использовать картинки, чтобы проиллюстрировать слова для предметов и действий, кажется простой, но как Нажма научила Зохру абстрактным концепциям вроде любви и справедливости? Когда я задала Зохре этот вопрос, она сказала, что для нее выучить эти понятия было не сложнее, чем для других людей. Чуть позже в тот день я спросила об этом Нажму и получила тот же ответ.

Удовлетворительное объяснение я смогла найти только в письмах Энн Салливан. Она писала, что врачи постоянно спрашивали ее, как она смогла научить Хелен прилагательным и абстрактным идеям[160]. «Так странно, что люди поражаются такой простой вещи, – писала она Хопкинс, – ведь научить ребенка названию идеи, если она оформилась в его сознании, столь же просто, сколько и названию предмета». Однажды Хелен билась над решением математической задачи, и Энн настучала пальцами ей на лбу: «Подумай!» Хелен мгновенно поняла, что это значит, и с тех пор всегда правильно использовала это слово. Салливан описывала, как дети по опыту учатся различать такие чувства, как, например, счастье, грусть или сожаление, а затем взрослые учат их словам, обозначающим эти чувства. Абстрактные идеи – например, любовь или справедливость – можно выучить по ассоциации: любовь ассоциируется с лаской, а справедливость – с определенными сюжетами рассказов. В диалогах и взаимодействиях со взрослыми и друг с другом дети осваивают не только абстрактные идеи, но и правила поведения, что такое хорошо и что такое плохо, а также присущие их культуре обычаи и верования.

К облегчению и радости Нажмы Зохра сказала свои первые слова – «ма», «ама» (мама) и «верх» – в полтора года. Но умение Зохры понимать устную речь и читать намного опережало ее умение ясно говорить. Путь она и владела языком, но ей было трудно общаться с другими. Ее слух даже со слуховым аппаратом не позволял ей хорошо слышать звуки собственного голоса. Большинство из нас обучаются говорить инстинктивно, но Зохра осваивала речь с большим трудом. Нажма использовала зеркало, чтобы показать Зохре, как нужно шевелить губами для произнесения тех или иных слов, и просила ее дотронуться до губ, когда она произносила звук «м», и до горла – когда она говорила «к». Пользуясь неистощимым воображением, Нажма составила еще один альбом – на этот раз для звуков речи. Сложнее всего Зохре давался звук «к», особенно в начале слов. Нажма показывала ей в альбоме картинку книги (book), и они учились произносить звук «к» на конце этого слова. Потом они тренировались произносить cup («чашка») и coffee («кофе»). «Когда я в первый раз научилась правильно произносить звук “в”, – сказала мне Зохра, – это было для меня потрясающим достижением. Я была в таком восторге от своего умения правильно произносить этот звук, что я повторяла его до вечера без остановки, так что всем остальным это страшно надоело».

К трем с половиной годам Зохра овладела всеми звуками, и тогда же она научилась составлять простые фразы и вопросы из трех-четырех слов, например «Я хочу молоко» или «Что говорит папа?» Однако ей исполнилось почти пять лет, прежде чем другие люди помимо Нажмы и других членов семьи начали понимать ее речь, и даже тогда ее понимали только ее друзья и учителя, которые ее хорошо знали. Ее голос звучал необычно. «Он как бы исходит изнутри, из горла», – писала Нажма.

Слышащие дети обычно сначала осваивают язык, а затем учатся читать, но Зохра благодаря своим альбомам и занятиям с Нажмой выучила язык отчасти через чтение. К тому моменту, когда она в три с половиной года пошла в детский сад, она уже освоила букварь. Воспитательница очень удивилась – не только потому, что Зохра уже умела читать, но и потому, что она не знала алфавит. Нажма научила Зохру всем буквам, но не в алфавитном порядке. Возможно, это и неудивительно: чаще всего мы учим английский алфавит по детской песенке. Более того, Зохра научилась читать, узнавая слова целиком, а не произнося их по буквам. Хелен Келлер в своей автобиографии описывает, как она общалась с другими, выстукивая буквы пальцами, и как она тоже ухватывала целое, а не только составные части: «Я не ощущаю каждую букву отдельно, так же, как вы не рассматриваете отдельно каждую букву при чтении»[161]. Через сто лет специалисты по зрению Мерав Ахиссар и Шауль Хохштейн повторили эту мысль в своей теории обратной иерархии: мы мгновенно ухватываем суть увиденного, поначалу не замечая детали[162].

Зохра пошла в обычный детский сад, а не в специализированную школу для глухих. Пусть глухота и отчуждала ее от других детей, ей нравилось в школе. Она отлично справлялась с арифметикой, писала в прописях и учила разные звуки и как они соотносятся с буквами. Большую часть уроков она и слушала учителя, и читала по губам, и ей нравилось играть во дворе с другими детьми в игры, где действия были важнее слов. Но больше всего ей нравилось читать, и страсть к чтению она разделяла со своей бабушкой. В детстве ее любимым местом был «зеленый книжный магазин». Как писала Нажма в своем дневнике, Зохра росла счастливой любящей девочкой, которая постоянно задавала всем вопросы.

Однако когда Зохре было четыре года, она подхватила инфекцию, которая временно лишила ее даже того слуха, который у нее был. На выздоровление у нее ушло шесть недель, и Зохра пропустила целый семестр занятий. Нажма переживала, что за этой инфекцией могут последовать новые, а кроме того, она считала, что у Зохры в школе мало развивается речь и владение языком, так что она отправляла Зохру в школу только два-три раза в неделю, а в остальные дни продолжала тренировать ее слух. Зохра обычно не реагировала, когда ее окликал кто-то, кого она не видела, поэтому Нажма иногда подкрадывалась к Зохре со спины и негромко ее окликала разными голосами. Кроме того, она обошла весь дом с диктофоном и записала разные звуки и короткие сообщения от семьи Зохры, а дальше проверяла по ним слух Зохры. Вечерами они вместе садились на балконе, и Нажма показывала Зохре список слов. Затем, прикрыв рот, она произносила одно из этих слов вслух, а Зохра должна была найти его в списке. Когда у Зохры получалось найти нужно слово в коротком списке, список становился длиннее. Нажма никогда не упускала возможности научить Зохру активно пользоваться тем слухом, который был ей доступен.

Когда Зохре было пять лет, они с Нажмой переехали в Дар-эс-Салам и поселились неподалеку от того места, где жили родители Зохры с детьми. Братья и сестра звали Зохру почемучкой: она постоянно задавала всем вопросы. На третий день учебы в школе Зохра, которую всегда тянуло к людям, уже знала имена всех одноклассников и составила их список. Хотя иногда она чувствовала себя изолированной от остальных учеников, которые так легко говорили и общались между собой, она все же завела тесную дружбу с несколькими одноклассниками, сформировав свой маленький социальный круг, который для нее был как вторая семья. Нажма работала в школе Зохры сначала библиотекарем, а потом учителем – но не в ее классе. Так как Нажма с восемнадцати лет преподавала в религиозном центре, она без проблем справлялась с обязанностями учителя, но вскоре она решила уволиться. Учителю нужно постоянно говорить в течение дня, а Нажма проводила вечера, без остановки разговаривая с Зохрой.

Несмотря на все старания Нажмы, к восьми годам ее голос стал более гнусавым, обрел назальный оттенокстал более назальным. Нажма заподозрила, что эта перемена вызвана тем, что слух Зохры ухудшился еще больше, так что она повезла уже девятилетнюю Зохру в США, в Школу слуха и речи Кларка в Нортгемптоне (штат Массачусетс). Зохра получила новый слуховой аппарат, но он не очень ей помог, а ее речь уже была лучше, чем у большинства детей в той школе. Они остались там только на один семестр.

Вернувшись из Нортгемптона, они снова поехали в Моши, к родителям Нажмы (бабушке и дедушке Зохры), которые держали магазин матрасов. Зохра пошла в международную школу, где занятия шли на английском языке. Ей нравилось учиться, и, возвращаясь домой, она сажала бабушку рядом с доской у них дома и учила ее. Зохре повезло, что ее бабушка знала английский: большинство пожилых женщин в их сообществе им не владели. И Зохра, и ее бабушка обожали читать, так что они часто обсуждали любимые книги, и бабушка делилась с Зохрой историями из своей жизни. Нажма успевала работать с отцом в магазине, что ей очень нравилось, и смогла выстроить бизнес, но все свое свободное время она по-прежнему посвящала Зохре. «Запри дверь и иди позанимайся с Зохрой», – говорил ее отец, и Нажма так и делала, занимаясь с Зохрой по три часа в день.

Однако Зохра слышала все меньше и меньше, и в результате ее речь продолжила ухудшаться. Примерно в то время дядя Нажмы прочитал статью о кохлеарных имплантатах – устройствах, которые могут помочь глухим людям. И снова Нажма повезла уже двенадцатилетнюю Зохру в Лондон, в Портлендскую больницу, где ее подозрения подтвердились. Слух Зохры ухудшался: она не слышала звуки тише 110 децибел. Слуховые аппараты здесь уже не работали. Зохре помог бы только кохлеарный имплантат, но он стоил почти 50 000 долларов.

Нажма вернулась в Моши подавленной. Она сказала своему дяде, что надежды больше нет: они никогда не смогут получить ту единственную вещь, которая могла бы помочь слуху Зохры. Но дядя Нажмы взял дело в свои руки. Он разослал письма родственникам, все они прислали денег, а брат Нажмы получил кредит на 10 000 долларов. С этими деньгами Нажма и Зохра вновь отправились в путешествие, на этот раз в Торонто, где жили родственники Зохры. Там установка имплантата стоила чуть дешевле: 48 тысяч долларов.

В 1790 году Алессандро Вольта (именем которого был назван вольт) вставил по одному концу электрической цепи в каждое ухо и ощутил «в голове громкое “бум”», за которым следовал звук, похожий на «кипение густого супа»[163]. С учетом этого несколько шокирующего переживания он больше никогда не повторял этот эксперимент, но его наблюдения стали первым доказательством того, что наше восприятие звука по крайней мере отчасти связано с протекающими в нашей голове электрическими процессами.

Почти два века спустя, в 1957 году, Андре Джурно и Шарль Эрье провели в Париже первую прямую стимуляцию слухового нерва. Отоларинголог Эрье оперировал человека, который потерял оба слуховых органа внутреннего уха – улитки. Во время операции Эрье поместил катушку разработки Джурно на обрубок слухового нерва, который ведет от внутреннего уха к мозгу. Чтобы преобразовать внешние звуки в электрический сигнал, был использован микрофон, с которого сигнал через катушку-передатчик, установленную снаружи черепа, передавался на внутреннюю катушку и далее на слуховой нерв. Это приспособление позволило пациенту услышать внешние звуки[164].

Звуки формируются при вибрации объектов. Своими колебаниями объекты толкают (сжимают) и – реже – тянут воздух вокруг себя, из-за чего вокруг них распространяются волны. Если частота этих волн низкая, меньше двадцати колебаний в секунду, мы чувствуем их как вибрацию на коже, но если их частота находится в пределах от двадцати до двадцати тысяч колебаний в секунду, мы слышим их как звук. Природные звуки почти всегда сложны: каждый звук состоит из множества звуковых волн разной частоты (что мы воспринимаем как высоту звука) и амплитуды (что мы воспринимаем как громкость). Эти звуковые волны заставляют вибрировать наши барабанные перепонки, которые приводят в движение три косточки в среднем ухе – а они в свою очередь толкают овальное окно улитки во внутреннем ухе. От этого приходит в движение жидкость, заполняющая улитку, которая давит на базилярную мембрану, стимулируя внутренние волосковые клетки – наши слуховые рецепторы. Внутренние волосковые клетки сообщают информацию нейронам слухового нерва в улитке, которые передают ее по слуховому каналу в мозг. Все это помогает усилить звуковой сигнал даже от низкочастотных волн. Собственные слуховые органы пациента Джурно и Эрье не работали, поэтому во время операции ученые стимулировали его слуховой нерв напрямую.

По чистой случайности один пациент в Лос Анджелесе показал своему отологу, доктору Уильяму Хаусу, газетную заметку о работе Джурно и Эрье[165]. Доктор Хаус был заинтригован. Многие люди теряют слух, когда погибает большинство их внутренних волосковых клеток, или все эти клетки. Можно ли восстановить слух глухого человека, разработав приспособление, которое будет в обход самого уха стимулировать слуховой нерв напрямую? В 1961 году он установил своим двум пациентам первые кохлеарные имплантаты. Они работали по тому же принципу, что и устройство Джурно и Эрье, за исключением того, что электроды были установлены не на сам слуховой нерв, а в улитку. Внешние звуки приводили к тому, что электрод стимулировал слуховые нейроны по центру улитки, которые передавали информацию в слуховую кору головного мозга, и пациенты начинали слышать.

Однако ткани вокруг внутренней катушки у этих пациентов покраснели и начали отекать, и доктор Хаус, опасаясь, что их организм отторгает имплантат, предпочел его удалить. В то время он много оперировал и должен был поддерживать свою молодую семью, поэтому он несколько лет не мог продолжить работу над кохлеарными имплантатами. Но в 1972 году, разработав портативное устройство, он предоставил его одному из своих пациентов, Чарльзу Грейзеру. Электронику для этого устройства разработал Джек Урбан, с которым они давно работали вместе. Внешний стимулятор генерировал переменный ток, амплитуда которого повышалась и понижалась в зависимости от внешних звуков. Далее эта информация посредством радиоволн передавалась на электрод в улитке, который стимулировал слуховые нейроны. В свой первый день с этим кохлеарным имплантатом Грейзер, который потерял слух во взрослом возрасте, наслаждался самыми разными звуками, которые слышал во время утренней велопрогулки, и в тихой обстановке даже мог понять устную речь.

В то же время и другие группы ученых, инженеров и врачей как в США, так и в Европе начали разрабатывать свои кохлеарные имплантаты[166]. На другой стороне земного шара в австралийском Мельбурне Грэм Кларк приступил к созданию собственного устройства. И Хаус, и Кларк написали воспоминания, в которых описали свою работу над кохлеарным имплантатом[167]. Хотя они расходились во мнениях о том, сколько электродов следует устанавливать и какова должна быть их длина, их воспоминания во многом схожи: это ощущение хорошо передано в заголовке книги Хауса – «Трудности инноватора в медицине» (The Struggles of a Medical Innovator). Оба они при разработке имплантата столкнулись с враждебным отношением со стороны коллег, и оба с трудом находили финансирование для продолжения своих исследовательских программ. Точно так же, как общество сопротивлялось разработке интраокулярных линз сэра Гарольда Ридли, многие коллеги Хауса и Кларка были против того, чтобы помещать инородное тело в сенсорный орган человека. Возражения против кохлеарных имплантатов зашли еще дальше. В 1964 году доктор Мерл Лоуренс, высочайший авторитет по вопросам слуха, заявил: «Прямая стимуляция волокон слухового нерва с последующим восприятием речи неосуществима»[168]. Некоторые исследователи опасались, что слуховой нерв у глухих людей мог от неиспользования разрушиться до такой степени, что имплантату будет уже почти нечего стимулировать. Другие предсказывали, что вызванные имплантатом стимулы дадут такое грубое восприятие звуков, что оно не позволит услышать даже звуки окружающей среды, не то что речь. Они обвинили Хауса в том, что он вводит в заблуждение своих пациентов, мечтающих обрести слух, и намекали на то, что он проводит свои «эксперименты на людях» просто ради денег. (Однако Хаус не зарегистрировал патент на свои разработки, чтобы они были доступны всем и каждому.) К 1975 году тринадцать человек в США – большинство из них были пациентами доктора Хауса – получили работающие кохлеарные имплантаты. Национальные институты здравоохранения США заказали исследование, и в 1977 году было опубликовано заключение о том, что данные устройства значительно улучшили жизнь людей, участвовавших в эксперименте. После этого мнение врачей и ученых начало меняться[169].

Однако протест против кохлеарных имплантатов возник в совершенно иной сфере – в сообществе глухих людей[170]. Представьте себе, каково это – потерять слух во взрослом возрасте: вы почти всю жизнь общались словами, но теперь вы больше не слышите речь других людей. Но если вы уже родились глухим, возможно, вы выросли в сообществе глухих людей, общаясь с другими посредством одного из жестовых языков. (Точно так же, как существует множество словесных языков, в разных странах существуют и разные жестовые языки.) Если вы были глухи от рождения, то вы, скорее всего, выросли в культуре, где вы могли чувствовать себя на равных с другими людьми, однако в то же время вы знали, что ваше сообщество постоянно находится под угрозой. За последние два века глухие люди много раз были вынуждены бороться за свои языки и образ жизни[171]. В XIX и по большей части в XX веках многие работники образования в сообществе слышащих людей настаивали на том, чтобы глухие дети учились устной речи, и даже доходили до того, что запрещали в своих школах жестовые языки. Поскольку научиться устной речи без слуха невероятно трудно, многие глухие дети тем самым лишились возможности общаться. То был пример, как слышащие люди решили, что они понимают глухоту лучше, чем сами глухие. Может быть, введение кохлеарных имплантатов – это еще один пример того, как глухим людям навязывают устную речь? Может ли человек с кохлеарным имплантатом, который не обеспечивает полноценный слух, чувствовать себя наравне с теми, кто слышит хорошо? Что произойдет с культурой глухих и жестовыми языками, которые их поддерживают, если глухим детям вживят такое устройство, заставив их учиться жить в слышащем мире? Эти возражения и опасения глухих людей достигли своего апогея в 1990-х годах, когда кохлеарные имплантаты стали более распространены, и сохраняются до сих пор[172].

Воспоминания Хауса и Кларка демонстрируют настойчивость и упорство, с которыми оба они преодолевали не только политические, но и технические проблемы, связанные с разработкой кохлеарных имплантатов. Они никогда не переставали работать над поиском решений. Улитка устроена тонотопически: волосковые клетки и слуховые нейроны у основания улитки (недалеко от того места, где она соединяется со средним ухом, в широкой части спирали) реагируют на высокие частоты, тогда как клетки на кончике реагируют на низкие частоты, и между ними расположены клетки, отвечающие за все промежуточные варианты. Чтобы увеличить набор частот, которые могут слышать и различать пациенты, Грэм Кларк хотел установить целый ряд электродов, которые могли бы покрывать большую часть спирали улитки и таким образом стимулировать разные ее участки[173]. Однако, если цепочка электродов будет слишком гибкой, она не удержится на повороте в улитке, тогда как слишком жесткая цепочка не загнется по спирали. Эта проблема мучила Кларка до тех пор, пока в отпуске на пляже на него не снизошло озарение. Он взял несколько спиральных раковин улитки и попробовал вводить в них разные травинки и веточки. Оказалось, что лучше всего работали стебли, которые были гибкими на конце, но более жесткими у основания: гибкий кончик позволял стеблю завернуться, а жесткое основание не давало ему сломаться. Сегодня вводимые в улитку электроды обладают разной жесткостью – гибче на кончике и жестче у основания – и покрывают примерно один оборот с четвертью в улитке, которая загибается на два с половиной оборота.

Различные модели кохлеарного имплантата работают по схожему принципу. На внешней части, которая крепится за ухом, расположен микрофон, который принимает внешние звуки и преобразует их в электрический сигнал. Этот сигнал отправляется на речевой процессор, который преобразует сигнал в цифровой вид и разделяет его на разные частоты. В ходе дальнейшей обработки эти сигналы отправляются обратно на внешнюю часть устройства, откуда они посредством радиоволн передаются на внутренний чип, установленный под черепом, который посылает их на нужные электроды в улитке в соответствии с частотой звуков. Электроды, расположенные у основания улитки, возбуждают слуховые нейроны, отвечающие за высокочастотные звуки, а электроды, расположенные ближе к кончику, стимулируют нейроны, связанные с низкочастотными звуками. Речевой процессор обычно выполнен в форме слухового аппарата и точно так же сидит на ухе, однако некоторые производители встраивают его в ту часть, где расположены микрофон и катушка-передатчик. Водонепроницаемые речевые процессоры можно носить на руке. Магниты на внешней и внутренней частях устройства удерживают их на нужных местах[174]. Такое устройство хорошо тем, что кохлеарный имплантат можно обновить, изменив программу на речевом процессоре, и для этого не нужно заменять внутреннюю частью устройства. Речевой процессор в имплантате каждого пациента настраивают таким образом, чтобы ему было наиболее комфортно и удобно пользоваться своим слухом.

Здоровая улитка содержит три тысячи организованных тонотопическим образом внутренних волосковых клеток, стимулирующих слуховые нейроны. В настоящий момент кохлеарный имплантат содержит не больше двадцати двух электродов, и не все их можно использовать одновременно для стимулирования смежных зон улитки. Поскольку соотношение внутренних волосковых клеток к электродам составляет больше, чем сто к одному, неудивительно, что люди с кохлеарными имплантатами различают частоты не так хорошо, как люди с нормальным слухом. Например, они могут не услышать разницу между нотами до и до-диез на фортепиано. Однако поразительно, насколько хорошо человек с кохлеарным имплантатом слышит в целом: многие могут понимать речь, не читая по губам, что позволяет им говорить по телефону, а те, кто получил имплантаты для обоих ушей, могут слышать речь в шумной обстановке и определять, откуда исходит звук. Многие глухие от рождения дети, которые получили имплантат на первом году жизни, хорошо ориентируются в слышащем мире. Совершенно поразительно, насколько эффективен оказывается кохлеарный имплантат – и это является живым свидетельством тому, как гибок и пластичен человеческий мозг.

Когда Зохре исполнилось восемь лет, слуховой аппарат ей уже не помогал. Она не слышала абсолютно ничего – ни голосов людей, ни шагов, ни моторов машин, ни даже низкого рокочущего белого шума, который раньше она могла воспринимать через слуховой аппарат. К двенадцати годам она уже забыла, что такое слышать, и когда весной 2000 года врачи включили ее кохлеарный имплантат и отправили на него гудок для проверки, она даже не поняла, что слышит звук. Она, конечно, что-то почувствовала – какое-то странное ощущение в голове, жутковатое и неприятное. Зохра знала, что должна услышать гудки, так что когда на ее имплантат отправили второй гудок, и она снова испытала это странное чувство, она подумала, что это, должно быть, и есть слух. Это объясняло и те необычные ощущения, которые она испытала одновременно с тем, как посмотрела на Нажму и аудиолога и увидела, что у них шевелятся губы.

Итак, теперь Зохра слышала – но это был не тот слух, который мы знаем. Это было парадоксальное чувство. Она писала: «Я помню, как шла по улицам Торонто после того, как меня выписали из больницы, и я “слышала”… машины и другие звуки, но я не могла их узнать и не понимала, что они значат. Но я их “слышала”». В похожем ключе Оливер Сакс озаглавил свой рассказ о Верджиле, – «Смотреть и не видеть» – поскольку Верджил обрел зрение, но не понимал, что видит перед собой[175].

Когда Зохра на следующий день включила имплантат, все звуки были для нее «громкими, страшными и неприятными». Ей было очень трудно осмыслить, что именно эти ощущения другие люди считали такими важными для их жизни. Чаще всего мы приглушаем фоновые шумы в своем восприятии, порой даже не осознавая этого, но на Зохру абсолютно все звуки навалились одновременно. Она не хотела носить имплантат, но Нажма, ее кузены и дедушка с бабушкой настояли на том, что она должна попробовать. Через две недели звуки уже не так ее беспокоили, но даже сегодня Зохра иногда отключает имплантат, чтобы не отвлекаться на посторонние шумы. Благодаря своему новоприобретенному слуху она постепенно начала чувствовать более прочную связь с миром и с другими людьми.

Едва ли мы можем представить себе, какими были первые ощущения Зохры после получения кохлеарного имплантата, но мы можем вспомнить наши чувства, когда мы сталкивались с чем-то неожиданным. Например, все мы хоть один раз спускались по лестнице, когда последняя ступенька оказывалась ниже, чем мы рассчитывали, и на мгновение мы теряли под ногами опору. В такие моменты мы словно выпадаем из пространства, из-за этого у нас вдруг начинает учащенно колотиться сердце, перехватывает дыхание, и эти висцеральные реакции продолжаются даже когда мы уже успешно спустились на нужную ступеньку. Я много раз переживала такие моменты дезориентации и испуга, когда училась слаженно использовать оба глаза и воспринимать предметы трехмерными – однако я осваивала качественно новый метод зрения, а не получила зрение впервые в жизни. Если вы впервые на своей памяти начинаете слышать, как это было с Зохрой, то вы почувствуете намного большее смятение и тревогу. Она слышала звуки, которые не имели никакого значения и не вписывались в ее представления о мире.

В каком возрасте младенец с нормально развитыми органами чувств начинает отделять звуки от зрительной и тактильной информации? Ведь мы воспринимаем события целиком, а не отдельные изолированные стимулы, причем большая часть событий затрагивает многие сенсорные системы одновременно[176]. Младенец чувствует вкус материнского молока и его запах, ощущает его тепло и густоту; он не видит лица матери, но слышит ее голос. У младенцев, скорее всего, специализация зон головного мозга выражена еще не так ярко, как у взрослых, и поэтому они могут переживать события целиком, не отличая слуховую информацию от зрительной[177]. В книге «Ошибка Декарта» невролог Антонио Дамасио пишет: «Вначале не было прикосновений, зрения, слуха или движения самого по себе, но было ощущение тела, которое прикасалось, видело, слышало или двигалось»[178]. С возрастом мы начинаем не просто видеть внешний мир, но осознавать тот факт, что видим его[179]. Активно исследуя окружающую среду, чаще всего во младенчестве, мы начинаем осознавать и свое восприятие мира, и различные органы и методы, необходимые нам для этого восприятия. Когда врачи впервые включили кохлеарный имплантат Зохры, она не просто обрела слух: она впервые осознала, что слышит.

Когда мы слышим звуки, на самом деле мы слышим события или предметы – то есть то, что вызывает эти звуки. Если ничего не происходит, если мир замер неподвижно, то он становится безмолвным. Пожалуй, эту идею лучше всех сформулировал Джон Халл, который в своей книге «Прикосновение к камню» (Touching the Rock) по своему опыту описывает, каково это – ничего не видеть и ощущать мир в первую очередь через слух: «Но самое странное было то, что это был исключительно мир действия. Каждый звук обозначал некоторое действие. Когда ничего не происходило, стояла тишина: та небольшая часть мира, в которой раньше что-то действовало, теперь умирала, исчезала»[180]. До установки кохлеарного имплантата Зохра знала только о тех событиях, которые она видела: услышать то, что она не видела, было для нее одновременно восхитительно и страшно, как если бы мы вдруг получили способность видеть сквозь стены.

Для Зохры было проще всего изучить те звуки, которые порождались ее собственными действиями. Она толкала стул, и тот скрежетал по полу. Дженнифер Рознер в своей книге «Если в лесу падает дерево» (If a Tree Falls) описывает, как врачи впервые включили кохлеарный имплантат ее дочери[181]. Девочке дали барабан и барабанную палочку: она ударила палочкой в барабан (а кто бы смог удержаться?) и замерла в удивлении. Потом она снова ударила в барабан – и рассмеялась. Это была прекрасная идея для первого знакомства с кохлеарным имплантатом – предложить ребенку какое-нибудь действие, чтобы он знал, что именно вызвало звук и откуда он происходит. Интуитивно мы уже давно освоили этот прием: мы даем младенцам погремушки, которые служат именно для этой цели.

В машине Зохра поначалу не могла отличить голос человека от урчания мотора: ей казалось, что это все один звук. И действительно: звуковые волны и от мотора машины, и от человека попадали на ее кохлеарный имплантат одновременно. Зохра описала мне это следующим образом: «Сегодня я ехала в лифте с мамой, и меня поразило, что я чувствую одновременно два запаха – духи и сигаретный дым. Я легко могла отделить один запах от другого или сосредоточиться только на одном. Они были совершенно разными. И я сказала маме – со слухом я так не могу. Все звуки смешивались в один, и их было очень трудно разделить на части, на слои».

Как Лиаму приходилось учиться определять, к каким объектам относятся те или иные контуры и цветные пятна, так и Зохра училась различать, какие источники формируют те или иные звуки. Эта задача особенно сложна, поскольку каждый источник – мотор машины, голосовые связки человека – производит много разных звуков или звуковых волн разной частоты и громкости. Как мы выделим и сгруппируем звуковые волны, которые составляют человеческий голос, и отделим их от звуковых волн, порожденных мотором? Лиам мог изучать изображение в течение некоторого времени, но звуки быстротечны, и поэтому Зохра лучше всего училась различать звуки, которые вызваны ее собственными действиями и которые можно повторять снова и снова.

Как и в случае с распознаванием предметов, распознавание звуков опирается на взаимодействие между мозговыми сенсорными зонами более низкого и более высокого уровней. Мы только начинаем понимать, где именно на слуховом пути происходит обработка звуков. Нейроны слухового нерва сообщаются с нейронами кохлеарных, или улитковых ядер в стволе головного мозга, которые в свою очередь соединены с нейронами других ядер ствола, в том числе в среднем мозге (нижние холмики четверохолмия) и таламусе (медиальное коленчатое тело), а затем ведут в первичную слуховую кору, расположенную в височной доле[182]. Если первичная зрительная кора (зрительная зона V1) организована ретинотопически (смежные области пространства попадают на смежные области первичной зрительной коры), то первичная слуховая кора, так же, как и улитка, организована тонотопически (близкие по частоте звуки обрабатываются в соседних зонах первичной слуховой коры). Эта чувствительность к частоте звука позволяет нам определять источник звука. Попробуйте уронить ложку на выложенный плиткой кухонный пол, и по частоте полученных звуковых волн вы тут же поймете, из чего она сделана – из дерева или металла. Первичная слуховая кора окружена слуховыми зонами более высокого уровня и тесно сообщается с ними. Как и в случае с обработкой зрительной информации, нейроны более низкого уровня реагируют на более грубые особенности поступающих стимулов: для слуха это изменение частоты звуковых волн во времени. Нейроны слуховых зон более высокого уровня реагируют более избирательно на определенные типы звуков – например, на пение птиц или голоса[183]. Мы можем говорить о распознавании зрительных образов и потере этого навыка при зрительной агнозии, и точно также мы можем говорить о распознавании слуховых образов и потере этого навыка при слуховой агнозии. Люди со здоровой первичной слуховой корой, но поврежденными слуховыми зонами более высоких уровней могут слышать звуки, но, как Зохра в первый день с кохлеарным имплантатом, плохо определяют источник звука или отделяют один слуховой образ от другого[184].

Альберт Брегман назвал нашу способность систематизировать звуки в зависимости от их источника «анализом слуховой сцены»[185]. Его эксперименты, а также работы других ученых позволили установить законы группировки звуковых волн, аналогичные гештальт-правилам зрительного восприятия. Например, мы группируем звуковые волны с похожей частотой: мы слышим их как звуки одинаковой высоты и воспринимаем их так, как будто они происходят от одного источника. Если звуковые волны разной частоты одновременно возникают и исчезают или одновременно становятся громче или тише, то, скорее всего, их издает один источник. Точно так же мы видим разные части предмета и распознаем их как единое целое, когда они движутся вместе[186]. Теория обратной иерархии, о которой мы говорили выше в связи со зрением, применима и к слуху[187]. Согласно этой теории, мы видим и распознаем объект как единое целое до того, как осознаем его детали, и мы мгновенно определяем источник звука, не осознавая составляющие его отдельные звуковые волны. Как и в случае со зрением, мы можем осознать звуки только после того, как слуховые зоны более высокого уровня получили всю информацию от слуховых проводящих путей и обработали ее. Поскольку в детстве у Зохры почти не было слуха, ее слуховая система не развилась в полной мере. Когда она начала различать и распознавать звуки, в слуховых зонах ее мозга и между ними начали формироваться новые связи.

Зохра не стеснялась спрашивать других о том, что она слышит, и она без устали анализировала каждый новый звук. Она догадалась, что пугающее шуршание, которое она слышала при движении, издавала ее собственная одежда, которая терлась о ее кожу. Она ожидала, что от шагов должен быть звук, и после получения имплантата в полном восторге обнаружила, что не просто слышит шаги, но еще и может по этому звуку определить, в какой обуви человек идет. Так она обнаружила, что звуки обнажают материальные свойства предметов. Некоторые звуки ее удивили. Когда после установки имплантата она решила съесть чипсы, она услышала не только их хруст, но и звук того, как она жует. Она написала: «Это так странно – такая легчайшая вещь порождает столько звука. Он был такой громкий! Я никогда не думала, что все это так звучит. Я всегда считала чипсы такими хрупкими, ведь они очень легкие и легко ломаются, и я думала, что они будут звучать очень тихо. Но они издают столько звуков, когда вы их едите! Они такие громкие!» Ветер мягко касался ее лица, но порождал воющие звуки. Бумага выглядела тонкой, но громко шуршала, если ее смять. Клавиши компьютерной клавиатуры на ощупь казались очень легкими, но резко стучали при наборе текста. Почистить зубы, подмести пол, вставить ключ в замок – все эти действия порождали свои звуки. Зохра с удивлением и радостью обнаружила, что если что-то уронить, этот предмет при падении на пол издаст какой-то звук[188]. Но не всегда один и тот же источник звучит одинаково: вода в кране и вода в чайнике на плите издают совершенно разные звуки. (Точно так же и Лиам удивлялся тому, что горячая вода в кране выглядит мутноватой, а не абсолютно прозрачной, как он думал.) Поскольку в душе Зохра должна снимать внешнюю часть имплантата, я спросила ее, знает ли она, с каким звуком вода уходит в слив. Она не была вполне уверена. Тогда, в 2010 году, мы с ней говорили в моем кабинете, где у меня была большая раковина, так что мы наполнили ее водой и послушали, как из нее уходит вода. Зохра была в восторге. «Хочешь еще раз?» – спросила я. Зохра улыбнулась и кивнула, и мы снова заполнили и слили раковину.

Нажма и Зохра провели в Канаде полгода и затем вернулись в Моши. Тогда Зохра открыла для себя совершенно новые звуки: для нас это обычные звуки повседневной жизни, но она не уставала ими наслаждаться. Зохра вспоминала в письме:

Умение различать звуки окружающей среды стало для Зохры величайшим достижением, но больше всего она хотела свободно говорить с другими людьми – понимать их речь и быть понятой самой. Для Зохры узнавать слова до сих пор намного сложнее, чем узнавать любые другие звуки. Она описывает звуки окружающей среды как «более плотные» и может представить себе урчание мотора, но не может представить, как звучит то или иное предложение.

Поскольку в основном мы общаемся посредством речи, мы должны извлекать из нее намного больше информации, чем из других звуков. Мы можем услышать, что мимо нас проезжает машина, но нам обычно неважно, какая именно; в случае с речью же нам нужно распознавать малейшие различия в том, как звучат те или иные слова. Едва заметные, но очень важные изменения в звучании слов подсказывают нам, слышим ли мы утверждение или вопрос и что чувствует говорящий – радость, злость или скуку.

После операции хирург сказал Нажме, что не согласился бы ставить Зохре кохлеарный имплантат, если бы знал, как долго она была абсолютно глуха. Зохра страдала от прелингвальной глухоты, то есть она была глуха еще до того, как овладела речью. При помощи слухового аппарата она иногда выхватывала те или иные согласные, которые трудно читать по губам, – например, «х», «г» и «к» – что помогало ей понимать речь, но за все детство она не услышала отчетливо ни одного слова. Именно поэтому Зохре приходилось намного сложнее, чем тем людям, которые страдали от постлингвальной глухоты: они еще могут помнить, как звучат слова. Поначалу речь через кохлеарный имплантат звучит несколько искусственно, как у робота, но многие взрослые с постлингвальной глухотой все же начинают понимать устную речь в тихой обстановке вскоре после получения имплантата.

После операций Зохра еще полгода прожила в Канаде: по утрам она занималась с логопедом, а все оставшееся время ее тренировала Нажма. Первой задачей Зохры было научиться разделять все звуки на речь и все остальное. К счастью, устную речь выделяют определенные характерные черты – например, в английском языке звуки произносятся со скоростью от двух до десяти звуков в секунду, а громкость речи и тембр у каждого человека обычно варьируется незначительно[195].

Обычно мы учим детей устной речи естественным образом, разговаривая с ними на «материнском языке», – медленно, упрощенно, преувеличивая эмоциональное содержание фраз, – но Зохре с самого начала пришлось учиться более быстрой и сложной речи взрослых. Это было очень трудно и утомительно, и иногда занятия доводили и Нажму, и Зохру до слез. Через месяц или два Зохра начала отличать мужские голоса от женских. Первое слово, которое она узнала, было слово «банан». Как оказалось, гласные было услышать проще, чем согласные, а кроме того, в речи очень легко выхватить телефонные номера и другие цепочки чисел, которые иногда сообщают по радио: Зохра предположила, что это должно быть связано с их ритмом. Арлин Ромофф, описывавшая свой опыт жизни с кохлеарным имплантатом в книге «Вновь начать слышать» (Hear Again), также упоминала, что цепочки чисел особенно выделяются в речи[196].

Зохра работала над тем, чтобы различать разные фонемы, мельчайшие единицы речи: иногда слова отличаются всего лишь на одну фонему, как слова cap («колпак») и cup («чашка»), и из-за этого Зохре бывает трудно понять, какое именно слово она слышит. Из-за глухоты она упустила тот момент, когда слышащие дети обычно развивают чувствительность к фонемам. Каждый язык из всех возможных фонем использует только некоторые: возможно, новорожденные слышат все звуки одинаково хорошо, но в течение года они становятся чувствительнее именно к фонемам родного языка, которые они слышат постоянно. Так, большинство носителей английского языка без труда различают звуки «р» и «л», однако носителям японского языка они даются трудно. С другой стороны, носителям английского сложно различать обычное «у» и умлаутированное «у» в немецком языке[197].

Поначалу Зохра училась на «закрытом наборе» односложных слов. Нажма или терапевт, прикрыв рот, произносили слово, и Зохра должна была выбрать его из списка, в котором было сначала два слова, потом три, потом еще больше, и в конце концов она доходила до списка из пятнадцати слов. Когда она отработала этот навык, она перешла к «открытым» заданиям, где у нее уже не было опоры в виде списка слов, из которых она могла выбрать ответ, и ей могли назвать абсолютно любое слово. Зохра училась узнавать часто встречающиеся фразы вроде «Как тебя зовут?» или «Какая сегодня погода?». Под конец ей зачитывали отрывки из книг и затем проверяли, как она поняла их содержание. Она слушала слова, которые произносились все тише и тише или со все более и более дальнего расстояния. Она даже научилась понимать шепот и говорить шепотом, чего она никак не могла бы сделать без кохлеарного имплантата.

Через десять с лишним лет, когда Зохра училась в медицинском институте, ее семья завела красивейшего серого попугая. Теперь Зохра могла наблюдать за тем, как другое живое существо учится говорить и как члены ее семьи говорили с ним на «материнском языке», зачастую повторяя одни и те же фразы снова и снова. Зохра никогда не уставала слушать своего попугая (хотя обычно он говорил с утра до вечера без остановки), особенно когда он называл ее имя: «Зохра-а-а-а-а-а!»

Для понимания речи невероятно важен контекст. Когда мы слышим начало той или иной фразы, мы часто можем предсказать, как она закончится, и мы знаем, какие слова нам встретятся, если говорим на какую-то конкретную тему. Скорее всего, нисходящие потоки информации облегчают наше понимание речи точно так же, как и обработку зрительной информации. Через много лет после получения имплантата Зохра, вчерашняя выпускница медицинского института, однажды слушала радио, и ей показалось, что ведущий произнес аббревиатуру DVT – медицинский термин, означающий «тромбоз глубоких вен». Но когда она услышала продолжение фразы – «…и Хайвей 401», она поняла, что на самом деле аббревиатура была DVP (Don Valley Parkway), то есть название автомагистрали, пролегающей недалеко от ее дома в Торонто. Ей по-прежнему было трудно различать звуки «т» и «п», но в данном случае ей помог контекст. Зохра всегда читала запоем, и благодаря этому она отлично владеет английским языком, что помогает ей предсказывать и интерпретировать последовательности слов. Однако при чтении и письме слова разделяются пробелами; в речи же не вполне очевидно, где заканчивается одно слово и начинается следующее. Я столкнулась с этим, когда учила в школе французский: мне казалось, что носители языка говорят слишком быстро.

В своих воспоминаниях «Вновь начать слышать» Арлин Ромофф прекрасно описала разные стадии понимания речи, которые она классифицировали как олимпийские медали – бронзовая, серебряная и золотая[198]. «Бронзовый» слух позволяет вам понимать, что слова – это слова, но при этом вы еще не понимаете их смысла. Слова звучат по-английски, но редко когда означают что-то внятное, и чтобы следить за речью, вам приходится полагаться на зрение – например, читать по губам. С «серебряным» слухом вы слышите слова и понимаете их значение без опоры на зрение, но вам нужно сначала услышать слова, а затем попытаться их понять, так что ваше распознавание речи замедлено. На «золотом» уровне вы слышите и понимаете слова мгновенно, без дополнительных усилий. Для человека, пользующегося кохлеарным имплантатом, уровень слуха очень сильно зависит от качества акустики. Думаю, в школе со своим французским я достигла серебряного уровня, а Зохра в понимании речи находилась где-то посередине между серебряным и золотым уровнем.

Для понимания языка, как и для распознавания объектов, недостаточно просто принять сырой сигнал от сенсорных систем: для этого нужна более глубокая обработка информации. В процессы понимания и обработки речи вовлечены многие зоны мозга, и помимо слуховой коры в их число входят лобная и теменная кора. Люди со здоровой слуховой корой, потерявшие речевые зоны более высокого уровня, по-прежнему будут слышать звуки, но для них будет характерна та или иная форма афазии – невозможности понимать язык или говорить. Кохлеарный имплантат Зохры позволял ей слышать множество звуков, но, как и Лиам при распознавании зрительных объектов, она должна была наработать сенсорные пути более высокого уровня, чтобы начать понимать речь.

Кохлеарный имплантат не так чувствителен к высоте звука, как здоровые слуховые органы человека. К счастью для Зохры, высота звука не очень сильно влияет на наше восприятие речи, по крайней мере в случае с английским и другими индоевропейскими языками: мы легко понимаем одну и ту же фразу, произнесенную детским высоким голосом и низким голосом взрослого мужчины. Зохре было бы намного сложнее учить китайский или любой другой тоновый язык, где высота тона играет важную роль при определении значений слов.

Зохра сама придумала для себя некоторые стратегии обучения: например, она очень часто обращалась к субтитрам телепередач и других видео. Она писала:

Зохра любит читать не только по-английски, но и по-французски. Еще в Танзании через год после получения имплантата она учила французский: она ненавидела говорить на уроках, но ей очень нравилось читать и писать. Французский был в числе тех дисциплин, за которые она в школе получала лучшие отметки.

Для Зохры было трудно узнавать голоса конкретных людей, но она все же научилась узнавать голос Нажмы, – самого близкого для нее человека – благодаря чему порой совершала удивительные открытия. Так, когда Нажма просыпалась, ее голос звучал более хрипло, чем в остальное время дня. Однажды Зохра удивилась, что голос Нажмы по телефону звучит как-то странно, но потом она поняла, что у Нажмы простуда. В ванной или любой другой комнате, где хорошо отражаются звуки, голоса звучат совсем не так, как обычно: Зохра иногда громко говорила с собой в ванной, чтобы потренироваться слушать голос и эхо одновременно.

Зохра сказала мне о слухе: «Нужно быть готовым к тому, что все будет в определенной степени нестабильно». Когда я попросила ее объяснить, что она имеет в виду, она провела аналогию со зрением, которая очень точно описывает проблему, с которой постоянно сталкивается Лиам:

Даже удивительно, что мы вообще хоть что-то можем узнать в этом постоянно меняющемся мире. И Лиаму, и Зохре пришлось разобраться в том, какие свойства и элементы объектов не меняются никогда. В физическом мире всегда существуют неизменные вещи[199]. Например, солнце всегда светит сверху, из-за чего предметы отбрасывают тени вполне предсказуемым образом, и с их помощью мы можем интерпретировать глубину пространства. Кроме того, у каждого человека есть и уникальные для него свойства, которые почти не меняются: мимика может менять выражение лица, но его черты остаются прежними, и голос человека может меняться в зависимости от его настроения, но все же для его речи характерен определенный тембр, ритм и манера произношения. Мы моментально узнаем шаги друга, его походку или почерк, даже если нам трудно проанализировать, как именно это у нас получается.

Для понимания речи Зохра до сих пор опирается и на слух, и на чтение по губам. Одного чтения по губам ей недостаточно, и без кохлеарного имплантата она теряется. Поскольку имплантат не дает ей достаточную чувствительность к тону, ей бывает сложно услышать восходящую интонацию в голосе говорящего, когда он задает вопрос. Для нее «Я иду в магазин» и «Я иду в магазин?» звучат одинаково. Но когда я произнесла обе эти фразы, Зохра рассмеялась и сказала, что может прочитать вопрос у меня на лице.

Дэвид Райт, потерявший слух в семилетнем возрасте, в своей книге «Глухота» (Deafness) писал, что глухие люди не обязательно видят больше, но они видят по-другому[200]. Например, представьте себе, что вы смотрите, как человек заканчивает телефонный разговор, и слышите, что он при этом говорит. Слышащий человек поймет, что разговор почти окончен, по словам и интонации говорящего, тогда как глухой человек может заметить перемену в позе говорящего, что он едва заметно отворачивает голову от телефона, слегка переступает с ноги на ногу, что его выражение лица несколько изменилось, – и по этому определить, что он принял решение завершить разговор. Райт отмечает, что чтение по губам стоило бы называть чтением по лицу или чтением речи: ему намного сложнее читать по губам, когда глаза говорящего скрыты за темными очками.

В 2020 году во время пандемии коронавируса все были обязаны носить маски, чтобы сдержать распространение инфекции. Зохра очень нервничала: как она справится? Как она поймет других людей, не имея возможности читать по губам? К ее удивлению, ей было легко понимать членов своей семьи, даже когда они носили маски. Она привыкла к их голосам. Но вот на работе дела не всегда обстояли так же хорошо: она понимала людей с четкой дикцией, но ей было трудно понимать тех, у кого был сильный акцент. Часто встречающиеся фразы она понимала без труда, равно как и разговоры на знакомые темы. Но ей было намного сложнее следить за речью человека, если она не могла предсказать, о чем он будет говорить. Поэтому она брала блокнот и просила говорящего набросать пару ключевых слов, описывающих тему разговора: с такими подсказками ей было проще следить за разговором. «Но этот опыт, – писала мне Зохра, – пусть и заставил меня понервничать, – в чем-то меня порадовал, потому что я поняла, что слышу намного больше, чем я думала».

Дэвид Райт указывал, что глухие люди испытывают сложности не просто с тем, чтобы слышать, но с тем, чтобы слушать чужие разговоры. Даже когда мы не говорим с людьми напрямую, мы зачастую можем уловить отдельные слова и интонации из их разговора и определить общее настроение беседы. Поскольку Зохра для понимания речи пользуется и слухом, и чтением по губам, ей бывает трудно улавливать обрывки чужих разговоров. В 2017 году мы с Зохрой отправились в океанариум Торонто: это было потрясающее зрелище, и мы получили огромное удовольствие, любуясь поразительными рыбами и другими морскими существами. Вокруг нас постоянно слышались восторженные восклицания, но Зохра, целиком поглощенная морскими животными, ничего не слышала.

Иногда Зохре кажется, что она улавливает больше информации, чем думает. Однажды в колледже она была в столовой с друзьями: там было очень шумно, так что она даже не пыталась следить за разговором и вместо этого принялась обдумывать домашнее задание к одной из дисциплин. Когда она спросила друзей, получилось ли у них найти ответ к задаче номер пять, они воскликнули: «Так мы же об этом только что и говорили!»

Когда у меня еще было косоглазие, я очень хорошо видела все, что находилось прямо передо мной, но периферическое зрение у меня было развито слабо. В результате я преимущественно сосредотачивалась на деталях – и в том числе при решении задач. Мой муж Дэн – моя полная противоположность: он прекрасно видит вдаль и отлично контролирует периферию зрения, но почти не замечает предметы у себя под носом. Пока я занимаюсь повседневными задачами, Дэн всегда планирует наш следующий отпуск или покупку нового дома. Из-за всего этого я задумалась: может ли наш стиль восприятия влиять на наше мышление, а мышление – на восприятие?

Наблюдая за маленькими детьми, великий психолог Лев Выготский задумался о связи между мышлением и языком[206]. В детстве мы решаем задачи, проговаривая их вслух, но к пяти годам этот монолог становится внутренним и превращается во «внутреннюю речь», которая существует только в нашей голове. Поскольку внутренняя речь обращена к нам самим, мы пользуемся сокращениями: например, мы можем выпустить из предложения подлежащее. Со временем эта речь становится такой обрывочной, что ее едва ли можно назвать речью. К этому моменту, как писал Выготский, это уже «мышление чистыми значениями».

Но описание Выготского неприменимо к глухому ребенку. Во младенчестве Зохра не лопотала, да и позднее она не говорила сама с собой. Она очень рано научилась читать, но она не начала мыслить словами, которые пролетали бы перед ее внутренним взором. Даже сегодня она редко когда слышит в своей голове слова.

Зрительная память и воображение влияют на наше мышление, но в то же время они сами сформированы тем, как мы воспринимаем окружающий мир. С ними у Зохры нет проблем, но вот ее слуховая память и воображение развиты слабо. Если снова и снова повторять одну и ту же фразу, Зохра может ее запомнить, но ненадолго. Чтобы натренировать ей слуховую память, Нажма прикрывала рот и произносила некоторую фразу, которую Зохра должна была повторить; после этого Нажма произносила две фразы, потом три – и так далее.

У Зохры не сохранилось никаких слуховых воспоминаний с того периода жизни, пока у нее еще не было кохлеарного имплантата, и теперь самые яркие ее слуховые воспоминания касаются очень эмоциональных моментов. Однажды она переходила через дорогу в опасном месте, и Нажма закричала: «Стой!» Зохра до сих пор помнит то событие и может представить себе это «стой!» у себя в голове. Она помнит плач ребенка своей сестры, который она слышала, когда говорила с ней по телефону. Телефонные разговоры она вообще запоминает лучше, чем личные – возможно, потому что в телефонном разговоре она вынуждена полагаться исключительно на слух. Лиам, напротив, из-за своего плохого зрения в детстве развил отличную слуховую память, но его зрительная память и воображение работали куда хуже. Однажды он сказал мне: «Я не держу в голове зрительные образы: как только я отворачиваюсь или смотрю на что-то другое, предыдущая картинка пропадает». Но, как и Нажма с Зохрой, он выработал стратегии для проработки памяти и воображения – например, рисовал картинки того, что недавно видел.

Когда Зохра вспоминает, что ей говорили друзья, она представляет себе, как двигались их губы, и точно так же она читает их сообщения. С другой стороны, когда я вспоминаю разговоры с друзьями и читаю их сообщения, в моей голове возникает слуховой образ: я слышу их слова и свои ответы. Любопытно сравнить опыт Зохры с опытом поэта Дэвида Райта, который потерял слух в семь лет из-за скарлатины[207]. Он сохранил свой «внутренний слух» на всю жизнь. Когда он писал стихи, он все равно слышал их слова и ритм, и своим внутренним слухом он слышал звуки, сопровождающие движения. «Зримое, – писал он, – кажется слышимым».

Врожденная глухота Зохры и ее особое мировосприятие, характерное для нее с рождения, влияет и на то, как она мыслит. В детстве она никогда не слышала слова, и даже сегодня она по-прежнему не мыслит словами. Как же тогда она запомнила мои лекции и так хорошо сдала экзамен? Об этом мы поговорили в 2011 году, выбравшись на обед в китайский ресторанчик в Бостоне. За год до того Зохра окончила Маунт-Хольйоук-Колледж и теперь работала в аудиологической лаборатории Массачусетской больницы заболеваний глаза и уха.

Зохра объяснила, что всегда садилась в аудитории на первый ряд, чтобы хорошо видеть мое лицо. Кроме того, я часто писала и рисовала схемы на доске, и это ей здорово помогало: по сути записи на доске представляли собой опорный конспект занятия. Она тщательно проверяла по учебнику все, что могла пропустить на лекции. Все это помогло ей усвоить содержание моих лекций – их суть, а не сами слова. Лиам сказал мне то же самое, когда мы говорили о том, как он запоминает прочитанное. Он не видит в голове слова на странице (как их вижу я), но запоминает их суть. Все это очень похоже на «мышление чистыми значениями» Выготского.

Однако, если я обдумываю свои лекции – например, по дороге на работу – я слышу в голове свою речь, и кажется, как будто я мыслю полными предложениями. Но если вдуматься, то можно понять, что такая мысленная репетиция лекций – это не то же самое, что мышление в целом. Зачастую мои мысли начинаются со зрительного образа, на котором я заостряю свое внимание словами, и, хотя я люблю поговорить сама с собой, очень часто я мыслю чисто картинками. Однажды во время плавания я пыталась представить себе, как буду переливать что-то из широкой миски в бутылку с узким горлышком, и постепенно в моем сознании начала прорисовываться картинка воронки. В другой раз (тоже во время плавания!) я представляла себе, как работает логарифмическая линейка и как смещение двух шкал относительно друг друга позволяет найти результат сложения логарифмов, заменяющий умножение чисел.

Историк искусства Рудольф Арнхейм чудесно описал зрительное мышление[208]. Он указывал на то, что наши зрительные образы зачастую туманны, как работы импрессионистов. Многие люди, если попросить их представить себе слона, увидят его в своем воображении, но если они попробуют нарисовать увиденное, то окажется, что в этой картинке не хватает многих деталей. Арнхейм провел параллель между таким зрительным мышлением и работами импрессионистов, которые изображали человека или дерево всего лишь парой мазков кисти. Их изображения лишены деталей, но они передают массу информации, а также ощущение движения, динамики. Арнхейм описывает зрительное воображение как намеки на картинку, как отдельные вспышки, сочетание визуальных сил, порой совершенно абстрактных.

Мы не только мыслим зрительными образами, но и представляем себе их пространственную конфигурацию. Пожалуй, это самый фундаментальный способ мышления, поскольку во младенчестве всем нам было нужно разобраться, как передвигаться в пространстве самим и как перемещать в нем объекты[209]. Когда я наблюдаю за своей внучкой, я понимаю, сколько задач она учится решать даже без использования языка. Совсем недавно она догадалась, как нужно повернуть ложку, чтобы ее можно было засунуть в банку. В другой раз она положила одну игрушечную чашку в другую, и так она узнала о том, как определять разницу размеров – очень удобный метод, если только не забывать им пользоваться: когда я предложила своим студентам на курсе введения в биологию отсортировать разные молекулы и клеточные структуры по размеру, они поначалу задумались, пока я не сказала им представить себе, какие структуры могут поместиться внутрь других. Как я описывала в Главе 8, мы создаем когнитивные карты окружающего пространства, но наше пространственное воображение может быть и более абстрактным[210]. Это отражено и в нашем языке. Когда я говорю: «Мы близки с моим братом», – я имею в виду, что мы с братом хорошо друг друга понимаем, хотя формально близость подразумевает физическое расположение объектов в пространстве. За исключением космонавтов на орбите, все мы должны преодолевать притяжение гравитации: мы поднимаемся вопреки ее воздействию, но сдаемся перед ней, когда падаем, и в итоге «верх» ассоциируется у нас с положительными ощущениями, а «низ» – с отрицательными. Мы «поднимаем» себе настроение радостной песней, когда чувствуем себя «подавленно».

Любая мысль, любой мысленный образ могут содержать в себе массу информации. Чтобы передать эту информацию другим людям и рассказать им, о чем мы думаем, мы пользуемся языком, однако слова человеческих языков многозначны. Так, слова «ключ» или «среда» могут обозначать разные, никак не связанные между собой вещи, и таких примеров можно привести множество. Значение таких слов, равно как и смысл местоимений можно понять только по контексту. Мы не можем передавать собеседнику абсолютно всю информацию, которая содержится в нашей голове, иначе мы будем говорить бесконечно, а он просто заснет: чтобы избежать этого, мы выпускаем часть информации и ждем, что наш собеседник восстановит ее по контексту[211]. Зохра особенно хорошо умела восстанавливать такую информацию, поскольку все детство она следила за разговорами, преимущественно читая по губам.

На моих занятиях Зохра изучала нейробиологию – электрическую активность нейронов и связи между ними. Во время лекции я просила студентов представить себе движение ионов по каналам мембран нервных клеток и рисовала на доске много схем и картинок. Мои лекции задействовали зрительное и пространственное воображение. Так что Зохра запомнила содержание моих лекций отчасти благодаря зрительным образам и символам, представляя себе пространственную конфигурацию и трансформацию нейронов, а также опираясь на общую логику, но чтобы письменно ответить на вопросы на моем экзамене, ей пришлось преобразовывать свои мысли в слова. Возможно, именно поэтому она сказала мне, что «язык предназначен для общения людей между собой, а мышление – для общения между человеком и его мозгом».

В январе 2017 года Зохра прислала мне письмо, в котором писала, что последние пять лет жила в родной Танзании, но теперь переехала в Канаду и обосновалась в Торонто. Торонто намного ближе к моему дому, чем Танзания, так что я с радостью ухватилась за возможность снова с ней увидеться. Большая часть семьи Зохры теперь тоже жила в Канаде, и мне не терпелось с ними познакомиться, ведь они совместными усилиями собрали деньги на ее кохлеарный имплантат. В 2010 году бабушка и дедушка Зохры, которым уже было за восемьдесят, вместе с Нажмой прилетели из Танзании в Массачусетс, чтобы поприсутствовать на вручении дипломов в Маунт-Хольйоук-Колледже. Дорога была нелегкой: им пришлось ехать сначала в аэропорт Килиманджаро, затем лететь в Амстердам и Вашингтон, оттуда в Западную Вирджинию, где жил брат Зохры, и наконец в Массачусетс. Зохра чувствовала невероятную поддержку со стороны Нажмы и всей своей семьи в целом, и это, несомненно, повлияло на то, с какой теплотой она относится к другим людям, и помогло ей преуспеть в слышащем мире.

В Торонто Зохра жила в одной квартире со своими бабушкой и дедушкой, которые к тому моменту уже были очень стары и слабы, и с Нажмой. Изначально они переехали в Торонто, чтобы ее дедушка мог получить более квалифицированную медицинскую помощь. Бабушка Зохры же страдала от болезни Альцгеймера и часто уходила в себя, казалась совсем отсутствующей – но когда она замечала Зохру, то ее глаза загорались, и все ее тело словно оживало. Нажма сделала карточки, на которых с одной стороны были нарисованы картинки, а с другой стороны напечатаны английские слова: с их помощью она помогала бабушке Зохры с английским. Нажма никогда не перестает быть учителем.

В их квартире часто бывали и другие члены семьи – родители Зохры и ее дядя и тетя, которые жили неподалеку и каждый день приходили помочь Нажме в уходе за родными. Младший брат Зохры Али приехал из Оттавы. Они с Зохрой очень близки, и он часто переводит для нее семейные разговоры, особенно когда все переходят на гуджарати. Я слушала смесь языков, звучавших в квартире Зохры, наблюдала за тем, как разные члены семьи приходят и уходят, и вспоминала историю своей семьи и как мои дедушка с бабушкой впервые переехали в США. Зохра же, когда ее утомляли разговоры и постоянное движение в квартире, просто снимала внешнюю часть кохлеарного имплантата и в благословенной тишине брала книгу или смартфон и погружалась в чтение. В отличие от многих людей с хорошим слухом, Зохра чувствует себя в тишине абсолютно спокойно.

Когда Зохра в 2010 году окончила Маунт-Хольйоук-Колледж, она имела право проживать на территории США по студенческой визе еще один год, и этот год она провела в Бостоне, занимаясь исследованиями в лаборатории Массачусетской больницы заболеваний глаза и уха (Massachusetts Eye and Ear). Начальник уговаривал ее поступать в магистратуру, но она хотела работать в больнице, в клинической исследовательской компании или же на государственной службе, так что она вернулась в Моши и поступила в медицинский институт. В Танзании обучение на врача занимает пять лет, так что она получила диплом и переехала в Торонто примерно за год до моего визита в октябре 2017 года. К моменту моего приезда она уже получала образование в области клинических исследований. Она скучает по Африке, но хочет остаться в Канаде со своей семьей.

Вскоре после моего приезда Нажма угостила меня вкуснейшей макаронной запеканкой с овощами. Когда я спросила ее, какие внутри специи, она ответила – имбирь и чеснок, «как и во всех индийских блюдах». Дедушка Нажмы переехал из Индии на Занзибар в начале XX века, а позднее семья перебралась в Восточную Африку, но они продолжали готовить блюда индийской кухни.

Я хотела, чтобы Зохра, как и Лиам, сама решала, чем мы займемся во время моего визита, и показывала и рассказывала мне то, что ей казалось важнее всего. После обеда Зохра надела хиджаб, взяла розово-белую сумочку, и мы с ней спустились в гараж, откуда на ее новенькой синей машине поехали в кофейню. Зохра напомнила мне, что за рулем она не сможет поддерживать разговор, потому что не может смотреть на дорогу и на меня одновременно, но с радостью послушает музыку, так что она включила радио и нашла радиостанцию, транслировавшую очень ритмичные песни. Это меня удивило, ведь в 2010 году Зохра сказала мне, что редко слушает музыку. В конце моего визита, когда ее брат повез меня на машине в аэропорт, Зохра поехала с нами и попросила включить музыку.

Глухота не мешает человеку развить хорошее чувство ритма. Мы с самого рождения окружены разными ритмами – ритмом сердцебиения, дыхания, мозговой активности и движения. В детстве Зохра отлично прыгала со скакалкой. Андре Асиман в своей статье для «Нью Йоркера» о своей глухой от рождения матери писал, что у нее был необычайный талант к танцу[212]. Дэвид Райт, потерявший слух в детстве, сначала думал, что не сможет танцевать, но потом одна девушка уговорила его попробовать, и он обнаружил, что с легкостью следует ее ритму[213]. Но больше всего впечатляет история Эвелин Гленни, всемирно известной перкуссионистки, которая начала терять слух в возрасте двух лет и еще через десять лет полностью оглохла[214].

Однако нам мало одного только чувства ритма, чтобы оценить музыку. В музыкальном звуке можно выделить несколько звуковых волн с разными частотами – фундаментальный тон и обертона. Частоты определяются числом звуковых волн в секунду (Гц): чем выше частота звука, тем более высокую ноту мы слышим. Частоты обертонов кратны фундаментальной частоте. Если мы возьмем на фортепиано или скрипке ноту ля первой октавы, то мы получим звуковые волны с частотой 440 Гц (фундаментальная частота), а также 880 Гц (дважды 440 Гц), 1 320 Гц (трижды 440 Гц) и так далее. Мы не слышим эти более высокие частоты (обертона) как отдельные звуки: мы слышим одну ноту, исходящую от фортепиано или скрипки. Хотя одна и та же нота на двух разных инструментах звучит немного по-разному, ее фундаментальная частота всегда остается одинаковой (в приведенном выше случае – 440 Гц). В нашем мозге даже есть особая зона, расположенная латерально относительно первичной слуховой коры, где нейроны избирательно реагируют на определенную высоту звука и отзываются как на чистый тон (только фундаментальную частоту), так и на ноты, представленные комбинацией фундаментальной частоты и обертонов[215].

Чистый тон, то есть звук, составленный волнами только одной частоты, в природе встречается редко. Такие звуки очень нас раздражают: писк старой микроволновки очень близок к чистому тону. Но если мы можем слышать чистый тон, то почему мы не слышим все компоненты звука по отдельности? Почему, когда мы слушаем музыку, мы слышим ноту как единый звук, а не фундаментальную частоту и обертона по отдельности? Ответ на этот вопрос до конца не известен, но с точки зрения взаимодействия с окружающей средой такое устройство слуха очень логично. Одна из ключевых задач слуха – идентифицировать по звуку его источник. Даже непериодические, немузыкальные звуки вроде выстрела пистолета сформированы волнами с разными частотами. Если бы мы слышали каждую частоту по отдельности, мы бы не смогли определить источник звука и не знали бы, к чему относятся какие звуковые волны. Если в случае со зрением мы видим объект в целом до того, как замечаем детали, то в случае со слухом мы упрощаем информацию, объединяя в один узнаваемый звук волны, исходящие от одного источника.

Почему же одна и та же нота звучит немного по-разному на фортепиано и на скрипке? У каждого инструмента есть свой тембр; дать ему определение не очень просто, но можно сказать, что это то, что вызывает у нас ассоциации с фортепиано или скрипкой – ощущение, которое не зависит от громкости или высоты звука. В разных инструментах обертона вносят немного разный вклад в общее звучание ноты, и это играет ключевую роль в нашем восприятии тембра инструмента.

В отличие от здоровых слуховых органов, кохлеарные имплантаты не дают достаточной чувствительности к высоте и тембру звука. Редко когда носитель имплантата может различить две ноты, которые отличаются только на полтона, – например, до и до-диез – а иногда им бывает трудно различить и ноты, отстоящие друг от друга на половину октавы[216]. Из-за этого им может быть сложно уловить даже простейшую мелодию. Когда мы с Зохрой вместе слушали ритмичную песню, она отметила, что не может определить, кто поет – мужчина или женщина. Исполнитель пел в диапазоне тенора, самого высокого мужского певческого голоса, и Зохре не хватало чувствительности слуха, чтобы отличить этот голос от низкого женского контральто.

Если человек с кохлеарным имплантатом учится ценить музыку, это может улучшить его восприятие речи, и наоборот[217]. Гласные звуки являются периодическими звуками. Как и музыкальные ноты, они образованы фундаментальной частотой и обертонами. Поскольку во всех слогах и словах есть гласные, наши голоса звучат на определенных нотах: когда мы говорим более высоким или более низким голосом, фундаментальные частоты и обертона той или иной гласной меняются соответственно, что помогает нам узнавать голос человека и следить за ним. Возможно, что с ростом навыка понимания речи у Зохры улучшились и способности к восприятию музыки, что в свою очередь снова улучшило ее понимание речи.

Для тех людей, которые когда-то воспринимали звуки природным слухом, но теперь зависят от кохлеарных имплантатов, музыка может показаться не столь богатой, как раньше[218]. Если вам сложно различить две ноты, то вам может быть сложно и понять, например, в какой тональности написано произведение – в мажоре или в миноре. Из-за этого музыка может потерять часть своей эмоциональности и выразительности.

Те люди, у которых был наиболее обширный музыкальный опыт до потери слуха, впоследствии лучше всего справляются с кохлеарными имплантатами. Арлин Ромофф выросла в окружении музыки и была талантливой пианисткой, пока в позднем подростковом возрасте ее слух не начал ухудшаться. Первыми звуками музыки, которыми она насладилась после получения кохлеарного имплантата, стали звуки джазовой флейты Херби Мэнна[219]. Флейта извлекает сравнительно чистый звук с меньшим количеством обертонов, чем в других инструментах, и, возможно, именно из-за этого Арлин было проще ее воспринимать. Но со временем, потренировавшись, она научилась ценить и другие инструменты и другую музыку. Услышав незнакомое фортепианное произведение на своем дисковом проигрывателе, она поначалу поняла только, что слышит что-то похожее на Шопена, однако спустя неделю она смогла выхватить в музыке узнаваемые басы и определить, что слышит прелюдию «Капли дождя», которую играла тридцать пять лет назад. Спустя еще неделю она смогла услышать и мелодию.

Зохра не помнит и не знает, каково это – воспринимать музыку здоровым слухом. Музыка ей нравится, и особенно ей нравятся песни с ярко выраженным ритмом и не очень ярким фоновым аккомпанементом. В Торонто она любит ходить с друзьями или кузенами на рождественскую ярмарку, где она не только видит, но и слышит номера певцов, танцоров и исполнителей святочных гимнов. «Я так люблю слушать рождественские гимны и звуки праздника и иметь возможность с кем-то разделить этот момент», – пишет Зохра. Как она не раз мне говорила, ее кохлеарный имплантат помогает ей почувствовать связь с окружающим миром. Наслаждение музыкой с другими людьми помогает укрепить эту связь еще сильнее.

Когда мы приехали в кофейню, я поняла, что Зохра выбрала отличное место для беседы. В зале было тихо, музыка не играла, и мы смогли найти свободный столик вдалеке от других посетителей. Для Зохры, как и для большинства других людей с кохлеарным имплантатом, очень трудно следить за речью в шумной обстановке – например, в гудящем ресторане. Колин Черри в 1953 году назвал это «проблемой коктейльной вечеринки», и это очень похоже на зрительную задачу по выделению предмета из его фона[220]. Чаще всего мы можем выделить голос друга из остальных звуков, сосредоточившись на особенностях его тембра и высоте голоса, но Зохра слышит через имплантат, и из-за этого ее чувствительность к тембрам и высоте звуков снижена[221]. Научные исследования слуховой коры человека указывают на то, что в первичной слуховой коре представлены все звуки речи, тогда как зоны более высокого уровня избирательно реагируют на голос человека, которого мы слушаем[222]. Как следствие, слабое развитие слуховых зон более высоких уровней может подрывать возможности Зохры выделять в толпе голос одного конкретного человека.

Более того, кохлеарный имплантат установлен только на одном ее ухе. Возможно, если бы имплантаты были установлены на обеих ее улитках, ей было бы проще слышать речь в шумной обстановке[223]. Арлин Ромофф столкнулась с этим, когда получила второй кохлеарный имплантат и возможность бинаурального слуха[224]. Теперь она могла различать звуки и голоса и следить за беседой за шумным обеденным столом намного лучше, чем только с одним имплантатом. Когда вы в следующий раз пойдете в шумный ресторан, попробуйте заткнуть одно ухо, и вы тоже обнаружите, что следить за речью собеседника стало намного сложнее. В определении источника звука два уха работают намного лучше, чем одно.

В кофейне Зохре не терпелось рассказать мне про свою учебу в медицинском институте. Первые два года они в основном изучали теорию и не вылезали из аудиторий. Она сказала, что это было несложно, но добавила, что совершенно кошмарно вела конспекты: у Зохры прекрасный почерк, но на занятии она не могла одновременно читать по губам и вести конспект, так что ей приходилось писать в спринтерском режиме. На третий год она начала ассистировать в операционной, где все носили медицинские маски, закрывавшие нос и рот. Из-за этого ей было сложнее следить за разговором.

РИСУНОК 18.1. Зохра в Торонто, 2019.

Вне операционной Зохра столкнулась с еще одной сложностью: большая часть пациентов говорила на суахили, который она не понимала. На третьем году обучения она уже знала, что ее, как и всех ее однокурсников, отправят в какую-либо удаленную область, чтобы опрашивать пациентов, фиксировать истории болезней и нарабатывать медицинскую практику, поэтому летом перед началом третьего курса она наняла репетитора и с середины июля по октябрь брала у него уроки суахили. Первый ее опрос пациента прошел неудачно: она совершенно ничего не поняла, но не из-за глухоты, а из-за языка. Чтобы справиться с этой проблемой, она выучила самые распространенные вопросы и ответы на них. Рассказывая мне об этом, она вынула тканевый мешочек, который привезла с собой в кофейню, и вытряхнула на стол его содержимое. Из мешочка высыпалась гора розовых карточек разных размеров, на которых с одной стороны были написаны слова на суахили, а на другой – их перевод на английский. Например:

Sijisikii vizuri – «Я плохо себя чувствую»

Nimechoka – «Я чувствую усталость»

С помощью этих карточек Зохра устроила себе экспресс-курс суахили. Но ей было недостаточно просто выучить слова, и это она проиллюстрировала, набросав на салфетке две фразы по-английски:

“Do you have fever?” (Чувствуете ли вы жар?)

“You do have fever.” (Вы чувствуете жар.)

Она указала, что разницу между утверждением и вопросом здесь можно определить по порядку слов. Но в суахили все иначе. Она добавила на салфетку перевод этих фраз на суахили:

Una homa?

Una homa.

Чтобы уловить разницу между этими двумя фразами, нужно чувствовать восходящую интонацию, но именно это Зохра слышала с трудом.

Чем больше Зохра опрашивала пациентов, тем лучше она могла предугадать их ответы. Она обнаружила, что может сама управлять ходом опроса, ведь она задавала вопросы, а пациенты только отвечали. Сложнее всего ей было работать в психиатрии, так что таких пациентов она по возможности опрашивала по-английски: если пациент говорил что-то странное, Зохра не могла понять, то ли у него галлюцинации, то ли она услышала что-то не так. А вот в педиатрии ей было легче. Там были, к примеру, такие вопросы: «Есть ли у ребенка температура?»

Если бы Зохра осталась в Танзании, скорее всего, она бы стала акушером-гинекологом, хотя она также рассматривала удобные для глухих людей специальности вроде офтальмологии, патологоанатомии, радиологии, клинических исследований и здравоохранения. Она еще не знает, как применит свое медицинское образование в Канаде, но уверена, что хочет помогать другим людям. Больше всего в учебе ей понравилось, когда на третьем курсе ее отправили на удаленную сахарную плантацию. Она до сих пор помнит, как вышла из автобуса посреди огромных лугов, над которыми стоял запах ферментирующегося сахара и мелассы сахарного тростника: там находилась больница на девяносто коек, обслуживавшая людей с плантации и ее окрестностей. Зохру переполняло волнение. Сможет ли она, глухая женщина, наладить контакт с пациентами и стать хорошим врачом?

Как и Лиам, Зохра решала проблемы поочередно. Она заказала специальный снабженный дисплеем стетоскоп, который усиливал звуки, исходящие от сердца и легких. Во время обхода пациентов она носила с собой особое, очень легкое цифровое устройство для измерения давления, которое помещалось у нее в кармане. Но прежде всего она работала над своим суахили.

Зохра невероятно гордится тем, что выучила суахили. В школе она получила высший балл по французскому языку, но то был школьный французский, а не повседневный язык, который нужно использовать в работе. Выучив суахили, она не просто обрела практический навык. «Есть глубочайшее счастье в том, чтобы иметь возможность поговорить с пациентами, наладить с ними контакт, выучить их язык и установить с ними связь», – писала мне Зохра. С кохлеарным имплантатом Зохра научила себя слышать, перестроила весь свой перцептивный мир и в итоге смогла войти в мир и жизни своих пациентов. Когда она уже отучилась два года в медицинском институте, декан признался, что если бы он с самого начала знал, что Зохра глуха, он бы ее не принял. Если верить главному врачу ее больницы, Зохра стала первым глухим доктором в Танзании.