Тот, кого мы ищем, – это самое что ни на есть классическое морское чудовище: кашалот, архетипический кит из людских фантазий. Библейский Левиафан, проглотивший Иону, сокрушитель китобойного судна «Эссекс», неуловимая полумистическая добыча, что свела с ума капитана Ахава. И в древних мифах, и в реальной жизни, и в художественных вымыслах этот кит больше всех прочих поражает воображение. Почти никем не виданная, но всем известная своей свирепостью огромнейшая в мире зубатая тварь – и мы всеми силами ищем способ подобраться к ней как можно ближе.

Многие столетия люди видели в китах воплощение самых разных вещей. Они олицетворяли собой торговлю и труд. Приключение. Деньги. Опасность. Традицию и гордость. А еще свет и пищу. Они были сырьем, как железная руда или нефть, из которого можно производить много всего. И в силу этих причин киты воспринимались как добыча, мишень. Люди готовы были видеть в них все что угодно – кроме собственно китов. Чтобы видеть вещи такими, какие они есть, нужно смотреть на них честно.

Мы, сидящие в этой лодке, ищем подлинное существо, живущее своей подлинной жизнью. Лучше прочих млекопитающих приспособленные к обитанию в водной среде, киты ведут свое происхождение от наземных зверей, которые начали постепенное возвращение в море 50 миллионов лет назад. Научное название китообразных, Cetacea, происходит от греческого слова, которое буквально означает «морское чудовище».

Кашалоты – единственные уцелевшие до наших дней представители семейства кашалотовых, Physeteridae, возраст которого насчитывает более 20 миллионов лет. Еще дюжина китов, когда-то принадлежавшая к этому семейству, давно канула в небытие. Левиафан – последняя струйка некогда мощного потока, который питал воды океанов на изобильной Земле в дочеловеческие времена.

Но сейчас, в эти дни, мы с ним оказались современниками. И я очень надеюсь, что в ближайшие недели, при немалом содействии Шейна, нам удастся сократить пропасть между нашими видами. Я настойчиво ищу встречи, которая позволит мне не только увидеть Левиафана своими глазами, не только понаблюдать за кашалотами, но и, отбросив все стереотипы, по-настоящему проникнуть туда, где они живут со своими семьями, дыша одним с нами воздухом на границе наших миров. Я понимаю, что жду чуда и для встречи с ним оказался в самом лучшем месте – на мокром твердом шарике, кружащем по третьей по счету орбите вокруг звезды под названием Солнце. Это место, где чудеса даются так легко, что мы частенько пренебрегаем ими. Да, знаю, в такое трудно поверить. Но мы продолжаем.

Через эти воды проходит около двух дюжин китовых семей. За те 15 сезонов, что Шейн провел здесь, некоторые семьи он встречал лишь единожды. Около 16 из них появляются здесь более или менее регулярно. И с десятком Шейн знаком достаточно близко, чтобы распознавать по форме хвостовых плавников их представителей.

За 15 сезонов Шейн провел в непосредственном контакте со здешними китовыми семьями в общей сложности около 600 дней. И это, конечно, куда меньше времени, чем было потрачено на подготовку к изучению кашалотов, на организацию исследовательских работ, на обучение кадров для проведения исследований, на написание проектов в различные фонды, поддерживающие изучение китообразных, на обработку данных по миграции семей, а также на написание, правку и публикацию статей в научных журналах. Если быть кашалотом означает с головой погрузиться в то, что составляет жизнь кашалотов, и полностью сосредоточиться на семье, то Шейн Геро, пожалуй, имеет основания считать себя настолько близким к этим животным, насколько такое вообще возможно для человека. У здешних кашалотов культура, социальная жизнь, общение, генетика, пути перемещений и рацион изучены лучше, чем у любых других кашалотов в любой другой части земного шара, – и это достижение Шейна.

«Я не тешу себя иллюзиями, будто киты знают, кто я такой, – объясняет он. – Но я потратил очень много времени и сил, чтобы узнать, кто они такие. И, несмотря на огромные физические отличия их среды обитания от нашей, все, что мы успели узнать о них к настоящему времени, очень… – он делает паузу, подыскивая подходящее слово, – очень роднит их с нами».

Собственно, ключевой вопрос, как несколько загадочно объясняет Шейн, заключается в «ином представлении о том, что такое "мы"». И добавляет: «Главное, чему я научился у китов, – что ваше представление о мире определяется тем, с кем вместе вы этот мир воспринимаете. "Кто вы" зависит от того, "с кем вы". Основной вывод о жизни кашалотов состоит вот в чем: самое важное в жизни – семья. Если бы работа с китами когда-нибудь оказалась для меня важнее моей собственной семьи, это означало бы, что я так и не усвоил главный урок, который преподали мне кашалоты: учись у бабушки; люби маму; проводи время с братьями и сестрами; разделяй груз необходимого с другими. Проводя столько времени с китами, я стал по-другому оценивать и то, что значат для меня люди. Жизнь кашалота сложна: в ней хватает и радостей, и трудностей, и все, что он переживает, похоже – хоть и на другой лад, конечно, – на то, что приходится переживать нам, на наши главные заботы. Попытки понять, что больше всего ценят в жизни киты, помогли мне осознать, что больше всего ценю я сам. Когда я постигал, что значит быть кашалотом, я пришел к пониманию, что для меня значит быть собой».

Я замечаю, что так, вероятно, мог бы выразиться капитан Ахав после 20 лет психотерапии. Сразу чувствуется, что киты не просто интересуют Шейна – он ими по-настоящему одержим. Все его мысли, все усилия направлены на то, чтобы следовать за ними всю оставшуюся жизнь. И очевидно, что ему не дает покоя отношение людей к этим животным – и прошлое, и то, которое есть сейчас. Будущее заметно тревожит Шейна, но он пока не представляет, как станут развиваться события.

Молчание затягивается. Похоже, Шейн высказал все, что хотел. Но тут он добавляет – медленно, с нажимом: «Нам необходимо… – пауза – найти способы… – пауза – сосуществовать. Каждый год киты умирают – прерываются сложные, насыщенные жизни. И никто даже не замечает! А для меня это горе, потому что я-то их знаю. Конечно, я не могу ожидать, что другие люди узнают их так же близко, как я. Я не могу ожидать, что кто-то еще будет проводить тысячи часов в компании с кашалотами. Но у меня есть обязательства перед ними: я должен сделать так, чтобы они стали важны. Я борюсь за то, чтобы люди стали проявлять участие к китам. Я уже потратил пятнадцать лет на то, чтобы понять, каково это – быть китом. И они помогли мне осознать, как стать лучшим человеком. А теперь я должен подумать: что я могу сделать для них? И это не дает мне покоя».

Факт, что горбатые киты способны петь, как тот горбач, который поет сегодня утром, был абсолютно неведом людям вплоть до 1950-х годов. Американские военные, в задачу которых входило обнаружение русских подводных лодок, изумились, когда выяснили, что те странные звуки, которые они слышат под водой, издают киты. Об этом стало известно биологам, специалистам по китам – Роджеру Пейну и Скотту Маквэю.

Песни горбатых китов, записанные Пейном в 1970 году на виниловую пластинку, мгновенно стали сенсацией. Когда в 1971 году он и Маквэй опубликовали в журнале Science статью под названием «Песни горбатых китов»[36], обложку выпуска украсила сонограмма – визуальное изображение структуры такой песни. В первом же абзаце авторы указали: «Горбатые киты издают серии очень красивых и разнообразных звуков с периодом от 7 до 30 минут и затем повторяют ту же серию с высокой степенью точности… Функция этих песен остается неизвестной».

Песня горбача содержит элементы, которые складываются в своего рода мелодии, повторяемые китами в определенном порядке. Пейн говорил мне: «Песни горбачей рифмованы – а почему нет? Люди же используют рифму по крайней мере со времен Гомера, а может быть, и гораздо дольше. Это помогает запоминанию». Самец горбатого кита обычно допевает песню до конца, а потом повторяет ее раз за разом; иногда его пение длится несколько часов подряд. По словам Пейна, поющие горбачи обычно делают вдох, когда доводят песню до конца. Время от времени они могут вдыхать и посередине песни, но никогда не обрывают ее. «Они набирают воздуха в легкие, а потом продолжают песню дальше».

Нам известно, что причудливое, будоражащее чувства пение самцов горбатых китов – очень изменчивый аспект культуры этого вида. Ежегодно все взрослые горбачи-самцы поют одну и ту же песню. Но в каждом океане она своя – не такая, как в других океанах. Есть тихоокеанская песня, есть атлантическая и т. д. И каждый год в каждом океане песня меняется. Новые песни распространяются волнообразно, постепенно захватывая голубые океанические просторы, переходя от одного кита к другому, пока все они не подхватят один и тот же новый, изменившийся элемент песни. Как он изменится, насколько сильно и как быстро, никто из людей предугадать не может. Каким-то удивительным образом киты все вместе создают новую песню. Для нас, людей, в этом видится необычайно красивая метафора. Когда песня, которую поют киты у берегов Гавайев или мексиканского острова Сокорро, вдруг одновременно меняется, несмотря на разделяющие их 5000 километров океана, исследователь китов Эллен Гарленд и ее коллеги называют это явление «не имеющим аналогов среди любых других животных, кроме человека… по масштабности культурных изменений»[37].

Планета Земля постоянно полнится посланиями, которые шлют и получают живые существа. Жизнь движется, клокочет, вибрирует, и порожденные ею вибрации распространяются всюду – в воздухе, воде и земле. Но звуки, издаваемые китами, обладают особым чарующим действием. Впервые услышав пение горбачей, Роджер Пейн написал: «Обычно вы не можете слышать размер океана… но той ночью я услышал его… Вот что делают киты: они дают океану голос, голос неземного, божественного звучания»[38]. Позднее он сказал мне: «Услышав пение китов, люди начинают обливаться слезами. Я видел такую реакцию множество раз».

Каково назначение этой песни у самих китов, никто не знает. Ни самки, ни другие самцы к поющему киту не приближаются. Проще описать ее воздействие на людей: она пробуждает в человеческой душе сильнейшие эмоции, и миг, когда человек слышит ее, становится поворотной точкой в его отношении к жизни на планете – и за ее пределами. Горбачи поют о себе и своей культуре, но эта песня отзывается в каждом человеке, который ее слышит. В 1979 году издательство National Geographic напечатало номер своего флагманского журнала десятимиллионным тиражом и вложило в каждый экземпляр диск с записью песен горбатых китов, что стало самым масштабным выпуском аудиозаписи в истории. Это событие изменило не только жизнь Пейна, оно изменило жизнь китов – и всего человечества.

Главное, что сделал этот диск, – спас китов от полного истребления. Красота, которую люди услышали в тех песнях, придала огромную силу движению «Спасите китов». Люди вдруг поняли, что киты – не вещи, а скорее наши соседи, с которыми мы делим мир. Осознание это пришло столь внезапно и так всех потрясло, что киты, которых в 1960-х годах больше воспринимали как сырье для маргарина, в 1970-х превратились в духовный символ зарождающегося природоохранного движения[39].

После выхода этих первых записей многие музыканты, в том числе Пол Уинтер, Джуди Коллинз и Дэвид Ротенберг, начали создавать музыку на основе китовых песен. И чем громче она звучала, тем меньше становились слышны выстрелы гарпунных пушек. Всего за несколько лет китобойный промысел почти прекратился.

Музыка китов настолько глубоко тронула людей, что оказалась в числе тех немногих звуков, чьи записи унес с собой космический аппарат «Вояджер». Эта своего рода визитная карточка, которую человечество вручило галактике, понесла песни горбачей за пределы нашей Солнечной системы. Чем не письмо в бутылке от человека, надеющегося, что его сумеет понять какая-нибудь наделенная великим интеллектом и культурой инопланетная форма жизни? Но послание китов незамысловато, и даже нам самим под силу понять его: «Мы, живущие, празднуем нашу жизнь». Песенная культура китов изменила культуру нашего межвидового взаимодействия. А почему? Тут все очень просто: мы ненадолго уделили внимание чему-то прекрасному, что существует на Земле. Всего лишь прислушались – на мгновение. А киты продолжают вызывать нас, задавая, в сущности, один-единственный вопрос: «Вы нас слышите?»

Сегодня, опустив за борт гидрофон на 11-й раз, мы слышим чьи-то необычные свисты. Далеко. Они едва различимы за плеском волн. Так, погодите… и еще что-то. Быстрые короткие щелчки.

В полумиле от нас небольшой кит высовывает из воды голову, осматривается. Мы подбираемся ближе. Их здесь десятка три – совсем небольшие существа, меньше трех метров в длину. Окраска темная, головы широкие.

Их я тоже вижу впервые – это бесклювые дельфины. Вышли на охоту погонять рыбью мелочь. Рыба, спасаясь, выпрыгивает из воды, и я различаю черную полоску, бегущую от ее спинки к нижней лопасти хвостового плавника. Это красный каранкс. На нас тут же налетают птицы: они суетливо кружат над дельфинами, то и дело стремительно ныряя в воду. Глупые крачки, бурокрылые и королевские крачки, а еще фрегаты. Миг – и вокруг нас кипит настоящее неистовство.

Совсем недалеко показывается еще один дельфин и принимается прыгать – раз за разом, без передышки. Умопомрачительно высоко. Он взлетает и взлетает крутой дугой, вершина которой оказывается намного выше линии горизонта. Шейн высказывает догадку, что это малайзийский дельфин, потому что «они часто держатся вместе с бесклювыми».

Такое впечатление, что прыгун позвал друзей – вот уже около 30 малайзийских дельфинов внезапно выскакивают словно из ниоткуда, сверкая розовыми животами среди однородно темных бесклювых дельфинов. Что это – игра? Или конкуренция за пищу? Или разные виды дельфинов чем-то полезны друг другу? Каждый новый факт влечет за собой только множество вопросов.

Я уже упоминал, что кашалоты-самцы покидают семьи в подростковом возрасте. Самцы и самки очень различаются и образом жизни, и размерами. Взрослые самцы нередко превосходят взрослых же самок в два раза по длине и в три раза – по массе. Для самок эти максимальные параметры составляют соответственно около 11–12 метров и примерно 15 тонн. Самцы намного крупнее – около 20 метров в длину и весят порядка 45 тонн. Впрочем, море видело особей и крупнее. Кит, протаранивший корпус «Эссекса», имел, по сохранившимся свидетельствам, длину около 24 метров. Самым крупным из когда-либо измеренных кашалотов был убитый в начале XIX века у берегов Японии самец длиной 25,6 метра. О нем есть упоминание у Томаса Била (я чуть поправил его пунктуацию для большей ясности):

Самцы живут со своими матерями около 10 лет. Как и у слонов, отлучение от семьи, в которой родился кашалот-самец, происходит постепенно, и обычно проходит еще не меньше полудюжины лет, прежде чем молодой кит окончательно скроется в морской синеве.

По словам Шейна, раньше ученые полагали, что самцы-подростки расстаются с семьями из-за возрастающего при половом созревании уровня тестостерона, который побуждает их переходить к самостоятельной жизни. «Но на самом деле все оказалось немного печальнее», – говорит Шейн. Когда у матери снова появляется новорожденный, она больше не хочет видеть рядом подросшего сына. Другие самки тоже не желают больше общаться со своим внуком или племянником. В возрасте 10–14 лет молодые самцы оказываются в полной социальной изоляции в собственной семье.

Шейн и его команда оказались первыми, кто вел индивидуальные наблюдения за кашалотами достаточно долго, чтобы проследить весь этот процесс. «У Пинчи был молодой сын, Скар. Но после того, как Пинчи родила Твик, никто из взрослых больше не проявлял к Скару интереса. Маленькая Твик оказалась единственным членом семьи, который еще хотел общаться со Скаром. Но, когда Пинчи замечала, что Твик играет с ним, она тут же уводила ее прочь».

Бывает, что самцы-подростки еще пару лет держатся возле родной семьи, прежде чем приходят к окончательному решению: «Что ж, если никто больше не хочет иметь со мной дела, наверное, мне лучше попрощаться».

Возможно, окончательный разрыв происходит, когда самок в семье посещает взрослый самец и подросток решает уйти вместе с ним. Группы самцов, куда бы они ни направлялись, преодолевают действительно большие расстояния. Иногда они даже переходят из одного океана в другой. В водах умеренных широт подростки объединятся с другими самцами, образуя нечто вроде кочевых холостяцких общежитий. Со временем возмужавшие самцы отказываются от всякой компании и удаляются от прежних спутников, отдавая предпочтение все более и более высоким широтам, все более и более холодному одиночеству. Вероятно, они не приступают к размножению еще 10–15 лет после расставания с семьей, то есть пока им не исполнится 30, и это опять же сближает их со слонами. Почувствовав же тягу к спариванию, они покидают холодные края и отправляются на поиски невест в более теплые воды.

Так и получается, что самки и молодняк держатся в тропических и субтропических морях, а взрослые самцы, особенно до того, как они приступят к размножению, проводят время по большей части в холодноводных районах океана.

Когда же самцы, ищущие любви, являются в тропики, они тут же становятся магнитами для самок. Самцы способны издавать громкие лязгающие сигналы, которые, по-видимому, играют роль любовного призыва. Эти сигналы намного громче обычных щелчков и резонируют заметно сильнее; брачный зов самцы повторяют каждые 5–8 секунд. Ученые полагают, что кашалоты способны слышать их на расстоянии вплоть до 60 километров[60]. Самцы привлекают к себе десятки самок. И, в отличие от самок, строго соблюдающих клановое разделение, они свободно взаимодействуют с любыми представительницами своего племени, невзирая на их клановую принадлежность. Таким образом странствующие самцы непрестанно перемешивают генофонд.

Джонатан Гордон так описал свои первые впечатления от наблюдения за взаимодействиями самцов и самок: «Я ожидал, что эти огромные самцы будут навязывать внимание не расположенным к ним самкам; но то, что я увидел, не имело ничего общего с моими ожиданиями. Напротив, самец сам оказался в центре пристального внимания со стороны всех членов группы». Зрелые самки, молодые киты и совсем детеныши норовили прикоснуться к телу самца и потереться о него. «Складывалось впечатление, что его присутствие доставляет им большое удовольствие, – продолжает Гордон. – Самец же, со своей стороны, оставался воплощением невозмутимого спокойствия и добросердечной мягкости»[61]. Так, наблюдатели не раз видели, как самец мягко удерживает детеныша своей пастью, как бы с любовью лаская его.

Инициаторами спаривания, по-видимому, выступают самки. Пока нам ничего не известно о том, что именно кашалоты находят сексуально привлекательным. При появлении нескольких самцов самки могут проявлять интерес лишь к одному из них, причем не обязательно к самому крупному. Иногда даже при появлении очень большого самца самки не обращают на него внимания.

После спаривания самцы продолжают странствия, растворяясь в темно-синей морской бесконечности. «Ибо… милорд Кит, при всем своем пристрастии к будуару, к детской комнате совершенно равнодушен и, будучи великим любителем странствовать, оставляет за собой по всему свету своих безымянных отпрысков», как сказано у Мелвилла.

Значение этого с точки зрения культуры кашалотов совершенно однозначно. Постоянное перемешивание ДНК подтверждает, что разделение кашалотов на кланы, а также их самоопределение в принадлежности к тому или иному из них не имеют под собой генетической базы. И то и другое – результат исключительно научения. Кланы формируются из-за усвоенного взаимного притяжения между одними семьями и такого же усвоенного отторжения между другими. С точки зрения генофонда все кашалоты, по сути дела, одно племя. Но с точки зрения культуры это племя представляет собой понятную лишь самим китам пеструю мозаику усвоенных традиций. И каждый клан – отдельная частица этой мозаики.

К половине третьего, через 2,5 часа после того, как мы расстались с семейством Иокасты, мы успеваем пройти примерно девять километров к юго-западу. Шейн снова слышит кашалотов и думает, что это другая семья.

В большинстве случаев здесь, у западного побережья Доминики, на протяжении дня можно встретить лишь одну семейную единицу зараз. Но Шейну доводилось видеть вместе шесть семей, всего около трех десятков китов. Тот случай был отмечен прибытием самца, который и вызвал общий сход. Вероятно, они все прекрасно провели этот день.

Но кого бы Шейн ни слышал сейчас, голоса очень слабы. И они раздаются с большой глубины. Так что мы движемся туда, где сигналы будут звучать хоть немного сильнее.

Такие кошки-мышки, где мышка имеет размер кита, начинают увлекать меня. Это интересно. Это имеет научную основу. Это охота. Это игра. И это метафора. Ведь мы все стремимся во что бы то ни стало сделать правильный выбор, оказаться в правильном месте (или хотя бы в более или менее подходящем) – и сейчас, и готовясь к тому, что ждет нас в будущем.

В следующей точке остановки щелчки слышны уже яснее. Киты где-то рядом. Внезапно сигналы прекращаются. Шейн, в шапке, темных очках и наушниках, командует: «Все к борту».

Мы рассредоточиваемся вдоль бортов, глядя на море в разные стороны.

Не проходит и минуты – фонтан! Всего в 50 метрах от носа лодки.

Стоит киту выставить из воды хвост, как Шейн тут же восклицает: «Миссис Райт!» Помимо нее, в семью «R» входят Рип и ее детеныш Рэп, Рокес и ее детеныш Райот, а также Рита, Рема и Роджер. Роджер – самка, а назвали ее в честь радиокода roger – «принято».

Еще два кита из тех, которых мы слышали, всплывают на расстоянии полумили друг от друга и тут же выдувают белые облака пара, будто раскуривают трубки мира. Это Салли из семьи «S» и Роджер из «R». Уже известно, что их семьи хорошо ладят. Стоит ли и говорить, что они принадлежат к одному клану?

То, что кашалоты готовы общаться только с семьями, которые делят с ними общий кодовый диалект, означает, что коды служат маркерами каких-то более глубоких различий между кланами. Я вслух гадаю, что же это могут быть за различия.

«Различия, которые лежат в основе разделения кланов? – переспрашивает меня Шейн. – Ну, пока на этот вопрос никто не может ответить».

Если на одном полюсе – товарищество и единение группы, то на другом должны быть боязнь друг друга и размежевание. И где-то глубоко скрывается ответ на мой вопрос: «Почему?» Вот только часто – увы, очень часто – мы этого просто не знаем, даже если речь идет о нашем собственном виде.

«Это особенно важно, если ты оказался среди незнакомцев, – говорит Шейн. – И тебе необходимо решить: "Что мне делать с вами? Общаться и сотрудничать – или же бояться и избегать вас?"»

Чтобы различия между группами имели смысл, необходимо знать, чего ты ожидаешь от группы, понимать, что она делает, и, наконец, обладать возможностью к ней присоединиться. Не случайно же говорят, что рыбак рыбака видит издалека. Так что вопрос, который я задал, не такой уж неразрешимый. По мнению Шейна, его корень – в проблеме сотрудничества. Любая кооперация основана на общности ожиданий. Общие ожидания дают возможность действовать вместе. Однако в разных культурах ожидания различаются подчас весьма существенно. Например, если я работаю на тебя, я ожидаю, что ты мне заплатишь за работу. При этом, если я рассчитываю получить деньги, а ты собираешься просто отплатить мне той же услугой когда-нибудь потом, между нами возникают проблемы. Если же мы оба подразумеваем оплату работы деньгами или же оба согласны на бартерный обмен, то никаких проблем нет. То есть члены одной группы должны иметь сходные ожидания.

Ожидания, связанные с культурой, чрезвычайно изменчивы. Скажем, здороваясь, вы можете приветствовать собеседника рукопожатием либо поклоном. Приступая к еде, вы можете брать пищу вилкой, палочками или просто руками. Знакомясь, вы можете вручить свою визитную карточку или представиться иным образом. Одеваясь на выход, вы выбираете наряд, соответствующий вашей культуре. Зачастую единственная причина, объясняющая ваш выбор, звучит так: «Потому что мы здесь всегда так делаем». Даже небольшие, казалось бы, различия могут привести к тому, что вы окажетесь не способны действовать в чужом для вас коллективе. Общие ожидания связывают членов одной группы и удерживают на расстоянии группы, ожидания которых отличаются от ваших.

Среди кашалотов групповые различия в поведении приводят к различиям в выживаемости. К примеру, один из кланов, который изучали вблизи Галапагосских островов, – так называемый клан «Регулярных» – всегда держался ближе к побережью, повторяя своим извилистым маршрутом его очертания и преодолевая за сутки примерно 20 километров. Напротив, представители клана «Один-плюс» держались дальше от островов, в открытом море; их перемещения были более прямолинейными, и они проходили свыше 30 километров[62]. Этот «прямой» клан получал преимущество в годы Эль-Ниньо, когда запасы пищи оскудевали. Зато в другие годы в более выгодном положении оказывался «извилистый» клан. (Эль-Ниньо – старое название периодического климатического явления, при котором изменяется направление преобладающих тихоокеанских ветров и морских течений. Этот феномен сильно сказывается на продуктивности океана и влияет на погоду по всему миру.)

Здесь, возле Доминики, один из кланов тоже обычно держится ближе к побережью. На вопрос: «Как мы живем здесь?» – каждая группа имеет свой ответ, который передает каждому новому поколению детенышей. Этот ответ включает знание того, где нужно жить, как плавать, чем кормиться. Когда, допустим, в одной популяции косаток родители учат детенышей, как охотиться на скатов, а в другой – как пробиваться сквозь прибой, чтобы хватать морских львов прямо на лежбище, это похоже на то, как человеческие дети из разных культур осваивают с помощью старших полезные умения, будь то рыболовство, фермерство, семейный бизнес, организованная преступность или что угодно другое. Одним словом, они учатся у старших специальным навыкам. А культурная специализация, которая объединяет одних и разобщает других, создает разнообразие.

И из этого следует один очень важный вывод. Поскольку культура влияет на то, кто выживет, а кто нет, гены, способствующие культурному обучению, получают преимущество. До возникновения культуры все поведение диктуется генами. Когда она есть, уже поведение начинает диктовать, какие гены будут работать. Так как гены влияют на обучаемость, а обучаемость влияет на выживание, то преимущества в усвоении культурных навыков способствуют выживанию и дальнейшему распространению генов, облегчающих культурное обучение. То есть вид становится более культурно одаренным.

Следовательно, это преодоление очень важного порога, и оно привело к огромным эволюционным последствиям. Мир меняет живущих в нем существ. Иногда меняет настолько, что эти существа сами получают возможность менять мир. Даже такие поверхностные, казалось бы, различия, как разные вокальные диалекты – вполне аналогичные человеческим языкам, могут порой со временем привести к другим изменениям, куда более глубоким и устойчивым.

Допустим, одна группа учится одной специальности, а другая группа – другой. Пусть это будут разные способы добывания пищи. И допустим, что обладатели разных специализаций избегают друг друга. Культурная сегрегация приводит к еще большей специализации. Со временем специализация приведет к генетической эволюции и заметным физическим изменениям. При таком сценарии получается, что культура играет ведущую роль, а гены лишь следуют за ней[63]. В конечном итоге эволюция может со временем превратить специализированные популяции в разные виды.

Именно это и произошло с косатками. Обитающие в северо-восточной части Тихого океана рыбоядные косатки и питающиеся морскими млекопитающими плотоядные косатки посещают одни и те же побережья и бухты, но при этом неукоснительно избегают друг друга. Они не скрещиваются друг с другом уже десятки тысяч лет. За минувшие поколения плотоядные косатки приобрели более мощные челюсти и зубы, чтобы справляться с куда более крупной и опасной добычей. И хотя все эти косатки по-прежнему носят одно название, Orcinus orca (поскольку получили его прежде, чем ученые разобрались в ситуации), по сути, они представляют собой два самостоятельных вида.

В целом существующие в мире 10 или около того экотипов косаток различаются главным образом именно пищевыми предпочтениями, причем избирательность их почти невероятна. Одни кормятся строго определенным видом лосося. Другие охотятся только на акул. В Антарктике один экотип нападает в основном на малых полосатиков, а другой ест исключительно пингвинов. Антарктические косатки, избравшие себе в жертву ластоногих, желают только тюленей Уэдделла и безразличны к крабоедам, которые составляют едва ли не 85 % всех местных тюленей. Их привередливость доходит до того, что, заметив лежащего на льдине тюленя, они сначала удостоверяются, что он относится к интересующему их виду, и лишь затем зовут друзей. Если это окажется тюлень Уэдделла (а может, и не один), косатки используют усвоенный ими особый метод охоты: выстроившись в ряд, они на большой скорости плывут в направлении льдины, синхронно нагоняя высокую волну, которая перекатывается через льдину и смывает тюленя в воду. Другие косатки охотятся на мелкую, проворную сельдь, ловко сгоняя ее в плотный шар и оттесняя к поверхности, а потом хлещут по нему хвостами и заглатывают оглушенную рыбу, плавающую в гуще облетевшей чешуи. Эти незаметные на первый взгляд культурные различия направляют эволюцию разных групп косаток по всему миру по все более расходящимся траекториям. Мы почему-то привыкли думать, что культура – это нечто противоположное генетической эволюции. Однако для многих видов сегрегация, основанная на культурных различиях, имела огромные эволюционные последствия, которые ученые до сих пор большей частью упускали из виду.

У сообществ дельфинов тоже есть своя скрытая культура. Многие группы дельфинов специализируются на той или иной технике охоты, очевидно учась у других и передавая навыки потомству и друзьям[64]. Скажем, какие-то из них используют специального «загонщика», который гонит рыбу на других дельфинов, или поднимают со дня кольцевые облака ила, ограничивая ими косяки мелкой рыбы. В Адриатическом море две группы дельфинов охотятся на одних и тех же участках «посменно», посещая их в разное время[65]. Одна из групп приспособилась следовать за рыболовными траулерами, подбирая отбросы, тогда как другая никогда этого не делает. В Австралии, у побережья Брисбена, прибытие креветочных траулеров спровоцировало своего рода культурный раскол: 154 афалины начали следовать за ними, подбирая выброшенную рыбу, остальные 88 афалин из того же района этим не пользовались. Когда запасы креветок истощились и суда покинули регион, афалины-побирушки вернулись к охоте, и в итоге все представители популяции снова смешались и начали общаться между собой[66].

Склонность сообщества «держаться того, что хорошо знаешь», по-видимому, и приводит к возникновению резидентных и нерезидентных групп. В Южной Каролине основоположники природоохранных исследований, биологи Салли и Том Мёрфи, однажды взяли меня с собой, чтобы показать, как местные афалины действуют небольшими группами, загоняя мелкую рыбу на илистые отмели. Этим традиционным методом пользовались исключительно резиденты, а дельфины, оказывавшиеся здесь лишь время от времени, – никогда. Иными словами, местные – это не просто дельфины. Это особенные дельфины, умеющие делать особенные вещи.

Приверженность своей группе может приносить выгоду просто по той причине, что все в этой группе знают, чего следует ожидать и как взаимодействовать. Скажем, если ты косатка, охотящаяся на рыбу, тебе самое место в большом, шумном стаде, которое вспугивает косяки, вынуждая их сбиваться теснее; но группа косаток, промышляющая морских львов, должна быть небольшой и очень скрытной, чтобы незаметно подкрадываться к жертве. Две стратегии несовместимы, и владеющие разными методами специалисты не должны смешиваться. Они этого и не делают.

В нашем сегодняшнем глобализованном, перенаселенном, многонациональном и многоязычном обществе чрезвычайно важно уметь принимать все свалившееся на нас многообразие иных традиций и культур. Но наш мозг, который формировался совсем в других условиях, сопротивляется этому, и порой довольно жестко. Наш мозг эволюционировал, приспосабливаясь к социальной жизни на диких просторах, где группы людей были невелики и все в них знали всех, а появление чужаков почти наверняка влекло за собой неприятности. И поскольку для нас сотрудничество с другими людьми – необходимое условие выживания, наш мозг с его сложившимися адаптациями всякий раз предостерегает нас, советуя избегать носителей другого языка или других обычаев. Люди тянутся к тому, что им хорошо знакомо.

Самые основы человеческого существования в разных культурах мало чем различаются. Однако разница в деталях порой велика настолько, что последствия могут оказаться фатальными. Только представьте себе женщину, выросшую в Лос-Анджелесе и работающую в банке, которую внезапно перенесло на эскимосское стойбище, где она не понимает ни слова из местного языка и где ее выживание будет целиком и полностью зависеть от умения управлять ездовыми собаками, выделывать шкуры и охотиться на тюленей. Или представьте себе эскимоса в меховой парке, который вдруг оказался за окошком кассы в калифорнийском банке. Или вообразите, скажем, селение пустынного народа сан (бушменов, как мы их называем), где воду для питья добывают, выжимая из определенных растений. Если вы выросли, охотясь на обезьян с духовой трубкой, для китобоев с их гарпунами вы окажетесь только помехой. Людям, внезапно оказавшимся в окружении совершенно чуждой культуры, придется пережить очень трудные времена, и не исключено, что они погибнут. И это я еще не упомянул о том, что носители местной культуры могут их нарочно избегать. Так что для тех, кто родился и вырос среди определенных знаний, традиций и навыков, будь то умение пользоваться кредитной картой или метать копье, культура имеет огромное значение. Культура – это дом.

Добровольная сегрегация начинается с того, что всегда проще взаимодействовать с кем-то, кого ты понимаешь. Так обстоит дело у людей. И то же самое – у кашалотов. Трудно представить себе, каким образом у этих китов могла бы возникнуть их система кланов, если бы стремление замкнуться в своей группе не имело решающего значения для выживания. Но она возникла. И каждый в ней знает, кто он такой и кто все остальные. Каждый знает, каким образом «мы» должны делать то или иное. Вооруженные этим знанием, кашалоты странствуют по морским просторам всего мира, никогда не забывая, к какому клану они принадлежат.

Поскольку людям все же удалось убить печально знаменитого Моча Дика, этот рассказ завершается на триумфальной ноте. Куда более сдержанно описывается (из-за весьма плачевных для корабля и его команды последствий) нападение разъяренного кита, потопившего в 1820 году приписанное к Нантакету китобойное судно «Эссекс».

В то время когда Мелвилл ходил на китобойном судне «Акушнет», ему посчастливилось познакомиться с Уильямом Чейзом, который состоял в команде другого китобойного судна. Уильям приходился сыном Оуэну Чейзу[69] – очевидцу нападения кашалота на «Эссекс», который спасся с него на одной из шлюпок и сумел пережить все те жуткие злоключения, что выпали ему и его товарищам в последующие три месяца. Уильям передал Мелвиллу записки отца, озаглавленные как «Повесть о самом необычайном и горестном кораблекрушении китобойного судна „Эссекс“»[70]. Позже Мелвилл сделал такую пометку на собственном экземпляре воспоминаний: «Чтение этой поразительной истории посреди открытого моря, да еще так близко к широтам, где случилось то самое кораблекрушение, оказало на меня удивительное воздействие».

Команда «Эссекса» обнаружила, что намеченный ею промысловый участок к западу от южноамериканского побережья уже истощен. В связи с этим двадцатидевятилетний капитан китобойного судна Джордж Поллард решил довериться слухам, что китов видели в 4000 километров к западу от тех мест, где их обычно искали; это сулило весьма серьезный переход по незнакомой части океана. В конце концов китобои нашли китов, и Оуэн Чейз, которому исполнилось тогда 23 года, загарпунил самку, пробившую хвостом брешь в его вельботе. Заткнув течь одеждой, китобои сумели вернуться на судно. Снова оказавшись на борту «Эссекса», Чейз увидел всплывшего на поверхность огромного самца. Он несколько раз выпустил фонтан и скрылся, но затем разъяренный кит – «насколько я мог судить, около восьмидесяти пяти футов длиной» – появился снова и ринулся прямо на 26-метровый «Эссекс». Он врезался ему в нос, и «корабль встал так неожиданно и резко, словно налетел на скалу, и несколько секунд дрожал, как лист». Должно быть, удар о крепкую обшивку корпуса оглушил кита, так как он появился «по-видимому, в конвульсиях, на поверхности воды, в сотне родов[71] с подветренной стороны… я отчетливо видел, как он смыкает челюсти, словно обезумев от гнева и ярости». Но, как оглушенный боксер на ринге, кит стряхнул с себя помрачение, словно вдруг вспомнил, что сражение еще не кончилось. Корабль уже начал тонуть, и тогда, по словам Чейза, произошло следующее:

Ущерб от первого удара уже был достаточен, чтобы пустить «Эссекс» ко дну. Второй раз кит ударил в носовую часть корабля ниже ватерлинии. До тех пор никто ни разу не слышал, чтобы кит потопил корабль.

Из всех вельботов «Эссекса», которые были заняты промыслом, лодка капитана Полларда вернулась к тонущему кораблю первой. Как писал Чейз, «он встал примерно в лодочном корпусе от нас, но не имел силы издать ни звука: он был настолько подавлен открывшимся ему зрелищем… Вскоре он, однако, смог меня спросить: "Боже мой, мистер Чейз, что случилось?" Я ответил: "Мы разбиты китом"».

Надо полагать, команда с невыразимым ужасом смотрела, как их обиталище глубже и глубже погружается в бескрайнюю соленую пустыню, протянувшуюся во все стороны далеко за грань горизонта. Матросы кое-как похватали то немногое, что еще можно было спасти, включая запас хлеба и пресной воды, и вручили свою судьбу трем небольшим вельботам. К ближайшему острову – Таити – они отправиться не рискнули, поскольку ошибочно полагали, что там им угрожает опасность стать добычей каннибалов. По горькой иронии, эти беспочвенные страхи не только обрекли большинство китобоев на смерть, но и вынудили самих выживших сделаться теми, кого они так боялись.

Три месяца спустя, преодолев более 7000 километров, восемь едва живых моряков из тех двух десятков, что покинули тонущий «Эссекс», были подобраны британским фрегатом. История выпавших на их долю чудовищных страданий и каннибализма, за счет которого эти восемь все же смогли выжить, пересказана в книге Натаниэля Филбрика «В сердце моря»[72], во многом основанной на записках Оуэна Чейза, а также в дневнике уцелевшего четырнадцатилетнего юнги по имени Томас Никерсон.

«Эссекс» затонул в 1820 году, когда Мелвиллу был только год от роду. Чейз записал свою повесть в 1821 году. Моча Дика убили в 1810-м, но рассказ об этом происшествии опубликовали лишь в 1839-м. В том же году Томас Бил явил миру свою великолепную «Естественную историю кашалота». В 1841 году, после встречи с сыном Чейза Уильямом, Мелвилл сошел с «Ашкунета» на Маркизах и отправился в долгий путь домой. В 1851 году был издан «Моби Дик».

В том же 1851 году у побережья Галапагосских островов кашалот укусил, а потом разнес в щепки вельбот, с которого его загарпунили, после чего протаранил китобойное судно «Энн Александр», сделав в нем пробоину и потопив его. В 1902 году, в полутора тысячах километров к востоку от Бразилии в Южной Атлантике, пока все три вельбота китобойного барка «Кэтлин» были заняты загарпуненными кашалотами, уцелевший кит атаковал судно, нанеся достаточный ущерб, чтобы пустить его ко дну.

Как высказался по поводу всех подобных случаев Ричард Эллис, «мы едва ли можем приписать какой-либо мотив этим китовым нападениям. ‹…› Мы попросту понятия не имеем, какой ход мысли может управлять действиями кашалота – или, если уж на то пошло, способно ли вообще это существо с его гигантским мозгом к мыслительному процессу»[73].

Высказывание Эллиса в полной мере отражает нашу столь обычную и столь же глубокую несостоятельность в отношениях с другими животными. Все киты, которые когда-либо нападали на вельботы или топили корабли, незадолго перед этим подвергались атаке гарпунеров или видели, как те напали на их сородичей. Неужели так трудно разглядеть причину и следствие? Мотив очевиден: оборона. Либо самооборона, либо защита своей группы.

Киты мирно жили-поживали, занимаясь своими делами, как вдруг на них ополчились люди, прибывшие с другого конца света, – с тем же успехом это могли бы быть инопланетяне на летающей тарелке. Кашалоты мирные существа, но их жизнь проходит в океане, где опасность никогда не дремлет. Они понимают, что такое агрессия, а следовательно, и что такое оборона.

Пожалуй, наиболее примечательный факт, касающийся китов и их культуры, заключается в том, что и Моча Дик, и кит, потопивший «Эссекс», а также, вполне вероятно, тот, что протаранил борт «Кэтлин», были огромных размеров самцами, которые добровольно ринулись защищать подвергшихся нападению самок и детенышей. Поскольку самцы кашалотов не образуют устойчивых пар и, следовательно, вряд ли испытывают особую привязанность к какой-либо определенной семейной группе, вполне возможно, что кашалоты являют чистейший пример еще одного вида, помимо человека, которому не чужд альтруизм.

Когда кашалоты бросаются навстречу опасности, чувствуют ли они, что поступают правильно? По крайней мере, ясно одно: кашалоты знают не только, что их безопасность – в их численности, но и что большая численность означает безопасность для всех.

И отсюда следует вопрос: способны ли они понять, что при постоянной угрозе им выгоднее все время держаться большими группами? Похоже, что да, и скоро мы в этом убедимся. За те два столетия, в течение которых человек сперва начал, потом планомерно наращивал, а в последнее время почти свел на нет китовый промысел, кашалоты сначала жили небольшими группами, затем стали путешествовать многочисленными стадами, а теперь снова проявляют склонность делиться на мелкие группки. В последние годы во всех океанах размер таких групп варьирует от трех до примерно двух с половиной десятков особей, составляя в среднем около дюжины[80].

Однако в отчете Рейнольдса об уничтожении Моча Дика в 1810 году китобои столкнулись с таким большим стадом, что вначале они заметили его по «струям из сотен дыхал». Герман Мелвилл, оставивший нам как очевидец и участник самые выразительные и эмоциональные хроники китовой охоты времен парусных китобойных судов, был убежден, что осаждаемые промысловиками остатки разрозненных китовых стад видели свое спасение в объединении в большие, устойчивые скопления. Мелвилл так исподволь подготавливает нас к последующей напряженной сцене китовой бойни:

Так подготовившись, мы подходим к сцене, когда несколько вельботов начали атаку с наружного края большого китового стада, и киты на том крае остановились, чтобы перестроиться в многочисленные оборонные порядки. А тем временем Мелвилл, находясь в тихом сердце надвигающейся бури, с великим сочувствием описывает нам невинность кашалотов, еще не чующих беды:

Отчасти эта великолепно переданная картина повторяет сказанное ранее Билом в его «Естественной истории кашалота»: «Они лежат в матке, изогнувшись дугой… Молоко, отведанное господами Дженнером и Ладлоу, хирургами в Садбери, отличалось отменным вкусом и походило на коровье молоко, к которому щедро добавили сливок»[83]. У Мелвилла же это звучит так: «неродившийся кит лежит… как натянутый монгольский лук» и «молоко у кита очень сладкое и густое, оно неоднократно отведывалось человеком, очень неплохо идет с клубникой»[84].

Далее Мелвилл сообщает нам, что с полвека назад, в конце XVIII века, когда кашалоты жили еще небольшими группами (примерно так, как они живут в наши дни), они встречались чаще, а потому и походы китобоев были короче и выгоднее. Бил же описывает нам невообразимо огромные стада кашалотов, виденные им в 1830-х. «Я встречал стада, – поверяет он нам, – голов в пятьсот или шестьсот. И всегда при них были от одного до трех крупных "быков"»[85]. Мелвилл твердо верил, что кашалоты отвечали на все возрастающее давление, перестраивая свой социальный уклад, наращивая силу коллективной реакции на смертельную опасность.

Все это свидетельствует о существеннейшей перестройке социальной организации вида, неизвестной мне по другим примерам. И, что особенно впечатляет, осуществилась она в масштабе всего Мирового океана. Как именно киты пришли к такому решению и как им удалось организовать столь глубокие культурные изменения, долгое время сообща поддерживать их, а затем постепенно ослабить, остается полнейшей тайной. Хотя, пожалуй, тонкое наблюдение Мелвилла, что все это было так, «будто… целые нации заключили торжественное соглашение и пакт о взаимной защите и поддержке»[87], наводит на мысль о том, как бесподобно функционирует уникальная клановая культура кашалотов.

В 1946 году страны, занимающиеся китобойным промыслом, создали Международную китобойную комиссию, назначение которой состояло в том, чтобы защитить промышленную добычу китов от их чрезмерного истребления… в результате промышленной добычи. Внутренняя противоречивость цели вылилась практически в полную недееспособность этого органа. Обычные бюрократы, которых страны-участницы посылали на регулярные заседания комиссии, подолгу морочили друг другу головы «оценочными данными» о том, сколько китов они сами могут разрешить себе убить. Поскольку каждый из них хотел вытребовать себе долю побольше в общей квоте, то, чем больше оказывалась квота, тем, естественно, больше была и каждая доля.

Путаясь в сетях этого самообмана, члены комиссии состряпали вымученное понятие: «условная единица синего кита»[95]. В итоге страны голосовали за то, сколько кому достанется «единиц синего кита». При этом они постановили, что «единица синего кита» означает соответственно одного синего кита, либо двух финвалов, либо двух с половиной горбачей, либо шесть сейвалов. Эти совершенно иррациональные соотношения не были основаны ни на чем, кроме как на относительном содержании жира в одном мертвом ките. Не учитывались ни численность популяции каждого вида, ни скорость воспроизводства, ни то, как тяжело те или иные виды переносят массовый промысел. Не учитывалось и то, как продолжение охоты на самые многочисленные из оставшихся видов облегчит полное истребление наиболее редких из них. Ничто из этого в расчет не принималось. Так что в 1960-е годы чиновники Международной китобойной комиссии орудовали этой совершенно бессодержательной «единицей» подобно пьянице, который бездумно размахивает заряженным пистолетом, совершенно не понимая правил игры, в которую ввязался, и не сознавая ее последствий.

Вот лишь крохотный пример того, как люди с бесстрастными лицами выносили абсолютно произвольные решения, обрекающие на гибель тысячи китов, а может быть, и в три раза больше заявленного числа – этого мы никогда не узнаем. Привожу выдержку из отчета председателя от 1963 года:

В конце концов от глупой «единицы синего кита» все же отказались. Вместо этого каждая страна стала сама назначать себе, сколько китов какого вида можно убить: столько-то таких, столько-то других…

Не имея ни малейшего представления о клановой и семейной структуре популяций – словом, не зная о китах ровным счетом ничего, кроме того, как их убивать, члены комиссии «постановили», что североатлантические кашалоты – это одно «промысловое стадо», а в северной части Тихого океана таких «промысловых стад» два. Недолго думая, они провели на картах линии – здесь можно убивать столько-то, а здесь столько-то. И еще провели девять таких линий в Южном полушарии. Вот так кашалоты, поделенные своими врагами по всем морям, были отданы на полное промышленное истребление.

В эпоху парусных китобойных судов мировой промысел кашалота достиг пика в 1830-х годах, когда ежегодно добывали около 5000 китов. В период с 1900-х по 1920-е годы его интенсивность устойчиво снижалась, опустившись до примерно 1000 китов в год[96]. Но с 1964 года – того самого, когда The Beatles исполнили в «Шоу Эда Салливана» свою знаменитую «I Want To Hold Your Hand», – и по 1974 год промысловые страны доложили о добыче 267 194 кашалотов[97].

Официальные предельные цифры по добыче китов всегда занижаются, потому что китобои систематически лгут. После Второй мировой войны, в период с 1947 по 1953 год, советские китобои сообщили о добыче 2710 горбатых китов в Южном полушарии. На самом деле добыча составила 48 702 кита. То есть в отчет пошло меньше одной особи на каждые 17 истребленных. Они же убили 3212 южных гладких китов и сообщили о четырех[98].

По словам Шейна, большинство китов направлялись куда-то сюда. Но сейчас, когда мы на месте, я ничего не слышу. Правда, прошел почти час с того момента, как киты ушли вниз, так что, возможно, они уже поднимаются.

«Ладно, тогда смотрите фонтаны».

Минута утекает за минутой.

И тут капитан Дэйв вдруг сообщает:

«Вон там! Выпускает фонтан!»

Размеры кита впечатляют даже Шейна.

«Только подумать, какие изменения пришлось видеть киту такой величины», – размышляет он вслух.

Спустя еще несколько минут, заново насытив кровь кислородом, грандиозная самка выгибает спину горбом, вздымает хвост – и исчезает.

«Я точно знаю этого кита, – уверенно говорит Шейн. Задумывается, пробегая по своему мысленному каталогу хвостов кашалотов: – Я только пока не совсем уверен».

Тем временем, повертев шест с гидрофоном, мы обнаруживаем трех китов далеко-далеко внизу. Шейн жестами показывает, как они движутся, расходясь под 45 градусов друг от друга. Они прокладывают путь в трехмерной толще океана, а мы болтаемся здесь, наверху, застрявшие в плоскости морской равнины.

Двигаясь в их сторону, мы попадаем в полосу крутых волн, и всякий раз, когда мы налетаем на очередную волну, нас окатывает брызгами – я тут же вымокаю с ног до головы. Но вода довольно теплая, так что под изнуряющим полуденным солнцем это даже приятно.

Мимо проносятся три бурые олуши и две качурки.

Два кита всплывают вместе перед нами, выбрасывают белые флаги фонтанов. А потом отдыхают бок о бок.

Шейн указывает на главную особенность того, чему мы являемся свидетелями:

«В огромном океане держаться друг рядом с другом – это нечто совершенно незаурядное».

В самом деле, в почти бесконечном трехмерном пространстве океана – даже в четырехмерном, если добавить время, то есть все те годы, пока киты плавают, – «их выбор – быть рядом друг с другом». В этом-то и кроется самая суть: решение быть рядом требует особых усилий и настойчивости; оно осознанно и произвольно, оно основано на непрестанном стремлении и старании. И на чувствах.

Когда эти двое вместе поднимают хвосты и соскальзывают в глубину, между ними начинается обмен кодами.

«Один плюс один плюс три», – стенографирует их «переговоры» Шейн. То есть «раз, два, ча-ча-ча».

Значит, киты – из большого клана. Но это позволяет исключить лишь горстку семей, входящих в меньший клан. То есть они могут быть кем угодно из всего большого клана, насчитывающего добрых полторы дюжины семей.

Большой темный кит показывается на поверхности. А неподалеку от него – китенок среднего размера. Время от времени они заныривают на небольшую глубину, переговариваясь друг с другом. А потом устраиваются отдыхать рядышком, как две встретившиеся в море лодки, вставшие борт к борту. Легко вообразить себе, как мать смотрит на детеныша, а он смотрит на нее и они укрепляют этими молчаливыми взглядами узы, которые ежечасно подтверждают своим сближением и озвучивают кодами при встрече и расставании – кодами, которые передаются, как ключи, от одного поколения другому в каждой семье, от старших китов к младшим.

Мы медленно сокращаем расстояние между нами и этой парочкой, пока не оказываемся вплотную рядом с ней – так близко, что чувствуем дыхание китов. Еще чуть-чуть – и мы могли бы коснуться их морщинистой, влажно блестящей кожи.

Киты разом уходят под воду. Но неглубоко, так что мы ясно видим их.

Они поднимаются ровно под кончиком шестиметрового шеста, который держит в руках Шейн. Происходящее так похоже на стародавнюю охоту с гарпуном, что нам всем становится не по себе.

Но на конце шеста нет острого стального наконечника. Скорее, это своего рода вопрос на палочке: «Кто ты?» Получить ответ Шейн намеревается с помощью электронного устройства на присосках, размером примерно с ладонь, которое на протяжении следующих шести часов будет создавать трехмерную визуализацию всех перемещений кита в толще океана. Конечно, это не более чем мимолетный взгляд на жизнь Левиафана, но даже он представляет собой нечто доселе небывалое.

Когда взрослая самка кашалота снова всплывает и вода расходится вокруг ее темной спины, Шейн припечатывает электронный датчик к ее коже. Самка кашалота лишь слегка вздрагивает, не меняя ни направления, ни скорости движения. Должно быть, примерно то же она чувствует, когда к ней прицепляется ремора – рыба с присоской на голове, частенько сопровождающая крупных рыб и китов. Ощущение знакомое, не вызывающее тревоги. После короткого неглубокого погружения киты снова всплывают, и мы видим, что присоски с датчиком отлично держатся. Устройство стоимостью в 10 000 долларов запрограммировано так, чтобы сегодня ровно в шесть пополудни открепиться и остаться на поверхности моря, посылая нам сигнал с координатами. Утром мы его подберем.

Еще 10 минут – и киты уходят вниз. А на поверхность поднимаются три других.

Мужчина по имени Маноло, который принес наш завтрак, энергично отгоняет «чикос» с помощью бутылки-опрыскивателя. Этот трюк знаком попугаям, они воспринимают его вполне спокойно. У Маноло есть и другие дела; а у «чикос», отдыхающих после гнездового сезона, хватает и времени, и терпения. Одно свойство их характера совершенно зачаровывает меня: какие они одновременно ручные и дикие, изгои и баловни! Они живут на свете уже давно и явно благоденствуют.

Следом за ними прибывает и двадцатичетырехлетняя Чучуи. Ее алую головку украшают несколько зеленых перьев, а крылья у нее скорее бирюзового оттенка, а не синего, как у большинства других красных ара.

Я встаю с места и спрашиваю у Габи, не принести ли ей чего-нибудь. Стоит ей обернуться, чтобы ответить, как Иносенсио обрушивается на тарелку малышки Мадилу. Габи вскакивает, машет руками, а потом, закатывая глаза, поясняет:

«Видите, Иносенсио специально нацелился на нее, потому что она маленькая! Да еще блинчики! Он сам не свой от блинчиков. Так и будет вертеться вокруг, пока не стащит хоть один. Табаско в этом смысле не такой нахальный. А уж Иносенсио своего не упустит».

Как бы хорошо Мандилу ни знала «чикос», они все же сумели ее напугать. Неудивительно – по сравнению с ней они просто огромные. И такие шустрые! Кроме того, они бесцеремонно попрали ее чувство собственности.

«Это же был мой блинчик», – доказывает она, заливаясь слезами.

Я объясняю ей ситуацию на ее собственном примере: вот она видит блинчик на тарелке, которую поставили перед ней, и берет его себе. Точно так же поступил и попугай. Ты захотела блинчик – и взяла; он захотел – и тоже взял. К моему удивлению, Мандилу это объяснение вполне удовлетворяет.

«Ничего страшного, – говорю я, – возьми себе другой».

Я приехал сюда специально ради горстки этих роскошно огромных и красочных длиннохвостых птиц, населяющих Центральную и Южную Америку, – попугаев ара. И здесь я должен подчеркнуть, что они бывают очень разными. Красный ара, которого еще иногда называют макао, – лишь один из них; всего же их полторы дюжины видов. Самый крупный, около метра в длину и 1,2 метра в размахе крыльев, – гиацинтовый ара, обитающий на обширных заболоченных территориях вроде низменности Пантанал в Бразилии. Наши разбойники – похитители блинчиков красные ара – лишь немногим меньше.

Ара принадлежат к числу примерно 350 существующих в мире видов попугаев. Часть из них называют просто «попугаями», а некоторым группам люди дали особые названия: «амазоны», «попугайчики», «лорикеты», «неразлучники», «аратинги», «какаду», «кореллы» и пр. Они образуют современную веточку на кустистом эволюционном древе птиц, уходящем корнями в глубокую древность. Потомки рептилий, давшие начало и птицам, и млекопитающим, разошлись около 300 миллионов лет назад[120]. Одна ветвь эволюционировала в динозавров, а потом в птиц. Млекопитающие ведут свое происхождение вовсе не от птиц, и их едва ли можно считать более эволюционно продвинутой группой. У нас древние общие предки, благодаря которым мы обладаем рядом сходных признаков; однако становление наше шло разными путями, а потому и различий между нами тоже хватает. Птицы, некоторых из которых мы называем попугаями, вихрем сорвались в полет более 100 миллионов лет назад. И, как и все живые существа на свете, они продолжают эволюционировать.

Попугаи в основном питаются сочными плодами, орехами и семенами. Большинство из них не едят насекомых, что довольно странно для птиц. Впрочем, у попугаев вообще много необычных особенностей, включая и пылкую любовь к нашим завтракам.

По словам Габи, «если вы предложите им дикие плоды, которые растут в лесу, они воспримут это как насмешку. Вроде "Эй, такое мы и сами можем добыть в любой момент". И просто выкинут их. Нет, им подавай хлеб».

Табаско с шумом приземляется на покинутое Доном сиденье и утаскивает из корзинки кусок кекса. Никто не обижен, так что нас с Табаско все устраивает. Он усаживается на перила и катает языком шарики теста. А я думаю про себя: «Ну что ж, хлебом они здесь вполне обеспечены».

Дон спрашивает: «Ты никогда не трогал язык попугая? Он на ощупь мягкий, как будто кожаный и совершенно сухой. Очень любопытный орган, и попугаи вовсю пользуются им, познавая мир».

Дома у нас с женой много лет жил зеленощекий попугай-которра – небольшая птица по имени Роузбад с бескомпромиссным характером; она частенько пробовала еду с наших тарелок, касаясь ее клювом. Если результаты этой первой стадии осмотра казались ей удовлетворительными, она переходила к следующей, пробуя уже языком.

Габи говорит, что Табаско особенно интересуется едой белых людей. Соображает, что, раз вы «бледнолицый», – а почти все туристы здесь белые – вы наверняка испугаетесь его, и он сможет безнаказанно хозяйничать у вас на столе и таскать вашу еду. «Табаско знает, что люди со смуглой кожей давно раскусили его фокусы».

Мы с Габи продолжаем шагать, уже в молчании, сквозь это неповторимое зеленое чудо.

Цель нашего похода – гигантский диптерикс[152]. Его грандиозный ствол возносит крону высоко над верхушками окружающих деревьев. Такие исполины, возвышающиеся над лесным пологом, называются «эмердженты». Среди тех, что принадлежат к роду Dipteryx, находятся и тысячелетние. Естественные полости, пригодные для гнездования, могут существовать в таких деревьях десятки лет, а то и столетия, помогая появляться на свет сотням красных и зеленокрылых ара, – словно сами эти птицы не иначе как причудливые пернатые плоды лесных великанов. Ара любят гнездиться в исполинских экземплярах вроде того, к которому мы направляемся, потому что с них открывается хороший вид. Попугаям не по душе стволы, увитые лианами, или с низко расположенными ветками, по которым к гнезду могут подобраться древесные хищники.

Но люди беспощадно истребляли диптериксы ради паркетной доски и древесного угля. Поэтому на огромных площадях леса корявые, издырявленные бесценными для птиц и других животных дуплами многовековые гиганты оказались сокрушены и утянули за собой в пропасть и популяции попугаев.

Когда мы наконец достигаем нужного нам дерева, нас поражает наполненная мощью тишина и недвижность леса. Высоко-высоко на стволе, метрах в сорока от земли, а то и больше, закреплен деревянный ящик примерно 1,5 метра в высоту и по 60 сантиметров в ширину и глубину. Этакий огромный скворечник для ара. Такие искусственные гнездовья позволяют частично решить проблему недостатка дупел. Однако привлечь в них удается только красных ара. Зеленокрылые упорно придерживаются естественных полостей.

Табаско гнездился здесь на протяжении девяти лет. Потом им с Сеньорой Табаско пришлось уступить ящик паре помоложе, которая отвоевала его четыре года назад в ожесточенной битве и живет в нем до сих пор. И это, естественно, подразумевает, что, помимо любви и привязанности, между ара случается и жестокая вражда. Новая пара тоже была вынуждена уступить гнездовье другой семье попугаев, правда всего на год – потом они отбили его обратно, доказав, что супружеские узы у попугаев сохраняются даже тогда, когда пара не размножается.

Придя на место, мы видим, что самка находится в гнезде, а самец куда-то отлучился. На самой верхушке дерева сидят еще два ара. Они пощипывают друг друга клювами, чистят друг другу перышки и дурачатся. Габи говорит: «Быть такого не может, чтобы самка в гнезде не знала, кто они такие. Иначе она не стала бы спокойно спать». Наверное, это молодые птицы, которые вывелись здесь в прошлом году. Внимательно рассмотрев их в бинокль, она подтверждает: «Да, точно, лица у них молодые. Кожа вокруг глаз и на щеках гладкая, а не морщинистая, как у старых ара. К тому же они очень болтливые. И мама спокойно спит. Если бы парочка визитеров оказалась из чужаков, она непременно хотя бы выглянула из гнезда». Одним словом, Габи убеждается, что это птенцы из прошлогоднего выводка явились навестить родной дом.

Ара не охраняют кормные места. Если урожай плодов обилен, несколько птиц могут преспокойно насыщаться на одном дереве. Но они обязательно защищают – свирепо, яростно – гнездовые дупла. Им просто приходится это делать.

Случаи, когда паре удается отыскать пустое, неохраняемое и пригодное для гнездования дупло, происходят крайне редко. Отчасти потому, что дупел всегда не хватает, отчасти потому, что птицы предпочитают занимать уже проверенные полости, а не абы какие дырки в деревьях. Далеко не все они удовлетворяют нужным требованиям. Если дупло пустует, то, вероятнее всего, на это есть веская причина. Некоторые полости, на первый взгляд кажущиеся вполне подходящими, легко досягаемы для хищников. Зверь, которому здесь улыбнулась удача, может вернуться, и тогда птенцы и яйца будут гибнуть в этом дупле из года в год. В другие дупла, тоже с виду удобные, при сильных дождях может затекать вода.

Но и некоторые «плохие» дупла в действительности вполне годятся в дело. Одно такое естественное гнездо – большая, глубокая полость в стволе дерева, прозванная за ее форму «вагинито», – имело то неудобство, что на его своде обосновались летучие мыши. Они испражнялись на попугаев, а кроме того, все дупло кишело тараканами. Однако птенцы успешно вывелись и вылетели, так что в дальнейшем птицы решительно отстаивали его. Для ара лучшее доказательство, что дупло хорошее, – если в нем за последние годы удалось успешно выкормить несколько выводков. И это означает, что большинству пар приходится отвоевывать себе гнездовье у конкурентов.

Хорошее гнездо, то есть такое, из которого ежегодно вылетают птенцы, всегда кто-то пытается отобрать – хотя бы раз за сезон. Попытка захвата может случиться в любой момент во время гнездового сезона, но чаще противостояние возникает, когда родители уже кормят выводок.

Эти попытки не всегда сопровождаются драками. Иногда угрожающего окрика хозяина гнезда достаточно, чтобы соперники мирно разошлись. Птицы понимают, какую цель преследует каждая сторона: захватчики стремятся завладеть дуплом, а гнездящиеся – удержать его. Зачастую хозяевам удается просто отогнать тех, кто покушается на их собственность. Если чужаки чувствуют их силу и решительность, то конфликт удается погасить без физического насилия.

Суть здесь в том, что соперники очень внимательно оценивают друг друга. Захватчики непременно заметят, если гнездовье занимает молодая и неопытная пара или старые, уже слабеющие особи. Часто складывается впечатление, что попугаи размышляют и выносят суждения.

Почувствовав слабину, чужаки могут решить, что это их шанс. И если нынешние хозяева дупла не желают убираться подобру-поздорову, кровавой схватки не миновать.

Некоторые птицы яростно кидаются на соперника, и сильный укус клювом в голову иногда имеет страшные последствия. Судя по всему, подчас птицы действительно настроены на убийство. Хозяин гнезда и захватчик могут оказаться вместе внутри дупла, свирепо терзая друг друга в тесном пространстве. Крик стоит просто ужасный.

Иногда это длится по нескольку часов кряду, а то и весь день напролет. И пока родители заняты дракой, выводок никто не кормит. Если недавно вылупившиеся птенцы сутки не едят, они гибнут. Исследователям доводилось видеть, как хозяева дупла по два и даже три дня держатся у входа, обороняя его от повторяющихся атак. Во время такой осады, конечно, родители не приносят в гнездо корм. И даже если птенцы к тому времени уже достигли двухмесячного возраста, им все равно угрожает голодная смерть.

Если же атакующая пара завладевает гнездом, оставшиеся в нем птенцы обречены: усыновлять их попугаи не станут. Захватывая чужое дупло, они готовятся к следующему сезону размножения. И заботятся, разумеется, о продолжении своего, и только своего, рода.

Когда Авесита и ее партнер сумели отбить гнездо у другой пары, приступать к размножению было уже поздно. Изгнанная пара к тому времени имела двух птенцов возрастом около 25 дней, то есть уже довольно крупных и оперенных.

«Авесита их растерзала, – говорит Габи. – В считаные минуты. Забралась в дупло, а когда вскоре вылезла оттуда, весь клюв у нее был в крови».

Авесита и ее партнер – его легко опознать по черному пятнышку на клюве – крепко удерживали гнездо на протяжении семи лет. Многие ара защищают свои гнездовья весьма энергично, но Авесита, по словам Габи, «особенно драчлива. И когда мы лазим в гнездо, она ведет себя очень агрессивно и в драках обычно одерживает верх».

Но и она однажды проиграла битву, оставшись без гнезда и без глаза.

Мы добираемся до места, и ночь потихоньку отправляется на покой. Мы усаживаемся вполне удобно с биноклями наготове и с прекрасным видом на заросшее тростником старое речное русло и рыжевато-бежевые слоистые склоны щербатого глинистого обрыва на той его стороне. Держа под рукой блокноты, мы потягиваем кофе, ожидая, когда день начнет пробуждение.

Ночные тени бледнеют и начинают растворяться, новое утро приоткрывает веки, и мир словно заново пересказывает историю творения. Я ожидал чего-то вроде взрывного рассветного хора, который привык слышать по весне у нас на северо-востоке США. Но здесь солнце восходит медленнее, и птичий хор тоже не торопится. Сперва звучат отдельные запевы.

Фоновая музыка для рассветной медитации начинается песней бритвоклювого гокко, которая звучит примерно так: вдох… задержка… выдох… – и каждый из них озвучивается глубоким, резонирующим «ву-у-у», словно где-то подает голос некая огромная горлица. Пока вибрирующие мантры гокко разносятся по долине, в их медитативный гул вплетается тройной тихий и жалобный свист – это робко заявляет о себе волнистый скрытохвост. Оба голоса органично соединяются в моем сознании, и я вдруг понимаю, что ничего прекраснее в жизни своей не слышал. Заданный пением плавный ритм наводит на мысль, что это – ритм дыхания самого леса.

Дон, который привел меня сюда, в новое волшебное место, отмечает в блокноте появление из предрассветных сумерек двух красных ара – это просто два темных, скрипуче перекликающихся силуэта. Еще два таких же попугая проносятся над пологом леса – тусклые тени на фоне полупрозрачных облаков.

Хотя небо все еще остается голубовато-серым, нарастающий уровень освещенности вызывает на сцену все новых певцов. Запевают оропендолы, роняя ноты, как капли вязкой жидкости. Момоты добавляют к утреннему оркестру свои ритмичные «том-том». Их голоса звучат так успокаивающе и медитативно, что мое сознание ложится в дрейф, как покачивающаяся на пологих волнах лодка. Чуть вверх. Чуть вниз. Я будто плыву по изумрудно-зеленому морю среди стаек рыбок-птиц. Громкость все нарастает, нарастает, и вот мы уже полностью укутаны в мерцающее покрывало песен, криков и позывок – одни берут мелодичностью, другие – экспрессией.

Меня вдруг осеняет, что бесчисленные сменявшие друг друга поколения певцов исполняли эту музыку обновления жизни каждое утро на протяжении многих и многих тысячелетий.

Если бы все шло так, как должно, то и конца бы ей не было видно.

Тем временем ара продолжают скапливаться. Окрестные деревья пылают яркими оттенками их оперения, вспыхивая то красным, то желтым, то голубым, – словно лес заполонили сказочные жар-птицы. Прошло уже добрых два часа с тех пор, как амазоны слетели на землю, но ара пока упорно не покидают ветвей.

Когда их набирается около шести десятков, общий гомон становится заметно громче. Похоже, они готовятся принять коллективное решение. Что они сообщают друг другу?

«Просто, – говорит Дон, – они всегда шумят больше, когда наконец готовы уступить желанию слететь вниз».

Похоже, тот факт, что попугаи помельче чувствуют себя в безопасности и вполне успешно осваивают глинистый обрыв, все-таки не убеждает ара, что им тоже ничто не угрожает. Столь же неубедительными выглядят для них успехи двух гиацинтовых соек, которые безмятежно расхаживают по склону. И то, что гуаны и чачалаки уже давно здесь и с ними до сих пор ничего не случилось, не кажется красным ара надежной гарантией. Складывается впечатление, что у них собственные, сильно завышенные стандарты безопасности. Эти птицы как будто хотят быть твердо уверены, что никто из них не погибнет за крошку глины.

Кого же они так остерегаются? Список их врагов не так уж мал. Гарпия. Гвианская гарпия. Нарядный хохлатый орел. Черно-белый орел. Лесные соколы. Кошки, включая маргая и оцелота, ягуара и пуму. Крупные размеры этих попугаев не дают надежной защиты от хищников.

Дон уверяет, что такая бдительность ара вполне окупается. В окрестностях водится более дюжины видов хищных птиц, однако «за 18 лет из-за них погибли не так много красных ара – можно по пальцам пересчитать». Как бы ни был ловок когтистый охотник, ему едва ли удастся застать врасплох столь зоркую стаю. «Я бы сказал, – замечает Дон, – что они выработали очень надежную систему защиты от хищников».

Крупные ара бесстрастно наблюдают за тем, что творят внизу попугаи помельче. Наконец некоторые, самые решительные, начинают спрыгивать на ветки пониже, медленно приближаясь к оголенному участку глинистого обрыва, – видимо, стая все же склоняется к мысли, что уже можно спускаться. Это неуверенное продвижение продолжается, пока один наиболее смелый сине-желтый ара первым из всех не отваживается сесть на глину. Заклятие снято, и птицы начинают слетать вниз одна за другой, теснясь на обрыве.

Итак, сейчас на земле сидят уже 20 крупных ара. Примерно половина из них – красные, половина – зеленокрылые плюс еще несколько сине-желтых. К ним вскоре присоединяются восемь горных ара с их жемчужными глазами и двухцветными хвостами, с полдюжины каштановолобых ара и два краснобрюхих – настоящий карнавал.

Крупные зеленокрылые ара самые тяжелые здесь и ведут себя довольно напористо, отгоняя других и удерживая за собой понравившийся участок; они могут просидеть на глине минут двадцать. Красные ара – вдвое меньше. Самые мелкие сине-желтые чаще всего клюют и улетают, не задерживаясь дольше чем на пять минут.

Тем попугаям, которые облепили сейчас глинистый склон, приходится потрудиться. Это не сырая податливая глина, а высохшая, затвердевшая до почти каменного состояния, ее нужно отколупывать или откалывать, как долотом. Интенсивно работая круто загнутыми, похожими на открывашки клювами и толстыми языками, ара вгрызаются в склон ради бесценной добычи – глиняной крошки.

Глина хранит на себе следы многолетних усилий попугаев. Под нависающей над краем обрыва растительностью некоторые птицы полностью скрываются в пещерках и норах, выдолбленных прошлыми и нынешними поколениями.

Некоторые отщипывают кусочек глины и улетают с ним – как говорит Дон, «берут навынос». Потом усаживаются где-нибудь на ветке и неторопливо лижут его, смакуя, как мороженое. Позже, когда они вернутся к скрытым глубоко в лесу гнездам, эта богатая натрием глина достанется вместе с кормом их птенцам.

Большинство присутствующих особей прилетают на обрыв через день. Но, даже оказавшись здесь, они не обязательно каждый раз отправляются клевать глину. Этот обрыв – еще и место для общения. А попугаи чрезвычайно коммуникабельны.

Когда люди идут в бар, чтобы «пропустить стаканчик», они на самом деле ищут общения, и попугаи наведываются сюда тоже не только ради натрия. Здесь они смотрят, что творится в их обществе, кто где и кто с кем, а может быть, и присматривают себе пару. Общение – неотъемлемая часть их жизни, и, подобно нам, они охотно тратят время и силы, чтобы попасть туда, где они могут просто побыть в кругу сородичей. Любые затраты стоят того. В культуре попугаев, как и в культуре людей, социализация играет важнейшую роль.

Одна из самых поразительных особенностей жизни попугаев заключается в том, что у них полным-полно свободного времени. И они как будто никогда не спешат.

«По-видимому, они не испытывают нужды долго искать пищу, – рассуждает Дон. – Плодов в лесу хватает с избытком. Ара способны покрыть за час расстояние порядка пятидесяти километров, но так далеко им летать не приходится». Дон хорошо изучил перемещения попугаев, навесив на нескольких птиц GPS-трекеры. Он выяснил, что окружающий ландшафт они осваивают довольно лениво. «Цветущие и плодоносящие деревья увидеть с высоты полета довольно легко, – говорит он. – Поэтому ара спокойно следят за созреванием урожая – то в одном, то в другом месте». И потому у них остается много времени на общение.

В местах вроде этого они не просто собираются в стаи; внутри стай они коммуницируют и на индивидуальном уровне, и в пределах пары – точно так же, как человеческие пары сохраняют свои особые узы в группе друзей. Личные отношения здесь поддерживаются, развиваются или завязываются.

Дон указывает на двух белоглазых аратинг, которые сидят рядышком, касаясь друг друга, но глядя в разные стороны. Они входят в большую стаю. Но, как показывает эта пара, личные отношения зарождаются и в толпе, как звезды зарождаются в космической туманности.

Поначалу каждая птица поддерживает вокруг себя небольшую сферу личного пространства. Затем какая-нибудь особь начинает понемногу вторгаться в личное пространство другой. Первое время из-за этого могут возникать небольшие стычки, но затем птицы начинают воспринимать излишнюю близость с бóльшим терпением. Потом они переходят от простой терпимости к взаимодействию. И, наконец, начинают садиться бок о бок, касаясь друг друга лапами, но глядя немного в стороны – вот как эти белоглазые аратинги, за которыми мы сейчас наблюдаем. Теперь они уже представляют собой пару и держатся вместе.

На человеческий взгляд, процесс «безумно тонкий», как говорит Дон. И этим попугаи тоже отличаются от остальных птиц. У многие других видов ухаживание имеет более ритуализированную форму: особые брачные танцы, синхронизированные полеты, ритуальное кормление. Шалашники, чтобы привлечь внимание самки, даже строят сложные сооружения, похожие на свадебные беседки. Напротив, у попугаев сближение происходит в свободной форме и чем-то напоминает знакомство в баре. В нем даже меньше устойчивой ритуальности, чем в танцах старшеклассников.

Подобно человеческой молодежи, ара иногда позволяют себе некоторые прихоти и преходящие увлечения. Иногда они месяцами посещают исключительно один и тот же участок на глинистом обрыве, а на следующие несколько недель вдруг перемещаются на другой участок. Потом ни с того ни с сего они могут вернуться обратно.

«Это примерно как посещать модный клуб, куда ходят все, – говорит Дон. – А потом модным оказывается какой-нибудь другой клуб. Без особых на то причин. Предсказать это невозможно».

Как ни странно, ара не меняют места, куда прилетают за глиной. Широко известный по фотографиям обрыв Чунчо находится всего в 10 километрах ниже по реке. Любой ара мог бы долететь туда за 15 минут. Но птицы, посещающие один глинистый склон, очень редко меняют его на другой, а то и вовсе никогда этого не делают.

«Некоторые особенности их поведения мне непонятны, – признается Дон. – Многие особенности. Иногда они просто ставят меня в тупик. Думаю, здесь немало всего происходит на культурном уровне».

Дон рассказывает мне об одном глинистом обрыве, который постоянно посещают зеленокрылые ара, но куда никогда не летают гнездящиеся по соседству красные ара. А краснобрюхие ара или черноголовые лорито никогда не посещают Чунчо. «Не знаю почему. Это очень странно». Дон слышит голоса скальных которр, но они здесь не садятся, а предпочитают другой обрыв, неподалеку. «Использование именно этого выхода глины не относится к их культуре, – говорит он. – Другие вовсю используют его, так почему бы им тоже так не делать? Для меня в их поведении нет никакого смысла».

На самом деле в этом и заключается один из аспектов культуры: она и не должна иметь смысл. Колорадо – единственный глинистый обрыв, где собирается столько видов попугаев, причем, как считает Дон, просто «по прихоти». Но культура нередко и есть своего рода прихоть, каприз. В одном человеческом обществе принято носить такие причудливые шляпы, в другой сякие, не менее причудливые. И они никогда не кажутся нам странными; для нас шляпы – просто шляпы.

Исследователи вроде Дона Брайтсмита – да, собственно, и меня самого – постигают мир живой природы, в первую очередь задаваясь вопросом, как и почему возникло то или иное явление; мы полагаемся на логику и хотим знать причину, почему животные что-то делают. «Почему?» – очень полезный вопрос, поиски ответа на который могут дать многое. Но иногда и он не дает полного понимания. Судя по всему, некоторые животные в ходе эволюции приобрели способность совершать те или иные поступки просто так, без особой на то причины. Такая способность есть у человека. И, похоже, у попугаев тоже. Чтобы культура развивалась, кто-то должен делать что-то такое, чего прежде никто никогда не делал. А потом это «что-то» должно получить распространение. Некоторые традиции и есть чьи-то прихоти, впоследствии подхваченные другими.

«У меня такое ощущение, что попугаями управляют капризы и привычки, – говорит Дон. – По какой-то причине, а может, и вовсе без причины, просто в силу их социальности, они вдруг начинают делать что-то новое».

Птицы наблюдают друг за другом и часто копируют чужое поведение[183]. Иногда, например, какая-нибудь пара в стае начинает чиститься, и тут же еще несколько пар вокруг принимаются делать то же самое.

«Мне кажется, они все время внимательно смотрят друг за другом», – замечает Дон.

Гомон попугаев создает впечатление обмена информацией. Он несет в себе какие-то сведения. Но только попугаи знают, какие. Дон говорит, что ему приходилось бывать в местах, где амазоны очень молчаливы. И вот в чем особенность тех мест: живущие там люди охотятся на попугаев как на дичь – они едят их. Попугаи знают, что их могут обнаружить. Но, когда они издают звуки, это не то же самое, что человеческая речь с ее обширным словарным запасом и правилами грамматики и синтаксиса.

Возможно, смысл и назначение их голосового общения те же, что и у нас, когда мы собираемся вместе, чтобы играть музыку; возможно, эти звуки просто помогают попугаям сблизиться, почувствовать себя единой группой. Если чистое вокальное самовыражение древнее, чем слова, то, вероятно, искусство везде предшествовало связной речи. Если же искусство старше слов, то не в этом ли причина, что мир полон демонстрациями красоты? Возможно, птицы – своего рода артисты, маэстро, исполняющие концерты.

Ворчание, карканье, бульканье, крики… Порой попугаи напоминают мне воронов. Но вот что важно: они всегда слушают. Несмотря на свою шумность, целая стая может разом умолкнуть. Иногда отдельные птицы на обрыве вдруг срываются в испуге, а другие остаются на деревьях, беззвучно замерев. Или какой-то особый крик заставляет всех попугаев до единого сорваться в полет и пропасть куда-то на весь день. По-видимому, во всем этом шуме очень большое значение имеет внимание друг к другу, умение не только издавать звуки, но и воспринимать их.

Джоанна Бергер занимается изучением поведения птиц и была моим научным руководителем, когда я работал над диссертацией. Я знал, что у Джоанны много лет жил краснолобый амазон по кличке Тико. Этот Тико часто бдительно наблюдал из окна за происходящим на улице и издавал разные легко распознаваемые тревожные крики, обозначающие коршуна или кошку. Тико появился на свет в неволе и прожил до 66 лет. Возможно, его боязнь определенных хищников была врожденной, а «слова» для их обозначения он придумал сам. Диким попугаям, с их давними культурными традициями и богатым социальным взаимодействием, приходится сталкиваться с большим числом реальных угроз, и они наверняка преобразуют свои инстинктивные страхи в гораздо более гибкую и информативную систему вокальных и поведенческих сигналов.

Когда Джоанна говорила Тико: «Я иду в сад» или «Я иду в кабинет», – он всякий раз безошибочно перелетал либо к дверям кабинета, либо на подоконник окна, выходящего в сад[184]. Это наводит на мысль, что попугаи, имея богатый словарный запас, могут понимать и смысл наших слов. Или, по крайней мере, усваивать названия мест.

Для начала давайте рассмотрим виды, у которых красотой щеголяет только самец. Вот, скажем, павлин – чем не пример? Самка павлина имеет весьма скромную покровительственную окраску. Как раз такой неброский камуфляж легко объясняется теорией естественного отбора Чарльза Дарвина: заметная птица станет жертвой хищника, а умеющая прятаться выживет и оставит потомство.

Но великий принцип Дарвина, который так хорошо объясняет окраску самки павлина, едва ли применим к самцу с его весьма опасным ярким нарядом. В сущности, естественным отбором сложно объяснить очень многие броские признаки, которыми так изобилует животный мир. К слову, Дарвин и сам прекрасно это понимал. И, не находя нужного объяснения, признавался в своем смятении в письме к ботанику Эйсе Грею: «Всякий раз, когда я рассматриваю перо из хвоста павлина, мне делается дурно!»[198] Герцог Аргайл вопрошал с раздражением: «Какое объяснение дает закон естественного отбора таким декоративным признакам, как пятна на хвосте колибри?» И сам же с презрением отвечал: «Ровно никакого». «И я вполне согласен с ним», – сказал Дарвин[199].

Нечто способствует возникновению роскошных, захватывающих дух, однако совершенно не имеющих практической ценности украшений у самых разных представителей живого мира. Посмотрите в интернете фотографии ракетохвостых колибри, и вам станет понятно, даже без учета других бесчисленных примеров, отчего Дарвин лишился покоя и сна. Он сформулировал свою идею естественного отбора и очень логично обосновал ее. Корабль был спущен на воду и отправился в путь. Но даже на страницах своего монументального «Происхождения видов» Дарвин признавал, что у этого корабля есть серьезная течь. По сути, сам термин «естественный отбор» не совсем удачен. Окружающая среда не выискивает, не сравнивает и ничего активно не выбирает; она выступает в роли своеобразного фильтра. Если узор на твоем оперении делает тебя заметным на гнезде, ты попадешь в этот фильтр. Суровая смертельная борьба за существование, которую предполагает естественный отбор, едва ли способна привести к возникновению такого изобилия в мире экстравагантно длинных перьев, ярких окрасок, декоративных рогов, сложных узоров и столь разнообразных в своей замысловатости песен. Но что же тогда играет главную роль в формировании всего этого великолепия?

В основном пышные украшения носят самцы. Дарвин сделал важное заключение: «У громадного множества животных понимание красоты ограничивается целями привлечения противоположного пола»[200].

Вероятно, вы слышали о так называемых беседковых птицах, или шалашниках[201]. Порядка 20 видов этих птиц, самые мелкие размером примерно с горлицу, самые крупные – с ворону, обитают в Австралии и на Новой Гвинее. Беседки, которые строят самцы шалашников, считаются самыми совершенными сооружениями из всех, создаваемых животными (разумеется, за исключением человека). Одни виды возводят нечто вроде шалаша с крышей, другие – огражденные с двух сторон аллейки. На строительство идут тысячи палочек, веточек или соломинок. А помимо этого, самец еще и украшает свое сооружение, специально собирая сотни разнообразных предметов.

Такая беседка не имеет никакого отношения к гнезду. По своей сути это, так сказать, сцена, на которой разворачивается обольщение. Ее единственное назначение – убедить скептически настроенных самок, что им стоит спариться именно со строителем этой, самой лучшей беседки. По-видимому, шалашники – единственные животные, кроме человека, которые используют эстетически смотрящиеся предметы для привлечения противоположного пола.

Как разные виды шалашников не похожи друг на друга, так различаются и используемые ими украшения, будь то лепестки, ракушки, перья и т. д. Одни виды отдают предпочтения синим украшениям, другие – красным, зеленым или белым. Самцы некоторых видов используют при строительстве орудия труда или раскрашивают стенки своего сооружения ягодным соком. В наши дни они частенько дополняют декор цветными стеклышками, гвоздями или кусочками пластика. Самцы тратят долгие часы, располагая все эти предметы. Некоторые даже прибегают к оптическим иллюзиям, зрительно увеличивая свои сооружения: раскладывают предметы от самых мелких к более крупным, создавая эффект перспективы. Попробуйте сдвинуть что-нибудь или подсунуть птице предмет неправильного цвета – самец наверняка вернет декор к исходному виду, который кажется ему предпочтительным. Единственное, что при этом учитывается, – зрительный эффект, то есть каким сооружение предстает с эстетической точки зрения.

Затем появляется самка и инспектирует результаты трудов самца, добивающегося ее расположения. Иногда тот манипулирует некоторыми элементами декора, демонстрируя их самке, как продавец в магазине, а она смотрит и оценивает. Каждая самка обходит беседки нескольких самцов. Различия между их творениями обязательно есть, в этом-то и кроется суть.

Молодые самки сосредоточивают внимание на физической структуре сооружения. Самки поопытнее с большим пристрастием оценивают танцы и пение самца. А еще чем старше и опытнее самка, тем меньшее число самцов она посещает. Вероятно, такие зрелые самки уже успели выяснить, на что способны все местные самцы, и отдают себе отчет, что они сами находят привлекательным. (После того как в одной популяции несколько пользующихся успехом самцов погибли, старшие самки посетили большее число беседок, оценивая новичков, самцов помоложе или тех, кого они отвергли раньше.)

Если самец, исполняющий для самки брачный танец и песню, вдруг замечает, что она проявляет беспокойство, он умеряет пыл. Если же самка демонстрирует все возрастающую заинтересованность, он прибавляет усилий. В итоге самка выбирает партнера, оценивая и его беседку, и его внешний вид, и его исполнительский талант.

Их отношения ограничиваются только спариванием. Единственное, что самка получает от самца, – это стимулирующее воздействие, которое оказывают на нее он сам и его сооружение, а если он ей понравится и она его выберет – то еще и его сперму, то есть ДНК. Никаким другим образом самец не участвует в продолжении рода – ни в строительстве гнезда, ни в заботе о потомстве. Он просто красавчик, своего рода уличный актер или трудолюбивый художник-инсталлятор, стремящийся впечатлить самку настолько, чтобы соблазнить ее на секс.

Чтобы научиться нравиться, молодые самцы тратят годы, совершенствуя свое мастерство. Самцам атласного шалашника требуется от четырех до семи лет, чтобы освоить умение строить «конкурентоспособные» беседки. Для этого они посещают сооружения опытных самцов. У некоторых видов самцы постарше даже позволяют молодым «подмастерьям» помогать им со строительством. Таким образом молодняк постепенно уясняет, как должна выглядеть хорошая беседка, причем не только с точки зрения вида в целом, но и с точки зрения культурной традиции, существующей в местной популяции.

Конкуренция в этом деле идет очень острая: большинство самцов остаются ни с чем, тогда как немногие пользуются большим успехом у самок. После спаривания самки удаляются и дальше строят гнездо в укрытии и растят птенцов уже самостоятельно.

Необычная красота всего этого давно приводит ученых в смущение; они из кожи вон лезут, пытаясь найти объяснение столь причудливым явлениям. В научной практике принято отдавать предпочтение простейшему из всех возможных объяснений. При этом применяются два правила: так называемые бритва Оккама и канон Моргана. Правило бритвы Оккама гласит, что для любого наблюдения следует выбирать самое простое объяснение. А канон этолога Ллойда Моргана предписывает при анализе поведения животного выбирать такое объяснение, которое основывается на самом низком из возможных уровней психической функции. (Попробуйте такой подход и на людях, он прекрасно работает.)

Что же все это дает нам применительно к самцу шалашника? Предлагаемые объяснения имеют в лучшем случае ограниченную пригодность. Так, некоторые ученые высказали предположение, что артистизм самцов шалашников компенсирует яркость оперения, благодаря чему они могут быть менее заметны для хищников. Идея весьма сомнительная: у самцов некоторых видов, например у красношапочного золотого шалашника, оперение буквально сияет яркими красками. Другие ученые выдвигают гипотезу, что качественно построенная беседка указывает на низкую зараженность самца кожными паразитами. (Гм… интересно, при чем это?) Еще одна гипотеза заключается в том, что беседка служит для самки защитой от принудительной копуляции (каким-то непонятным образом). Но если бы хоть одно из этих предположений имело под собой реальные основания, то очень многие птицы из самых разных семейств строили бы такие беседки. Ни одна из приведенных здесь умозрительных конструкций на самом деле не объясняет, почему шалашники, единственные из всех птиц, возводят свои сооружения, и почему в них столько вариаций, и почему разные птицы решительно предпочитают украшения строго определенного цвета. Что Оккам, что Морган в данном случае лишь сбивают нас с толку. Шалашники тратят годы, чтобы обучиться искусству (которое никак не объясняется простыми требованиями инстинкта), приноравливают свой брачный танец к реакциям самки (что едва ли можно объяснить, исходя из простейших психических функций) и чрезвычайно критически относятся к эстетической стороне своей деятельности (поскольку их самки очень взыскательны в этом отношении).

Давайте тогда попробуем прибегнуть к простейшему объяснению: самки просто-напросто считают самцов и их беседки красивыми. Научно ли такое предположение? Чарльз Дарвин считал, что вполне:

Если одни лишь красивые самцы (согласно представлениям о красоте самок) получают возможность обзаводиться парой, то следует ожидать появления множества видов, в которых самцы будут отличаться красотой.

Что мы и видим собственными глазами.

Поэтому Дарвин предложил еще один механизм эволюции в дополнение к естественному отбору: половой отбор. Иными словами, Дарвин имел смелость заявить о меняющей мир силе чистой эстетики, о красоте ради красоты:

Иных вариантов Дарвин не видел. «Если бы самки птиц не умели ценить великолепные цвета, украшения и пение самцов, то труды и заботы последних, когда они щеголяют перед самками своими прелестями, пропали бы даром, а этого невозможно допустить»[204].

Точно так же едва ли возможно допустить, что люди способны оценить красоту, которая привлекает друг к другу птиц, а сами птицы на это неспособны. Такое предположение попросту нелогично. А кроме того, его опровергают пыл и страсть, которую проявляют птицы в брачных играх.

Но насколько прав был Дарвин, говоря о «трудах и заботах» самца? В отсутствие слушателей у поющих самцов зебровых амадин мозговая активность сосредоточена в зонах, отвечающих за контроль над вокализацией, обучение пению и самоконтроль. Если же самца слушает самка, то активность зон, связанных с обучением и самоконтролем, у него сходит на нет[205]. Создается впечатление, что в присутствии слушателей птица сама начинает относиться к пению иначе. Теперь самец выступает перед самкой, которая его оценивает. То есть различия примерно те же, что и у музыканта, когда он практикуется в игре на инструменте или исполняет музыку на сцене. Иными словами, песня – это не просто программа, которую мозг выполняет, нажав кнопку Play.

Вывод таков: по мнению Дарвина, самки просто предпочитают то, что предпочитают. Дарвин был убежден, что красота как сила, привлекающая противоположный пол, – сама по себе награда. Рассуждая о хвосте фазана-аргуса, он писал: «Самая утонченная красота может служить половыми чарами и ни для какой другой цели»[206]. Именно на основе чистой эстетической прихоти самки удовлетворяют свои сексуальные наклонности.

В значительной мере мир животных – это мир самок. Красота самцов – лишь результат их избирательности на протяжении миллионов поколений. Самцы исполняют ритуалы ухаживания, потому что им приходится это делать. А курочка всегда отдает предпочтение самому нарядному петушку. Она оценивает, она выбирает. Дарвин первым это увидел. Но и ему пришлось задаться вопросом, ответ на который был неочевиден: «Каким образом самка определяет, кто из самцов наиболее красивый, кто лучше всех поет?»[215] Эта запись оказалась среди его «Старых и бесполезных примечаний о моральном чувстве и метафизических размышлениях». По-видимому, у Дарвина не слишком лежала душа к метафизике. Он подозревал, что все ответы на вопросы о жизни заключены в самой жизни. Они могут быть спрятаны, но ключи к ним – повсюду вокруг нас. «Тот, кто поймет павиана, больше сделает для метафизики, чем сделал Локк», – написал он с известной дерзостью, словно призывая: оставьте всякие выдумки, выйдите из кабинетов и хорошенько оглядитесь!

«Каким образом самка определяет?» И действительно, каким? Мне кажется, мы нашли нужный фрагмент головоломки, недостающую часть общей картины. На дарвиновский вопрос «кто лучше всех поет?» теперь есть несколько ответов. Прежде всего, при анализе записей птичьих песен в замедленном режиме выяснилось, что на самом деле они значительно сложнее, чем это может воспринять человеческое ухо.

Способность самца издавать более сложные звуки или совершать танцевальные движения с большей скоростью отражает его силу и жизненную энергию, доминирование и желанность. Например, у новозеландской птицы туи с блестящим темным оперением и белыми пучками перьев на горле песни заметно различаются по сложности[216]. Когда экспериментаторы проигрывали туи запись сложной песни, резидентные самцы приближались к динамику быстрее и подходили ближе, чем когда им давали прослушать запись попроще. Слыша сложные песни, они сами начинали петь изобретательнее. Они реагировали агрессивнее, возможно с большим раздражением, и своими собственными песнями пытались победить невидимого соперника. Такой тип взаимодействия отчасти напоминает мне джазовые джем-сейшены, во время которых музыканты-импровизаторы пытаются переиграть друг друга с таким пылом и яростью, что эти состязания иногда называют «рубиловом».

Как часто бывает с самцами, всей системой управляют самки-слушательницы. Отцами примерно 60 % всех птенцов туи являются не те самцы, которым принадлежит территория пары. Иными словами, более чем в половине случаев партнер матери – тот, кто кормит ее птенцов и охраняет общий участок, – не является отцом птенцов, растущих в его гнезде. У других певчих птиц тоже бывает, что самцы, исполняющие более сложные песни, переманивают чужих самок для интрижки на стороне. Самки постоянно ищут себе партнера поценнее, причем делают это с изрядной осторожностью, а потому у самцов есть все основания чувствовать угрозу со стороны конкурентов, которые поют лучше их.

Как отмечает Дженнифер Акерман, автор книги «Эти гениальные птицы»[217], «экстравагантность в природе зачастую идет рука об руку с сексом»[218]. Стоит ли говорить, что именно тяга самок к прекрасному, даже если для самцов это сопряжено с большими затратами энергии и времени, является одним из основных движителей брачных ритуалов в мире, да и, собственно, самого секса.

Антропоцентрическая идея, будто бы чувство прекрасного – это исключительно человеческое свойство, долгое время не давала людям понять, что эстетические способности, как и все остальное в живой природе, тоже сформировались не сразу.

«Многие животные, – отмечает Прам, – обладают общим с человеком эстетическим восприятием». Песни птиц задуманы быть красивыми, и мы воспринимаем их именно как красивые. По меткому наблюдению того же Прама, «это не случайность, что песни птиц обычно считаются красивыми, а их тревожные крики – отнюдь нет»[234].

Никакие особенности строения сенсорных систем человека не подкрепляют идею, будто бы люди – единственные в мире обладатели эстетического чувства. На самом деле наши органы чувств далеко не так уж совершенны в сравнении со зрением, слухом, обонянием и другими сенсорными способностями многих других видов. Есть немало животных, которые видят мир гораздо ярче, детальнее и красочнее, чем мы со своими несовершенными человеческими глазами.

Мир переполнен красотой, недоступной человеческим органам чувств. Люди видят свет и воспринимают цвета только в узкой центральной части электромагнитного спектра с частотами волн от 400 до 700 нанометров. Все, что выше и ниже этих пределов, остается невидимым – для нас. Разные животные видят в инфракрасном спектре, выше 700 нанометров. Многие птицы видят в волновом диапазоне ниже 400 – в ультрафиолетовой части спектра, которую наше зрение тоже не воспринимает[235]. Их перья флуоресцируют цветами, недоступными ни нашим глазам, ни нашему разуму. Нам может казаться, что самцы и самки какого-нибудь вида выглядят одинаково; но для них самих они различаются очень сильно. Мы можем восхищаться экстравагантной окраской некоторых птиц, а друг для друга они прямо-таки лучатся ослепительным сиянием. Они видят друг в друге много такого, чего мы никак не можем увидеть. И это, пожалуй, справедливо; ведь и люди видят друг в друге то, что недоступно птицам. Но для тех, кто способен видеть ультрафиолет, цветки и даже листья, которые выглядят для нас сплошной зеленой массой, окрашены куда более разнообразно. Многие растения приобрели цветки, части которых поглощают или отражают ультрафиолетовый свет, образуя узоры в виде «колец, глазков или лучей», как писал в журнале The New York Times Magazine Феррис Джабр[236]. Существам со зрением вроде нашего такие украшения не видны, но «для многих опылителей это своего рода сигнальные огни, не дающие ошибиться».

Таким образом, нам просто недостает физического оснащения, чтобы воспринимать красоту растений, птиц и других живых организмов во всех ее измерениях. Многие их декоративные причуды невидимы для нас, ведь мы и не являемся их, так сказать, целевой аудиторией. И все же, когда современные технологии впервые открывают человеческому глазу великолепие этих ультрафиолетовых узоров, мы не можем удержаться, чтобы не ахнуть.

Альф присоединяется еще к нескольким шимпанзе. Силуэт одного из них виднеется на дереве против света, за него цепляется детеныш. Я поднимаю к глазам бинокль.

«Это Шай», – шепчет мне Кизза. «Но как, – удивляюсь я, – ты можешь сразу понять, кто есть кто?» Он отвечает едва слышно: «Если я замечаю твой силуэт, даже когда ты идешь где-то далеко, я ведь понимаю, что это ты».

Неужели вот так просто?

Кэт подтверждает. Ей достаточно одного мимолетного взгляда: лицо, фигура, походка – узнавание происходит моментально.

Безусловно, все шимпанзе отличаются друг от друга. Одни приземистые, коренастого сложения, другие более стройные и долговязые. Кожа на лице тоже может быть разной: бледная, смуглая, в пятнах или веснушках, даже угольно-черная. Сами лица у кого плоские, у кого более пухлые, с грубыми или тонкими чертами, с разными по форме россыпями веснушек, с более высокой или низкой линией волос на лбу. Уши, носы, форма и цвет губ – все разное. И шерсть тоже разная, от грубой и короткой до похожей на мягкий плюш. В этом все и дело.

В настоящее время ученые выделяют в Африке четыре региональные расы шимпанзе. Восточные, западные, центральные и нигерийско-камерунские шимпанзе все обитают в центральной части Африки, но в очень разных ландшафтах, от густых тропических лесов, как в Будонго, до открытых полусаванн с редкими деревьями. Люди их всех называют одним словом – «шимпанзе», хотя каждая раса проделала долгий самостоятельный эволюционный и культурный путь. Центральные и восточные шимпанзе, вероятно, имели общие связи еще 100 000 лет назад, но западные отделились от них значительно раньше, около 500 000 лет назад. Большинство ученых рассматривают эти четыре группы как разные расы, полагая, что бросающиеся в глаза различия в их образе жизни носят в основном культурный характер. Другие же находят, что генетические различия между ними достаточно велики, чтобы считать их самостоятельными видами. Но что можно сказать с полной уверенностью, так это то, что шимпанзе долго, долго продолжали эволюционировать. «Мы научились, – пишет Крэйг Стэнфорд, – не говорить о них как просто о "шимпанзе"»[240].

Здесь, где щедро перемешаны и бледные, и темнокожие лица, шимпанзе знают решение неискоренимой человеческой одержимости различиями в цвете кожи. Они ничуть не страдают подобными навязчивыми идеями; только мы одни не даем себе покоя из-за придуманной нами же самими ненависти. Но, как я вскоре узнаю, у них есть собственные способы создавать себе проблемы. И вот еще что мне предстоит узнать: предпочтение мира при постоянной склонности к войне – еще одно свойство, которое роднит нас с ними.

Огромный фикус возвышается над соседними деревьями, раскинув поверх них широкую крону. Длинные черные руки ветвей возносятся высоко в нежную синеву утреннего неба над землей шимпанзе.

Дерево такое массивное, что его ствол с могучими досковидными корнями слишком толст, чтобы по нему можно было взобраться. Поэтому Альф лезет на одно из соседних деревьев поменьше – с той же легкостью, с какой мы поднимаемся по лестнице, практически шагая по стволу. Большой палец стопы у шимпанзе противопоставлен остальным так же, как большой палец кисти, так что у них фактически четыре руки – очень удобно для лазания по деревьям. Короткие толстые ноги уверенно упираются в ствол, движения длинных рук легки и точны, как в балете. Вот Альф уже подтягивается, перебирается на раскидистые ветви фикуса и продолжает лезть дальше – на самый верх, где больше всего плодов. Шай тоже начинает восхождение; учитывая, что на животе у нее висит детеныш, ее сила производит еще большее впечатление.

Шай останавливается и вытягивает руку. Этот ее жест адресован детенышу и означает, что он должен перебраться по материнской руке на главный ствол. Детеныш хватается за тонкую лиану, притягивает к себе и берет ее кончик в рот, руками перехватываясь за ту ее часть, что посущественнее; он явно понимает, что делать, чтобы не упасть. Повисая на одной руке, он враскачку перескакивает на лиану, а потом, набрав инерцию, устремляется к ветке, которую наметил себе в качестве опоры. Этот полугодовалый пушистый комочек демонстрирует, что лазать он умеет превосходно: повисая то на одной, то на другой руке, он пробирается сквозь крону, даже не касаясь ветвей ногами. Занятие ему явно по вкусу. Мать внимательно наблюдает за ним, но, похоже, вполне уверена в малыше.

Там, наверху, шимпанзе выглядят как небожители. Они качаются, они парят, они словно плавают среди листвы. Даже просто быть здесь, наблюдать за ними – непередаваемое переживание. Смотреть, с какой ловкостью они лазят по деревьям. Даже матери с детенышами. Слышать, с каким громким хрустом они бороздят крону. Мы слушаем, как они едят. Уже достаточно светло, чтобы видеть, как шимпанзе делят это дерево с полудюжиной других обезьян и восемью серощекими калао, которые с карканьем проносятся на своих широких свистящих крыльях сквозь крону фикуса. Это могучий, укорененный в земле организм растит на себе не только фиги; он растит на себе и всех этих животных, которые снуют сейчас среди его ветвей. Визг, свист, уханье… Если вы думаете, что деревья не умеют говорить, то вы, конечно, отчасти правы. Все разговоры деревья перепоручают животным, которых они кормят.

Чтобы вот так лазить и раскачиваться, тянуться, срывать и жевать, шимпанзе никак не обойтись без своей четырехрукой сноровки. Однако я замечаю, что среди занявших крону шимпанзе есть несколько увечных – лишенных кисти или стопы. По словам Кэт, на каждых четырех здешних шимпанзе приходится трое, так или иначе пострадавших от силков. У многих это просто шрамы или ограниченная подвижность кисти. Но у других не хватает пальцев на руках или ногах. А бывает и хуже. Тридцатилетняя Джинджа лишилась правой кисти; десятилетняя Андруа – левой; у Филипо нет стопы.

Когда петля ловушки захлестывает кисть или стопу шимпанзе, он тут же принимается тянуть и дергать ее изо всей своей колоссальной силы. Из-за этого петля (чаще всего сделанная из велосипедного тормозного троса) врезается глубоко в кожу. Охваченный паникой шимпанзе кричит и вертится на месте, пытаясь высвободиться. В конце концов трос не выдерживает и лопается, выпуская покалеченного шимпанзе. С этого момента у него начинаются проблемы. Некоторые обезьяны погибают от заражения в течение недели. Другие выживают, но остаются калеками[249]. Тату, имя которой означает «три», пробирается среди ветвей заметно осторожнее остальных. Левая нога у нее заканчивается чуть ниже колена.

«Просто сердце разрывается, – говорит Кэт, – когда видишь, как они общаются, жестикулируя руками, на которых не хватает пальцев».

Можно подумать, что для шимпанзе лишиться руки или ноги – верная смерть. Но потом видишь, как они, эти калеки, невзирая на все увечья, стойко карабкаются по деревьям, иногда даже с детенышем на спине, и продолжают жить – вопреки тому, что мы с ними делаем.

«Здесь мы предстаем в нашем худшем проявлении, – говорит Кэт. – А они – в своем лучшем».

Этим утром Бена и Талискера – «взрослых парней», как называет их Кэт, – не оказалось в первой встретившейся нам группе. И теперь Макаллан, которому всего 20, изображает из себя неистового самца, хватая то одну, то другую ветку или деревяшку и таская по земле. Правда, делает он это без лишнего шума. С одной стороны, ему хочется произвести впечатление на тех, кто на него смотрит, с другой – он вовсе не желает разозлить Бена.

Демонстрации Макаллана пугают Сэма, который на год моложе его; он тут же разворачивается и удирает на дерево.

Зато Лафройг, который младше Макаллана на целых пять лет, начинает собственную демонстрацию, и получается, что оба они выступают друг перед другом. Правда, Лафройг ведет себя очень осторожно, делая вид, что развлекается сам по себе, и всячески избегая прямого столкновения с Макалланом.

Так медленно, годами закипает котел властных амбиций шимпанзе.

Выступления самцов вызывают беспокойство у самок, которые до сих пор спокойно отдыхали и кормились. Когда Лафройг обращает свои демонстрации на одну из них, она испуганно кричит.

На эти крики внезапно с шумом и треском прибегает Бен – показать всем, кто тут настоящий хозяин. И вот он уже на полной скорости гоняет Макаллана по земле и по деревьям. Бен явно настроен серьезно, и, когда они оба скрываются в подлеске, вопли Макаллана слышны даже с расстояния в добрую сотню метров.

Крупные самцы, которые мирно играли с молодняком, вдруг резко прогоняют раскричавшихся детенышей. Матери кидаются разбирать детей. Кругом крик, визг, беготня, прыжки по стволам – одним словом, полнейший хаос.

А с чего все началось? Всего-навсего с того, что Макаллан решил немного повыступать.

Легко сказать: «Всего-навсего». Но для шимпанзе это важное дело. А для самцов – самое важное.

Бен возвращается бегом, демонстрируя направо и налево свое верховенство – крича, прыгая со ствола на ствол, сотрясая ветки, носясь кругами по земле. От его бурного выступления еще кто-то из зрителей скрывается на деревьях с взволнованным уханьем и вскриками.

Наконец, вполне довольный собой, Бен успокаивается и с царственным видом усаживается.

Где-то неподалеку, но не видно, где, слышится громкая перебранка. Затем с криком прибегает Джеральд и протягивает руку Бену. Бен хватает ее, словно собираясь пожать. Это приветствие означает: «Между нами все в порядке». Бен тут же поднимает собственную руку, и они приступают к грумингу.

Тот простой факт, сообщенный Джейн Гудолл, что восточноафриканские шимпанзе используют палочки для извлечения термитов, совершенно потряс людские представления о человеческой исключительности. Ведь прежде «способность изготавливать орудия труда» считалась, по сути, нашим определением. Но на самом деле о том, что шимпанзе используют орудия, было известно более столетия назад – просто эту новость почему-то проглядели. В 1844 году миссионер, трудившийся в Либерии, сообщал, что дикие шимпанзе колют орехи «камнями, в точности тем способом, как это делают люди»[272]. Не кто иной, как Чарльз Дарвин, писал: «Много раз было говорено, что ни одно из животных не употребляет каких бы то ни было орудий; между тем шимпанзе в естественном состоянии разбивает камнем один из туземных плодов, похожий на грецкий орех»[273]. Но даже и его упоминание было забыто.

Заново открытая Гудолл способность шимпанзе использовать орудия, привлекшая внимание миллионов читателей и зрителей National Geographic, наконец достигла человеческих умов. Наставник Гудолл, Луис Лики, придал ее открытию еще большую значимость, бросив во всеуслышание слова, потрясшие все основы: «Теперь нам придется либо дать новое определение тому, что такое "орудие" и кто такой "человек", либо согласиться, что шимпанзе – человек»[274].

Радикальное высказывание Лики оказалось на редкость открытым и непредвзятым, но в то же время – наивным, ведь теперь нам уже известно о множестве самых разных животных, умеющих создавать и использовать орудия труда[275]: среди них и обезьяны, и каланы, и губаны, не говоря уже о птицах, которые с помощью камней разбивают орехи, моллюсков и яйца с крепкой скорлупой; цапли, привлекающие рыбу приманкой; ткачики и попугаи, вытаскивающие насекомых из укрытий с помощью палочек и способные мастерить (в неволе) инструменты вроде грабель для еды или размягчающие твердую пищу водой и наполняющие водой же емкости, чтобы пища всплыла на поверхность и стала досягаемой для клюва. А ведь есть еще дельфины, которые закрывают морду морскими губками, чтобы уберечься от игл и стрекательных щупалец. Есть даже муравьи, которые используют листья или мягкую древесину, чтобы впитывать жидкую пищу, и осы, которые запечатывают свои жертвы в норках, бросая внутрь камешки, а потом подгоняя их плотнее. И это лишь небольшой перечень примеров.

Большинство шимпанзе добывают термитов, выковыривая их с помощью только одного инструмента. Но шимпанзе, обитающие в месте под названием Гуалуго, заготавливают для этой работы набор из двух инструментов – острой палки потолще, чтобы пробить тоннель термитника, и другой, потоньше, чтобы извлекать ею насекомых. В паре мест шимпанзе используют гибкие тонкие веточки, чтобы засовывать их в скопления муравьев-кочевников (потом они стряхивают рассерженных муравьев с веточки, быстро суют их в рот и сразу начинают жевать, пока те не успели начать кусаться). Другие с помощью палок выкапывают из земли клубни. В одной группе из знаменитого танзанийского национального парка Гомбе молодые шимпанзе даже щекочут друг друга палочками.

Еще шимпанзе пользуются инструментами, чтобы добывать мед[276]. Любовь к меду и умение пользоваться инструментами для его добычи – еще две особенности, которые роднят нас с ними. Когда я в возрасте двадцати с небольшим попал в Кению, мой новый друг-масаи Мозес Оле Кипелиан показал мне, как люди его племени извлекают мед из подземных гнезд безжальных пчел-мелипонин. При этом он пользовался двумя инструментами: крепкой заостренной палкой для копания и более тонкой палочкой. Примерно таким же способом шимпанзе в Булинди, недалеко от Будонго, добывают мед безжальных пчел, которые строят соты под землей: сначала они с помощью палки докапываются до самого гнезда, а затем откладывают ее и берут тонкий гибкий «зонд». Чтобы добраться до пчелиных сот в дуплистых ветвях высоких деревьев, охочие до меда шимпанзе последовательно используют целый набор инструментов, среди которых можно различить киянку, бурав, расширитель и столовый прибор. Сначала они крепкой дубинкой пробивают вход в природный улей, затем с помощью тонких палочек добираются до спрятанных в глубине сот, заполненных медом и личинками, а потом уже вскрывают соты и извлекают мед еще более тонкими веточками. У одного дерева исследователи насчитали около сотни подобных орудий.

Как и люди, шимпанзе из разных мест мастерят разные орудия. Так, местные шимпанзе в лесу Будонго – в отличие от всех прочих – не применяют палочки или другие орудия из дерева для добычи пищи. (Правда, один исследователь отметил исключение из этого правила: «Гвереца, которую они гоняли, упала с дерева на землю. Шимпанзе, находившиеся внизу, поймали ее и придавили к земле небольшим деревцем»[277].) Возможно, это связано с тем, что в Будонго всегда хватает плодов. В 2019 году ученые сообщили о разных культурах изготовления орудий и разных обычаях шимпанзе из северной части Демократической Республики Конго[278]. Эти шимпанзе используют длинные, около метра, веточки-зонды для ловли муравьев-кочевников, короткие – для ловли муравьев других разновидностей и безжальных пчел, тонкие палочки для извлечения меда из древесных гнезд и прочные палки для выкапывания подземных пчелиных гнезд. Ударами чем-нибудь тяжелым они разбивают раковины гигантских ахатин, панцири черепах и некоторые термитники, обычно оставляемые без внимания обезьянами из других регионов. А еще они часто сооружают себе спальные гнезда на земле. Итого шимпанзе в Конго изготавливают почти три десятка разных инструментов. А общий набор орудий труда, которыми пользуются шимпанзе в масштабах всего вида, включает разнообразные зонды, молоты, наковальни, дубинки, губки, сиденья из листьев, мухобойки и прочие полезные приспособления[279].

Главное, что в разных местах шимпанзе имеют разные подручные материалы и разную поведенческую культуру. И дело не только в том, что четыре расы шимпанзе населяют разные края. Даже в соседствующих сообществах при совершенно одинаковой растительности шимпанзе в одном из них имеют обыкновение мастерить более длинные и широкие орудия, чем их соседи[280].

После того как Гудолл задокументировала, что шимпанзе используют разнообразные палки в качестве орудий, была заново открыта и способность западноафриканских шимпанзе колоть орехи камнями. «В основании нескольких видов деревьев, роняющих на землю орехи в твердой скорлупе, – писал один из исследователей, – шимпанзе собирались вместе, устраивая настоящие "кузницы"»[281].

По-видимому, привычка колоть орехи камнями существует только у шимпанзе, обитающих в Западной Африке к западу от реки Сассандра-Н'Зо[282]. В тех группах, которые колют орехи, разные культурные особенности, а именно: какие орехи они выбирают, как учатся их колоть и каким инструментом пользуются – варьируют от популяции к популяции. Поэтому принято говорить, что у шимпанзе есть «орехокольные традиции».

Употребление в пищу разных орехов требует различных навыков освобождения их от скорлупы, поскольку и твердость, и форма у них различаются. Шимпанзе, которые используют этот вид пищи, учитывают тип ореха и, исходя из опыта, выбирают подходящий для него инструмент[283]. Для более мягких они используют деревянную дубинку; для более твердых может потребоваться камень. Шимпанзе аккуратно укладывает орех, допустим, в углубление на выступающем из земли корне дерева, а затем бьет по нему дубинкой или камнем. Некоторые прилаживают камень в качестве наковальни. Иногда они подпирают ее третьим камнем, чтобы придать нужный угол наклона. (Наковальни весят 2,5 килограмма; камни, используемые в качестве молота, – около килограмма.) Шимпанзе нужно ударить точно по ореху, иначе тот может отскочить. Приложенная сила тоже должна быть достаточна, чтобы расколоть скорлупу, но не раскрошить ядрышко. В некоторых местах, где камни попадаются редко, шимпанзе переносят их с одной «кузницы» на другую. Если же дерево с орехами расположено слишком далеко, они берут с собой более легкое деревянное «оборудование».

Детеныш наблюдает за тем, каким способом его мать колет орехи, в возрасте от трех до пяти лет. В лесу Таи в Республике Кот-д'Ивуар самки шимпанзе иногда действительно направляют усилия детенышей в обработке орехов, пока у тех не получится все как надо. Но к 10 годам овладевшие этим мастерством особи уже легко разбивают орех всего парой хорошо поставленных ударов «молотка»[284]. Впрочем, некоторые шимпанзе так и не научаются делать это как следует; и тогда они становятся, как говорят исследователи, «прихлебателями, которые выискивают брошенные другими надколотые орехи»[285]. Самки шимпанзе в среднем обучаются пользованию орудиями быстрее и вообще обращаются с ними ловче, чем самцы, поскольку молодые самцы обычно больше озабочены своей социальной жизнью[286].

Ученые выявили около 40 форм поведения, связанного с использованием орудий, которые шимпанзе осваивают культурным путем, обучаясь у других особей[287]; у орангутанов таких форм обнаружено 19. Орангутаны знают толк в собственных орудиях: они используют листья в качестве защиты для рук, салфеток для лица или подушек для сидения; они сооружают защитные навесы над своими гнездами и даже применяют деревянные «изделия» для мастурбации. В неволе некие орангутаны смастерили из проволоки «отмычки» для открывания задвижек на дверях, а потом прятали их, вынуждая сбитых с толку служителей зоопарка ломать голову, как же их подопечным удается раз за разом удирать на свободу[288]. Я сам был свидетелем, как орангутаны в неволе подвешивают собственные гамаки, и наблюдал одну самку, которая непременно облачалась в футболку, прежде чем лечь подремать. А потом я видел, как после пробуждения она отрывала от одежды полоску ткани, продевала ее в деревянные бусины, завязывала узлом концы и водружала самодельный «венец» себе на голову. Смотритель зоопарка клялся, что никто никогда ее такому не учил. В данном случае это не просто умение планировать свои действия и предвидеть результат; это еще и стремление к украшению собственного тела, то есть восприятие себя с элементом эстетики. А вот гориллы используют орудия очень редко. И то же самое можно сказать про диких бонобо, что весьма странно, потому что в неволе они прекрасно пользуются разными инструментами.

Животные появляются на свет, генетически наделенные возможностью реализовывать те или иные формы поведения либо обучаться им, включая и традиции племени. Но не каждый и не везде может освоить что угодно. Хотя восточноафриканские шимпанзе не колют орехи, если переселить их в заповедник, где живут западноафриканские, хорошо владеющие этим искусством, то и первые, наблюдая за вторыми, легко обучаются использовать камни в качестве наковальни и молотка[289]. То есть способность у восточноафриканских шимпанзе имеется. У них нет обычая. Но обычай можно перенять. В том и заключается суть культуры.

Культура позволяет приобретать новые адаптации гораздо быстрее, чем это происходит за счет одних только генетических механизмов, которые проворачиваются с относительно небольшой скоростью. Необходимость – мать изобретательности. Так как территория сообщества Сонсо граничит с сельскохозяйственными угодьями, набеги на крестьянские поля стали для шимпанзе этой группы частью культуры. Обезьяны устраивают потравы, воруя манго, кукурузу, сахарный тростник, папайю – все, что кажется им вкусным. Заметив людей, шимпанзе никогда не показываются на открытом месте. Но стоит хозяевам полей отправиться на рынок, как шимпанзе тут же выходят на промысел. В некоторых местах они даже преодолели свой инстинктивный страх перед темнотой и отправляются в ночные набеги[290]. Грабители-шимпанзе, отбрасывающие черные тени в бледном свете луны, – нечто совершенно новое, абсолютная культурная инновация.

Гибкость подхода, которая постепенно распространяется и становится общей привычкой, называется обычаем. Обычай, который переходит из поколения в поколение, становится традицией. Традиции составляют культуру. Наличие последней узнается даже тогда, когда отнюдь не все является частью одной и той же культуры. Она может быть совокупностью традиций, поведенческих репертуаров, умений и орудий, присущих конкретной группе на конкретной территории. По словам ученых, «отличительные традиции в использовании орудий в определенных местах являются признаками, определяющими уникальность культур шимпанзе»[291]. Коллега Кэт, Эндрю Уайтен, писал: «Сообщества шимпанзе похожи на человеческие культуры тем, что также обладают набором локальных традиций, которые являются их уникальным идентифицирующим признаком». По его словам, они обладают «сложной системой социальной наследственности, которая дополняет генетическую картину»[292].

Все уже в курсе, что Альф занят едой, потому что его вокализация сменилась с походных сигналов на сигналы, сообщающие, что он лезет на дерево, и при этом к его уханьям добавляется пищевое ворчание. К тому же мы слышим, что теперь он кричит откуда-то с высоты, и решаем направиться туда же. Одновременно мы различаем голоса и другой большой группы – она сейчас на водопое. Все шимпанзе постоянно держат в голове, кто сейчас подает голос и чем он занимается. Возможно, именно эти сведения – кто где находится и кто что делает – все, что им нужно знать; и, возможно, ни о чем больше они говорят.

Почти каждый крик вызывает ответный хор голосов. Шимпанзе легко доводят сами себя от ленивого отклика до форменной истерии, словно они физически не способны держать себя в рамках умеренного возбуждения. Их голоса кажутся невероятно экспрессивными. Но, впрочем, возможно, что люди переоценивают эмоциональный накал этих криков. Только что вопили, словно охваченные нестерпимым ужасом перед лицом смертельной опасности, и вот уже успокоились, притихли и принялись вычесывать друг друга, усмиряя возникшее возбуждение.

«В моей ливанской семье, – делится Кэт, – когда кто-то начинает ссориться, поднимается такой крик… А через пять минут все уже смеются, и мы спокойно садимся вместе за стол». Мне это понятно – я сам родом из итальянской семьи. Но все же ссоры шимпанзе часто выглядят очень буйными.

Высоко в кроне, куда уже забрался Альф, медленно движутся темные силуэты, проверяя, что сегодня приготовил им мир. Плоды здесь похожи на крупные гороховые стручки. Это огромное дерево и в самом деле относится к семейству бобовых; оно называется цинометра Александры (Cynometra alexandri), по-местному – мухимби. Шимпанзе оно отлично известно. Около часа мы сидим под раскидистой кроной могучего мухимби, а шимпанзе то и дело роняют на ковер из сухой листвы вокруг нас опустошенные стручки.

Крупные самцы, как это у них водится, держатся вызывающе, даже когда лезут наверх: «Я пришел; где здесь местечко получше?» – чтобы всякий наверняка заметил их появление и почтительно приветствовал.

Кэт уже упоминала, что из-за необычно большого числа самцов в сообществе Вайбира риск насилия настолько возрос, что это повлияло на здешний стиль общения, отчасти починив его девизу «пользуйся жестами, а не кулаками». Мы уже видели почесывание, которым пользовались Бен и Талискер, чтобы сохранить лицо. И Альф тоже почесывался и вытягивал руку, приглашая Джеральда к грумингу.

Как сумела выяснить Кэт, определенный жест нельзя считать эквивалентом слову человеческой речи. Скорее, значение жестов многозначно. Скажем, и прикусывание листа зубами, и сотрясение ветки – это просьба: «Займись со мной сексом». Другие жестовые знаки, которыми обмениваются шимпанзе, означают: «Давай пообщаемся», «Дай мне это», «Следуй за мной», «Идем вместе», «Подвинься ближе ко мне», «Отодвинься от меня», «Смотри сюда», «Перестань это делать», «Залезай на меня», «Позволь мне залезть на тебя», «Давай вычесывать друг друга», «Измени положение», «Чеши больше вот в этом месте», «Подними меня», «Давай поиграем», – хотя есть и другие.

По всей видимости, у шимпанзе и у людей есть некоторые инстинктивные, универсальные голосовые сигналы и мимические выражения, как, например, улыбка, смех, вскрик от испуга или звуки, выражающие удовлетворение. Как замечает Кэт, «когда мы едим, мы тоже издаем пищевое ворчание, только по-человечески. Вот, например, что ты делаешь, когда видишь перед собой полную миску бобов или риса? "М-м-м…"». Так и шимпанзе издают особые звуки, когда наслаждаются едой.

Другие жесты, однако, усваиваются социальным путем. Дикие шимпанзе, по существу, никогда не хлопают в ладоши и не указывают пальцем, но те, что обитают в неволе, перенимают эти жесты у людей. В неволе человекообразные обезьяны способны выучить целые языковые системы, включающие сотни знаков, скажем амслен, американский язык жестов, или йеркиш, искусственный язык, основанный на рисованных символах – лексиграммах.

Но почему они не могут просто разговаривать? Шимпанзе и люди обладают разными версиями гена FOXP2, который влияет на способность к речевой артикуляции. У шимпанзе отсутствует тонкое управление голосовыми связками[316]. Должно быть, тот факт, что шимпанзе есть что сообщить, но при этом они не имеют возможности высказаться словами, и является главной причиной, почему их коммуникация основана главным образом на жестикуляции.

Жестикуляцией пользуются все человекообразные обезьяны. Жест становится элементом общения, когда он адресован конкретной особи, которая в ответ на него каким-либо образом меняет поведение[317]. Иногда исполнителю жеста приходится повторять его или искать какой-то другой способ добиться реакции. Шимпанзе Будонго используют в совокупности по меньшей мере 66 разных намеренных жестов, и примерно 30 из них выполняются регулярно[318]. Подобно тому как каждый из нас не пользуется всем словарным запасом языка, каждый отдельный шимпанзе применяет лишь 15–20 жестов из общего регионального репертуара. У горилл полный репертуар включает 102 разновидности жестов[319]. Кстати, человекообразные обезьяны не единственные, кто пользуется жестами. Вороны делают специальные движения, чтобы привлечь внимание сородичей[320]. Собаки используют в общей сложности не менее 19 жестов[321], чтобы донести свои желания или намерения до людей.

Шимпанзе жестикулируют часто. Многие жесты малозаметны, иногда неуловимы – особенно для неопытных наблюдателей вроде меня (я пропускал их очень часто, а Кэт замечала и давала им толкование). Хлопнуть кого-то веткой или покачать рукой или ногой означает: «Следуй за мной». Более сдержанный вариант (как и у нас) – это взмах кистью, эдакое ненавязчивое «пойдем».

Слово в человеческой речи может иметь разные значения в зависимости от контекста. Например, обращение «Эй!» служит и дружеским приветствием, и враждебным предостережением. Мы понимаем намерение того, кто нас окликает, потому что нам очевидны контекст и интонация[322]. У шимпанзе сотрясение лиственного деревца может означать «Подойди ближе» или «Уходи» – смысл тоже определяется контекстом, который в разных случаях подразумевает груминг, или секс, или общий дружелюбный настрой, или: «Ты меня раздражаешь», или: «Я боюсь тебя», или: «Мы только что дрались». Если шимпанзе, уходя, почесывается жестом «подойди ближе», тот становится приглашением идти следом. Каждая разновидность жестов у шимпанзе имеет в среднем три разных назначения[323] (у человеческих младенцев каждый тип жестов имеет в среднем два назначения). Однако многие жесты представляют собой, по сути, одно и то же; иначе говоря, их смысл существенно перекрывается. Шимпанзе используют свой репертуар из шестидесяти с лишним жестов для выражения лишь порядка 20 смыслов[324].

«Перестань» часто выражается хлопкóм по земле, но есть еще с полдюжины жестов, которые выражают то же самое. Почему выбор так широк? Кэт объясняет это так: «Вы говорите более высокоранговому самцу прекратить что-то иначе, чем скажете это своей матери или ребенку. А если я занимаю высокий ранг, то мне захочется вас успокоить, прежде чем подойти и обнять, – ведь я понимаю, что для вас эта ситуация несколько пугающая». На мой взгляд, подобные вещи вполне можно назвать этикетом.

Когда шимпанзе протягивает раскрытую ладонь, как человек, готовый к рукопожатию, это обычно означает стремление к дружественному контакту. Если же вы – шимпанзе и протягиваете руку другому, но загибаете пальцы внутрь, это обычно означает, что вы приветствуете более высокоранговую особь и нервничаете, переживая за свои уязвимые пальцы. Иногда самцы, по словам Кэт, «демонстрируют доверие», щекоча друг другу яички. Это действительно важный знак доверия, ведь мошонка – главная цель неприятеля при действительно жестоких драках, когда проигравший рискует лишиться своего мужского достоинства.

Улыбка, обнажающая зубы, обычно означает нервозность, и у здешних шимпанзе это хорошо заметно. В прошлом ее называли «улыбкой страха», однако название оказалось не совсем верным и сейчас уже вышло из употребления. Смысл ее, по сути, таков: «Смотри, мои зубы сомкнуты. Я не открываю челюстей и не собираюсь кусаться. Я не буду тебя атаковать. Я безопасен, я смотрю на тебя и приближаюсь к тебе с мирными намерениями». Приветственная улыбка человека – заверение в дружелюбии, особенно по отношению к незнакомцу, – возникла из такой «улыбки, обнажающей зубы», которая служит знаком мирных намерений. Это выразительная демонстрация отсутствия агрессии. Мгновенно и машинально адресат улыбки успокаивается, и напряжение спадает. Мы улыбаемся, когда знакомимся с людьми, с которыми собираемся вести дела, и бортпроводники в самолете так много улыбаются не потому, что им весело, а в основном потому, что улыбка – это знак дружелюбия, который ослабляет напряжение и позволяет нам взаимодействовать более конструктивно.

Выпрашивая что-нибудь – мясо, плоды, губки для воды, шимпанзе протягивают раскрытую кисть ладонью вверх. Точно так же просим и мы; скорее всего, мы унаследовали этот жест от нашего общего предка. Пока я здесь, в Будонго, в Европе и в Уганде проводится исследование, которое показывает, что из 52 отдельных жестов человеческих младенцев шимпанзе используют 46, то есть перекрывание составляет 88 %[325]. У шимпанзе и бонобо перекрывание жестовых репертуаров достигает 90 %[326]. И по крайней мере 36 специфических жестов являются общими для всех человекообразных обезьян (не считая человека).

Такое большое перекрывание предполагает, что все мы, то есть все человекообразные, включая человека, унаследовали от какого-то общего давнего предка способность создавать, усваивать и использовать эти древние смысловые конструкции, сигналы, которые передавались от одних существ к другим в африканских лесах многие миллионы лет.

Покинув водопой, мы минут семь шагаем по тропе, круто взбирающейся вверх. Она тянется по сыпучему склону холма, но выглядит на удивление хорошо утоптанной; шимпанзе пользуются ею на протяжении многих поколений. Откуда-то сверху вдруг доносится ворчание, и мы резко останавливаемся. Я задираю голову, но ничего не вижу.

Кизза замечает Кети, все еще не выпускающую из рук трупик детеныша.

«Те шимпанзе, чьи детеныши умирают вскоре после рождения, – говорит Кэт, – похоже, оправляются от потери быстрее, чем матери, которые успели как следует привязаться к своему малышу».

В 2018 году косатка, известная под именем Талекуа, она же – особь J35 из резидентного для северо-западной части Тихого океана стада «J», толкала перед собой по поверхности моря трупик своего новорожденного детеныша целых 17 дней, преодолев 1600 километров. Кен Балкомб, изучающий этих китов уже добрых полстолетия, назвал ее маршрут «скорбным погребальным шествием»[340]. Детеныш Талекуа прожил всего полчаса после появления на свет; но мать успела увидеть его живым и почувствовать ту крепчайшую привязанность к своему отпрыску, которая отличает известную прочными родственными узами культуру косаток и обычно сохраняется у самок до конца жизни. Поскольку новорожденные косатки все чаще гибнут из-за оскудения запасов рыбы и избытка токсинов в океане, газета The New York Times напечатала редкий для этого издания некролог, посвященный не человеку. В нем было сказано, что тысячемильное погребальное шествие Талекуа «похоже не просто на проявление скорби. Оно похоже на обвинение»[341]. Это обвинение в том, что продолжающееся уничтожение популяций дикого лосося – из-за хищнического вылова, работы рыборазводных хозяйств, вызывающих распространение паразитарных заболеваний, строительства плотин, вырубки лесов, загрязнения рек – все чаще становится причиной того, что косатки голодают, а их детеныши умирают. Так что шимпанзе – не единственные, чье существование становится с каждым годом все тяжелее.

Кети таскает с собой умершего детеныша уже 10 дней; одна самка шимпанзе из Западной Африки не расставалась с трупиком своего малыша 27 дней[342].

Иногда вызванные сочувствием действия вынуждают шимпанзе подвергать себя опасности. И для таких случаев есть совершенно определенное название – альтруизм. Когда кто-то из сородичей не замечает опасности, шимпанзе с большей вероятностью подаст сигнал тревоги, чем в том случае, если ему будет очевидно, что другая особь тоже сознает угрозу[351]. Однажды наблюдатели заметили, как один шимпанзе оттаскивает назад своего компаньона, проявившего чрезмерный интерес к потенциально опасной змее[352]. В двух не связанных между собой случаях в зоопарках мать и самец шимпанзе утонули, пытаясь спасти детенышей, которые случайно упали в ров с водой. Уошо, первая из шимпанзе обучившаяся языку жестов, преодолела две проволочные ограды под напряжением и затем, рискуя жизнью, успешно схватила и спасла самку шимпанзе, которая упала в воду, кричала и билась; что интересно, Уошо впервые увидела ее всего за несколько часов до происшествия. В зоопарках шимпанзе иногда приносят пищу и даже воду во рту престарелым сородичам.

Но альтруизм проявляется не только в неволе. И в дикой природе таких случаев известно немало. Приматолог Кристоф Бёш описал, как однажды в лесу Таи четыре самца определенно с недобрыми намерениями проникли на территорию соседнего сообщества и там атаковали самку с детенышем[353]. Когда вторгшиеся чужаки били ее по спине, «она сжалась на земле в комок, защищая малыша». Внезапно рядом появилась другая самка из ее сообщества и напала на агрессоров, что дало возможность матери с детенышем сбежать. Но самке, прибежавшей на помощь, сделать этого не удалось. Чужаки быстро подавили ее сопротивление, избивая и кусая ее. На ее счастье, вскоре явились самцы из ее собственного сообщества и обратили тех в бегство. Если бы она была человеком, ее усилия по спасению матери с детенышем назвали бы героизмом. Так с чего бы нам отказывать в героизме представителям другого вида?

Или вот еще один пример альтруизма: самец по имени Портос, который нес на спине усыновленную им маленькую самочку, бросился на крики бедствия самки по имени Баму. Как оказалось, ее схватили пятеро самцов из соседнего сообщества. За несколько лет до того Баму лишилась одной руки и теперь оказалась совершенно беспомощной перед агрессорами. Как был, с детенышем на спине, Портос бросился на чужаков с такой свирепостью, что ему удалось отбить Баму. Нет сомнений, что при этом Портос действительно рисковал жизнью: в тот же день те же самые пятеро чужаков убили самца из сообщества, к которому принадлежали Баму и Портос.

А если кого-нибудь схватит леопард? Шимпанзе без всяких колебаний, пишет Бёш, сбегаются на тревожные крики оказавшихся в смертельной опасности сородичей. Леопард вооружен мощными челюстями и 18 острыми, как лезвия, когтями – для того, кто ждет помощи, счет идет на секунды. Однажды самка шимпанзе спасала от леопарда своего маленького сына и сама подверглась нападению. Ей на помощь немедленно бросился взрослый самец – и сам, в свою очередь, был атакован. За 25 лет наблюдений Бёш сумел удостовериться, что подобный героический альтруизм – отнюдь не исключение, а типичное для шимпанзе поведение.

Альтруистическая способность ставить под угрозу собственную безопасность ради безопасности других членов группы помогает создать сеть взаимодействий, которая выводит на другой уровень жизнь группы, ее единство, ее самоидентификацию – и, следовательно, культуру. После того как леопард ранил самца-спасителя, все самки и некоторые самцы из его группы заботились о нем в течение многих часов, утирая кровь и прочищая раны от грязи. Подобный уход за пострадавшим – вовсе не уникальный случай. «Другие члены группы никогда не оставляли раненых жертв нападений леопарда, – отмечает Бёш. – Уход за пострадавшим включал в себя бережное вылизывание ран, удаление из них грязи … Пострадавшая особь пользуется поддержкой сородичей на протяжении многих дней, причем особую важность имеет помощь в уходе за ранами на спине, голове и шее». (К несчастью для того самца, который примчался на выручку самке, один из кинжалоподобных когтей леопарда проткнул его правое легкое, и шесть недель спустя он умер от заражения.)

Здесь, в лесу Будонго, когда Зиг однажды явился, сильно прихрамывая из-за глубокой раны на ноге, Паскаль чистил эту рану и высасывал из нее грязь в течение трех минут. Рана быстро зажила, и Зиг вскоре полностью вернул себе способность нормально двигаться.

Так что за неистовой борьбой за статус в коллективной социальной душе шимпанзе кроется нечто куда более глубокое. Сострадание, забота и альтруизм дают колоссальные преимущества для выживания. Если бы не они, шимпанзе не стали бы жить в группах. Как, впрочем, и люди. А если бы люди не объединялись и не сотрудничали, они никогда не смогли бы распространить свое влияние по всему земному шару.

Наверху в кронах поднимается суматоха.

Лотти взбирается на дерево. Она зрелая, она мать, она имеет высокий статус; иными словами, Лотти – одна из самых желанных самок в сообществе. Судя по тому, как сильно опухли ее гениталии, она сейчас на пике эстрального цикла, и ее непомерно вздутые прелести вызывают всеобщее возбуждение, которое проявляется и сильной эрекцией.

«Следующие день-два весь мир будет вертеться вокруг нее, – говорит Кэт. – Посмотрим, как Лотти себя поведет».

Генитальная опухоль Лотти темная в основании, с розовой подушкой в самой верхней части. В экспериментах, когда шимпанзе демонстрировали фотографии двух разных лиц и одной задней части тела, они без затруднений выбирали изображения, относящиеся к одной особи – при условии, если эта особь была им знакома[364]. Для обезьян, опирающихся при ходьбе на руки, а также для четвероногих животных (вспомним, как обнюхивают друг друга собаки) главные сигнальные области, то есть самые важные с точки зрения опознания и вызывающие наибольший интерес, – голова и гениталии – располагаются на одном уровне. Но для примата, который в ходе эволюции сменил положение тела на вертикальное, исходный порядок взаимного опознания и привлечения уже не столь удобен. Как же быть?

По мнению некоторых ученых, двуногое прямохождение способствовало тому, что у человека основные сигнальные признаки переместились вверх и на переднюю сторону туловища[365]. Рассуждая о топографии человеческого тела, они высказали предположение, что «увеличенные грудные железы возникли как аналог ягодиц», только более заметный для тех, кто перемещается в вертикальном положении. «Кроме того», пишут исследователи, «люди, и в особенности женщины, приобрели более полные губы красного оттенка и более полные округлые щеки, чем у шимпанзе». Следует отметить, что зачастую люди еще более усиливают эти признаки, подчеркивая их макияжем. «Так, – продолжают ученые, – человеческое лицо обладает рядом важных признаков, которые сближают его с задней частью тела древних приматов… две безволосые, симметричные и привлекательные части тела, в результате чего человеческий мозг перестроился на восприятие и оценку лиц, а лицо человека стало больше похожим на его зад. Таким образом, эффект переноса сигнальной функции с задней части тела на лицо выглядит вполне правдоподобным. С другой стороны, в научной литературе практически нет информации о том, как люди воспринимают и оценивают ягодицы, тем более что те ягодицы, которые мы можем видеть в нашей повседневной жизни, обычно прикрыты от взгляда».

Звучит, согласитесь, странно и скорее забавно, но не исключено, что в чем-то эти исследователи правы. У шимпанзе грудные железы никогда заметно не набухают, даже в период вскармливания. И шимпанзе никогда не спариваются лицом к лицу. А вот у бонобо молочные железы во время вскармливания детенышей (то есть на протяжении почти всей взрослой жизни самки) заметно увеличиваются, образуя подобие женской груди. И бонобо часто вступают в соитие лицом к лицу. Губы у бонобо имеют розоватый оттенок – промежуточный между цветом губ у шимпанзе и у людей.

Лотти спускается, и все спускаются следом за ней. Джеральд и Макаллан, Мазарики, Дауди… В сущности, мы все сегодня в ее свите.

Внезапно мы обращаем внимание, что Кети больше не таскает с собой мертвого детеныша. Хотелось бы нам знать, как это получилось, – может, она просто уронила его? А может, положила его на землю, посмотрела, подумала и осознанно решила оставить его и уйти?

Лотти останавливается передохнуть и тут же оказывается в кружке самцов-подростков.

Рядом появляются Бен, нынешний альфа, и пожилой вельможный Талискер. Фиддих бросается искать укрытия, и они гонятся за ним. Тринадцатилетний Дауди, заметно нервничая, пробует воспользоваться возникшей суматохой и, сунувшись к Лотти, прилаживается к ней сзади. Но до настоящей копуляции дело не доходит.

Как высокоранговая самка, Лотти обладает правом выбирать лучшего – с ее точки зрения – сексуального партнера, которого может предложить Вайбира. Так с какой стати она станет валять дурака с подростком вроде Дауди?

«Не думаю, что у нее сегодня день овуляции, – высказывает догадку Кэт. – Иначе Бен и Талискер не отходили бы от нее ни на шаг. Да и сама Лотти была бы избирательнее. А сейчас она ведет себя просто как сексуально озабоченная, спариваясь с кем попало».

Овуляция у нее должна наступить в ближайшие пару дней. Хотя ее генитальная опухоль останется максимально набухшей примерно четыре дня из всего двенадцатидневного цикла ее развития, Лотти будет способна к зачатию только в течение одного или двух дней, во время овуляции. И когда овуляция наступит, все взрослые самцы в округе поймут, что время пришло. Ученые определяют овуляцию, собирая и анализируя мочу самки; зато мозг самца шимпанзе оборудован собственной химической лабораторией, пробы для которой он берет, обнюхивая, трогая и облизывая пригодную для анализа часть тела самки.

Поскольку у человекообразных обезьян вероятность зачатия высока и после этого новый цикл у них не начинается, пока они не выносят и не выкормят детеныша, то есть еще несколько лет, самкам и самцам важно не упустить короткое окно фертильности. Так что в течение нескольких часов они должны быть крайне заинтересованы в сексе.

Признаться, я сомневаюсь, что самцы шимпанзе понимают, откуда берутся дети. Да им это и не нужно, ведь отцы у них никак не проявляют родительскую заботу. И я также не уверен в понимании самок, что появление детеныша каким-то образом связано с теми непродолжительными мгновениями близости с самцами, которые случились у них восемь месяцев назад. По всей видимости, их интерес к сексу мотивирован тем же, чем и у нас; получаемое удовольствие является само по себе наградой. А что касается конкретного результата и общей картины, то единственное, что по-настоящему имеет значение, – это вступить в сексуальную связь с хорошим партнером в нужный день. Наглядная демонстрация овуляции – превосходный способ удерживать самцов и самок вместе именно в подходящее время.

Бен и Талискер хотят увести Лотти от остальных самцов, моложе и ниже рангом. Они требуют, чтобы она шла за ними. И она подчиняется.

Но потом, когда они пробираются через особенно густые заросли, Лотти почему-то не появляется следом за самцами по другую сторону. Как это часто бывает, в том, что касается секса, у шимпанзе есть определенные правила – и есть те, кто их нарушает. И они знают, кто задает правила. У Лотти есть собственные планы – и кое-какие уловки в запасе.

Бен зовет ее из-за густых кустов. Лотти молчит. Все вокруг словно онемели. На зов Бена не откликается никто. Никто даже пискнуть не смеет. Лотти внимательно слушает. Сейчас ей не хочется, чтобы Бен и Талискер знали, где она прячется, но, по-видимому, она все же хочет, чтобы они оставались неподалеку – тогда они услышат, если ей вдруг придется позвать на помощь. Шимпанзе знают, что другие могут прислушиваться к ним, и иногда тот, кого обидели или кому просто докучают, поднимает преувеличенно громкий крик, чтобы кто-то из союзников пришел на помощь[366].

Поскольку Лотти сейчас на пике эструса, то Бен, как доминирующий самец в группе, хочет владеть ею единолично. Но Лотти подобная монополизация, по-видимому, не нравится, по крайней мере сейчас. Потому она ведет себя уклончиво. У нее что-то такое затевается с Дауди, хотя ему всего 13 лет. Нас это приводит в недоумение в той же мере, в какой, вероятно, возмущает Бена.

«У нее вырвался такой нервный вскрик, – замечает Кэт. – Но по напряжению губ, лица, по тому, как приглушенно звучит ее голос, ясно, что она подавляет чувства». Лотти опасается случайно вызвать Бена. При взгляде на шимпанзе часто возникает такое впечатление, будто бы ими движут сплошные неконтролируемые эмоции. При ближайшем рассмотрении, однако, сразу обнаруживается и почти непрерывный отсев лишних возбудителей, и постоянный самоконтроль. В социальной системе, где распространены принуждение и наказание, ни шимпанзе, ни люди не могут позволить эмоциям управлять своим поведением без учета вероятных последствий.

Лотти приближается к Дауди и предлагает себя. Дауди исследует ее разбухшие гениталии так, словно это хрустальный шар: вглядывается в них, обхватывает руками, чуть потряхивает… Но не копулирует. Казалось бы, ему не стоило бы так капризничать – дареному коню в зубы не смотрят. Но он рискует попасть под горячую руку Бена. Он делает попытку – очень неуклюжую в силу его молодости и неопытности – увести Лотти от остальной группы.

Не тут-то было! Она совершенно не склонна куда-то уходить вместе с ним.

Лотти издает крик; возможно, было бы лучше, если б она промолчала.

«Мне пока непонятно, – признается Кэт, – чего хотел Бен – просто успокоить ее или не дать ей расшуметься».

Кэт много раз замечала, что шимпанзе кричат, когда разумнее соблюдать тишину. Например, самка хочет украсть кусок мяса у самца, пока он спит. Вот она уже подкралась, и все, что ей остается, – протянуть руку, но она, не сдержавшись, почти машинально издает негромкий возбужденный звук – и тут же выдает себя с головой. Видимо, шимпанзе действительно трудно подавлять проявления страха, даже когда за это приходится серьезно расплачиваться.

Три десятка взрослых самцов Вайбира представляют собой достаточно грозную силу, чтобы без опаски довести до сведения неприятеля, что его здесь отлично слышат. Однако всю эту неделю местные реагировали на вызовы преимущественно молчанием. Дело в том, что последние пару недель очень многие в Вайбира болеют простудой. Вот почему Бен и его группа не решаются ввязаться в территориальную стычку, что в нормальных условиях они бы не замедлили сделать. Реакция на вторжение требует больших затрат энергии. Контакт с другим сообществом, посягающим на твою территорию, – всегда очень сильный стресс.

«Думаю, многие самцы недостаточно хорошо себя чувствовали все это время, чтобы дать решительный отпор чужакам, – повторяет Кэт. – Они предпочитали избегать столкновений».

И вот пожалуйста: «Восточные» проникли на территорию Вайбира.

Те, кто болел, сейчас кашляют уже меньше, и кашель звучит суше. Сегодня первый день, когда Бен как будто настроен принять вызов как полагается. Впрочем, видно, что он еще колеблется: он и сам пока не совсем выздоровел.

«На месте Бена и Лотти, – рассуждает Кэт, – я бы не переходила к действию, не собрав вокруг себя как можно больше крепких ребят».

Бен, Лотти и остальные поднимаются с места. Лотти исчезает.

Теперь на каждый громкий крик отзывается весь лес. Много других шимпанзе находятся поблизости, просто мы их не видим.

Бен нерешительно идет куда-то, потом разворачивается, несколько раз прохаживается туда-сюда.

Вдруг кто-то начинает молча спускаться вниз по склону холма. Бен внимательно вглядывается, пытаясь понять, кто идет. Это оказывается Лотти.

Небольшая группа собирается теснее. Отовсюду несется пыхтение-ворчание, видны протянутые руки. Шимпанзе словно отмечаются друг перед другом, проводят перекличку. По словам Кэт, «им нужно немного настроить себя, чтобы лучше почувствовать единство».

Появляется Джеральд. За ним – Моника. Когда шимпанзе решают, что критическая масса самцов достигнута, они просто встают – и идут.

Мы следуем за ними на крутую, каменистую вершину холма, укрытую гигантскими деревьями. Подлесок здесь совсем редкий. Я вслух задаюсь вопросом, что они задумали.

«Будь я шимпанзе, – отвечает Кэт, – я бы рассудила так: "Если я хочу позвать на подмогу еще кого-нибудь, это нужно сделать прямо сейчас. Потому что, когда мы окажемся по ту сторону холма, никто из оставшихся позади меня уже не услышит"».

Бен, возбужденный, с взъерошенной шерстью, громко рычит: «Агх-х-х. Агх-х-х. Агх-х-х. Агх-х-х». До сих пор я ни разу не слышал, чтобы его голос звучал так низко – агрессивно, угрожающе. Получается действительно довольно страшно. Он начинает делать злобные выпады, громко ухает, с силой бьет ногами по гулким досковидным корням деревьев. Прислушивается, потом повторяет все заново. Так он пытается собрать более внушительное ополчение.

Шимпанзе, услышавшие, как он колотит по деревьям, сразу поймут, что это именно он. Даже такие сигналы имеют индивидуальные различия. Кэт и наши проводники способны понять, кто сейчас барабанит, исключительно по звуку. Кто-то стучит только ногами. Другие добавляют удары руками. «Один шимпанзе барабанит двумя ногами и одной рукой. И еще один тут есть – так у него прямо настоящий фри-джаз», – говорит Кэт.

Прибывают Сэм и одноногая Тату, опирающаяся при ходьбе на длинные, сильные руки. Следом появляются Альф и Лафройг. Их молчание выдает крайнее напряжение и опаску. Несколько шимпанзе залезают на деревья, и тут начинается: «У-у-ух!» Все тут же присоединяются: «О-о уа-а-агх! Оу-у-у! Ху-у-ух! Хо-о-ах-х, хо-о-ох-а-ах-х… Ах-х-х-уах-х-х».

Для членов Вайбира сигнал означает: «Идите сюда, мы созываем всех». А для чужого сообщества это одновременно звучит так: «Нас много. Мы не отступим».

Поскольку многие шимпанзе Вайбира все еще немного нездоровы, их решительные заявления слегка попахивают блефом. Хотя, возможно, они блефуют намеренно.

Подготовка проведена, и все стихают в напряженном, нетерпеливом молчании.

Тем временем четырехлетний Налала вертится и раскачивается, уцепившись за лиану. Его мать Нора поднимает руку, сообщая: «Иди сюда», – и привлекает его в свои объятия. Их комичная возня выглядит вполне расслабленной. Самка переворачивает детеныша на спинку, утыкается лицом в его брюшко, несколько раз целуя его с открытым ртом – как человеческие матери порой фыркают в животик своих хихикающих чад.

Налала переводится как «соня». Но сегодня он голоден. Сейчас сухой сезон – время, когда матери часто отнимают подросших детенышей от груди. Налала настойчиво жестикулирует, то и дело требуя, чтобы его покормили. Он постукивает мать ступней. Хлоп, хлоп, хлоп… Он настойчив и не дает себя отвлечь. Между ними, похоже, идет обсуждение каких-то условий. Нора пальцами постукивает по его спинке, как бы говоря: «Ладно, иди сюда, давай попробуем». Она могла бы просто притянуть его к себе, но вместо этого предлагает ему самому постараться. Теперь, когда его требованию уступили, Налала берет в рот один сосок, потом другой, а потом отстраняется.

Молочные железы Норы истощены, в них не осталось ни капли. Налала просит снова, поднимает руку, давая понять: «Я хочу, чтобы меня покормили». Обычно поднятая рука просто означает «подойди ближе», но контекст позволяет уточнить смысл. И мать, и детеныш понимают, для чего сейчас он просит самого тесного сближения.

На лице Норы точь-в-точь такое выражение, как у матери младенца, готового раскапризничаться. Налала внезапно разражается гневным пронзительным визгом, глядя на мать и при этом вопя, брыкаясь и даже шлепая ее по лицу.

Нора не отвечает, но и не уступает. Она просто обнимает детеныша, крепче прижимая к себе, чтобы усмирить его вспышку обиды. Постепенно малыш успокаивается, и мать расслабленно укладывается на висящую невысоко над землей толстую лиану, пристроив детеныша поверх себя. Мать хочет вздремнуть. Налала продолжает хныкать. Нора то и дело приоткрывает один глаз, взглядывает на него – и снова пытается уснуть (а может, просто притворяется). Он снова устраивает небольшую истерику, потом на мгновение прерывается, чтобы проверить, смотрят ли на него и стоит ли тратить силы на продолжение представления.

Нора – уверенная в себе мать, весьма разносторонняя в социальном отношении. Она не впадает в беспокойство, если оказывается одна. И при этом она часто проводит время с высокоранговыми самцами. Таким образом Налала с самого рождения выстраивает связи в группе и наблюдает за их развитием. «А это, в свою очередь, означает, – говорит мне Кэт, пока я наблюдаю за неугомонным малышом и его мамой, – что Налала – выдающийся претендент на то, чтобы достичь очень высокого статуса в иерархии».

Сейчас он такой милый, невинный, очаровательный пушистый комочек. Даже неприятно думать о том, каким он станет лет через тридцать, пройдя через жизнь, полную конкуренции, драк, устрашающих демонстраций силы. Жизнь самки шимпанзе имеет множество отрицательных сторон. Но и жизнь самца в мире сплошного доминирования тоже не так уж безоблачна, ведь ему приходится либо подчиняться вышестоящему, либо платить высокую цену за статус альфы. Но есть шанс, что он выберет другой путь – путь Урсуса или Паскаля.

Трудно предсказать, каким окажется его будущее. Жизнь шимпанзе разнообразна, как краски на палитре. Мы уже видели, что некоторые самцы предпочитают вести себя мирно, держась в стороне от политических перипетий, а другие одержимы статусом и организацией стратегических союзов. Самки более аполитичны и значительно реже дерутся. Они тоже завязывают дружбу, но не для того, чтобы получить стратегическое преимущество; просто куда лучше идти по жизни с другом, нежели в одиночку.

Конфликты в социальных группах неизбежны, так что умение их улаживать – ключевое условие поддержания стабильности. Вот почему высокоранговые шимпанзе обоих полов время от времени вмешиваются, чтобы прекратить ссору. Подобный беспристрастный арбитраж показывает, что у них существует забота о благе сообщества в целом[378] – свойство, которое редко[379] встречается у животных помимо человека (да и у людей присутствует далеко не всегда). Действия, говорящие о том, что драка – это плохо, подразумевают наличие некоего морального начала, то есть различения добра и зла.

Поскольку полностью избежать конфликтов невозможно, особую важность приобретает восстановление мира после ссоры. Самцы шимпанзе одновременно и более агрессивны, и более сильны в роли примирителей[380]. Они больше выигрывают и больше теряют от поддержки других. Они вынуждены сотрудничать, когда охотятся или обороняют территорию. Иногда какой-нибудь третий шимпанзе встревает между двумя, которым нужно уладить ссору, и выступает в роли посредника при примирении. Например, он начинает заниматься грумингом с одним из конфликтующих, и вскоре уже они оба вычесывают посредника. Миротворец понимает суть отношений между двумя другими самцами; такой когнитивный уровень называется тройственной осведомленностью[381]. Миротворец может затем подняться и уйти, оставив участников конфликта в уже более спокойной ситуации. После соперники начинают вычесывать друг друга, конфликт смягчается, и все возвращается на круги своя. Происходит это отнюдь не случайным образом. Поскольку примирение требует совместных усилий, а значит, и плана, оно возможно лишь в том случае, если этот исход желателен для всех участников.

Намби, достигшая необычно преклонного возраста для диких шимпанзе (целых 56 лет), пользуется «тройственной осведомленностью», чтобы обеспечить своему сыну Мусе подъем по карьерной лестнице. Намби вычесывает доминантных самцов, а потом своего сына. «Так что в итоге все волей-неволей сдвигаются теснее, садясь почти вплотную», – говорит Кэт. Потом Намби ненавязчиво покидает компанию, оставляя своего сына взаимодействовать, так сказать, с правящей верхушкой сообщества.

Шимпанзе причиняют друг другу вред и оказывают помощь, конкурируют и поддерживают друг друга, потому что они наделены интеллектом и осознанием многоплановости своих перекрывающихся, а иногда и противоречивых целей. Шимпанзе сообразительны и обладают достаточно долгой памятью, чтобы знать, кто их друзья, кто – сексуальные партнеры, а кто – злейшие соперники.

По-видимому, шимпанзе понимают, что совет «возлюби врага своего» весьма оправдан с практической точки зрения. И это не просто способ восстановить временное спокойствие. Это способ добиться единства, запустить «перезагрузку» группового самосознания и чувства принадлежности к группе. То же самое можно сказать и о нас. Месть – не единственный способ уравнять счет, она поможет не в любых ситуациях. Если в лодке сообщества образовалась течь, значит, ее нужно починить, выправить крен – за счет социального взаимодействия. Эмпатия имеет две стороны, и она позволяет нам устранять ущерб, который мы же и причинили. Прощение, предложение мира, даже помощь тем, с кем у нас возникли серьезные противоречия, – все эти социальные действия дают нам возможность перевернуть страницу, двинуться дальше и, что особенно важно, сохранить единство. Здесь границы между шимпанзе и людьми размываются, потому что побуждения наши сходны и средства достижения целей тоже вполне сопоставимы.

Маргарет Мид считала краеугольным камнем человеческого социума взаимность, а Франс де Вааль также видит краеугольным камнем сообщества шимпанзе примирение. И примирение, и миротворчество – все это отнюдь не человеческие изобретения. Мы находим то же стремление – простить и начать все с чистого листа – у многих других видов. Чаще всего мы наблюдаем это на примере наших собак. Даже если иной раз им случается огрызаться, они не стараются сохранять враждебные отношения ни между собой, ни с нами; они готовы лизнуть друг друга и снова поладить, потому что в самой глубине их существа заключено знание, что взаимоотношения – это главное и что абсолютно полагаться они могут только друг на друга. Специалист по медведям Бен Килхэм десятки раз наблюдал, как мирятся медвежата-сироты, которых он растил и потом возвращал в природу: как бы часто они ни ссорились, необходимость поддержания социальных связей все равно оставалась для них ключевой. Возможно, способностью мириться обладают все млекопитающие, для которых жизненно важно прекращать возникающие стычки, чтобы жизнь группы или сообщества продолжалась нормальным образом. И, по всей видимости, то же самое присуще и попугаям, которые так напоминают зверей и своими вспышками ярости, и склонностью к нежным взаимным ласкам.

После яростной драки двух шимпанзе в спальном павильоне зоопарка ее зачинщик потом провел большую часть дня, залечивая раны жертвы[382]. Подобное поведение уже как будто граничит с чувством ответственности, а то и раскаянием.

Можно ли говорить о таких человеческих вещах, как вина, стыд, угрызения совести, если речь идет о животных? «Чувства вины и стыда подпитываются стремлением к принадлежности, – пишет де Вааль. – Величайший страх, который стоит за всем этим, – страх быть отверженным своей группой»[383].

Групповая идентичность, фундаментальный аспект культуры, – одновременно и источник, и результат эмпатии, альтруизма, сотрудничества… и нужды поддерживать мир. Движущей силой здесь выступает необходимость сохранить единство группы, чтобы она продолжала действовать как одно целое, потому что преимущества группы куда значительнее, чем преимущества отдельных составляющих ее особей.

Шимпанзе, как пишет основоположник исследований в Будонго Вернон Рейнольдс, «в ходе эволюции приобрели то, что можно назвать социальным интеллектом, который включает в себя способность к умиротворению, обману и разоблачению обмана, заключению союзов, примирению после конфликтов и сочувственному утешению жертв агрессии». Общество шимпанзе, по его словам, – это «мыслящий социум», основанный на стремлениях, планах и стратегиях всех его членов[384]. Мы, люди, тоже делим с ними эти способности, в основе которых лежит сходство работы нашего мозга, сформировавшегося в ходе общей эволюционной истории. Шимпанзе для нас – поучительный пример того, как можно все испортить, и полезный урок того, как затем все исправить и вернуть к норме.

Пребывание рядом с шимпанзе вызывает у меня нескончаемый поток сравнений и оценок. То они кажутся замечательными, то ужасными – как, собственно, и мы сами. Когда мы подступаемся к ним со своим мерилом, они никак не вмещаются в наши оценочные рамки. Они – не мы. И если бы мы взялись судить самих себя по их меркам, то увидели бы, что мы – человекообразные обезьяны, особенно преуспевшие в изготовлении орудий, в военных действиях, в борьбе за статус, в подавлении других, что мы так же одержимы установлением границ и так же упорно следим за их неприкосновенностью, как и шимпанзе. А еще мы увидим, что гораздо дальше продвинулись в творчестве, умении сочувствовать, общаться и обмениваться информацией и что мы гораздо добрее, чем они. Человек – самый миролюбивый и сострадающий и одновременно самый смертоносный и разрушительный вид на Земле. Человеческая злоба и жестокость – отнюдь не отклонение, проявляющееся в отдельных маргинальных индивидуумах; это один из характерных компонентов нашего обычного культурного репертуара.

Нам так же трудно увидеть шимпанзе такими, какие они есть, как и самих себя. Мы воспринимаем шимпанзе только в нашем собственном свете. Но в нашей темноте мы многое упускаем. Если бы мы действительно поняли, кто мы такие и какими могли бы быть, мы бы осознали, что у нас есть выбор: предпочесть сочувствие как лучшее, что в нас есть, и перерасти то, что есть в нас самого плохого. Но тогда нам придется как следует вглядеться в зеркало и решить – если только мы способны на это, – какими же мы хотим быть на самом деле.

За те недели, что я провел здесь, мы нередко становились свидетелями буйства и агрессии. Как и в человеческих социумах, в сообществах шимпанзе возможны эпизодические проявления крайней жестокости, заставляющие нас столбенеть от ужаса. Некоторые случаи у шимпанзе Вайбира, свидетелем которых я был, исказили мое первоначальное мнение о них. Кэт говорит, что в последнее время уровень агрессии здесь действительно превышает норму. Она надеется, что постепенно это изменится в лучшую сторону.

Более того, никакой нормы в действительности не существует. По словам Кэт, «нынешний рост насилия не представляет собой "поведение шимпанзе", что бы под этим ни подразумевалось». Индивидуальные характеры, изменение среды обитания, соотношение полов, популяционные процессы – как и у людей, любой из этих факторов может повлиять на состояние сообщества. «Все шимпанзе разные, – настойчиво подчеркивает Кэт, – и на индивидуальном уровне, и на групповом». Для шимпанзе различия – это и есть норма.

Поначалу я искал ответ на вопрос: на что похожи шимпанзе? Кэт же хотела, чтобы я увидел, что шимпанзе не похожи ни на что и на кого. Я смотрел на них со стороны. А Кэт вглядывается в них изнутри. Поэтому в первую очередь мне следовало бы задать другой вопрос: кто такие шимпанзе?

Все это время Кэт старалась показать мне, что жестокость и неуемное честолюбие самцов, которые так поражали и огорчали меня, – всего лишь одна из сторон жизни шимпанзе. И Кэт приложила немало усилий, чтобы я понял: их жизнь складывается из множества вещей во множестве мест, будь то разные сообщества здесь, в Будонго, или по всей Африке, и уклады и нравы, царящие в этих сообществах, меняются от места к месту и с течением времени – совсем как в человеческих сообществах.

За сотни тысяч лет и вплоть до наших времен четыре генетически различные ветви шимпанзе обрели разные ответы на вопрос, как им жить в том месте, где они живут[385]. Восточные шимпанзе, включая и здешних, обитают в густом лесу. Западные населяют лоскутную местность, где саванны перемежаются лесными участками; иногда эти шимпанзе используют для сна и отдыха пещеры, мастерят длинные копья для охоты на галаго, едят больше термитов, чем любые другие их родственники, играют в воде (хотя не умеют плавать и панически боятся погружения с головой) и даже совершают переходы и кормятся по ночам. По социальному укладу западные шимпанзе больше похожи на бонобо. Их самки не уходят на периферию сообщества; все всегда держатся вместе. У них больше равноправия в отношениях полов. Они охотнее делятся мясом, без учета рангов и политических отношений между особями. За десятилетия изучения у них отмечена лишь пара случаев убийств, так что и по этому показателю они приближаются к бонобо с их почти нулевой смертностью от насилия. Так что едва ли можно сказать, что шимпанзе «обладают культурой». Они обладают множеством культур.

«Как бы то ни было, – прибавляет Кэт, – я все равно вижу шимпанзе в основном с хорошей стороны – даже если в некоторые годы, чтобы поддерживать в себе любовь к ним, мне очень-очень нужны розовые очки».

Итак, хорошо, главное я понял: нет такого существа, как «шимпанзе вообще»[386]. Все они разные, и живут по-разному, и могут меняться. Человеческие общества разнятся своими культурами, и группы шимпанзе, как мы успели убедиться, тоже разнятся. Те, кого люди называют просто «шимпанзе», – на самом деле множество существ, которые живут в разных местах, с разным укладом, в меняющейся со временем обстановке. И их такие разные жизни важны для них. А значит, они должны быть важны и для нас.

Настоящее время – то, в котором мы существуем, – очень трудное для шимпанзе. Африка хранит в себе самое далекое прошлое приматов. Вопрос в том, сохранит ли она их будущее. Пока что нет никаких гарантий. Звонкое уханье шимпанзе уже никогда не зазвучит в Бенине, Того, Буркина-Фасо и Гамбии[387]. В Гане существование шимпанзе висит на волоске. Люди все так же вырубают леса, добывая древесину и расчищая участки под поля, пастбища и плантации, все так же убивают шимпанзе, в том числе как охотничью дичь; продолжается омерзительная, преступная торговля живыми приматами[388], а нескончаемые гражданские войны несут с собой бесконечные разрушения…

«Обилие угроз и скорость падения численности шимпанзе, – говорит Кэт, – приводят меня в ужас»[389].

За 1990-е и первое десятилетие XXI века численность шимпанзе в Кот-д'Ивуаре снизилась на 90 %. В целом за последние 40 лет общее количество шимпанзе и горилл сократилась более чем вполовину[390]. За первые два десятилетия этого века Борнео лишился половины популяции орангутанов; около 100 000 орангутанов погибли из-за того, что сельскохозяйственные корпорации уничтожили их среду обитания – тропические леса – в основном ради посадок масличной пальмы. Понадобится 150 лет, чтобы крупные человекообразные обезьяны, достигающие половой зрелости в 15 лет и приносящие по одному детенышу раз в четыре-шесть лет, восстановили свои популяции, – и это при условии, что все проблемы прекратятся сегодня же и их среда обитания вернется к прежнему состоянию. Но, в отличие от самих приматов, проблемы никуда исчезать не собираются.

Великий антрополог Луис Лики, наставник Джейн Гудолл, некогда высказал очень верное наблюдение: «Мы – единственные животные, способные делать выбор, неблагоприятный для нашего вида»[391]. Это, я бы заметил, некоторое преуменьшение. Едва ли на свете есть хоть один вид, для которого выбираемые нами пути были бы благоприятны. Альберт Эйнштейн высказался еще категоричнее, заявив, что люди «разумны ровно настолько, чтобы ясно понять, насколько им недостаточно разума». Да, не многие это понимают. В мире, который сделал возможным наше существование, мы делаем невозможным существование других. И среди многих угасающих по нашей вине живых существ есть и они – такие разные шимпанзе, которые изобрели и так умело использовали самые различные способы существования. Недавно ученые оценили состояние всех популяций шимпанзе и пришли к заключению, что из-за разрушения человеком природной среды, из-за климатических изменений, которые влекут за собой оскудение запасов пищи, и из-за все новых источников беспокойства, нарушающих нормальное поведение приматов, их численность неуклонно сокращается на 2,5–6 % ежегодно. «Чтобы защитить эти популяции, необходимо срочно принять серьезные меры», – утверждают ученые, предлагая в том числе и планы по сохранению «культурного наследия» шимпанзе[392].

«Это ведь не просто означает, что шимпанзе как таковых становится все меньше, – повторяет Кэт. – Меня ужасает возможность потерять уникальную культуру, которой обладает каждая отдельная популяция. Ведь это будет уже навсегда». Культура – не просто какой-то экзотический обычай или оригинальная особенность. Носители культурного знания дают популяциям возможность выживать в той или иной среде. И культура, и местообитание в равной степени необходимы; и то, и другое нужно спасти от последствий продолжающегося разграбления планеты. Культурное разнообразие – это именно то, из чего формируется устойчивость вида и его способность приспосабливаться к изменениям. А скорость изменений все нарастает, и угнаться за ними все труднее.

Сейчас диких шимпанзе насчитывается в общей сложности около 400 000 особей; этот вид достаточно жизнеспособен, чтобы меры по его защите хорошо оправдались. Но если говорить о четырех региональных расах по отдельности, то их численность разнится очень сильно. Форма, населяющая центральные и восточные районы Африки, включая и Уганду, пока еще насчитывает около 200 000. А вот та, что обитает в Нигерии и Камеруне, куда малочисленнее – вероятно, этих обезьян осталось уже всего порядка 6000 особей.

Но Кэт все же верит, что в ближайшие десятилетия, а то и века в африканских лесах еще сохранятся дикие шимпанзе. Надежду в нее вселяют заповедники, внесенные в перечень Всемирного наследия ЮНЕСКО, постоянное присутствие в них полевых исследователей и рейнджеров, а также поддержка туристов, которые высоко ценят возможность увидеть шимпанзе в природе и готовы платить. Наверное, где-то шимпанзе исчезнут, а где-то выстоят, предполагает она: «Это самый оптимистический взгляд, на который я способна».

Возможно, этого будет достаточно, чтобы дать им преодолеть пиковый напор со стороны человечества и выиграть время, которое, если все сложится, протянется для шимпанзе в будущее еще на миллионы лет. Тот самый Лес Кауфман, с которым мы уже познакомились, когда обсуждали цихлид и культурную эволюцию, однажды написал слова, запавшие мне в память: «Изучая виды, которые затягивает в воронку вымирания, я понял, что на самом деле полностью уничтожить кого-то не так уж легко. Просто должно пройти немалое время, пока усилия, направленные на сохранение исчезающих видов, наконец окупятся». Впрочем, он добавил и следующее предостережение: «Трагедия в том, что мы редко извлекаем пользу из этого факта, хотя глубокая любовь к природе заложена в очень и очень многих людей». Когда мы стараемся, наши старания не напрасны; усилия, направленные на сохранение уязвимых видов, уже устранили угрозу почти неизбежного вымирания различных птиц, млекопитающих – от грызунов до китов – и десятков других существ[393].

В середине 1980-х, еще в студенческие годы, я специально совершил поездку, в которой было что-то от паломничества, а что-то и от прощания, чтобы взглянуть на последних диких калифорнийских кондоров – в то время в природе их оставалось всего шесть особей. Кондоры стремительно вымирали от отравления свинцом, и этих последних было решено отловить и добавить к тем двум дюжинам, которые еще оставались жить в вольерах. Тем самым вид окончательно изымали из природы ради того, чтобы спасти от полного исчезновения в среде, которая стала для него токсичной. Более 30 лет спустя, когда я уже заканчивал работу над этой книгой, в рамках программы восстановления вида как раз проклюнулось тысячное яйцо калифорнийского кондора; около трех сотен этих птиц уже парят на воле. Но ни один из калифорнийских кондоров так и не вырвался бы в небо, если бы в 1973 году Конгресс США не принял Закон об исчезающих видах.

Некоторые программы спасения обернулись настоящим триумфом для крупных и особенно популярных видов: приблизительно 80 % морских млекопитающих и 75 % морских черепах уцелели благодаря природоохранным мерам США[394]. С тех пор список видов, подлежащих защите, существенно вырос. Принятие Закона об исчезающих видах подвигло на аналогичные меры и другие страны, которые тоже добились значительных успехов. Так, из-за браконьерства численность черного носорога с 1960-х годов снизилась на 98 %. Несмотря на утрату одного из подвидов, агрессивные охранные меры позволили поднять численность носорогов до 5000. От редчайшего из девяти подвидов жирафов оставалось лишь 50 особей, уцелевших в Нигере; сейчас их численность возросла до 400[395]. Серых китов полностью выбили в Атлантике и почти полностью – в Тихом океане, но сейчас их популяция вблизи западных побережий Северной Америки заметно восстановилось, так что их часто удается видеть с берегов от Мексики до Аляски. Множество людей, включая и меня самого, посещали лагуны Нижней Калифорнии, где появляются на свет эти гиганты, и с восторгом смотрели, как дикие киты подплывают вплотную к лодкам, и даже гладили маленьких китят. Все это – лишь немногие примеры того, чего мы способны добиться. Самый ободряющий факт заключается в том, что спасение исчезающих видов возможно, когда люди действительно хотят этого. Животным на самом деле нужны всего две вещи: пространство для жизни – и чтобы их оставили в покое, предоставив им делать собственный выбор.