Действие настоящего романа разворачивается в пограничном уезде Ланьфан, на крайнем западе могущественной империи Тан. Судью Ди перевели в этот уезд в 670 г. н.э., после того, как он прослужил два года уездным начальником в Пуяне, где стал участником событий, описанных в романе «Убийство по-китайски: Колокол». Город Ланьфан стоял на берегу большой реки, отделяющей нагорья Китая от пустынных степей Центральной Азии, по которым кочевали дикие уйгуры, постоянно готовые к нападению на пограничные китайские поселения.

После прибытия в Ланьфан судья сразу же очутился в крайне затруднительном положении. Не успел он выпутаться из него, как тут же оказался перед необходимостью расследовать загадочное убийство отставного генерала, труп которого обнаружили в запертой комнате. Кроме этого, ему пришлось заниматься таинственным исчезновением красивой девушки и головоломкой, связанной с завещанием бывшего наместника провинции, построившего посреди болота хитроумный и неприступный лабиринт, населенный страшными ядоносными тварями и охраняемый призраком его покойного создателя.

Как и в предыдущих романах о судье Ди, читатель обнаружит в книге план города Ланьфана и послесловие, в котором указаны китайские источники, послужившие мне при написании этого произведения.

Роберт ван Гулик

(Следует заметить, что у китайцев фамилия – в данном случае напечатанная заглавными буквами – предшествует имени)

Главные персонажи

ДИ Жень-чжи – недавно назначенный новый начальник Ланьфана, уездного города на северо-западной границе Китайской империи. Обычно упоминается как «судья Ди» или просто «судья».

ХУН Лян – доверенный советник судьи Ди, в звании десятника, и начальник судебных приставов. Обычно упоминается как «десятник Хун» или просто «десятник».

МА Жун

ДАО Гань три верных сыщика судьи Ди.

ЦЗЯОДай

Участники «Дела об убийстве в запертой комнате»

ДИН Ху-гуо – генерал, проживающий в Ланьфане. Найден убитым в собственной библиотеке.

ДИН И – сюцай, его единственный сын. Обычно упоминается как «сюцай Дин» или «молодой Дин».

У Фэн – сын командующего У из военного ведомства в столице. Сюцай и художник-любитель.

Участники «Дела о спрятанном завещании»

ДА Шоу-цзянь – бывший наместник, скончавшийся в Ланьфане, где проживал в отставке.

Госпожа ДА, урожденная Мэй, – вторая, младшая жена наместника.

Госпожа ЛИ – художница, подруга госпожи Да. ДА Кей – старший сын наместника от первой жены. ДА Шань – маленький сын госпожи Да.

Участники «Дела о девушке с отрубленной головой»

ФАН – кузнец. Позднее назначен старостой судебных приставов, после чего именуется «староста Фан» или просто «староста».

Белая Орхидея – его старшая дочь.

Черная Орхидея – его вторая дочь.

Его сын.

Прочие

ЦЗЯНЬ Моу – местный тиран, узурпировавший власть в Ланьфане.

ЛЮ Вань-фан – его главный советник.

Старшина ЛИН – дезертир из регулярной армии, восстановленный в правах судьей Ди.

Оролакчи – уйгурский вождь. Его подлинное имя – принц Ульджин. Прозвище «Оролакчи» означает «агент» или «представитель».

Зверолов – сообщник Оролакчи.

Тулби – уйгурская девушка.

Появляется только в XIX главе

Отшельник в Халате, Расшитом Журавлями – старик отшельник.

Карта Ланьфана

1 Уездная управа

2 Храм Городского Божества

3 Храм Конфуция

4 Храм Бога Войны

5 Колокольная башня

6 Барабанная башня

7 Пагода

8 Северная улица

9 Южная улица

10 Усадьба Цзянь Моу

11 Усадьба генерала Дина

12 Лавка «Вечная весна»

13 «Приют Трех Сокровищ»

14 Дом госпожи Ли

15 Заброшенная усадьба Да Шоу

16 Усадьба Да Кея

17 Речные Врата

18 Лобное место

При просвещенном правлении нынешней династии Мин мир воцарился во всей Империи, поля приносят хороший урожай, ни засухи, ни наводнения не опустошают Поднебесную, и народ ее пребывает в довольстве и сытости. Процветанием этим мы всецело обязаны Божественной Добродетели Его Императорского Величества. Нетрудно понять, что в наши благословенные времена преступления случаются редко. Ученый муж, исследующий способы их раскрытия, не отыщет в настоящем интересных примеров; ему придется обратиться к прошлому, когда негодяи были хитроумны и изворотливы, а судьи – опытны и проницательны.

Отойдя от дел, я смог наконец посвятить большую часть моего времени излюбленному занятию – поиску в древних книгах и пыльных архивных записях сведений о знаменитых преступлениях давно минувших дней. Также я завел привычку внимательно прислушиваться к рассказам моих друзей и знакомых, когда, собравшись в чайном домике, они принимались болтать о поразительных старинных делах, распутанных мудрыми знаменитыми судьями былых веков.

Как-то во второй половине дня я прогуливался по Западному парку, любуясь цветами лотоса, которые как раз раскрылись в полную силу. Перейдя по мраморному мостику на небольшой остров в центре пруда, я добрался до харчевни и уселся за свободный столик на открытой веранде. Попивая чай и щелкая сушеные дынные семечки, я любовался темной водой, сплошь покрытой цветущим лотосом. Я рассматривал пеструю толпу и, по свойственной мне привычке, развлекался, пытаясь по облику прохожих отгадать род их занятий и черты характера.

Мой взгляд упал на двух юных красавиц, которые прогуливались, держась за руки. По их сходству я заключил, что они приходятся друг другу сестрами, но при этом очень сильно различаются нравом. Младшая была живой и веселой и постоянно болтала, старшая же, напротив, все время молчала и производила впечатление замкнутой и застенчивой особы. Ее лицо выражало глубокую печаль. Мне показалось, что в ее жизни недавно случилось какое-то большое горе.

Когда девушки растворились в толпе, я заметил, что за ними, стараясь не терять девушек из виду, следовала женщина в возрасте, которая слегка прихрамывала и при ходьбе опиралась на палку. Я решил, что это – компаньонка молодых особ, но когда старуха приблизилась к веранде, я прочел в ее глазах такую злобу, что поспешно перевел взгляд на следовавшую за этим исчадием ада обаятельную молодую пару.

На голове у молодого человека была шапка сюцая, а одежда девушки выдавала в ней замужнюю хозяйку. Они держались порознь, но по взглядам, которыми они обменивались, можно было заключить, что между ними существуют какие-то отношения. Все их поведение говорило о любовной интрижке. Когда они проходили мимо меня, девушка попыталась было взять молодого человека за руку, но тот отрицательно покачал головой.

Окинув взглядом собравшихся на веранде посетителей, я заметил полного, хорошо одетого мужчину, который, как и я, сидел один за столиком. У него было круглое, приятное лицо: по манерам я сразу определил в нем представителя местной знати. Поскольку, судя по всему, человек этот отличался болтливостью, я поспешно опустил глаза, дабы он не принял мое внимание за приглашение к знакомству. Я предпочел бы предаваться размышлениям в одиночестве, и, кроме того, я заметил в его взгляде что-то настораживающее. Я еще подумал, что человек, добродушное лицо которого столь не соответствует его холодному, расчетливому взгляду, вполне способен на чудовищное злодеяние.

Прошло еще немного времени, и я увидел пожилого господина с длинной седой бородой, который медленно поднимался по лестнице, ведущей на веранду. Старик был одет в коричневый халат с широкими рукавами, отороченными черным бархатом, и высокую шапку из черной бязи. Хотя ничто в одежде не указывало на его чин, по всему видно было, что старик занимает высокое положение в обществе. Опершись на свой посох, он обозревал людную веранду проницательным взглядом из-под кустистых седых бровей.

Поскольку с моей стороны было бы крайне невежливо не предложить место такому почтенному старцу, я поспешно поднялся и пригласил незнакомца за свой столик. Он принял приглашение с любезным поклоном. За чаем мы обменялись обычными в таких случаях фразами, из которых я, в частности, узнал, что моего нового знакомого зовут Ди и что он бывший правитель области, ушедший на покой.

Вскоре между нами завязалась душевная беседа. Мой гость оказался человеком высокой учености и изящного вкуса; время летело незаметно, покуда мы беседовали о прозе и поэзии, занимая свой взор созерцанием пестрой толпы гулявших по берегу пруда.

Я обратил внимание, что мой гость говорит с акцентом уроженца провинции Шаньси, поэтому, как только представилась возможность, я спросил его, не родня ли он почтенному семейству Ди из Дайюаня, столицы провинции, которая некогда, во времена династии Тан, дала свету великого Ди Жень-чжи.

Внезапно глаза почтенного старца сердито засверкали. В гневе он принялся теребить ухоженную длинную бороду.

– Ха! – воскликнул он. – Моя семья, конечно же, в родстве с семейством Ди, из которого происходит великий судья Ди, и я горжусь тем, что числю его среди своих предков. Но в то же время родство это стало для меня причиной постоянного раздражения. Ем ли я рис в харчевне или потягиваю душистый напиток в чайном домике, мне частенько приходится слышать, как другие посетители рассказывают друг другу истории о моем достославном предке. Все, что они говорят о блестящей карьере Ди Жень-чжи при императорском дворе, – чистая правда; кроме того, ничего не стоит проверить правдивость этих рассказов, обратившись к официальным анналам династии Тан. Совсем иные истории можно услышать о временах, когда Ди Жень-чжи еще служил в должности уездного начальника и был известен как «судья Ди», раскрывший немало таинственных и запутанных уголовных дел. В нашей семье рассказы о судье передаются в неизмененном виде из поколения в поколение. Но досужие болтуны в чайных домиках так перевирают их и украшают своими домыслами, что почти всегда я в гневе покидаю заведение, так и не допив чай.

Закончив эту речь, почтенный старец еще раз покачал головой и сердито постучал посохом по каменному полу.

Мне доставило неописуемую радость известие о том, что мой гость действительно является потомком прославленного судьи Ди. Я встал и совершил перед ним почтительный поклон в знак уважения к выдающемуся семейству. Затем я сказал следующие слова:

– Почтенный, знайте, что я – прилежный собиратель правдивых повестей о преступлениях, раскрытых в былые века известными судьями. Ибо рассказы о подобных делах не только способствуют улучшению нравов и обычаев, но и служат предостережением всем тем, кто готов стать на тропу порока. Ведь повести эти, как ничто другое, ярко свидетельствуют о том, как искусно сплетены сети Небесной Справедливости и как трудно злоумышленнику избежать того, чтобы в назначенный час все же не запутаться в их ячеях. По моему глубокому убеждению, никто из великих судей древности не может сравниться в искусстве расследования преступлений с судьей Ди. Многие годы я тщательно составлял заметки обо всех делах, раскрытых благодаря блистательному уму вашего достопочтенного предка. Ныне же, когда благосклонная судьба свела меня с вами, я смею тешить себя надеждой, что ваша милость сочтет возможным поделиться со мной рассказом о малоизвестных случаях из жизни судьи Ди. Я смиренно прошу вас не отказать мне, ибо для меня будет высшей честью услышать нечто новое о судье Ди из ваших собственных уст.

Почтенный старец с готовностью согласился, после чего я предложил ему разделить со мной скромный ужин.

Уже смеркалось, и посетители начали перебираться с веранды внутрь харчевни, где слуги зажигали свечи и бумажные фонарики.

Миновав главную залу, заполненную шумной толпой, я провел моего гостя в маленький кабинет с окнами на озеро, которое в тот час было озарено алым светом закатного солнца.

Я заказал два обеда из четырех перемен и кувшин подогретого вина.

Как только мы отведали принесенные яства и выпили по нескольку чарок вина, почтенный старец пригладил свои пышные бакенбарды и сказал:

– Я поведаю вам о трех таинственных уголовных делах, которые мой достопочтенный предок судья Ди расследовал при самых необыкновенных обстоятельствах. В то время он служил уездным начальником в городке Ланьфане, в отдаленном краю на северо-западной границе Срединной империи.

И он начал свой рассказ, который оказался долгим и подробным.

Хотя повесть его была не лишена занятности, склонность рассказчика к длительным и частым отступлениям, а также монотонность его речи, напоминающей жужжание шмеля, привели к тому, что вскоре я стал клевать носом. Я выпил три чашки чая в надежде прогнать сон, но от янтарного напитка сонливости почему-то только прибавилось. Старец все бормотал и бормотал, и мне казалось, что это демон сна порхает и гудит над моей головой.

Проснувшись, я обнаружил себя в полном одиночестве в комнате, за ночь сильно остывшей; голова моя покоилась на столе.

Угрюмый подавальщик склонился надо мной, сказал, что уже били первую ночную стражу, и спросил, не перепутал ли я часом харчевню с постоялым двором, где можно провести ночь.

Голова моя была тяжелой; я не нашел сразу правильных слов, чтобы поставить на место неотесанного грубияна. Вместо этого я поинтересовался, куда девался мой гость.

Подавальщик ответил, что вечером он обслуживал других посетителей, к тому же не его дело запоминать каждого, кто приходит и уходит, а затем преподнес мне счет за обед из шести перемен на две персоны и за восемь кувшинов подогретого вина. Мне ничего не оставалось, как заплатить, хотя я уже не был уверен, что наяву встречался с почтенным старцем и что подавальщик просто не пользуется смятенным состоянием моего рассудка, чтобы содрать с меня три шкуры.

Я поплелся домой по пустынным улицам, чувствуя себя так, словно надо мной только что надругались. Мой мальчик-прислужник дремал, притулившись в углу библиотеки. Я не стал будить его и на цыпочках прокрался мимо полок с книгами, извлек летописи времен Танской династии, императорские ведомости и мои собственные заметки о судье Ди. Полистав эти книги, я быстро убедился в том, что, хотя все рассказанное почтенным старцем находится по большей части в полном согласии с историческими хрониками, местечка по имени Ланьфан на северо-западной границе никогда не существовало. Я решил, что, возможно, я просто неверно расслышал название и нужно будет на следующий день навестить почтенного старца, дабы он сделал необходимые разъяснения. Но, к моему глубочайшему неудовольствию, я обнаружил, что отчетливо помню каждое слово из рассказа старца, но не могу совершенно ничего вспомнить о нем самом. Я все забыл – и его полное имя, и где он живет.

Покачав в изумлении головой, я растер тушь и той же ночью записал всю историю, поведанную мне старцем. Только когда прокричали первые петухи, отложил кисть в сторону.

На следующий день я тщательно расспросил друзей, но никто из них никогда не слышал, чтобы господин Ди, отставной правитель области, проживал в нашем городе; дальнейшие расспросы также не пролили никакого света на личность моего собеседника. Поэтому сомнения меня так и не покинули. Вполне возможно, что почтенный старец просто был в городе проездом, а жил где-нибудь в деревне.

Так или иначе, я осмеливаюсь предложить вашему вниманию услышанную историю, не меняя в ней ни слова, и предоставить проницательному читателю судить самому, была ли моя встреча на лотосовом пруду сном или явью. Если эта повесть о трех таинственных преступлениях отвлечет читателя хотя бы на несколько мгновений от повседневных забот и волнений, это станет для меня достаточным основанием, чтобы не жалеть о нескольких лишних медяках, оставленных в харчевне. Ведь, что бы там ни произошло со мной, нельзя отрицать, что подавальщик оказался алчным негодяем, ибо трудно поверить, что один или даже два образованных человека с утонченным вкусом могли выпить восемь кувшинов вина за один вечер.

Четыре повозки медленно катились по горной дороге к востоку от города Ланьфана.

В первой повозке удобно, насколько позволяла трудная дорога, расположился новый уездный начальник Ланьфана– судья Ди. Он сидел на свернутой циновке, прислонившись спиной к большому тюку с книгами.

Его преданный помощник, старый десятник Хун сидел напротив судьи на мешке с одеждой. Дорога была ухабистой, и, несмотря на все предосторожности, путники немало страдали от толчков и тряски.

Судья и десятник порядком устали, поскольку находились в пути уже несколько дней.

Вслед за первой повозкой катилась кибитка, окна которой были занавешены шелковыми шторами. В этой кибитке, обложившись со всех сторон подушками и стегаными одеялами, тщетно пытались сомкнуть глаза три жены судьи Ди, а также их многочисленные дети и служанки.

В остальных двух повозках ехал багаж. Взгромоздившись на кучи тюков и баулов, в неустойчивом равновесии путешествовала часть прислуги; другие же предпочли спешиться и идти, держа за поводья взмыленных лошадей.

Еще до зари миновали последнее село. Затем дорога пошла по пустынной голой местности, совершенно безлюдной, если не считать двух случайно встретившихся на пути сборщиков хвороста. Сломавшееся около полудня колесо задержало продвижение путников на пару часов. Быстро опустились сумерки. В полумраке горы, окружавшие вереницу повозок, стали казаться еще более дикими.

Во главе процессии ехали два высоких молодца. На поясе у каждого из них висело по широкому мечу, к седлам были приторочены тугие луки, а колчаны полны острых стрел. Звали их Ма Жун и Цзяо Дай, и были они преданными судье Ди сыщиками. Сейчас они охраняли путников и груз. Высокий, худой, слегка сутулый чиновник по имени Дао Гань прикрывал вместе с пожилым домоправителем всю колонну сзади.

Добравшись до перевала, Ма Жун остановил коня; далее дорога спускалась в лесистую долину, на противоположной стороне которой вздымался еще один горный хребет.

Ма Жун повернулся в седле и крикнул вознице:

– Час назад ты утверждал, что мы уже на подъезде к Ланьфану, песья ты голова! А тут еще целый перевал впереди!

Возница пробурчал что-то себе под нос насчет городских, которые вечно куда-то торопятся, а затем сердито ответил:

– Не тревожься, со следующего перевала вы увидите Ланьфан, лежащий у подножья этого хребта.

– Я уже слышал от этого негодника байку про «следующий перевал», – сказал Ма Жун Цзяо Даю. – Жаль, что мы прибудем в Ланьфан так поздно! Прежний начальник ожидает нас уже с полудня. А что уж там говорить о других чиновниках, предвкушающих торжественный обед. Видать, сейчас у них уже брюхо подвело не меньше, чем у нас!

– А в горле-то как пересохло! – прибавил Цзяо Дай.

Повернув коня, он подъехал к повозке судьи.

– Еще одна долина на пути, господин, – доложил он, – но после нее уж точно будет Ланьфан.

Десятник Хун грустно вздохнул и заметил:

– Как печально, что ваша честь вынуждены были так быстро покинуть Пуян. Хоть сразу после нашего прибытия там и случились два жутких преступления, в целом это было славное местечко.

Судья Ди улыбнулся и попытался устроиться поудобнее у жесткого тюка с книгами.

– Сдается мне, – сказал он, – что в столице остатки буддистской клики снюхались с тамошними торговцами и добились моего досрочного перевода на новое место службы. Но служить уездным начальником в такой дыре, как Ланьфан, весьма и весьма поучительно. Я уверен, что мы столкнемся здесь с такими происшествиями, которые попросту невозможны в больших городах центральных провинций.

Десятник не мог не согласиться с последним замечанием, однако продолжал пребывать в мрачном расположении духа. Ему было уже за шестьдесят, и тяготы долгого пути утомили его тело. С младых ногтей он был преданным слугой семейства Ди. Когда судья Ди поступил на службу, Хун стал его поверенным и с тех пор повсюду следовал за судьей, помогал ему и обучал службе судебных приставов.

Возницы хлестнули бичами. Вереница повозок и людей миновала перевал и начала спускаться вниз по узкой, петляющей дороге.

Вскоре они добрались до ее дна, где дорога пошла в тени высоких кедров, вздымавшихся из густого подлеска по обеим сторонам.

Судья Ди только-только начал подумывать о том, чтобы велеть слугам зажечь факелы, как услышал, что со всех концов поднялся крик.

Кучка людей с лицами, прикрытыми черными повязками, внезапно возникла из чащи леса.

Двое разбойников ухватили Ма Жуна за правую ногу и сволокли его с коня прежде, чем он успел извлечь из ножен меч. Третий вскочил сзади на коня Цзяо Дая и стащил молодца на землю при помощи накинутой тому на шею удавки. В хвосте кортежа еще два разбойника набросились на Дао Ганя и домоправителя.

Двое разбойников нападают на судью Ди

Возницы спрыгнули с козел и скрылись в чащобе; слуги судьи Ди тут же последовали их примеру.

Два негодяя с прикрытыми лицами показались под дверью повозки, в которой находился судья Ди. Десятника Хуна тут же оглушили ударом по голове. Судья увидел, как копье вонзилось в борт повозки и пробило его насквозь. Обеими руками судья ухватился за древко и потянул его на себя. С другой стороны кто-то попытался сделать то же самое. Тогда судья внезапно толкнул древко в сторону противника, который от неожиданности повалился на спину. Судья Ди выхватил копье из его рук и выпрыгнул из окна. Он сдерживал нападавших, вращая копьем над головой. Разбойник, оглушивший десятника Хуна, был вооружен дубиной. А другой, оказавшись без копья, теперь выхватил длинный меч. Оба негодяя яростно набросились на судью, который вскоре сообразил, что не сможет долго удерживать на расстоянии двух столь решительных противников.

Мерзавцы, стащившие Ма Жуна с коня, уже готовы были порубить его на куски мечами, но, к своему несчастью, они не знали, что столкнулись с искусным бойцом, который еще несколько лет назад сам был прославленным разбойником с большой дороги. Ведь и Ма Жун и Цзяо Дай принадлежали к «лесному братству», пока судья Ди не нашел им достойного занятия.

И поэтому Ма Жун был весьма искусен в бою на торном пути. Лежа на земле, он изогнулся, ухватил одного из нападавших за лодыжку и резким рывком опрокинул на землю. Одновременно Ма Жун больно лягнул второго разбойника в колено. Этот двойной прием позволил ему выиграть время для того, чтобы подняться на ноги. Затем одним ударом могучего кулака он повалил обратно пытавшегося встать первого разбойника и, развернувшись быстрее молнии, пнул в лицо того, который держался руками за разбитое колено. От этого удара голова разбойника так сильно откинулась назад, что несчастный чуть было не сломал шею.

Вынув из ножен свой меч, Ма Жун кинулся на подмогу Цзяо Даю, который катался по земле в отчаянной схватке с мерзавцем, вцепившимся в него сзади. Два других разбойника стояли рядом, сжимая в руках длинные кинжалы, чтобы при первой возможности сразить ими Цзяо Дая. Ма Жун вонзил меч в грудь одному из негодяев и, еще не успев освободить свой меч, пинком в пах заставил второго согнуться в три погибели. Выхватив кинжал из его рук, он вонзил его под левую лопатку противнику Цзяо Дая.

Ма Жун протянул другу руку, чтобы помочь Цзяо Даю встать на ноги, но в это время судья Ди закричал:

– Берегись!

Ма Жун быстро обернулся, и дубинка разбойника, прежде нападавшего на судью Ди, пощадив голову сыщика, с глухим звуком ударила его по плечу. Ма Жун, изрыгая проклятия, упал. Разбойник вновь занес дубинку, чтобы вышибить из него дух, но Ма Жун успел достать кинжал и, проскочив под занесенной рукой злодея, вонзить тому в сердце клинок по самую рукоять.

Судья Ди, оставшийся теперь один на один с последним разбойником, быстро справился с ним. Сделав ложный замах копьем, который заставил его противника поднять меч, дабы отразить удар, судья Ди неожиданно провел прием, известный как «перевернутое бревно»: крутанув копье в воздухе, он оглушил противника ударом древка по черепу.

Предоставив Цзяо Даю скручивать руки грабителям, судья Ди кинулся к повозкам с багажом. Возле них он увидел двух разбойников: один корчился в пыли, вцепившись руками в собственную шею, другой, с кистенем в руках, что-то выискивал под повозкой. Судья Ди поверг его наземь, плашмя ударив копьем.

Из-под повозки выполз Дао Гань, который сжимал в руке тонкую бечевку.

– Что здесь происходит? – спросил судья.

Дао Гань ответил ему с ухмылкой:

– Один из этих грубиянов сбросил на землю домоправителя, другой вскользь ударил меня по голове. Я нарочно упал с ужасающим криком и неподвижно лежал на земле. Решив, что я лишился чувств, негодяи принялись рыться в багаже. Тогда я встал и сзади накинул удавку на шею ближайшему из злодеев. Затем я нырнул под повозку, попытавшись при этом затянуть петлю как можно туже. Другой грабитель не решился кинуться за мною следом, дабы не подвергать себя риску, поскольку под повозкой он не мог пустить в ход свой кистень. Он как раз обдумывал, как бы ему поступить, когда явились вы, ваша честь, и одним ударом избавили его от этой заботы.

Судья Ди улыбнулся, а затем поспешил к все еще сквернословившему Ма Жуну. Тем временем Дао Гань извлек из рукава халата моток жил и надежно связал руки обоим грабителям. Затем он ослабил петлю на шее того из них, который уже почти задохнулся.

Негодяи были введены в заблуждение безобидной внешностью Дао Ганя, который на вид был заурядный мужчина средних лет и выглядел бойцом никудышным. Однако Дао Гань отличался отменным хитроумием, ибо некогда зарабатывал себе на жизнь мошенничеством и обманом. Однажды судья Ди помог ему выпутаться из затруднительной ситуации и сделал своим помощником. Благодаря тому, что Дао Ганю были ведомы все уловки и изощрения преступного мира, он стал незаменимым в деле выслеживания злоумышленников и сбора улик. Так что, как уже имел возможность убедиться грабитель с посиневшим лицом, хитрости Дао Ганя не было предела.

Дойдя до головы колонны, судья Ди застал там одного из тех разбойников, что первыми напали на Ма Жуна: малый уже оправился от удара по голове и вступил в единоборство с Цзяо Даем. Сам же Ма Жун корчился на земле, ибо его левая рука отнялась после полученного им удара по плечу. При этом правой он умело отражал наскоки низкорослого грабителя, который вился вокруг него, с изумительным проворством размахивая кинжалом.

Судья вновь занес свое копье. В тот же миг Ма Жун ухитрился схватить своего противника за запястье и принялся сжимать железной хваткой руку врага, пока тот не выронил кинжал. Тогда Ма Жун, выкрутив низкорослому руку, вынудил того лечь на лопатки, после чего прижал его коленом к земле.

Грабитель издал жалобный вопль.

Ма Жун с трудом поднимался на ноги, а разбойник продолжал свободной рукой безжалостно молотить его по голове и плечам. Это обстоятельство, впрочем, не слишком беспокоило Ма Жуна. Тяжело дыша, он сказал судье:

– Господин, будьте любезны, снимите маску с лица моего пленника!

Судья Ди стянул повязку с лица разбойника, и в тот же миг Ма Жун воскликнул:

– Да хранит нас Небо! Это же девица!

И действительно, на них смотрели горящие гневом глаза молодой женщины. От изумления Ма Жун даже выпустил свою противницу, но судья Ди поспешил завести девушке руки за спину и мрачно сказал:

– Бывают случаи, когда одинокие девицы вступают в разбойничьи шайки. Ее следует связать так же крепко, как и остальных!

Ма Жун подозвал Цзяо Дая, который к тому времени уже одолел своего соперника и связал его. Стоя в удивлении и задумчиво почесывая голову, он позволил Цзяо Даю спутать руки прекрасному созданию. Девушка до сих пор не промолвила ни слова.

Затем судья Ди направился к кибитке с женщинами и детьми. Старшая жена сидела у окна с кинжалом в руке, остальные в смертельном страхе забились под одеяла.

Судья сказал им, что разбойники пойманы. К этому времени из леса показались спрятавшиеся там возницы и слуги. Они принялись поспешно зажигать факелы, в мерцающем свете которых судья Ди смог наконец оценить ущерб, понесенный в ходе схватки.

Со стороны подвергшихся нападению потери были невелики. Десятник Хун пришел в себя, и Дао Гань перебинтовал ему голову. Старый домоправитель больше пострадал от страха, чем от удара разбойника. Ма Жун, голый по пояс, сидел на стволе упавшего дерева. Его левое плечо опухло и побагровело; Цзяо Дай старательно растирал плечо целебным бальзамом.

Ма Жун убил двух разбойников, Цзяо Дай – одного. Шесть остальных были покалечены в той или иной мере, и только девица совсем не пострадала.

Судья приказал слугам погрузить связанных грабителей на одну из повозок с багажом, а тела их сотоварищей – на другую. Девушка же должна была пойти пешком.

Дао Гань извлек корзинку, сохраняющую тепло, и судья с помощниками выпили по кружке горячего чая.

Ма Жун прополоскал чаем рот, презрительно сплюнул и сказал Цзяо Даю:

– Что ни говори, а бились они как новички. Сдается мне, что шайке этой еще далеко до настоящих разбойников.

– Да, – согласился Цзяо Дай, – вдесятером они могли бы добиться и большего.

– А на мой вкус, они неплохо постарались, – сухо заметил судья Ди.

В молчании они выпили еще по кружке чая. От усталости и утомления слова не шли к ним на язык. Только шепот слуг и стоны раненых грабителей нарушали тишину.

После короткого привала путники двинулись дальше; двое слуг с факелами освещали дорогу.

За час преодолели последний перевал. Дорога стала шире, и вскоре на фоне вечернего неба возник темный силуэт северных городских врат Ланьфана.

Цзяо Дай в изумлении смотрел на прекрасные врата, над которыми возвышалась дозорная башня. Затем он вспомнил, что Ланьфан расположен недалеко от границы и, следовательно, нередко подвергается набегам западных варваров.

Он постучал рукояткой меча по окованным железом створкам. Долго пришлось ждать, прежде чем приоткрылось оконце и грубый голос рявкнул:

– Врата заперты на ночь. Приходите завтра утром.

Цзяо Дай на сей раз ударил в ворота изо всех своих сил. Он закричал:

– Отворяй, начальник приехал!

– Какой начальник? – спросил голос.

– Его превосходительство Ди, новый судья Ланьфана. Отворяй скорее, тупица!

Оконце со стуком захлопнулось. Ма Жун подъехал к Цзяо Даю и спросил:

– Почему заминка?

– Ленивые псы заснули! – презрительно выкрикнул Цзяо Дай, не прекращая стучать мечом о железо.

Тут загремели цепи, и тяжелые створки наконец приоткрылись на несколько чи.

Цзяо Дай ворвался в образовавшуюся щель на коне, чуть не затоптав копытами двух неряшливо одетых солдат, на голове у которых позвякивали заржавелые шлемы.

– Шире открывайте, псы ленивые! – рявкнул Цзяо Дай.

Солдаты дерзко смотрели на всадников. Один разинул рот, чтобы что-то сказать, но, увидев гнев на лице Цзяо Дая, тут же передумал и вместе со своим напарником кинулся распахивать ворота.

Кортеж въехал в город и двинулся на юг по темным улицам.

Унылое зрелище открылось их глазам. Хотя еще не били даже первую стражу, окна всех лавок уже заслонили на ночь плотными деревянными ставнями. Там и здесь кучки людей толпились вокруг масляных светильников уличных торговцев. Когда кортеж проезжал мимо них, они безразлично взирали на лошадей и повозки и снова возвращались к своим мискам с лапшой.

Никто не вышел встречать нового начальника – похоже было, что его вообще не ждали.

Вскоре кортеж проехал под высокой аркой, изукрашенной изящными узорами, и достиг того места, где главная улица разветвлялась, уткнувшись в высокую стену. Ма Жун и Цзяо Дай заключили, что они стоят перед задней стеной уездной управы.

Повернув на восток, они поехали вдоль стены, пока не достигли больших ворот, над которыми висела потемневшая от непогоды деревянная доска с вырезанной надписью: «Уездная управа Ланьфана».

Цзяо Дай спрыгнул с коня и принялся изо всех сил колотить в дверь.

Ему открыл приземистый человечек, облаченный в залатанный халат. Засаленная борода коротышки была всклокочена, кроме того, он страдал сильным косоглазием. Высоко подняв над головой бумажный фонарь, коротышка обозрел Цзяо Дая и воскликнул:

– Неужели, воин, ты не видишь, что управа закрыта?

Далее терпеть Цзяо Дай был не в силах: он схватил коротышку за бороду и принялся трясти так, что голова сторожа с глухим стуком несколько раз ударилась о дверной косяк. Только когда жертва взмолилась о пощаде, разошедшийся Цзяо Дай успокоился и изрек повелительным тоном:

– К вам прибыл его превосходительство уездный начальник Ди, открывайте ворота и созовите всех служащих управы!

Человечек поспешно отворил ворота. Путники прошли внутрь и остановились посреди главного двора перед большой приемной.

Судья Ди сошел с повозки и осмотрелся по сторонам. Высокие шестистворчатые двери приемной были закрыты на запоры, ставни на окнах зала судебных заседаний – затворены. Везде царили темнота и запустение.

Спрятав руки в рукава, судья Ди повелел Цзяо Даю привести к нему сторожа.

Цзяо Дай приволок беднягу, ухватив того за ворот. Коротышка поспешно бухнулся ниц перед судьей, который резко спросил его:

– Кто ты такой и где прежний начальник, его превосходительство Гуан?

– Я, ничтожный, – заикаясь, пробормотал коротышка, – смотритель здешней тюрьмы. А его превосходительство Гуан отбыл рано утром через южные врата.

– Где печати канцелярии?

– Где-то в зале судебных заседаний, – дрожащим голосом ответил смотритель.

Терпение судьи Ди лопнуло. Топнув ногой, он вскричал:

– А где же стража, где надзиратели? Где писцы, письмоводители, служки, где все, кто служит в этой чертовой управе?

– Глава надзирателей уехал в прошлом месяце. Старший писец уже три недели как отсутствует по болезни, а…

– Короче говоря, здесь нет никого, кроме тебя, – перебил его судья.

Повернувшись к Цзяо Даю, он продолжил:

– Заприте этого смотрителя в его собственной тюрьме. Я должен сам разобраться во всем, что здесь происходит!

Смотритель пытался протестовать, но Цзяо Дай хлопнул его по ушам и скрутил ему руки за спиной. Затем он повернул смотрителя и, дав ему пинка, прикрикнул:

– Веди нас в твою тюрьму!

В левом крыле управы, за пустой казармою для стражи они обнаружили довольно поместительную тюрьму. Видно было, что в камерах уже долгое время никто не сидел, но двери по-прежнему затворялись надежно, а окна были забраны железными решетками.

Цзяо Дай затолкал смотрителя в маленькую камеру и запер дверь.

Судья Ди молвил:

– А теперь поглядим, что творится в зале заседаний и в канцелярии.

Цзяо Дай снова взял в руку бумажный фонарь; без труда отыскали двойные двери зала заседаний. Цзяо Дай толкнул их, и они открылись, скрипя ржавыми петлями.

Перед ними предстало обширное и пустое помещение. Толстый слой пыли и грязи покрывал каменные колонны, на которых держался потолок, паутина заткала стены. Вспугнув откормленную крысу, судья Ди взошел на помост и с печалью посмотрел на выцветшее и рваное красное полотно, которым была накрыта скамья.

Судья подозвал Цзяо Дая, затем обошел скамью и отодвинул складную ширму, прикрывавшую дверь в личный кабинет уездного начальника. Поднялось облако пыли.

Кабинет был пуст, если не считать колченогого стола, кресла со сломанной спинкой и трех деревянных скамеечек.

Цзяо Дай открыл дверь напротив, и оттуда в комнату хлынул затхлый воздух. Вдоль стен архива возвышались стеллажи, на которых стояли зеленые от покрывавшей их плесени кожаные коробки с документами.

Судья Ди покачал головой и пробормотал:

– Архив содержался в прекрасном состоянии.

Он распахнул дверь в коридор и молча вернулся обратно во двор. Цзяо Дай освещал ему путь бумажным фонариком.

Ма Жун и Цзяо Дай заперли всех пленников в тюрьме, в казарме уложили трех мертвецов. Тем временем слуги судьи Ди под присмотром домоправителя разгружали багаж. Домоправитель сообщил судье, что жилые покои в глубине управы пребывают в порядке и чистоте. Бывший начальник оставил их в лучшем виде: полы подметены, мебель починена и вычищена. Повар принялся разводить огонь в очаге.

Судья Ди облегченно вздохнул: по крайней мере семья не останется без пищи и крова.

Тогда он приказал десятнику Хуну и Ма Жуну отправляться отдыхать; оба сыщика раскатали свои циновки в соседней с судейскими покоями комнате. Затем Ди сделал знак Цзяо Даю и Дао Ганю следовать за ним в его неприбранный кабинет.

Дао Гань поставил на стол две зажженные свечи.

Судья Ди осторожно уселся в шаткое кресло. Два его помощника сдули пыль со скамеечек и тоже сели. Судья оперся руками о стол, и на какое-то время воцарилось молчание.

В неверном свете свечей вместе они являли собой удивительное зрелище: все трое в коричневом дорожном платье, рваном и грязном после схватки с разбойниками, а лица казались особенно измученными и осунувшимися.

Затем судья молвил:

– Друзья мои, время позднее, и все мы проголодались и устали. Однако не могу не поговорить с вами о странных вещах, с коими мы здесь столкнулись.

Дао Гань и Цзяо Дай кивнули головами в знак полного согласия.

– В удивительное место попали мы, – продолжил судья Ди. – Предшественник мой прожил здесь три года и оставил нам свои покои в отличном состоянии, однако зал заседаний выглядит так, словно им никогда не пользовались, а всех служителей управы он распустил по домам. И хотя к нему послали гонца с вестью, что я прибуду к вечеру, его превосходительство Гуан покинул управу, не передав мне даже записки, а уездные печати доверил этому прохвосту смотрителю. Другие же чиновники уезда просто не обратили внимания на наш приезд. Как можно объяснить все это?

– Не кажется ли вам, ваша честь, – молвил Цзяо Дай, – что здесь готовят бунт против императорской власти?

Судья Ди покачал головой.

– Нельзя не признать, – сказал он, – что улицы пустынны и лавки заперты в необычно ранний час. Но не видно никаких признаков беспокойства или военных приготовлений. Эти люди на улицах не проявляли враждебности, им просто ни до чего не было дела.

Дао Гань в задумчивости потеребил три длинных волоска, что росли из бородавки на его левой щеке.

– На какое-то время мне показалось, – заметил он, – что эту местность опустошила чума или иная моровая зараза, однако, присмотревшись, я не заметил никаких следов паники, и люди спокойно покупали еду у уличных разносчиков.

Судья Ди вычесал пальцами несколько сухих листьев из своих длинных бакенбард, помолчал немного и сказал:

– Предпочитаю не расспрашивать об этих загадочных обстоятельствах здешнего смотрителя. Судя по его лицу, это законченный мошенник.

В кабинет вошел домоправитель в сопровождении двух слуг, из которых один нес на подносе пиалы с рисом и супом, а другой – большой чайник.

Судья повелел отнести рис и пленникам в тюрьму.

Пищу поглощали в молчании.

Доев наскоро приготовленный рис и испив пиалу чая, Цзяо Дай в глубокой задумчивости теребил усики. Неожиданно он изрек:

– Не могу, господин, не согласиться с Ма Жуном, что напавшие на нас грабители не были настоящими разбойниками. Почему бы нам не спросить у наших пленников, что здесь происходит?

– Великолепная мысль! – воскликнул судья. – Узнайте, кто их предводитель, и доставьте его сюда.

Вскоре Цзяо Дай вернулся, ведя на цепи не кого иного, как того самого бандита, который пытался поразить судью Ди копьем. Судья внимательно оглядел разбойника: это был крепко сложенный человек с простым, открытым лицом. Он скорее походил на мелкого лавочника или ремесленника, чем на разбойника с большой дороги.

Когда тот встал перед столом на колени, судья Ди отрывисто приказал:

– Назови свое имя и занятие!

– Фан мое ничтожное имя, – почтительно ответил вожак. – До недавнего времени был кузнецом в городе Ланьфане, где мой род проживает уже несколько поколений.

– Почему же тогда, – спросил судья Ди, – ты предпочел презренную жизнь грабителя своему древнему и почтенному ремеслу?

Фан опустил голову и молвил печально:

– Виновен в грабеже и в покушении на убийство. Сознаю, что достоин смертного приговора. Сознаюсь в своей неоспоримой и не требующей доказательств вине. Стоит ли вашей чести утруждать себя дальнейшими расспросами?

Глубокое отчаяние звучало в словах Фана. Судья Ди спокойно сказал:

– Я не вынесу приговора, пока не выслушаю всю историю от начала до конца. Говори и отвечай на мои вопросы.

– Я, ничтожный, – начал Фан, – был кузнецом более тридцати лет, унаследовав ремесло от своего отца. Я, и моя жена, и наши дети – сын и две дочери – жили счастливо и спокойно, и чаша с рисом всегда стояла на нашем столе, и свинина гостила на нем не только по праздникам. Счастье улыбалось мне, как я полагал, но в несчастный день люди Цзяня приметили, что мой сын – крепкий юноша, и заставили его поступить к ним на службу.

– Кто такой этот Цзянь? – перебил Фана судья Ди.

– Проще сказать, чем этот Цзянь не является! – горько ответствовал кузнец. – Более восьми лет он самовластный хозяин в нашем уезде. Половина земель принадлежит ему и добрая четверть всех лавок и домов в нашем городе. Он здесь начальник, судья и воевода в одном лице. Не было недели, чтобы он не посылал подношений чиновникам областной управы, что в пяти днях езды от нас. Он сумел убедить их, что, если бы не он, орды варваров давно бы пересекли границу и опустошили наш край.

– И как мои предшественники смирились с таким положением дел? – спросил судья.

Фан пожал плечами и ответил:

– Уездные начальники, которых назначали в Ланьфан, вскоре приходили к выводу, что для них будет и проще и безопаснее оставаться в тени, позволив заправлять всем Цзяню. Покуда начальники соглашались быть марионетками в руках Цзяня, тот посылал им богатые подарки каждую луну. И они жили в мире и довольствии, в то время как народ страдал.

– Твой рассказ, – холодно заключил судья Ди, – звучит лживо. К несчастью, порой случается так, что в отдаленных уездах местный тиран присваивает себе власть и, к вящему несчастью, порой начальство примиряется с подобным беззаконием. Но ты не заставишь меня поверить, человек, что на протяжении восьми лет все уездные начальники один за другим соглашались быть игрушками этого Цзяня.

С грустной усмешкой Фан отвечал:

– Значит, Ланьфану повезло меньше прочих! Лишь один из всех начальников, тот, что был здесь четыре года назад, восстал против Цзяня. Через две недели тело его нашли на речном берегу, и горло его было перерезано от уха до уха.

Судья Ди внезапно наклонился вперед. Он спросил:

– А имя этого начальника часом было не Бань?

Фан утвердительно кивнул.

– Как сообщили в столицу, – продолжил Ди, – судья Бань погиб в стычке с кочевыми уйгурами. В то время я был в столице. Я помню, что тело его доставили со всеми военными почестями и что посмертно Баня произвели в ранг наместника.

– Всю эту историю Цзянь придумал, чтобы скрыть убийство, – безразлично сказал Фан. – Я знаю правду, я сам видел тело.

– Продолжай свой рассказ, – повелел судья.

– Итак, – продолжал Фан, – моего единственного сына вынудили стать одним из тех мерзавцев, что служат в личной страже Цзяня. Больше я его не видел. Затем дряхлая карга, которая состоит при Цзяне в качестве сводни, навестила меня. Она сказала, что Цзянь предлагает десять лянов серебра за мою старшую дочь, Белую Орхидею. Я отказал. Через три дня моя дочь отправилась на рынок и не вернулась домой. Не раз я приходил к усадьбе Цзяня и просил его позволить мне повидаться с дочерью, но каждый раз меня избивали и прогоняли прочь. Потеряв единственного сына и старшую дочь, моя жена занедужила. Через две недели она умерла. Я взял отцовский меч и отправился к усадьбе Цзяня. Стража остановила меня, избила до полусмерти дубинками и бросила на улице. Неделю назад шайка мерзавцев подожгла мою лавку. Тогда я покинул город с Черной Орхидеей, моей младшей дочерью, – ее вы поймали вместе со мной – и присоединился к другим отчаявшимся, которые решились вести жизнь горных разбойников. Сегодня вечером мы в первый раз напали на путников.

В комнате царило глубокое молчание. Судья хотел было откинуться в кресле, но вовремя вспомнил, что спинка сломана. Затем он молвил:

– Не в первый раз я слышу подобный рассказ. Обычно грабители, пойманные с поличным, всегда пытаются разжалобить суд повестью о лишениях и несправедливостях. Если ты солгал, голова слетит с твоих плеч; если же сказал правду, то я не буду спешить с приговором.

– Я уже не питаю надежды, – удрученно молвил кузнец. – Если ваша честь не снимет мою голову с плеч, то это сделает Цзянь. То же самое ожидает и моих товарищей, которые тоже пострадали от притеснений Цзяня.

Судья Ди сделал знак Цзяо Даю. Тот поднялся и отвел Фана обратно в тюрьму.

Затем судья встал с кресла и принялся расхаживать по кабинету. Когда Цзяо Дай вернулся, судья Ди остановился и задумчиво произнес:

– Фан, очевидно, сказал правду. Уезд попал под власть местного тирана, а уездные начальники превратились в простых исполнителей его воли. Это объясняет странное поведение здешних простолюдинов.

Цзяо Дай стукнул своим кулачищем по колену.

– Неужто и мы, – воскликнул он в гневе, – отступим перед этим негодником Цзянем?

Судья улыбнулся своей загадочной улыбкой.

– Сегодня уже поздно, – сказал он. – Вам двоим лучше удалиться и хорошенько поспать. Завтра у нас будет много дел. А я побуду здесь еще часок и пороюсь в архиве.

Дао Гань и Цзяо Дай предложили судье помочь в его трудах, но Ди твердо отклонил это предложение. Как только чиновники ушли, судья Ди взял свечу и вошел в соседнюю комнату. Рукавом грязного дорожного халата он стер плесень с ярлыков на коробках с документами и выяснил, что последняя из них – восьмилетней давности.

Взяв эту коробку, судья отнес ее в кабинет и там высыпал документы на стол.

Не много времени потребовалось его опытному взгляду, чтобы убедиться, что по большей части в бумагах речь шла о повседневных заботах уездной управы. И только на самом дне коробки он нашел маленький свиток, озаглавленный «Дело Да против Да». Судья Ди присел, развернул свиток и стал просматривать его.

Иск касался наследства Да Шоу-цзяня, наместника провинции, который скончался девять лет тому назад, проживая на покое в Ланьфане.

Судья Ди прикрыл глаза и перенесся мыслями на пятнадцать лет назад, когда он служил в столице младшим секретарем. В то время имя Да Шоу-цзяня славилось во всей Поднебесной. Это был удивительно способный и до щепетильности честный правитель, которого знали и как доброжелательного служащего, и как мудрого государственного мужа, преданного трону и народу. Когда император назначил Да Шоу-цзяня канцлером, тот внезапно попросился в отставку, сославшись на плохое здоровье, испорченное службой в каком-то отдаленном пограничном уезде. Сам император умолял Да взять прошение назад, но тот оставался непреклонен. Судья Ди вспомнил, что в то время эта неожиданная отставка была самой скандальной новостью из обсуждавшихся в столице.

Так, значит, именно в Ланьфане Да Шоу-цзянь провел последний год своей жизни!

Не торопясь, судья Ди еще раз взялся за свиток и внимательно прочитал его от первой и до последней строчки.

Из документа он узнал, что, когда Да Шоу-цзянь поселился в Ланьфане, он был вдовцом шестидесяти лет. Единственного его сына звали Да Кей, и было ему тридцать лет. Вскоре после переезда в Ланьфан старый наместник женился во второй раз на молоденькой крестьянке, которой едва исполнилось восемнадцать. Девушку звали Мэй; от этого брака родился сын, которого назвали Да Шань.

Когда старый наместник, заболев, почувствовал, что близится его конец, он позвал к своему смертному одру старшего сына Да Кея вместе с его молодой женой и их маленьким сыном. Он сказал им, что завещает своей второй жене и ее сыну Да Шаню картину на свитке, собственноручно написанную им; все же остальное имущество переходит к Да Кею. При этом он особо настаивал, что Да Кей должен сам проследить, чтоб картину вручили его мачехе и сводному брату. Высказав свою волю, старый наместник испустил последний вздох.

Судья Ди еще раз взглянул на дату в документе и заключил, что Да Кею сейчас должно быть около сорока, вдове наместника – около тридцати, а ее маленькому сыну – двенадцать лет.

В документе также говорилось, что, похоронив отца, Да Кей сразу же изгнал мачеху и Да Шаня из своего дома. При этом он утверждал, что из последних слов его отца открылось, что Да Шань – незаконнорожденный ребенок, а посему он не обязан делать ничего для него и его распутной матери.

Тем временем вдова подала иск, в котором она оспаривала сделанное устно распоряжение, и требовала, как заведено обычаем, половину имущества для себя и своего сына.

Как раз в то время Цзянь захватил всю власть в Ланьфане. Из документа следовало, что суд так и не успел принять никакого решения по этому делу.

Судья Ди свернул свиток. Он отметил про себя, что на первый взгляд иск жены Да не имел шансов на успех. Последняя воля наместника с учетом разницы возрастов ясно указывала на то, что госпожа Мэй была неверна своему мужу.

С другой стороны, представлялось странным, что человек таких строгих правил, как Да Шоу-цзянь, выбрал такой странный способ заявить о том, что Да Шань не его сын. Если бы он и впрямь открыл, что молодая жена неверна ему, он бы спокойно с ней развелся, а ее вместе с ребенком отослал куда-нибудь в захолустье, чтобы спасти тем самым свою честь и честь своего почтенного рода. И к чему тут это странное распоряжение насчет картины?

Не менее странно и то, что Да Шоу-цзянь не оставил письменного завещания. Человек, столько лет прослуживший на чиновничьих должностях, не мог не знать, что устные распоряжения приводят к раздорам в семье.

В этом деле было много неясного, и его следовало тщательно изучить. Возможно, при этом удастся пролить свет и на загадку внезапной отставки Да Шоу-цзяня.

Судья Ди снова перерыл все документы, но так и не нашел ничего, что могло бы помочь разобраться в деле «Да против Да». Не отыскал он и ничего, что пригодилось бы ему для борьбы с Цзянем.

Снова сложив документы в коробку, судья какое-то время просидел в глубокой задумчивости. Он взвешивал способы и приемы, которыми можно было устранить тирана Цзяня, но мысли все время возвращались к старому наместнику и его нелепому завещанию.

Одна из свечей замерцала и потухла. Вздохнув, судья Ди погасил и вторую и направился в жилые покои.

На следующее утро судья Ди, к своему глубокому неудовольствию, обнаружил, что проспал начало приемных часов. Он поспешно позавтракал и немедленно прошел в свой кабинет.

Комната была идеально прибрана, кресло починено, а стол – отполирован до блеска. Любимые письменные принадлежности судьи разложены с такой тщательностью, что тот сразу признал заботливую руку десятника Хуна.

Сам же Хун хлопотал в архивной комнате. Вместе с Дао Ганем он наводил порядок в этом промозглом помещении, благоухавшем теперь полировочным воском, которым помощники судьи натерли красную кожу коробок с документами.

Судья Ди довольно покивал головой; сев за стол, он повелел Дао Ганю позвать Ма Жуна и Цзяо Дая.

Когда все четверо помощников предстали перед судьей, он первым делом поинтересовался, как чувствуют себя десятник Хун и Ма Жун. Оба отвечали, что готовы к бою не менее, чем в прошлый вечер; Хун снял повязку с головы и заменил ее пластырем из промасленной бумаги, а Ма Жун снова мог двигать левой рукой, хотя гнулась она все же не так хорошо, как прежде.

Ма Жун доложил, что рано поутру они с Цзяо Даем осмотрели арсенал и обнаружили там богатый запас пик, алебард, мечей, шлемов и кожаных доспехов, но все они были старые и заржавелые, так что их следовало хорошенько почистить.

Судья Ди спокойно молвил:

– Поведанное Фаном правдоподобно объясняет происходящее здесь. И коли он не солгал – нам следует действовать быстро, прежде чем Цзянь обнаружит, что я ему враг, и ударит первым. Мы должны атаковать раньше, чем он сообразит, что происходит. Старая пословица говорит: «Бойся собаки, что сперва кусает, а потом скалится».

– А что нам делать со смотрителем? – спросил Хун.

– Пусть остается в тюрьме, – ответил судья. – Запереть этого мошенника там было верным решением. Несомненно, он один из людей Цзяня. Он мог тут же побежать к хозяину и доложить ему, что мы прибыли.

Ма Жун открыл рот и хотел что-то спросить, но судья Ди поднял руку и продолжил:

– Дао Гань, ты отправишься сейчас и соберешь все сведения, какие сможешь, о Цзяне и его людях. Вместе с этим разузнай побольше про богатого горожанина по имени Да Кей, сына прославленного наместника Да Шоу-цзяня, умершего около восьми лет назад здесь в Ланьфане. Я же сам сейчас отправлюсь с Ма Жуном в город, дабы осмотреть его. Десятник Хун вместе с Цзяо Даем приглядит за управой. Врата пусть остаются запертыми, и никто не входит и не выходит за них до моего возвращения, кроме домоправителя, он же пусть отправится в одиночку за провизией. К полудню соберемся все вместе в управе.

Судья встал и надел на голову маленькую черную шапочку. В простом голубом халате он мог сойти за удалившегося от дел ученого. Затем в сопровождении Ма Жуна он вышел из управы.

Сначала они направились на юг, чтобы посмотреть на прославленную ланьфанскую пагоду, стоявшую на островке посредине лотосового пруда. Плакучие ивы на берегах покачивались от дуновения утреннего ветерка.

Полюбовавшись на пагоду, судья и сыщик повернули на север и смешались с толпой горожан. Царила обычная для этого утреннего часа суматоха; люди входили в лавки на главной улице и выходили с покупками. Но смеха не было слышно, и обыватели разговаривали между собой полушепотом, предварительно оглядевшись по сторонам.

Достигнув двойной арки к северу от управы, судья Ди и Ма Жун повернули налево и пересекли рыночную площадь вблизи Барабанной башни. На рынке было на что посмотреть – заграничные купцы в странных и нелепых одеяниях расхваливали свои товары хриплыми голосами. Там и тут буддийские монахи из Индии протягивали чашки для сбора подаяний.

Кучка зевак собралась вокруг торговца рыбой, сцепившегося в яростной драке с хорошо одетым молодым человеком, которого, судя по всему, он только что обсчитал. Наконец молодой человек, швырнув пригоршню медяков в корзину торговца, сердито выкрикнул:

– Если бы в этом городе царила справедливость, ты бы не решился надувать честных людей посреди бела дня!

Внезапно из толпы выступил широкоплечий мужчина, который грубо схватил молодого человека и ударил его в лицо.

– Это отучит тебя возводить напраслину на досточтимого Цзяня! – прорычал он.

Ма Жун хотел было вмешаться, но судья остановил его жестом.

Зеваки поспешно разошлись. Молодой человек больше не сказал ни слова; он вытер ладонью разбитую губу и пошел дальше своей дорогой.

Судья Ди снова сделал Ма Жуну знак. Вместе они последовали за молодым человеком.

Когда они вошли в тихую улочку, судья нагнал молодого человека и сказал:

– Прошу простить мне мое любопытство, но я видел, как грубо этот негодяй обращался с вами. Почему вы не пожалуетесь на него в суд?

Молодой человек остановился и окинул судью Ди и его дюжего спутника подозрительным взглядом.

– Если вы соглядатаи Цзяня, – сказал он холодно, – то вам долго придется ждать, прежде чем я донесу сам на себя!

Судья Ди посмотрел по сторонам; больше на улочке людей не было.

– Вы глубоко заблуждаетесь, юноша, – сказал он спокойно. – Я – Ди Жень-чжи, новый уездный начальник.

Лицо молодого человека посерело от страха, словно он только что увидел духа. Проведя рукой по лбу, он успокоился и совладал с собой. Затем он глубоко вздохнул, и лицо его озарилось широкой улыбкой. Совершив низкий поклон, он начал почтительную речь:

– Я, ничтожный, сюцай Дин, сын генерала Дин Ху-гуо из столицы. Имя вашей чести мне знакомо. Наконец-то в нашем уезде будет достойный начальник.

Судья слегка поклонился, отвечая на похвалу. Он припомнил, что когда-то давно генерала Дина постигло несчастье; вернувшись в столицу после блистательной победы над северными варварами, он был сразу же вынужден уйти в отставку. Судья Ди гадал, каким ветром генеральского сына занесло в столь дальний край. Он сказал молодому человеку:

– В этом городе творится неладное. Я хотел бы, чтобы вы поведали нам, как обстоят здесь дела.

Сюцай ответил не сразу. Какое-то время он размышлял, а затем молвил:

– Не стоит обсуждать эти вещи там, где нас могут увидеть. Не окажут ли господа мне честь быть приглашенными на чашку чая?

Судья Ди согласился, и все трое направились в чайный домик на углу улочки, где сели за стол поодаль от остальных посетителей.

Когда подавальщик принес чай, молодой Дин сказал шепотом:

– Безжалостный негодяй по имени Цзянь Моу захватил здесь всю власть, и никто не осмеливается ему перечить. У Цзяня в усадьбе около сотни вооруженных мерзавцев. Они целый день слоняются по городу и запугивают народ.

– Как они вооружены? – спросил Ма Жун.

– На улицу эти подонки выходят только с дубинками и мечами, но не удивлюсь, если у Цзяня в усадьбе имеется целый арсенал.

Судья Ди спросил:

– Часто ли появляются дикие варвары в окрестностях этого города?

Сюцай Дин отрицательно покачал головой:

– Сколько здесь живу, ни разу не видел живого уйгура!

– Следовательно, все набеги, о которых Цзянь писал в столицу, – заметил судья Ма Жуну, – измышлены им, дабы убедить правительство, что он и его люди здесь незаменимы.

Ма Жун спросил:

– Доводилось ли вам бывать внутри усадьбы Цзяня?

– Сохрани нас Небо! – воскликнул сюцай. – Я всегда сторонился этой шайки. Цзянь окружил свою усадьбу двойной стеной и поставил на углах сторожевые башни.

– Как ему удалось завладеть властью? – спросил судья Ди.

– Цзянь унаследовал большое богатство от своего отца, – ответил молодой Дин, – но, к сожалению, не унаследовал ни одного из его замечательных качеств. Отец его был местным уроженцем, честным и трудолюбивым. Он разбогател на торговле чаем. До недавнего времени главный путь на Хотан и прочие варварские княжества, которые платят нам дань, лежал через Ланьфан, и город наш всегда был полон купцов. Но затем три оазиса на этой дороге обезводели, и караванные пути сместились на сотни миль к северу. Именно в те времена Цзянь собрал шайку мерзавцев и объявил себя правителем города. Цзянь этот умен и решителен и, если бы пожелал, мог при других обстоятельствах легко сделать карьеру на имперской военной службе. Но он взбунтовался, отказался подчиняться властям и правит нашим уездом самочинно.

– Худые дела, хуже некуда, – прокомментировал судья Ди, допил свой чай и поднялся.

Сюцай Дин склонился к судье, умоляя того задержаться в чайной подольше.

Судья сперва не согласился, но, увидев, сколь несчастен молодой человек, сел обратно на свое место. Сюцай принялся вновь наполнять кружки чаем, не зная, как приступить к делу.

– Если у вас что-то на сердце, юноша, – промолвил судья Ди, – говорите без промедления.

– Сказать по правде, ваша честь, – наконец изрек молодой Дин, – есть одно дело, которое камнем лежит у меня на душе. Тиран Цзянь здесь ни при чем, дело это касается исключительно моего семейства.

Затем сюцай снова замолчал так надолго, что Ма Жун в нетерпении заерзал на стуле.

Сюцай собрал свою волю в кулак и продолжил:

– Ваша честь, негодяи собираются убить моего престарелого отца.

Судья Ди поднял брови.

– Если вы знаете это заранее, – заметил он,– то вам не составит труда предотвратить злодеяние!

Молодой человек покачал головой:

– Позвольте мне поведать вам все с самого начала. Ваша честь, может быть, слышали, как мой бедный отец был оклеветан одним из своих подчиненных, подлым темником У. Он завидовал тому, что отец одержал великую победу на севере, и, хотя тем так и не удалось доказать подлинность выдвинутых обвинений, отцу пришлось подать в отставку.

– Да, я припоминаю эту историю, – сказал судья Ди. – А ваш отец, что, тоже проживает здесь?

– Отец, – ответствовал молодой Дин, – поселился в этом отдаленном крае во многом потому, что моя покойная мать была уроженкой Ланьфана, но еще и потому, что он старался избегать больших городов, где можно случайно встретить бывшего сослуживца. Мы думали, что здесь нас ничто не будет беспокоить. Месяц назад, однако, я начал замечать каких-то подозрительных людей, которые терлись вокруг нашего дома. На прошлой неделе я тайком выследил одного из них. Он направился в северо-восточную часть города к маленькой винной лавке, которая называется «Вечная весна», и скрылся в ней. Как описать вам мое изумление, когда я узнал, расспросив владельца соседней лавки, что на втором этаже дома, где расположена «Вечная весна», проживает У Фэн, старший сын темника У!

Судья Ди с сомнением посмотрел на рассказчика.

– Зачем же, – спросил он, – темник У послал своего сына сюда? Для того чтобы досаждать вашему отцу? Но он и без того погубил его карьеру! Любые дальнейшие козни могут повредить только самому У.

– Я знаю, что он замышляет! – воскликнул возбужденно сюцай. – У известно, что друзья моего отца в столице нашли доказательство тому, что все обвинения, выдвинутые У, чистая клевета. Он подослал своего сына, чтобы тот убил моего отца и тем самым спас презренную жизнь самого У! Ваша честь не знает У Фэна! Это закоренелый пьяница и сорвиголова, которого ничто не развлекает так, как насилие и жестокость. Он нанял каких-то мерзавцев шпионить за нами и нанесет удар, как только представится возможность.

– Даже если дела обстоят именно так, – заметил судья Ди, – я не вижу ни малейшей возможности вмешаться. Все, что я могу вам посоветовать, – это не сводить глаз с младшего У и принять меры для того, чтобы усилить охрану вашей усадьбы. Есть ли сведения о том, что младший У имеет сношения с Цзянь Моу?

– Нет, – ответил юноша. – По всей видимости, У пытается обойтись без помощи Цзяня. Что же касается охраны, то мой отец получает письма с угрозами с того самого времени, как он подал в отставку. Он почти не выходит в город, так что ворота нашей усадьбы заперты днем и ночью. Кроме того, мой отец повелел заделать наглухо все окна и двери своей библиотеки за исключением одной; ключ от этой двери отец всегда держит при себе. Когда отец работает в библиотеке, он закрывает дверь изнутри на запор. Именно в библиотеке мой отец проводит большую часть времени; он пишет там историю войн с варварами.

Судья велел Ма Жуну записать адрес усадьбы Динов. Оказалось, что это– неподалеку от управы, возле Барабанной башни.

Когда сюцай собрался уходить, судья сказал:

– Немедленно сообщите нам, если последуют новые события. Сейчас я должен идти; вы понимаете, мое собственное положение в городе весьма непрочно. Как только я разберусь с Цзянем, я займусь вашим делом.

Сюцай Дин поблагодарил судью и проводил своих гостей до двери чайного домика, где распрощался с ними церемонным поклоном.

Судья Ди и Ма Жун вернулись на главную улицу.

– Этот юноша, – заметил Ма Жун, – напомнил мне историю о человеке, который день и ночь не снимал с головы железный шлем, потому что боялся, что небесный свод может обрушиться!

Судья покачал головой.

– Занятная история, – сказал он задумчиво. – Но что-то мне она совсем не нравится.

Ма Жун в изумлении посмотрел на судью Ди, но тот не удостоил его разъяснениями. В молчании они побрели назад к управе. Цзяо Дай отворил им ворота и сообщил судье, что Дао Гань ожидает его в кабинете.

Тогда судья Ди позвал десятника Хуна. Когда все четверо сыщиков уселись перед столом, судья вкратце пересказал им свою беседу с сюцаем Дином. Затем он попросил доложить Дао Ганя.

Лицо Дао Ганя вытянулось еще пуще обычного, когда он начал:

– Дела пока не благоприятствуют нам, ваша честь. Этот мерзавец Цзянь находится в неплохом положении. Он высосал все что можно из уезда, но не тронул явившихся сюда из столицы членов богатых семейств, чтобы те не послали на него доноса императору. Я имею в виду, в частности, генерала Дина, сына которого ваша честь повстречали, а также Да Кея, сына наместника Да Шоу-цзяня.

Цзянь Моу оказался очень хитер; он не стал слишком туго закручивать гайки. Он собирает немалую дань со всех торговцев в округе, но всегда оставляет им значительную долю прибыли. Он также поддерживает мир и порядок, – сообразно со своим пониманием, конечно. Если кто-то пойман на воровстве или как зачинщик драки, молодчики Цзяня избивают такого до полусмерти прямо на месте преступления. Правда, говорят, что молодчики эти едят и пьют в харчевнях и постоялых дворах, не платя при этом ни медяка. С другой стороны, Цзянь тратит деньги направо и налево, так что многие торговцы имеют в лице его и его дружины отличных клиентов. Больше всего от тирании этого человека страдают владельцы маленьких лавок и ремесленники. В целом, однако, жители Ланьфана вполне смирились со своей судьбой и полагают, что могло бы быть и хуже.

– Преданы ли Цзяню его люди?– перебил судья.

– Похоже, что так, – ответил Дао Гань. – Эти негодяи, общим числом около ста человек, проводят все время за хмельной чашей и азартными играми. Цзянь набрал их из числа опустившихся горожан и дезертиров, служивших ранее в императорской армии. Усадьба Цзяня, кстати, похожа на крепость. Она находится возле западных ворот города. Высокая внешняя стена утыкана железными пиками, а главный вход днем и ночью сторожат четверо вооруженных до зубов охранников.

Судья Ди слегка помолчал, медленно теребя бакенбарды, а затем спросил:

– А что тебе удалось узнать про Да Кея?

– Да Кей, – отвечал Дао Гань, – живет возле Речных Врат. Живет спокойно, как и положено человеку, удалившемуся на покой. Но люди немало рассказывают про его отца, покойного наместника Да Шоу-цзяня. Это был сумасбродный старик, который большую часть времени проводил в загородном имении у подножия гор возле дороги, что выходит из восточных городских врат. Усадьба в этом имении – старый мрачный дом, окруженный густым лесом. Люди говорят, что построили его больше двух веков назад. На задах дома наместник устроил лабиринт, площадью больше одного цина. Хитросплетение дорожек создают изгороди из густого кустарника и стены из речных валунов. Одни говорят, что в лабиринте этом полным-полно ядовитых гадов; другие же утверждают, что наместник установил в нем многочисленные ловушки. Так или иначе, лабиринт так сложно устроен, что никто, исключая самого старого наместника, никогда не отваживался войти в него. Наместник же посещал лабиринт почти каждый день и проводил в нем нескончаемые часы.

Судья Ди выслушал рассказ Дао Ганя с большим интересом.

– Прелюбопытнейшая история! – воскликнул он. – Часто ли Да Кей навещает загородный дом?

Дао Гань покачал головой:

– Нет. Да Кей уехал оттуда сразу же после похорон старого наместника и никогда не возвращался. В особняке сейчас никто не живет, если не считать старика привратника и его жены. Люди говорят, что это место населено демонами и что по ночам дух старого наместника бродит там. Все стараются объезжать имение стороной даже при свете дня. Городская же усадьба наместника расположена у самых восточных врат. Но Да Кей продал ее вскоре после смерти отца и купил нынешний свой дом на другом конце города. Дом стоит на пустоши в юго-западном квартале, возле самой реки. Сам я туда сходить не успел, но люди говорят, что это – богатый дом, обнесенный высокой стеной.

Судья Ди поднялся и стал прохаживаться по кабинету.

Вскоре он нетерпеливо заговорил:

– Свержение Цзянь Моу выглядит для меня делом, которое не требует ничего, кроме военной силы, поэтому в настоящий момент оно не особенно интересует меня. Слишком похоже на игру в шахматы, когда противник и его силы известны с самого начала и не предвидится никаких неожиданностей. С другой стороны, я немало заинтригован двумя интереснейшими случаями, а именно двусмысленным завещанием наместника Да и еще не совершившимся, но ожидаемым убийством генерала Дина. Я бы хотел сосредоточиться на этих двух загадках, а вместо этого первым делом я вынужден свергать жалкого местечкового самодура! Какая нелепая история!

В гневе судья дернул себя за бороду, а затем сказал:

– Ладно, видать, с этим ничего не поделаешь! Сейчас надо перекусить, а потом мы откроем первое заседание суда.

И с этими словами судья Ди вышел из кабинета. Его помощники последовали за ним в пустую казарму, где домоправитель приготовил для них простую трапезу.

Когда они входили в казарму, Цзяо Дай сделал знак Ма Жуну, чтобы тот задержался в коридоре, и прошептал ему:

– Опасаюсь, что его превосходительство недооценивает, какая сила нам противостоит. Мы с вами опытные воины, мы знаем, что у нас нет надежды на победу. У Цзянь Моу – сто обученных бойцов; у нас, не считая самого судьи, только вы да я. До ближайшей заставы три дня скакать верхом. Не следует ли нам убедить судью не проявлять беспечность?

Ма Жун потеребил свои короткие усики.

– Судья Ди, – сказал он тихо, – знает не меньше твоего. Полагаю, он уже изобрел план действий, пригодный в нашем положении.

– Ни один хитроумный план, – заметил Цзяо Дай, – не поможет против превосходящей силы. Мы готовы на все, но что станется с женами судьи и его детьми? Цзянь не пощадит их. Считаю, что мы обязаны предложить судье сперва притворно подчиниться Цзяню, а затем продумать, как напасть на него. Через две недели у нас здесь будет полк солдат.

Ма Жун покачал головой.

– Никто не рад непрошеным советам, – сказал он. – Стоит подождать и посмотреть, что будет дальше. Нет лучше смерти, чем отважно пасть в честном бою.

– Отлично, – сказал Цзяо Дай, – присоединимся к остальным и будем молчать о нашей беседе, дабы не тревожить десятника и Дао Ганя.

Они вошли в казарму стражи и со вкусом принялись за еду.

Съев рис, Дао Гань утер рукой подбородок и сказал:

– Я служу более трех лет под началом судьи Ди и, как мне кажется, неплохо его понимаю. Но сейчас я недоумеваю, почему его так заинтересовало старое дело о наследстве и убийство, которое еще неизвестно, свершится или нет. А между тем перед нами стоит трудная и безотлагательная задача – свержение Цзянь Моу. Вот ты, Хун, знаешь его превосходительство всю жизнь. Скажи, что ты думаешь по этому поводу?

Десятник Хун доедал свой суп, придерживая усы левой рукой. Поставив миску на стол, он молвил с улыбкой:

– За долгие годы службы я понял только одно про нашего судью: не стоит и пытаться понять его!

Все засмеялись, встали из-за стола и вновь вернулись в кабинет.

Когда Хун помогал судье облачиться в церемониальные одежды, тот сказал ему:

– Поскольку у нас в управе нет слуг, то ныне вы четверо будете выполнять их обязанности.

Молвив это, судья Ди сложил ширму, которая отделяла его кабинет от зала заседаний, и взошел на помост.

Усевшись на скамью, судья повелел десятнику Хуну и Дао Ганю встать рядом, взять на себя обязанности писцов и вести протокол. Ма Жун и Цзяо Дай должны были стоять у подножия помоста в качестве судебных приставов.

Ма Жун обменялся с Цзяо Даем удивленным взглядом. Они не могли понять, почему судья так желает придать происходящему видимость настоящего судебного заседания. Глядя на пустой зал, Цзяо Дай подумал, что все это более напоминает ему театральное представление.

Судья Ди постучал своим молоточком по скамье и торжественно возгласил:

– Я, начальник уезда, открываю первое судебное заседание. Цзяо Дай, введите в зал заключенных!

Вскоре Цзяо Дай ввел шестерых разбойников и девушку, которые были связаны вместе одной длинной цепью.

Приблизившись к помосту, пленники изумились, узрев судью, в полном облачении восседающего на шаткой скамье в пустынном зале.

С бесстрастным лицом судья Ди повелел Дао Ганю записать полное имя и прежнее занятие каждого разбойника, а затем сказал:

– Вы совершили преступление: грабеж на большой дороге, сопряженный с покушением на убийство. Закон обязывает меня приговорить вас к смерти через обезглавливание, имущество ваше конфискуют, а головы ваши, прибитые гвоздями к городским вратам, будут в назидание другим на три дня выставлены на обозрение. Однако, учитывая, что никто из жертв разбоя не лишился жизни и не получил серьезных повреждений, а также принимая во внимание причины, подвигшие вас на этот отчаянный поступок, я пришел к решению, что в вашем случае милосердие должно склонить чашу закона в свою сторону. И я, данной мне властью, отпускаю вас на свободу с единственным условием – вы будете служить приставами при нашей управе, столько, сколько я пожелаю, а Фан будет вашим старостой. Вы принесете присягу и будете ей верны, пока я не освобожу вас от ваших обязанностей.

Ошеломленные разбойники не могли поверить собственным ушам.

– Ваша честь, – заговорил наконец Фан, – мы, ничтожные людишки, глубоко благодарны вам за оказанное снисхождение. Но все сказанное вами означает только то, что исполнение смертного приговора откладывается на несколько дней. Ваша честь еще не знает, как мстителен Цзянь Моу, и…

Судья вновь постучал молотком по столу и громогласно изрек:

– Повинуйтесь начальнику, испытывайте трепет перед врученными мне знаками власти. Знайте, что в этот самый день и час тысячи судей во всех концах Поднебесной в своем торжественном облачении вершат справедливость во имя нефритового трона и черноволосого народа. С незапамятных времен они соблюдают обычаи и порядок, установленные мудрыми предками и одобренные волею Неба, а также торжественным согласием миллионов и миллионов подданных Срединного государства! Не случалось ли вам видеть, как кто-нибудь пытается водрузить шест посреди горного потока? Шест стоит один лишь миг, а затем его уносит вечно текущей могучей стремниной. Точно так же люди порочные или невежественные могут на краткое время обрести власть и пытаться поколебать священные устои нашего общества. Но разве не видим мы с кристальной ясностью, что все такие попытки всегда кончаются сокрушительным падением самозванцев? Потеряв веру в знамение Неба, рискуешь потерять веру в самого себя. Встаньте и да снимут с вас цепи!

Разбойники, может, и не поняли всей глубины слов, произнесенных судьей Ди, но были глубоко тронуты его искренностью и оказанным им безграничным доверием. Сыщики же догадались, что все сказанное было обращено не только к преступникам, но и к ним. Ма Жун и Цзяо Дай, склонив головы, поспешно освободили узников от оков.

Затем судья Ди вновь обратился к подсудимым:

– Сейчас каждый из вас поведает Дао Ганю и десятнику Хуну о притеснениях, которые он испытал от Цзянь Моу и его приспешников, и знайте, что в свое время все ваши жалобы будут рассмотрены в суде. Теперь нас, однако, ждут иные неотложные дела. Вы, шестеро, отправляйтесь в арсенал, возьмите доспехи и оружие бывших приставов, отнесите их во двор управы и вычистите. Ма Жун и Цзяо Дай обучат вас воинским приемам. Дочь же Фана поступает в распоряжение домоправителя; она будет прислуживать в жилых покоях. На этом я закрываю первое заседание суда.

Судья встал и направился в свой кабинет, где переоделся в уютный домашний халат. Только он начал перебирать документы, как вошел староста Фан. Фан поклонился и почтительно сказал:

– Ваша честь, возле той долины, где мы напали на вас, в лагере живут еще около тридцати горожан, покинувших Ланьфан из-за произвола, творимого Цзянь Моу. Все они мне хорошо знакомы. Пятеро или шестеро из их числа – отъявленные мерзавцы, остальные же – честные люди, за которых я могу поручиться. Мне пришло в голову, что я мог бы разыскать их и взять на службу в управу.

– Отличная мысль! – воскликнул судья. – Седлай коня и скачи к ним. Выбери из них тех, кого сочтешь достойным, и возвращайся в город под покровом тьмы, разбив всех на группы по два-три человека. И пусть идут разными путями, чтобы не привлечь ничьего внимания.

Староста Фан помчался исполнять повеление.

К вечеру двор уже напоминал военный лагерь.

Десять человек в черных лакированных шлемах и кожаных доспехах с красными кушаками, как и положено судебным приставам, осваивали военные приемы под руководством старосты Фана. Еще десять в легких кольчугах и блестящих медных шлемах обучались у Ма Жуна искусству фехтования на пиках. Цзяо Дай, в свою очередь, посвящал десять других воинов в тайны мечевой сечи.

Врата управы были заперты, возле них на страже стояли десятник Хун и Дао Гань.

Ближе к ночи судья Ди приказал всем собраться в зале заседаний.

При свете одинокой свечи он дал поручение каждому, и, закончив, он попросил соблюдать полное молчание и задул свечу.

Дао Гань покинул зал; он осторожно затворил дверь за собой и прошел по темному коридору, освещая путь маленьким бумажным фонариком.

Добравшись до тюрьмы, он открыл дверь камеры смотрителя, отвязал цепь, которой тот был прикован к стене, и сказал строгим голосом:

– За небрежение обязанностями судья решил уволить тебя со службы. Ты не заботился должным образом о доверенных тебе печатях управы. В ближайшие дни судья наберет в управу новых служителей, и первым преступником, который предстанет закованным в цепи перед его помостом, окажется самоуверенный тиран Цзянь Моу!

Смотритель злобно посмотрел на Дао Ганя.

Не говоря ни слова, Дао Гань провел его по коридору и через пустынный двор. Они миновали безлюдную казарму; везде царили мрак и безмолвие.

Дао Гань отпер ворота и выпихнул смотрителя на улицу.

– Убирайся, – прорычал он. – И чтобы твоей хари я здесь больше не видел!

Смотритель недоверчиво посмотрел на Дао Ганя. С ухмылкой он изрек:

– Я вернусь быстрее, чем ты ждешь, болван!

И, сказав это, растворился во тьме.

Едва миновала полночь, как тишину в управе нарушили громкие звуки.

Грубые голоса выкрикивали приказы, слышен был звон мечей. Тараном вышибали главные ворота, глухие удары разносились в ночном воздухе.

Но внутри управы никто не шелохнулся.

Треснули доски, тяжелые створки повалились на землю. Двадцать негодяев, потрясая дубинками, копьями и мечами, ворвались внутрь. Предводительствовал здоровенный детина с факелом в руке.

Вломившись в первый дворик, они принялись кричать:

– Где этот судейский пес? Где этот презренный начальник?

Детина вышиб пинком дверь во внутренний двор и посторонился, пропуская вперед свою шайку.

Во дворе негодяи остановились, поскольку кругом был кромешный мрак.

Внезапно все шесть дверей приемной распахнулись настежь; двор озарился светом десятков больших свечей и фонарей, которые стояли в два ряда внутри помещения.

Нападавшие, ослепленные внезапным светом, почти не видели окруживших их справа и слева солдат. Свет играл на их шлемах и на золоченых остриях пик, изготовленных к бою. Возле лестницы они увидели отряд судебных приставов с обнаженными мечами.

На верхней ступеньке появилась внушительная фигура в полном церемониальном убранстве, мерцающем в свете факелов золотом шитья, и с крылатой судейской шапкой на голове.

Рядом с судьей виднелись два высоких воина в форме кавалерийских тысяцких. Их латы и наплечия сверкали, и цветастые плюмажи свисали с макушек остроконечных шлемов. Один из воинов сжимал в руках тугой лук со стрелой наизготове.

Вооруженные негодяи врываются в управу

Громогласным голосом судья возгласил:

– Перед вами уездный начальник Ланьфана! Сложите оружие!

Детина с обнаженным мечом первым оправился от неожиданности.

– Прорывайтесь наружу! – скомандовал он сообщникам.

Но не успел он занести меч, как уже рухнул на землю, хрипя и корчась, – стрела Цзяо Дая пронзила ему горло. И тут же чей-то властный голос приказал из приемной:

– Напра-во!

В ответ на эту команду раздался топот ног и лязг железа. Негодяи в растерянности переглядывались. Один из них закричал:

– Братья, нам конец! Здесь армия! – и с этими словами бросил свою пику к нижней ступени лестницы. Затем, отстегивая пояс с висевшим на нем мечом, он молвил: – Ну что же, за шесть лет я дослужился до старшины. Видно, снова мне придется начать с рядового!

Услышав эти слова, Ма Жун рявкнул:

– Кто здесь называет себя старшиной?

На это говоривший заученно отчеканил:

– Старшина Лин, шестая пехотная рота, тридцать третья армия Левого Крыла. Слушаю и повинуюсь, господин тысяцкий!

– Все дезертиры – шаг вперед! – приказал Ма Жун.

Еще пятеро вышли вслед за старшиной и встали по стойке «смирно».

Ма Жун изрек сурово:

– Всем вам предстоит предстать перед трибуналом.

Между тем остальные негодяи сдали свое оружие приставам, которые связали им руки за спиной.

Судья сказал:

– Тысяцкий, спросите их, сколько еще дезертиров насчитывается в Ланьфане.

Ма Жун громко повторил вопрос судьи старшине.

– Около сорока, господин!

Судья Ди погладил бороду.

– Видно, вам придется навестить еще несколько приграничных уездов, – сказал он Ма Жуну. – Мне нужны солдаты. Предлагайте всем дезертирам вновь поступить на службу и обещайте им прощение от главнокомандующего.

Ма Жун немедленно скомандовал:

– Старшина Лин и пять рядовых! Тотчас же возвращайтесь, откуда пришли, и предстаньте здесь к полудню. Снимите с себя эти штатские тряпки и облачитесь в уставное обмундирование!

Ма Жун и Цзяо Дай арестовывают преступника

Шестеро дезертиров прокричали «Есть!» и ушли.

Судья Ди сделал знак. Приставы повели пленников в тюрьму, где их уже поджидал Дао Гань.

Дао Гань начал записывать имена бандитов; пятнадцатым, и последним, оказался не кто иной, как отпущенный им смотритель тюрьмы. Лицо Дао Ганя расплылось в широкой ухмылке.

– Ты не ошибся, мерзавец! И верно, ты вернулся сюда раньше, чем я тебя ожидал.

С этой речью Дао Гань открыл дверь камеры, где и прежде сидел смотритель, и втолкнул его туда мягким пинком.

На главном дворе новоиспеченные солдаты, рекрутированные Фаном, положили пики на плечо и направились маршем в казарму стражи.

Судья Ди увидел, как они маршируют, и с улыбкой молвил Ма Жуну:

– Совсем неплохо для одного дня занятий!

Затем Ди спустился вниз по лестнице. Два пристава заперли двери приемной, откуда перед этим вышел десятник Хун, нагруженный старыми котелками, чайниками и железной цепью.

Судья Ди заметил:

– У тебя голос настоящего командира, десятник!

На следующее утро на рассвете три всадника выехали из здания управы.

Посредине, в охотничьей одежде, ехал судья Ди. Рядом с ним, в форме кавалерийских тысяцких, которая придавала им внушительный вид, ехали Ма Жун и Цзяо Дай.

Они скакали на запад; по дороге судья обернулся в седле и увидел большой желтый флаг, который развевался на крыше управы. На флаге было написано красными иероглифами: «Штаб армии»

– Мои красавицы трудились над этим полотнищем всю ночь! – с улыбкой сказал судья своим спутникам.

Всадники направлялись к усадьбе Цзянь Моу.

Перед воротами усадьбы стояли четверо дюжих молодцов, вооруженных алебардами.

Ма Жун осадил коня прямо перед ними. Указывая плеткой на ворота, он приказал:

– Отворяйте!

По всей видимости, дезертиры, отпущенные ночью, уже разнесли слух о прибытии солдат. Охрана колебалась недолго: ворота отворились, и судья Ди со спутниками въехали внутрь.

В первом дворе несколько десятков человек, столпившись, возбужденно о чем-то беседовали. Увидев всадников, они немедленно замолчали и начали оценивающе рассматривать незнакомцев. Те, у кого были мечи, поспешили спрятать оружие в складках одежды. Трое приехавших, не глядя по сторонам, пересекли двор. Ма Жун въехал на коне по четырем ступенькам, которые вели во внутренний двор, судья и Цзяо Дай последовали за ним.

Во втором дворе под командованием старшины Лина тридцать человек драили мечи и копья и натирали маслом кожаные доспехи.

На ходу Ма Жун приказал капралу:

– Следуйте за мной с десятью рядовыми!

В третьем дворе никого не было, кроме нескольких слуг, разбежавшихся при виде всадников. Ма Жун направил коня к большому дому на задах усадьбы. Подковы коня стучали по каменным плитам. Изукрашенная резьбой красная лаковая дверь указывала на то, что это – вход в парадную залу.

По всей видимости, они ворвались туда в самый разгар срочного совещания. В центре залы сидели трое. Посередине в большом кресле, покрытом тигровой шкурой, восседал широкоплечий человек с тяжелой челюстью и властным лицом, украшенным тонкими усиками и короткой черной бородой. Казалось, что он только что встал с ложа: на нем все еще была ночная рубашка из белого шелка, поверх которой он накинул домашний халат с пурпурной вышивкой. Голову его венчала маленькая черная шапочка. Двое его пожилых собеседников сидели напротив на украшенных резьбой скамеечках из черного дерева. Было видно, что и они одевались в спешке.

Зала казалась скорее арсеналом, чем гостиной богатого дома, – стены сплошь завешаны копьями, пиками, щитами, а пол устлан шкурами диких зверей.

Троица в немом изумлении уставилась на пришельцев. Судья Ди, в свою очередь, тоже не промолвил ни слова. Он сразу направился к пустому креслу и сел в него. Ма Жун и Цзяо Дай расположились прямо напротив Цзянь Моу, одарив его презрительными взглядами.

Советники Цзяня поспешно встали со скамеечек и попрятались за хозяйским креслом.

Судья обратился к Ма Жуну обычным своим голосом:

– Тысяцкий, город находится на военном положении. Так что вы вольны поступить с этими мерзавцами, как вам угодно!

Ма Жун повернул голову и крикнул:

– Старшина Лин!

Старшина, в сопровождении четырех солдат, поспешно появился на пороге. Ма Жун спросил его:

– Кто из этих преступников– изменник Цзянь Моу?

Старшина указал на человека в кресле. Ма Жун изрек:

– Цзянь Моу, вы арестованы по обвинению в мятеже!

Цзянь вскочил с места; глядя прямо в глаза Ма Жуну, он выкрикнул не менее повелительным голосом:

– Как ты смеешь приказывать в моем доме? Стража, вышвырните их прочь!

Но тут Ма Жун ударил его в зубы кулаком в кольчужной перчатке. Цзянь рухнул, сокрушив в падении изящный чайный столик со стоявшим на нем драгоценным фарфоровым сервизом.

Шестеро свирепого вида негодяев тут же выскочили из-за большой ширмы у задней стены залы. Они размахивали длинными мечами, а их предводитель сжимал в руках секиру.

Увидев Ма Жуна и Цзяо Дая в их полном боевом облачении, они застыли от неожиданности. Ма Жун резко крикнул телохранителям Цзяня:

– Немедленно сложите оружие! Командующий позже решит, виновны вы в соучастии или не виновны!

У Цзяня был сломан нос; хлынувшая из него кровь обагрила одежду; он поднял голову и закричал:

– Не слушайте этих ублюдков, люди! Разве не мой рис вы ели десять лет? Убейте этого пса, который называет себя уездным начальником!

Предводитель телохранителей занес секиру над головой судьи, но тот даже не шелохнулся. Поглаживая бакенбарды, он презрительно взирал на нападавшего.

– Погоди, брат Ван! – вскричал тут старшина Лин. – Разве я не предупреждал тебя, что весь город кишит солдатами? Мы потерпели поражение, повсюду армия!

Человек с секирой явно колебался.

Цзяо Дай нетерпеливо топнул ногой по полу.

– Пошли отсюда! – воскликнул он. – У нас есть дела поважнее, чем возиться с кучкой мерзавцев!

И, молвив это, он повернулся к выходу.

Цзянь Моу к тому времени вновь лишился чувств. Ма Жун, не обращая никакого внимания на телохранителей, склонился над Цзянем и принялся его связывать.

Судья Ди встал с кресла, поправил свое платье и холодно бросил человеку с секирой:

– Положи на место это опасное орудие, человек!

Повернувшись к нему спиной, он пристально посмотрел на двух советников, которые во время всех этих событий не шелохнулись и не произнесли ни слова; было очевидно, что, пока решается исход дела, они предпочитали бы оставаться в стороне.

– А вы кто такие? – высокомерно спросил их судья.

Старший отвесил низкий поклон и почтительно заговорил:

– Ваша честь, я, ничтожный, служил при этом Цзяне советником. Позвольте мне заверить вашу честь, что…

– Закончишь этот рассказ в суде! – перебил советника судья Ди, сказав затем Ма Жуну: – Поспешим назад в управу. Возьмем с собой только этого Цзянь Моу и его двух советников. С остальными разберемся позже.

– Так точно, начальник! – откликнулся Ма Жун и подал знак старшине Лину. Четверо солдат надежно связали двух советников. Цзяо Дай сделал две петли на тонкой цепи, висевшей у его пояса, и набросил их на шеи арестованным, после чего выволок их за дверь. Привязывая цепь к луке седла, он коротко бросил им:

– Если не хотите задохнуться, то придется побегать!

Цзяо Дай вскочил на коня, и судья Ди последовал его примеру. Ма Жун перекинул бесчувственное тело Цзянь Моу через спину своего коня. Он приказал старшине Лину:

– Разделите ваших солдат на четыре группы по двенадцать. Каждая группа пусть возьмет под стражу десять людей Цзяня. Отведите их к городским воротам и заприте арестованных в башнях. В полдень сыщики посетят все четыре башни.

– Так точно! – отозвался старшина.

И все трое пустили коней вскачь, так что двое советников Цзянь Моу с трудом поспевали перебирать ногами.

Во втором дворике их поджидал старик с седой козлиной бородой. Он упал на колени и растянулся ниц на каменных плитах.

Судья Ди осадил коня. Он резко приказал:

– Встань и назови свое имя!

Старец ответил с почтительным поклоном:

– Я, ничтожный, домоправитель этой усадьбы.

Судья Ди повелел:

– Позаботься об этой усадьбе и обо всем, что в ней, включая женщин и прислугу, пока не явятся чиновники из управы с распоряжениями.

Молвив это, судья продолжил свой путь.

Ма Жун наклонился в седле и спросил домоправителя непринужденным тоном:

– Ты никогда не видел, как в армии тонкой тростью забивают преступника до смерти? Казнь обычно продолжается около шести часов.

Испуганный домоправитель почтительно ответил, что ему не доводилось видеть такую казнь.

– И тем не менее именно это ждет тебя, если ты не будешь исполнять буквально приказы его превосходительства, – как бы между прочим сообщил Ма Жун. Затем он пришпорил коня, оставив стоять посреди двора остолбеневшего домоправителя с серым лицом.

Когда всадники выезжали за ворота усадьбы Цзяня, четверо стражей отдали им честь.

Вернувшись в управу, Ма Жун и Цзяо Дай передали все еще бесчувственного Цзянь Моу и двух постанывающих его советников старосте Фану, а затем отправились в кабинет судьи Ди. Десятник Хун помог судье переодеться в домашнее платье. Ма Жун откинул забрало своего стального шлема и утер ладонью пот со лба. С восхищением посмотрев на судью, он воскликнул:

– Это был самый великолепный розыгрыш, в каком мне доводилось участвовать.

Судья слегка улыбнулся.

– Мы бы не смогли победить в прямом столкновении с Цзянем, – объяснил он. – Даже если бы у нас в распоряжении действительно было две сотни солдат, не обошлось бы без кровавой битвы. Цзянь Моу, конечно, мерзавец, но никоим образом не трус, и его бойцы бились бы не на жизнь, а насмерть. С самого начала я собирался прибегнуть к хитрости, создав у Цзяня и его людей впечатление, что исход схватки заранее предрешен. Я собирался разыграть окружного начальника или пограничного инспектора, совершающего объезд. Но как только Дао Гань поведал мне, что в городе полно дезертиров и часть из них служит у Цзяня, я изменил свой план.

– Не рисковали ли мы, позволив старшине с пятью солдатами вернуться в усадьбу Цзяня после ночного нападения? – спросил Цзяо Дай. – Они могли начать наводить справки и узнать, что мы хитрим.

– В этом-то все и дело, – ответил судья Ди. – Никто в здравом рассудке не отпустил бы шесть хороших бойцов в лагерь врага, если бы не был уверен в своем численном превосходстве. Старшине Лину даже и не пришло в голову наводить справки. Цзянь очень хитер, но и он не усомнился в том, что в город вошло войско. Он собирался биться насмерть, но его приспешники рассудили по-иному, особенно когда мы намекнули им, что можем их и помиловать.

– А как же нам теперь избавиться от этого воображаемого полка? – спросил десятник Хун.

– Если я что-то понимаю в том, как возникают и распространяются слухи, – спокойно молвил судья Ди, – то полк сперва разрастется в воображении местных жителей до большой армии, а затем точно так нее бесследно испарится без всяких последствий для нас. Теперь перейдем к делам. Сначала нам нужно закончить с обустройством управы, затем сразу же приступим к расследованию преступлений Цзянь Моу. Дао Гань сейчас отправится в город и повелит стражам всех городских четвертей немедленно явиться ко мне. Пусть также позовет старейшин главных ремесленных цехов. Десятник Хун, отправишься в усадьбу Цзяня. Взять с собой старосту Фана и десятерых судебных приставов. Пусть женщины и слуги остаются в своих покоях вплоть до дальнейших распоряжений. Опишите в присутствии домоправителя все ценности, поместите их в кладовую и опечатайте дверь. Староста Фан пусть посмотрит, нет ли в усадьбе его сына и его старшей дочери, Белой Орхидеи. Ма Жун и Цзяо Дай пусть обойдут все городские врата и проверят, выставил ли старшина Лин заставы и заперты ли сорок приспешников Цзяня из гражданских лиц в надвратные башни согласно моему приказу. Если все выполнено – сообщите Лину, что он вновь принят на военную службу без понижения в чине. Так же подробно допросите всех бывших солдат: те из них, кто не сбежал с поля битвы или не скрывается после совершения преступления, могут быть вновь приняты на службу. Сегодня же я отправлю доклад в военное ведомство, чтобы их всех восстановили в чинах. В том же докладе я попрошу направить сюда сто воинов.

Закончив говорить, судья Ди повелел десятнику Хуну принести большой чайник чаю.

Дао Ганю не понадобилось много времени, чтобы собрать квартальных надзирателей. Они явились в кабинет судьи с довольно кислыми минами на лицах.

Надзиратели прежде всего должны были обеспечивать связь между управой и народом; именно им надлежало сообщать обо всех рождениях, смертях и браках – обязанность, которой они полностью пренебрегали при правлении Цзянь Моу. В качестве служащих управы надзиратели должны были первыми явиться в управу, чтобы приветствовать нового начальника. Теперь они ожидали серьезной головомойки.

Именно ее они и получили, да еще такую, что вылетали из кабинета судьи бледные и дрожащие и исчезали из виду со всей возможной поспешностью.

Затем судья Ди перешел в большую приемную, где встретился со старейшинами цехов ювелиров, плотников, а также торговцев рисом и шелком. Судья почтительно осведомился об именах гостей, а домоправитель подал на стол угощения.

Старейшины поздравили судью с быстрой победой над Цзянь Моу и выразили надежду, что теперь жизнь в уезде вновь войдет в обычное русло. Затем они высказали беспокойство тем, что в городе так много солдат.

Судья Ди удивленно поднял брови.

– Здесь нет никаких солдат, если не считать пары десятков дезертиров, которых я взял к себе нести сторожевую службу.

Старейшина ювелиров обменялся с коллегами понимающим взглядом и сказал с улыбкой:

– Мы, конечно же, понимаем, ваша честь, что ваши губы скрепляет печать молчания. Но стражи северных врат сообщили нам, что вы явились в город в сопровождении кавалерийского эскадрона. А один из моих ювелиров видел, как прошлой ночью по главной улице города маршировало двести солдат, причем башмаки у них были обмотаны соломой.

Старейшина торговцев шелком добавил:

– Мой двоюродный брат видел, как в город въехали десять повозок с провиантом. Однако, ваша честь, вы можете полностью доверять нам. Разве мы не понимаем, что инспекционный объезд границы должен держаться в секрете, чтобы о нем ничего не проведали орды заречных варваров. Новость эта не должна выйти за городские стены. Но, может быть, в таком случае будет лучше, если командующий не станет поднимать штандарт над управой? Если лазутчики варварских племен увидят его, они узнают, что сюда пришли войска.

– Этот штандарт, – ответил судья Ди, – поднят по моему приказу. Он означает, что я, как уездный начальник, временно ввел в уезде военное правление. По закону я имею на это право в случае необходимости.

Старейшины цехов улыбнулись и совершили низкий поклон.

– Мы глубоко уважаем скромность вашей чести, – торжественно промолвил старший из них.

Судья Ди ничего на это не ответил и тут же сменил предмет беседы. Он попросил старейшин прислать к нему после полудня трех уважаемых и зрелых мужей, которые смогли бы исполнять должности старшего писца, архивариуса и смотрителя тюрьмы, а также дюжину исполнительных молодых людей на места делопроизводителей. Также судья попросил ремесленников выдать управе взаймы две тысячи лянов серебра на ремонт зала заседаний и в уплату служащим; займ этот судья обещал вернуть, как только будет закончено дело Цзянь Моу, а его имущество – официально конфисковано.

Старейшины цехов охотно согласились.

В конце беседы судья Ди оповестил их о том, что рассмотрение дела Цзянь Моу начнется следующим утром, и попросил их довести это до сведения каждого жителя уезда.

Как только старейшины ушли, судья вновь вернулся в свой кабинет. Там он обнаружил старосту Фана, который поджидал его вместе с молодым человеком приятной наружности.

Оба простерлись ниц перед судьей, а молодой человек три раза ударил лбом в пол.

– Ваша честь, – заговорил Фан, – позвольте мне представить вам моего сына. Его похитили молодчики Цзяня и заставили прислуживать им в усадьбе.

– Пусть служит в твоем отряде, – сказал судья Ди. – А твоя старшая дочь, ее ты нашел?

– Увы! – вздохнул Фан. – Сын мой ее не встречал; тщательный обыск усадьбы тоже ничего не дал. Я с пристрастием допросил домоправителя Цзяня; он вспомнил, что некогда Цзянь Моу выражал желание приобрести Белую Орхидею для своего гарема, но когда я отказался продать ему свою дочь, он перестал говорить об этом. Теперь не знаю, что и думать.

Судья Ди сказал задумчиво:

– Ты предполагал, что твою дочь похитил Цзянь Моу, и, вполне возможно, ты не ошибся; ведь такие люди, как он, могут прятать добычу где-нибудь в любовном гнездышке, свитом вне дома. С другой стороны, не следует упускать из виду и то, что он может не иметь ничего общего с ее исчезновением. Следует допросить Цзяня на этот предмет и провести тщательное расследование. Не отчаивайся раньше времени!

Во время этой речи судьи в кабинет вошли Ма Жун и Цзяо Дай. Они доложили, что старшина Лин выполнил все распоряжения. Заставы из десяти солдат были выставлены у всех городских врат, а в каждой надвратной башне заточили по дюжине подручных Цзяня. К этому времени число заточенных возросло на шесть солдат. Они дезертировали из армии из-за совершенных преступлений. Старшина Лин также разжаловал в водоносы тех ротозеев, которые до этого стерегли городские врата.

Ма Жун добавил, что Лин обладает всеми качествами настоящего военного; из армии он дезертировал из-за ссоры с нечистым на руку тысяцким и теперь рад был вернуться в ее ряды.

Судья Ди кивнул головой и сказал:

– Следует произвести этого Лина в сотники. В настоящий момент мы вынуждены держать сорок человек в заставах возле городских врат. Если они будут хорошо нести службу, я расквартирую их в усадьбе Цзяня. Когда усадьба будет конфискована, я превращу ее в гарнизонную казарму. Ты, Цзяо Дай, остаешься командиром этих сорока и тех двадцати, что сейчас охраняют управу, пока не прибудут солдаты, которых я попросил прислать.

Сказав эти слова, судья отпустил своих помощников. Он взял кисть и составил срочную депешу далекому областному правителю, в которой описал события последних двух дней. Судья также приложил список людей, которых следовало восстановить на военной службе, и прошение о производстве старшины Лина в сотники. И наконец, он попросил также направить в Ланьфан сто солдат в качестве постоянного гарнизона.

Не успел судья запечатать донесение, как вошел староста Фан и доложил, что в управу явилась госпожа Да, которая ждет у ворот.

Судья Ди обрадовался.

– Введите ее! – повелел он.

Когда Фан ввел женщину в кабинет, судья Ди оглядел ее оценивающим взглядом. Госпоже Да было уже около сорока, но она все еще блистала красотой, хотя явилась к судье ненакрашенной и одетой очень просто.

Встав на колени перед скамьей, она робко молвила:

– Госпожа Да, урожденная Мэй, почтительно приветствует вашу честь.

– Мы не в суде, сударыня, – сказал мягко судья. – Нет никакой нужды в церемониях. Встаньте с колен и, прошу вас, садитесь.

Госпожа Да медленно встала и опустилась на одну из скамеечек. Она не решалась заговорить.

– Я всегда восхищался, – молвил тогда первым судья Ди, – вашим покойным мужем, наместником Да, и считал его одним из величайших сановников своего времени.

Госпожа Да отвесила поклон и сказала тихо:

– Это был великий и добрый человек, ваша честь. Я не отважилась бы покуситься на драгоценное время вашей чести, не будь моей священной обязанностью исполнить распоряжение моего покойного мужа.

Судья Ди наклонился вперед.

– Прошу вас, продолжайте, сударыня! – сказал он.

Госпожа Да извлекла из рукава продолговатый сверток. Она встала и положила его на стол.

– На смертном одре, – начала она, – наместник вручил мне эту картину на свитке, нарисованную им собственноручно. Он сказал, что это – единственное, что он оставляет в наследство мне и моему сыну. Все остальное имущество отдавалось моему пасынку Да Кею. Проговорив это, наместник закашлялся, и Да Кей вышел, чтобы принести еще одну чашу лекарственного настоя. Как только он вышел, муж внезапно обратился ко мне со словами: «Если у тебя наступят трудные времена, отнеси эту картину в управу и покажи ее начальнику. Если он не поймет ее значения, ты покажешь ее следующему начальнику и так далее, пока в долгожданное время мудрый судья не разгадает секрет картины». Тут снова вошел Да Кей. Наместник посмотрел на нас, положил свою исхудавшую руку на голову сынишки, улыбнулся и отошел к предкам, не произнеся более ни слова.

Произнеся это, госпожа Да разрыдалась.

Судья Ди подождал, пока она успокоится, а затем сказал:

– Каждая подробность последнего дня жизни наместника очень важна, сударыня. Поведайте мне все, что случилось дальше.

– Мой пасынок Да Кей, – продолжала госпожа Да, – забрал у меня свиток, сказав, что возьмет его на хранение. Тогда он еще был добр, но после похорон совершенно переменился. Он велел мне вместе с маленьким сыном немедленно оставить его дом. Он обвинил меня в том, что я обманывала его отца, и запретил мне и сыну даже приближаться к порогу. Затем он швырнул свиток на стол и со злобной усмешкой сказал, чтобы я забирала мое наследство.

Судья Ди потеребил бороду.

– Поскольку наместник был очень мудр, сударыня, в картине этой должна скрываться некая тайна. Я должен тщательно изучить ее. Однако я обязан вас предупредить, что я отнесусь к содержанию этого тайного послания без всякого предубеждения: оно может оказаться как в вашу пользу, так и против вас, если содержит в себе, скажем, доказательства вашего прелюбодеяния. В любом случае я поступлю в соответствии с законом и справедливостью. Предоставляю вам, сударыня, решить, оставите ли вы мне этот свиток или предпочтете забрать его и отказаться от расследования.

Госпожа Да встала и со спокойным достоинством произнесла:

– Прошу вашу честь оставить этот свиток у себя. Я молю Милосердное Небо, чтобы эту загадку наконец удалось разрешить.

Картина наместника Да

Затем она совершила церемонный поклон и удалилась.

Десятник Хун и Дао Гань ожидали у дверей в коридоре. Они вошли и поприветствовали судью. Дао Гань держал в руках целую связку документов.

Пристав доложил, что они описали имущество Цзянь Моу.

В усадьбе они нашли несколько сотен золотых слитков и много серебра. Все это богатство они заперли в кладовой вместе с большим количеством утвари из червонного золота. Женщин и слуг собрали в дальнем дворе. Шесть судебных приставов и шесть солдат под командой Цзяо Дая расположились во втором дворе, чтобы охранять усадьбу.

Дао Гань с довольной улыбкой вывалил документы на стол. Он сказал:

– Это, ваша честь, опись, а также все записи и заметки, которые мы обнаружили в кладовой Цзянь Моу.

Судья Ди откинулся в своем кресле и посмотрел на кучу документов с нескрываемым отвращением.

– Расследование темных делишек Цзянь Моу, – сказал он, – будет долгим и скучным. Я доверяю его тебе, пристав, и тебе, Дао Гань. Не думаю, что в этих свертках найдется нечто большее, чем доказательства мелкого вымогательства и незаконного присвоения домов и земель. Старейшины цеха обещали прислать мне к вечеру толковых людей, которые займутся канцелярией и архивами. Они помогут вам в разборе этого дела.

– Они уже ждут во дворе, ваша честь, – заметил Хун.

– Отлично! Тогда ты и Дао Гань возьмете их и объясните им их обязанности. Архивариус должен помочь вам до ночи рассортировать эти документы. Составьте подробный отчет, я изучу его и приму решение, как расследовать дело Цзянь Моу. Откладывайте, однако, в сторону любой документ, касающийся убийства моего покойного коллеги, уездного начальника Баня. Я же сосредоточусь на другой задаче. Подойдите.

И с этими словами судья развернул сверток, который оставила ему госпожа Да. Он извлек из него картину и разложил ее на столе. Десятник Хун и Дао Гань наклонились к столу и вместе с судьей стали изучать свиток.

Это была картина средних размеров, написанная на шелке, на ней был изображен в цвете воображаемый горный пейзаж. Белые облака плыли среди скал. То тут, то там посреди зеленых рощ виднелись домики. В правом углу стремился горный поток. Нигде не было видно ни одного человека.

Наверху картины наместник написал древними иероглифами следующие слова:

«ТЕРЕМА ПУСТЫХ МЕЧТАНИЙ»

Подписи наместника не было– только алый оттиск его печати. По краям картину окаймляла тесьма с золотой нитью. К верхней и нижней сторонам крепились деревянные валики, сверху была вшита петелька. Так обычно выглядят картины, предназначенные для вывешивания на стене.

Десятник Хун задумчиво теребил бороду.

– Из названия можно заключить, – молвил он, – что здесь изображен даосский рай или иная обитель бессмертных.

Судья Ди кивнул.

– Эту картину следует тщательно изучить. Повесьте ее напротив моего стола, чтобы я мог смотреть на нее, когда мне заблагорассудится.

Дао Гань повесил картину между дверью и окном. Судья встал и вышел во двор.

Он рассмотрел будущих служащих управы и пришел к выводу, что все достойные люди. Поприветствовав их, судья сказал:

– Два моих помощника сейчас наставят вас в вашей работе. Слушайте их внимательно, ибо завтра всем придется принять участие в первом судебном заседании.

На следующее утро еще до зари жители Ланьфана начали собираться у ворот управы. Когда наступил час открытия заседания, толпа заполнила уже всю улицу.

Три раза прозвонил большой бронзовый гонг. Судебные приставы отворили тяжелые створки ворот, и толпа повалила внутрь.

Приставы выстроились в два ряда справа и слева от помоста. Ширма у задней стены отодвинулась, и судья Ди в полном облачении взошел на помост. Когда он уселся за скамью, четверо его сыщиков заняли свои места по углам помоста. Старший писец и его помощник встали возле скамьи, которая была покрыта новой алой шелковой тканью.

Глубокое молчание воцарилось, когда судья взял свою алую кисть и написал повеление смотрителю тюрьмы.

Староста Фан почтительно взял повеление двумя руками и вышел из зала в сопровождении двух судебных приставов.

Они вернулись с тем из советников Цзяня, который был постарше, и он пал ниц перед судебным помостом.

Судья Ди повелел:

– Назови свое имя и занятие!

– Мое ничтожное имя – Лю Вань-фан, – смиренно представился старец. – Я был домоправителем покойного отца Цзянь Моу, а десять лет назад, после смерти старого Цзяня, я стал советником его сына. Заверяю вашу честь, что я при всех удобных случаях побуждал его сойти с пути зла!

Судья заметил с холодной улыбкой:

– Сожалею, что все твои попытки оказались тщетными. Суд собирает доказательства преступной деятельности твоего хозяина; боюсь, что ты был сообщником Цзяня во многих его преступлениях. Однако в настоящий момент из всего, что натворили ты и твой хозяин, меня интересуют только серьезные злодеяния. Например, сколько убийств совершил Цзянь Моу?

Лю отвечал:

– Ваша честь, это правда, что мой хозяин незаконно присваивал дома и земли и нередко приказывал подвергнуть побоям неугодного ему человека. Но, насколько мне известно, Цзянь никогда не убивал никого преднамеренно.

– Ты лжешь! – вскричал судья Ди. – А как насчет подло убитого начальника Баня?

– Это убийство, – отвечал Лю, – озадачило моего хозяина не меньше, чем вас.

Судья недоверчиво посмотрел на советника.

– Разумеется, мы знали, – поспешно продолжал Лю, – что его превосходительство Бань намеревался лишить моего хозяина власти. Но поскольку в распоряжении судьи Баня не было ничего, кроме одного помощника, сначала мой хозяин не предпринимал никаких ответных мер. Он решил выждать и посмотреть, что будет делать судья Бань. Но как-то утром двое наших людей вбежали в усадьбу и сообщили, что тело судьи Баня нашли на речном берегу. Мой хозяин страшно разозлился, потому что знал, что люди припишут ему это убийство. Он поспешно направил окружному начальнику ложное донесение, в котором написал, что судья Бань и шесть ополченцев предприняли вылазку за реку, чтобы изловить мятежного уйгурского вождя. Шесть людей Цзяня подписались как свидетели и…

Судья Ди громко постучал по скамье своим молоточком.

– Никогда, – воскликнул он гневно, – не доводилось мне слышать такой отъявленной лжи! Дайте этому псу двадцать шесть ударов бичом!

Лю пытался возразить, но староста ловко заткнул ему рот ударом кулака.

Приставы заголили спину Лю, швырнули его на пол, и бич засвистел в воздухе.

Тонкий ремень глубоко рассек кожу. Лю отчаянно закричал, что не лжет.

После пятнадцатого удара судья поднял руку и остановил пытку; он знал, что у Лю нет никаких оснований выгораживать своего поверженного хозяина, и к тому же Лю не мог не понимать, что, если он солжет, показания других арестованных быстро выведут его на чистую воду. Судья Ди хотел только напугать негодяя, справедливо рассудив, что уж пятнадцать плетей он заслужил в любом случае.

Староста Фан дал Лю чашку горького чая. Затем судья Ди продолжал допрос:

– Если сказанное тобой – чистая правда, то почему Цзянь Моу не попытался найти настоящего убийцу?

– В этом, – отвечал Лю, – не было ни малой необходимости, поскольку мой хозяин отлично знал, кто совершил это злодейство.

Судья Ди удивленно поднял брови.

– Твой рассказ, – сказал он сухо, – становится похожим на бред. Если твой хозяин знал, кто совершил убийство, почему он не арестовал его и не отправил к правителю области? Это помогло бы Цзяню оправдать себя в глазах властей.

Лю отрицательно покачал головой:

– На этот вопрос, ваша честь, может ответить только сам Цзянь. Хотя мой хозяин постоянно советовался со мной по мелким поводам, он никогда не удостаивал меня даже одним словом, если речь шла о подлинно важных делах. Я знаю только, что в таких случаях хозяин прислушивался к мнению какого-то человека, о котором мне так и не удалось ничего узнать.

– Полагаю, – заметил судья Ди, – что Цзянь был вполне способен справиться со всем самостоятельно. С чего бы это ему понадобился некий таинственный советчик?

– Мой хозяин, – отвечал Лю, – смелый и умный человек, искушенный в военных науках. Но, в конце концов, он родился и вырос в маленьком пограничном городке. И разве мы, уроженцы Ланьфана, знаем, как обратиться к правителю области или задобрить столичные власти? Именно после визитов этого незнакомца мой хозяин и предпринимал те умные шаги, которые склоняли правителя области к тому, чтобы не вмешиваться в местные дела.

Судья Ди наклонился вперед и требовательно спросил:

– Кто был этот тайный советчик?

– Все последние четыре года, – сказал Лю, – мой хозяин постоянно встречался с ним. Поздно ночью Цзянь посылал меня к боковой калитке усадьбы и извещал стражу, что ожидает гостя, которого следует немедленно отвести к нему в библиотеку. Этот посетитель всегда являлся пешком, облаченный в монашеский плащ с черным шарфом, обмотанным вокруг головы. Никто из нас никогда не видел его лица. Мой хозяин проводил с ним взаперти целые часы. Затем незнакомец уходил так же бесшумно, как и являлся. Мой хозяин никогда не объяснял, о чем они беседовали, но посещения эти всегда предшествовали какому-нибудь предприятию. Я убежден, что именно этот человек убил судью Баня, не поставив моего хозяина в известность о своих намерениях. Я думаю так потому, что он приходил в ту самую ночь и у них с хозяином вышла ужасная ссора. Я слышал из коридора, как они кричали друг на друга, хотя не мог разобрать ни слова. После этой встречи мой хозяин пребывал в дурном настроении еще несколько дней.

Судья сказал, не скрывая нетерпения:

– Хватит с меня таинственных историй. Расскажи лучше, что ты знаешь о том, как Цзянь похитил сына и старшую дочь кузнеца Фана?

– Вот по поводу этих дел, – сказал Лю, – я могу поведать вашей чести все до мельчайших подробностей. Сына Фана действительно похитили люди Цзяня. Цзянь послал своих молодчиков в город, чтобы подобрать на улице несколько крепких парней. Они привели четверых. Троих Цзянь позже отпустил, когда их родители заплатили выкуп. Кузнец же повздорил со стражей, так что Цзянь решил не отпускать его сына, чтобы преподать ему урок.

Что же касается девушки, то хозяин увидел ее, когда проезжал в паланкине мимо лавки ее отца. Девица ему приглянулась, и он захотел ее купить, но когда кузнец отказал, хозяин вскоре забыл об этом. Затем кузнец пришел к нашей усадьбе и обвинил Цзяня в том, что тот похитил его дочь. Цзянь разгневался и послал своих людей сжечь дом кузнеца.

Судья Ди откинулся на спинку кресла и медленно стал теребить свою бороду. Он понял, что Лю скорее всего говорит правду и его хозяин не имеет никакого отношения к исчезновению старшей дочери Фана. Нужно было попытаться как можно скорее арестовать тайного советчика Цзяня, если еще не поздно. Затем он приказал:

– Расскажи мне, что случилось здесь за последние два дня, уже после моего прибытия.

– Неделю назад, – отвечал Лю, – уездный начальник Гуан доложил моему хозяину о вашем скором приезде. Он решил уехать рано утром, поскольку ему было неловко встречаться с вашей честью. Мой хозяин настоял также на том, чтобы не устраивать вашей чести никакой встречи, дабы «сразу показать новому начальнику его место», как он выразился. Затем хозяин стал ждать, когда к нему явится прежний тюремный смотритель. На первый день он так и не появился, на второй он пришел вечером и сообщил моему хозяину, что ваша честь намеревается напасть на него. Он добавил к тому, что видел в управе только трех или четырех человек, но то были опасные и решительные воины.

На этих словах Дао Гань довольно улыбнулся. Нечасто ему доводилось выслушивать столь лестные отзывы о себе.

– Мой хозяин, – продолжал Лю, – повелел двадцати своим людям войти в управу ночью, удушить начальника, а остальных избить до бесчувствия. Когда Лин и пятеро солдат вернулись с тревожным известием о том, что в город вошел полк регулярных войск, мой хозяин всю ночь не спал, и никто не решался потревожить его. Следующим утром я сам привел Лина в спальню хозяина. Он повелел, чтобы над главными вратами подняли маленький черный флаг, а затем кинулся в парадную залу. Мы как раз совещались там о том, что делать, когда явились вы, ваша честь, и арестовали нас.

– А при чем тут черный флаг? – спросил судья.

– Насколько я понимаю, именно этим знаком мой хозяин обычно вызывал своего тайного советчика. Днем Цзянь вывешивал флаг, а ночью приходил человек в плаще.

Судья Ди сделал знак старосте. Лю Вань-фана увели прочь.

Затем судья написал еще одно распоряжение смотрителю тюрьмы и отдал его старосте.

Вскоре ввели Цзянь Моу и поставили перед помостом.

Увидев человека, который правил Ланьфаном на протяжении восьми лет, в толпе оживленно зашептались.

Цзянь и вправду был мужчина видный. Роста в нем было чуть менее шести чи, широкие плечи и прямая шея выдавали огромную силу.

Он даже и не подумал пасть ниц. Бросив на судью высокомерный взгляд, Цзянь с усмешкой повернулся к расступившейся перед ним толпе.

– Преклони колени перед начальником, дерзкий пес! – рявкнул Фан.

Цзянь Моу побагровел от гнева. Жилы на его лбу вздулись толстыми веревками. Он открыл было рот, чтобы заговорить, но тут кровь хлынула из его разбитого носа. Он пошатнулся и, продержавшись мгновение на ногах, рухнул на пол без чувств.

По знаку судьи староста наклонился и стер кровь с лица Цзяня. Тот не шелохнулся.

Тогда староста послал помощника за ведром холодной воды. Распахнув халат Цзяня, ему на грудь плеснули холодной водой. Но все было напрасно – он так и не приходил в сознание.

Судья Ди, не скрывая своей досады, вновь повелел старосте позвать Лю Вань-фана.

Как только тот склонился перед скамьей, судья спросил:

– Не страдал ли твой хозяин каким-нибудь недугом?

Лю растерянно посмотрел на простертое тело Цзяня, вокруг которого возились судебные приставы в тщетных попытках оживить его.

Покачав головой, Лю начал:

– Хотя телом мой хозяин был весьма крепок, он страдал от какой-то болезни мозга. Он долгие годы советовался с разными докторами, но ни одно лекарство ему не помогало. В гневе мой хозяин часто падал в обморок и по нескольку часов лежал неподвижно, так, как сейчас. Врачи утверждали, что помочь ему можно, только если сделать дырку в черепе и выпустить наружу дурной воздух. Но ни один лекарь в Ланьфане не решался взяться за такую операцию.

Лю Вань-фана увели. Четверо приставов отнесли безжизненное тело Цзяня обратно в тюрьму.

– Пусть смотритель доложит мне, как только этот человек очнется, – повелел судья Ди старосте.

Для судьи внезапный обморок Цзянь Моу оказался совсем не на руку, поскольку он крайне нуждался в том, чтобы выяснить у Цзяня, кто был его таинственным посетителем. Каждый час промедления давал незнакомцу большую возможность скрыться. Судья глубоко сожалел, что не догадался допросить Цзяня сразу же после ареста. Но кто мог предвидеть существование неизвестного сообщника?

Вздохнув, судья Ди выпрямился в кресле и стукнул молоточком по скамейке. Звучным голосом он изрек:

– Преступник Цзянь Моу узурпировал власть императорского правительства и восемь лет правил самолично. Отныне закон и порядок восстановлены в Ланьфане. Добродетельные граждане будут защищены, а преступники подвергнутся безжалостному преследованию и наказанию в соответствии с законами Поднебесной. Негодяй Цзянь Моу виновен в измене и должен понести заслуженное наказание. Кроме этого, он совершил ряд менее крупных преступлений. Все, кто хочет возбудить иск против Цзянь Моу, должны подать в управу прошение. Каждая жалоба будет тщательно рассмотрена, и там, где это возможно, выплачена компенсация за ущерб. Обязан вас предупредить, что на расследование всех этих жалоб уйдет немало времени, однако в конце концов все несправедливости будут устранены и правда восторжествует.

Толпа зрителей взорвалась восторженными криками. Судебным приставам понадобилось немало усилий, прежде чем удалось восстановить порядок в зале.

Стоявшие в углу три буддийских монаха не принимали участия в общем возбуждении; сгрудившись, они о чем-то перешептывались между собой.

Затем они стали пробиваться через толпу, выкрикивая визгливыми голосами, что пострадали от ужасной несправедливости.

Три монаха заявляют о краже перед судом

Как только монахи приблизились к помосту, судья Ди заметил, что это были пренеприятнейшие личности – грубые алчные лица, бегающие глаза. Когда монахи склонились перед помостом, судья Ди повелел:

– Пусть старший из вас назовет свое имя и скажет, в чем его жалоба.

– Ваша честь, – заговорил средний монах, – я, невежественный монах, известен под именем Столп Учения. Я живу вместе с двумя моими собратьями в маленьком храме возле южных городских врат. Мы проводим наши дни в ревностной молитве и самосозерцании. В нашем бедном храме из всех сокровищ только и имеется что золотая статуя нашей Милосердной Госпожи Гуан Инь, да славится ее имя! Два месяца назад этот негодный Цзянь Моу явился в наш храм и забрал изваяние. В аду вариться ему в кипящем масле за это святотатство! Мы между тем молим вашу честь вернуть нам драгоценную святыню, а ежели этот беззаконник Цзянь Моу переплавил ее, то возместить нам ее стоимость в золоте или серебре!

Проговорив все это, монах трижды ударил лбом в пол.

Судья Ди медленно оглаживал свои бакенбарды. Помолчав немного, он сказал непринужденным тоном:

– Поскольку кроме этой статуи других сокровищ в вашем храме нет, полагаю, вы присматривали за ней со всем возможным тщанием?

– Разумеется, ваша честь, – поспешно ответил монах. – Каждое утро я лично сметал с нее пыль шелковой метелочкой, произнося при этом сутры!

– Как я полагаю, – продолжал судья, – двое твоих собратьев служили богине не менее ревностно?

– Я, ничтожный, – отвечал другой монах, – в течение многих лет каждую ночь и утро возжигал благовония перед нашей Милосердной Госпожой и почтительно созерцал ее благодатные черты, да славится имя ее!

– Я, невежественный монах, – добавил третий, – каждый день, охваченный восторгом, проводил долгие часы перед нашей Доброй Госпожой, да славится имя ее!

Судья Ди кивнул головой, и на лице его появилась удовлетворенная улыбка. Обратившись к старшему писцу, он приказал:

– Дайте каждому из жалобщиков кусок угля и белый лист бумаги!

Когда принадлежности принесли и вручили каждому из ошеломленных монахов, судья повелел:

– Пусть тот из вас, что слева, встанет слева от помоста. Ты, который справа, встань справа. А ты, Столп Учения, повернись и стань лицом к посетителям!

Монахи заняли назначенные им места.

Затем судья Ди властно приказал:

– Сядьте на колени, и пусть каждый нарисует мне, как выглядела золотая статуя!

В толпе начали перешептываться, но приставы призвали публику к молчанию.

Трое монахов принялись за работу. Дело двигалось медленно; время от времени они скребли свои бритые головы и утирали обильный пот.

Наконец судья Ди повелел старосте Фану:

– Покажите мне рисунки!

Рассмотрев все три рисунка, судья презрительно отодвинул листы на край стола: на одном богиня была изображена с четырьмя руками и тремя ликами, на другом – восьмирукая, а на третьем – с двумя руками и младенцем.

Судья Ди громогласно воскликнул:

– Эти негодяи подали ложный донос! Дайте каждому по двадцать ударов бамбуковых палок.

Приставы опрокинули монахов лицами на пол, закинули им на головы рясы и развязали набедренные повязки. Бамбуковые палки засвистали в воздухе.

Монахи верещали от каждого прикосновения бамбука к плоти, но их не отпустили, пока не было отмерено сполна назначенное количество ударов.

После порки монахи не держались на ногах, и уйти из зала им удалось только с помощью нескольких сердобольных зрителей.

Судья объявил:

– В тот момент, когда появились эти презренные монахи, я как раз хотел предупредить вас, чтобы никто не попытался извлечь обманным путем выгоду из ложного иска против Цзянь Моу. Пусть участь этих монахов послужит вам предостережением! К этому мне остается добавить только, что с сегодняшнего утра военное положение в уезде отменяется. – Сказав это, судья Ди повернулся к десятнику Хуну и что-то прошептал ему на ухо. Пристав поспешил покинуть зал.

Вернувшись назад, он отрицательно покачал головой.

– Прикажи смотрителю тюрьмы, – тихо молвил судья, – привести ко мне Цзянь Моу, как только тот очнется, даже если это случится в середине ночи!

Затем судья Ди снова поднял свой молоточек. Он уже собирался закрыть заседание, когда заметил смятение у входа в зал. Какой-то молодой человек делал отчаянные попытки протолкнуться через толпу.

Судья сделал знак двум приставам провести к нему новоприбывшего.

Как только юноша оказался перед помостом, судья Ди сразу же признал в нем сюцая Дина, того самого, с которым он пил чай два дня назад.

– Ваша честь, – воскликнул сюцай, – злодей У предательски убил моего отца!

Судья Ди откинулся на спинку кресла.

Медленно соединив пальцы рук под широкими рукавами своего халата, он сказал:

– Расскажите мне, как и когда обнаружилось убийство!

– Вчера вечером, – начал сюцай, – мы праздновали шестидесятилетие моего отца. Вся семья собралась за праздничным столом в парадной зале нашей усадьбы, все были в приподнятом настроении. Около полуночи мой отец поднялся из-за стола и ушел, сказав, что направляется в библиотеку, ибо именно в этот торжественный день ему хочется написать предисловие к своей истории пограничных войн. Я сам проводил его до дверей библиотеки, где, встав перед отцом на колени, пожелал ему спокойной ночи. Отец закрыл за собой дверь, и я услышал, как он задвигает засов.

Увы, я еще не знал, что вижу моего досточтимого отца в живых в последний раз. Сегодня утром домоправитель постучал в дверь библиотеки, чтобы сообщить моему отцу, что завтрак готов. Домоправитель постучал несколько раз, но ответа не последовало, и тогда он позвал меня. Испугавшись, не случилось ли с отцом ночью приступа, мы выбили дверь топором. Отец лежал, положив голову на стол.

Мне показалось, что он спит, и я слегка потряс его за плечо. И тут я понял, что он мертв. Я увидел рукоятку маленького кинжала, которая торчала у него из горла.

Тогда я кинулся в управу, чтобы сообщить вам, что У подлым образом убил моего беззащитного отца. Я умоляю вашу честь покарать его за это чудовищное злодеяние!

Тут сюцай Дин разразился слезами и в отчаянии стал биться головой об пол.

Судья Ди молчал, нахмурив свои густые брови. Наконец он молвил:

– Возьмите себя в руки, сюцай Дин. Мы без промедления начинаем расследование этого дела. Как только я переоденусь, мы выезжаем на место преступления. Будьте уверены, что правосудие не заставит себя ждать.

С этими словами судья объявил заседание закрытым. Он встал и скрылся за ширмой в своем кабинете.

Судебным приставам с трудом удалось очистить зал заседаний от зрителей, взволнованно обсуждавших произошедшее. Все наперебой хвалили нового начальника и восхищались смекалкой, проявленной им при изобличении трех монахов.

Старшина Лин следил за заседанием в компании двух молодых солдат. Подтянув пояс и собираясь выйти из зала, он заключил:

– Этот начальник – парень ничего, хотя ему, конечно, не хватает военной выправки наших тысяцких Ма и Цзяо. Такая выправка достигается лишь долгими годами военной службы.

Один из солдат, сметливый юноша, спросил:

– Судья сказал, что военное положение отменяется. А это означает, что войска оставили город ночью. Но я, кроме нас самих, не видел здесь никаких солдат!

Старшина одарил его снисходительным взглядом:

– Рядовым не положено интересоваться высокой стратегией. Однако, поскольку ты парень смышленый, я рискну тебе сказать, что полк посетил Ланьфан во время инспекционного обхода своего участка границы. Это важная военная тайна. Проболтаешься – велю тебе снести голову!

Упрямый солдат спросил:

– Но как же они ушли так, что их никто не видел, старшина?

– Солдат! – гордо ответствовал старшина. – Для нашей императорской армии нет ничего невозможного! Разве тебе никто никогда не рассказывал о переправе через Желтую реку? Не было ни моста, ни парома, но наш генерал решил переправиться на другой берег. Две тысячи наших солдат прыгнули в воду, держась за руки так, чтобы образовались две шеренги. Еще тысяча солдат встала между ними, держа щиты над головой. Генерал проскакал на коне по живому мосту!

Молодой солдат подумал, что в жизни не слышал большей выдумки, но хорошо зная нрав старшины, почтительно сказал:

– Конечно, командир!

Затем они вышли из зала, в котором не осталось больше никого.

В главном дворе стоял готовый к отправлению судейский паланкин. Шесть приставов выстроились спереди и шесть – сзади. Двое солдат удерживали за поводья коней десятника Хуна и Дао Ганя.

Судья Ди вышел из кабинета, все еще облаченный в церемониальное платье. Пристав помог ему усесться в паланкин.

Затем пристав и Дао Гань вскочили на коней, и кортеж двинулся по улицам. Впереди бежали два пристава с картонными плакатами на деревянных шестах. На плакатах было написано: «Ланьфанский суд». Еще двое бежали перед процессией, ударяя в ручные гонги. Они кричали: «Расступитесь! Расступитесь! Его превосходительство уездный начальник!»

Толпа почтительно расступалась. Завидев паланкин судьи Ди, многие приветственно кричали:

– Да здравствует наш начальник!

Десятник Хун, ехавший сбоку, приоткрыл окно паланкина и радостно заметил:

– Совсем не то, что три дня назад, ваша честь!

Судья Ди улыбнулся уголками губ.

Особняк Динов оказался весьма внушительным зданием. Молодой Дин вышел из первого дворика для того, чтобы поприветствовать судью.

Как только Ди сошел на землю, ему представился старик с седой клочковатой бородой, который оказался присяжным врачом. В повседневной жизни он был владельцем широко известной лекарственной лавки.

Судья Ди объявил, что хочет немедленно отправиться на место убийства. Староста Фан и шесть приставов превратили гостиную в зал выездного заседания суда и приготовили все необходимое для судебной экспертизы.

Сюцай Дин пригласил судью и его помощников следовать за ним.

Через извилистый коридор он вывел их на задний двор, где они увидели очаровательный ландшафтный сад с искусственными скалами и большим бассейном для золотых рыбок посередине. Парадные двери дома были широко открыты; слуги поспешно выносили мебель.

Сюцай Дин открыл дверку в левой стене и вывел их по крытому коридору в маленький дворик не больше двух квадратных чжанов площадью, с трех сторон окруженный высокими стенами. Четвертая стена была образована узкой дверью из цельного куска дерева, частично поврежденной топором. Молодой Дин отворил ее и отошел в сторону, пропуская судью.

В воздухе висел застоявшийся запах свечных огарков.

Судья Ди переступил порог и огляделся. Он очутился в просторной комнате восьмиугольной формы. Через четыре оконца с цветными стеклами, расположенные под самым потолком, лился приятный мягкий свет. Над окнами имелись два зарешеченных отверстия для доступа свежего воздуха площадью около двух квадратных чи. Никаких других отверстий в стенах не было видно.

Убитый, облаченный в домашний халат темно-зеленого цвета, лежал лицом к двери, уткнувшись в огромный письменный стол из редкого черного дерева, стоявший посреди комнаты. Голова покоилась на подогнутой левой руке, правая была вытянута вперед; она по-прежнему сжимала кисть для письма с красным лакированным древком. Маленькая черная шелковая шапочка упала на пол, открыв взгляду длинные седые волосы.

На столе был расположен обычный набор письменных принадлежностей. Голубая фарфоровая ваза с букетом увядших цветов стояла на углу стола. На другом углу возвышался медный канделябр; свечи в нем полностью сгорели.

Судья Ди окинул взглядом стены, на высоту человеческого роста завешанные полками с книгами. Он сказал Дао Ганю:

– Обследуйте стены – нет ли потайного хода. Также осмотрите окна и эти отверстия!

Дао Гань занялся полками, а судья приказал присяжному врачу приступить к осмотру тела.

Сначала врач ощупал плечи и руки покойника, затем попытался поднять его голову. Тело уже окоченело. Пришлось откинуть его на спинку кресла, чтобы осмотреть лицо.

Незрячие глаза старого генерала уставились в потолок. На худом, морщинистом лице застыло изумленное выражение. Из тощего горла на цунь торчало тонкое лезвие, шириной не больше чем полпальца. Кинжал оканчивался странной рукояткой из необработанного дерева, толщиной такой же, как лезвие, и длиной менее полуцуня.

Судья Ди, сложив руки, посмотрел на распростертое тело. После недолгого молчания он сказал лекарю:

– Вытащите этот нож!

Лекарь с большим трудом ухватил крошечную рукоятку; когда наконец ему удалось зажать ее между большим пальцем и указательным, лезвие легко вышло наружу, поскольку вонзилось в горло лишь на четверть цуня.

Заворачивая оружие убийства в листок промасленной бумаги, врач произнес:

– Кровь сгустилась, и тело полностью окоченело. Смерть, очевидно, наступила прошлым вечером.

Судья кивнул и задумчиво сказал:

– Заперев дверь, генерал снял церемониальный наряд и переоделся в домашнее платье. Затем он сел за стол, растер тушь и смочил кисть. Убийца нанес удар вскоре после этого, ибо генерал успел написать всего лишь две строки перед смертью. Любопытно, что между тем, когда генерал увидел убийцу, и моментом, когда в его горло вонзился кинжал, прошло очень мало времени, потому что покойный даже не успел отложить кисть.

– Ваша честь, – перебил его Дао Гань, – мне представляется гораздо более любопытным, как убийца проник в эту комнату, не говоря уже о том, как он отсюда выбрался.

Судья Ди поднял брови.

– В комнату, – продолжал Дао Гань, – можно войти только через эту дверь. Я обследовал стены, окошечки над книжными полками и вентиляционные люки. Кроме того, я осмотрел дверь, чтобы понять, нет ли в ней скрытой панели. Нигде я не обнаружил никаких тайных ходов!

Потеребив усы, судья Ди спросил сюцая Дина:

– Не мог ли убийца проскользнуть в дверь вслед за вашим отцом или перед тем, как тот вошел?

Сюцай Дин, стоявший возле двери в глубокой печали, взял себя в руки и ответил:

– Невозможно, ваша честь! Когда мой отец вошел, он затворил за собой дверь. На какое-то время перед ней он задержался, пока я становился на колени. У меня за спиной стоял домоправитель. Затем я встал с колен, и отец запер дверь. Мой отец всегда запирал за собой дверь и единственный ключ держал при себе.

Десятник Хун склонился к судье и прошептал ему на ухо:

– Следует допросить этого домоправителя, господин. Кроме того, даже если мы допустим, что преступник проскользнул сюда незамеченным, это не объясняет, как он отсюда вышел. Дверь-то была заперта изнутри!

Судья Ди сказал, обращаясь к сюцаю Дину:

– Вы предположили, что убийство совершил У. Есть ли у вас какие-либо доказательства тому, что он побывал в этой комнате?

Дин внимательно огляделся вокруг, печально покачал головой и молвил:

– У хитер, ваша честь, он не оставил бы никаких следов. Но я уверен, что дальнейшее расследование даст вам неопровержимые доказательства его вины!

– Перенесите тело в парадную залу, – сказал судья Ди. – Отправляйтесь туда, сюцай Дин, и позаботьтесь о том, чтобы все было готово для осмотра!

Как только сюцай Дин ушел, судья Ди приказал десятнику Хуну:

– Обыщите покойного!

Пристав осмотрел рукава халата: из правого он извлек носовой платок, а также элегантный набор зубочисток и палочек для ушей в парчовом футляре. В левом рукаве он нашел большой ключ с резной головкой и картонную коробочку. Заглянув под кушак покойника, он обнаружил там только еще один носовой платок.

Судья Ди открыл картонную коробочку; она содержала девять засахаренных слив, аккуратно расположенных в три ряда по три – деликатес, которым славился Ланьфан. К крышке коробки была наклеена красная полоса с надписью: «С почтительными поздравлениями».

Судья вздохнул и поставил коробочку на стол. Присяжный врач тем временем высвободил кисть для письма из онемевших пальцев покойника. Вошли два судебных пристава и унесли тело генерала на носилках из бамбуковых шестов.

Судья Ди уселся в кресло покойного.

– Отправляйтесь все в парадную залу, – приказал он, – а я немного посижу здесь.

Судья Ди в библиотеке генерала Дина

Когда все ушли, судья откинулся на спинку кресла и прошелся задумчивым взглядом по корешкам книг и футляров с документами. Пустые места на стенах имелись только по обеим сторонам от двери, где висели два расписанных свитка. Над ними располагалась горизонтальная доска с вырезанной на ней надписью: «Кабинет самопознания». Очевидно, такое имя старый генерал Дин присвоил этой библиотеке.

Затем судья Ди посмотрел на набор письменных принадлежностей, разложенный на столе. Камень для растирания туши был великолепен, как и резной бамбуковый держатель для кисти. Рядом с камнем стоял красный фарфоровый кувшинчик для разведения туши. Надпись на нем, та же, что и над дверью, свидетельствовала о том, что он изготовлен специально для генерала Дина. Брусочек туши лежал на крошечной подставочке из резной яшмы.

Слева судья увидел два бронзовых пресса для бумаг. На них были выгравированы следующие надписи: «Весенний ветер расчешет космы плакучим ивам, осенний месяц прелесть подарит зыбучим волнам». Стихотворение было подписано «Затворник бамбуковой рощи». Судья Ди предположил, что это литературное имя одного из друзей генерала, который и подарил ему эти пресс-папье.

Затем он рассмотрел кисть, которой пользовался покойный: она была изящной работы с длинными ворсинками из волчьего волоса. Черенок с надписью «Утешение на закате жизни» покрыт красным лаком. Рядом более мелкими иероглифами было выгравировано: «С почтительными благопожеланиями по случаю завершения шести циклов. Обитель Безмятежности». Видно было, что кисть эта – подарок от еще одного друга.

Судья отложил кисть в сторону и внимательно рассмотрел лист, на котором писал покойный. Там было только две строчки, выведенные твердой рукой: «Предисловие. Исторические записки ведутся с глубокой древности. Многие прославленные мужи потрудились для того, чтобы сохранить деяния прежних династий для потомков».

Судья Ди обратил внимание на то, что фраза была закончена. Из этого следовало, что генерала не прервали в разгар работы; скорее всего, он обдумывал следующее предложение, когда убийца нанес удар.

Судья снова взял в руки красную лаковую кисть и стал бесцельно разглядывать изощренно вырезанные на черенке облака и драконов. Его поразило, какая тишина царила в библиотеке. Снаружи не доносилось ни звука.

Внезапно он почувствовал, как на него наваливается страх. Он сидел в кресле покойника в той же позе, в какой сидел генерал в момент убийства. Судья быстро поднял глаза и с испугом заметил, что картина возле двери покосилась. Внезапная паника охватила Ди. Может быть, именно за этим свитком скрывается потайная дверца, из которой выскочил убийца и вонзил кинжал в горло Дина? В мозгу судьи промелькнула мысль, что сейчас он находится в полном распоряжении преступника, если тот все еще поблизости. Он пристально посмотрел на свиток, ожидая, что тот сдвинется в сторону и оттуда покажется роковая фигура.

С некоторым усилием судья взял себя в руки. Он рассудил, что Дао Гань, осматривая стены, не мог не проверить такого очевидного места для потайного хода. Дао Гань, должно быть, и сдвинул немного свиток.

Судья Ди стер холодный пот со лба. Его страх прошел, но он так и не мог избавиться от сверхъестественного чувства, что убийца все еще находится рядом.

Он увлажнил кисть в кувшинчике и склонился над столом, чтобы испытать, как она пишет. Он заметил, что ему мешает подсвечник справа. Судья уже хотел отодвинуть его в сторону, но внезапно остановился.

Откинувшись в кресле, он задумчиво посмотрел на свечу. Написав две строчки, убитый прервался для того, чтобы пододвинуть свечу к себе поближе. Сделал он это не для того, чтобы видеть лучше; очевидно, он хотел просто рассмотреть какой-то мелкий предмет. Если бы ему не хватало света для работы, он передвинул бы свечу влево. Итак, он передвинул свечу, и в этот самый момент убийца напал на него.

Судья Ди поморщился; он положил кисть на стол и взял в руки подсвечник. Тщательно обследовав его, он не обнаружил ничего необычного и поставил его обратно на место.

В сомнении Ди покачал головой. Резко встав из-за стола, он вышел из библиотеки.

Проходя мимо двух приставов, стоявших на часах в коридоре, он приказал им не сводить глаз с библиотеки, пока сломанную дверь не починят и не опечатают, и не впускать туда никого.

В парадной зале тем временем все было подготовлено для экспертизы.

Судья Ди сел на деревянную скамью; тело генерала лежало на полу на тростниковых циновках.

Когда сюцай Дин должным образом удостоверил, что это тело его отца, судья Ди повелел врачу приступить к делу.

Тот аккуратно снял с тела одежду, обнажив худую и изможденную плоть.

Сюцай прикрыл свое лицо рукавом халата; писцы и слуги безмолвно взирали на происходящее.

Врач склонился к телу и обследовал его цунь за цунем; он обратил особое внимание на узлы жизненной силы и ощупал череп. Затем, раздвинув челюсти при помощи серебряной ложечки, он обследовал горло и язык.

Наконец лекарь встал и доложил:

– В момент смерти покойный находился в добром здравии. На ногах и руках обнаружены цветные пятна величиной с медную монету. Язык покрыт толстым серым налетом. Рана в горле не является смертельной. Смерть наступила в результате воздействия яда, который был нанесен на лезвие, причинившее рану.

Все наблюдавшие процедуру разом ахнули. Сюцай Дин отвел руку от лица и посмотрел на тело отца с выражением ужаса.

– Ваша честь! Обратите внимание на то, что кроме засохшей крови на острие видны следы какого-то постороннего вещества. Это – яд.

Судья Ди осторожно взял крохотный кинжал за рукоятку и внимательно вгляделся в темно-коричневые пятна на острие.

– Вам известно, – спросил он врача, – что это за яд?

Старый лекарь покачал головой и сказал с улыбкой:

– Мы не умеем, ваша честь, определять природу яда, введенного через кровь. Яды, которые принимаются внутрь, нам хорошо известны, как и симптомы отравления ими, но те, которые используют для отравления кинжалов, встречаются гораздо реже. Я рискну только утверждать, что цвет и вид пятен, обнаруженных на теле, дают основания предполагать, что мы имеем дело с ядом какой-то змеи.

Судья ничего не сказал на это. Он приказал писцам записать отчет присяжного врача по всей форме. Лекарь прочитал его и оставил на бумаге отпечаток своего большого пальца.

Затем судья Ди повелел:

– Облачите тело и поместите его в гроб. И позовите ко мне домоправителя!

Как только приставы положили тело на носилки и укутали в саван, в залу вошел домоправитель и упал на колени перед судьей.

Ди обратился к нему:

– Ты отвечаешь за быт в этом доме. Поведай мне все, что случилось прошлым вечером, начиная с праздничного ужина.

– Праздничный ужин для его превосходительства, – заговорил домоправитель, – был накрыт в этой самой зале. Генерал сидел во главе стола. Рядом с генералом сидели его вторая, третья и четвертая госпожи, молодой хозяин Дин и его супруга и две юных кузины первой жены генерала, которая умерла десять лет тому назад. На внешней террасе играли нанятые музыканты, они ушли за два часа до того, как генерал отправился в библиотеку. Перед самой полуночью молодой хозяин предложил последний тост. Затем генерал встал и сказал, что он удаляется в библиотеку. Молодой хозяин проводил генерала. Я следовал за ними с зажженной свечой. Генерал открыл дверь. Я вошел внутрь и зажег две свечи на столе от той, которую я держал в руке. Могу поклясться, что комната была совершенно пустой. Когда я вышел из нее, молодой хозяин встал на колени перед генералом и пожелал ему спокойной ночи. Затем он поднялся, и генерал поблагодарил его. Он положил ключ в левый рукав, вошел внутрь и запер дверь. И я, и молодой хозяин слышали, как он задвинул запор изнутри. Все, что я говорю, истинная правда!

Судья сделал знак старшему писцу, который прочитал вслух протокол допроса домоправителя; тот, выслушав протокол, приложил к бумаге большой палец в знак согласия с записанным.

Судья Ди отпустил его. Затем он спросил сюцая Дина:

– Что вы делали после этого?

Сюцай замялся; видно было, что ему не хочется говорить.

– Отвечайте на мой вопрос! – настойчиво повторил судья.

– Говоря по правде, – неохотно начал Дин, – я втянулся в ужасную ссору с моей женой. Я направился в свои покои. И там жена начала упрекать меня, что за ужином я не выказывал ей должного почтения. Она заявила, что из-за меня она потеряла лицо перед другими дамами. Я очень устал после празднества и не стал ей особенно возражать. Сидя на кровати, я выпил чаю, пока две служанки помогали жене раздеваться. Затем жена пожаловалась на мигрень и попросила одну из служанок помассировать ей шею, что заняло примерно около получаса. Затем мы легли спать.

Судья Ди свернул в трубку бумагу, на которой делал свои записи, молвил:

– Я не нашел никаких свидетельств, которые позволяли бы обвинить в этом преступлении У.

– Умоляю вашу честь, – вскричал сюцай, – схватить убийцу и подвергнуть его пыткам! Тогда он сознается в том, что совершил это подлое преступление!

Судья встал и объявил предварительное следствие оконченным.

Затем он вышел на передний двор, не проронив по пути ни слова. Когда он садился в паланкин, сюцай Дин отвесил ему низкий поклон.

Вернувшись в управу, судья Ди поспешил прямиком в тюрьму. Смотритель доложил ему, что Цзянь Моу по-прежнему без сознания.

Судья приказал послать за лекарем, чтобы тот приложил любые усилия для приведения Цзяня в чувства. Затем судья Ди пригласил Дао Ганя и десятника Хуна в свой кабинет.

Сев за стол, судья извлек из рукава смертоносный кинжал и попросил служителя принести чайник горячего чаю.

После того как все выпили по пиале, судья откинулся на спинку кресла. Слегка потеребив бороду, он сказал:

– Это самое необычное убийство в моей практике; не говоря уже о том, что нам неизвестен ни мотив, ни личность убийцы, мы столкнулись с двумя практическими проблемами. Во-первых, как убийца проник в запертую комнату и как выбрался из нее? Во-вторых, как он умудрился вонзить это странное оружие в горло жертвы?

Сержант Хун покачал головой в растерянности. Дао Гань внимательно рассматривал крошечный кинжал; теребя пальцами три свои длинных волоска на левой щеке, он сказал:

– На какой-то миг, ваша честь, мне показалось, что я разгадал тайну. Скитаясь по южным провинциям, я слышал немало историй про туземцев, которые живут в горах и охотятся при помощи длинных духовых трубок. Я подумал, что это маленькое лезвие с необычной круглой рукоятью могло быть пущено из такой трубки, и рассудил, что убийца мог выпустить его через зарешеченные отверстия в стене.

Однако, поразмыслив, я понял, что угол, под которым оружие вошло в горло жертвы, полностью исключает эту гипотезу. Такое было бы возможно только в том случае, если убийца сидел под столом. Кроме того, я обнаружил, что сразу за задней стеной библиотеки есть еще одна, глухая и высокая. Никто не смог бы разместить там лестницу.

Судья Ди неспешно отхлебывал чай из пиалы.

– Не могу не согласиться, – сказал он после некоторого раздумья, – что этот кинжал не был воткнут непосредственно в горло жертве. Рукоятка такая маленькая, что даже ребенок не смог бы ухватиться за нее. Кроме того, обратите внимание на необычную форму клинка: он вогнут и больше напоминает долото, чем кинжал. На настоящем этапе следствия я не стал бы даже строить догадок по поводу того, как это оружие было использовано. Ты, Дао Гань, распорядись, чтобы для меня изготовили точную деревянную копию этого кинжала, чтобы я мог, не подвергаясь опасности, с ним экспериментировать. Но соблюдай осторожность: одному Небу ведомо, что за смертоносный яд был нанесен на него!

– Совершенно ясно, ваша честь, – заметил десятник Хун, – что мы также должны продолжать расследовать предысторию этого убийства. Нужно ли вызвать для допроса У?

Судья кивнул.

– Я как раз собирался, – сказал он. – Я всегда предпочитаю наблюдать подозреваемого в его естественной обстановке. Я отправлюсь к нему под чужим именем, а ты, Хун, будешь сопровождать меня.

Судья Ди встал.

Внезапно в кабинет ворвался смотритель тюрьмы.

– Ваша честь! – кричал он. – Цзянь Моу пришел в себя. Но боюсь, что он скоро умрет!

Судья побежал за смотрителем, сопровождаемый Хуном и Дао Ганем.

Они увидели Цзянь Моу распростертым на деревянной лежанке в камере. Смотритель наложил на лоб преступника кусок ткани, смоченный в ледяной воде. Глаза Цзянь Моу были закрыты, хриплое дыхание вырывалось у него из груди.

Судья Ди склонился над ним.

Цзянь открыл глаза и посмотрел на судью.

– Цзянь Моу, – внятно произнес судья Ди. – Ты знаешь, кто убил начальника Баня?

Цзянь посмотрел на судью воспаленными глазами; губы его зашевелились, но ни звука не слетело с них. С чудовищным напряжением ему наконец удалось выдавить из себя какой-то невнятный звук, но затем голос снова пропал.

Внезапно судорога сотрясла все его крепкое тело. Он закрыл глаза и вытянулся, словно хотел улечься поудобнее. Затем Цзянь Моу замер.

Он был мертв.

Десятник Хун возбужденно воскликнул:

– Он сказал «Да…», но не смог произнести имя убийцы.

Судья Ди выпрямился, кивнул и сказал:

– Цзянь Моу умер, так и не успев сообщить нам сведения, в которых мы нуждаемся.

Глядя на бездвижное тело, он добавил потерянным голосом:

– Теперь мы никогда не узнаем, кто убил начальника Баня!

И, запрятав руки в широкие рукава халата, судья вернулся в свой кабинет.

Судья Ди и десятник Хун не сразу отыскали жилище У. Они расспросили владельцев нескольких лавок за Храмом Бога Войны, но никто не слышал о человеке по имени У Фэн.

Затем судья припомнил, что как будто бы тот жил над винной лавкой под названием «Вечная весна». Оказалось, что лавка эта пользуется широкой известностью благодаря отменному качеству своих вин. Уличный мальчишка завел их в переулок, в конце которого они увидели развевающееся на ветру полотнище с надписью «Вечная весна».

Лавка выходила прямо на улицу. За высоким прилавком высились ряды глиняных кувшинов на деревянных полках. Красные этикетки восхваляли высокое качество их содержимого.

Хозяин, круглолицый человек приятной наружности, стоял за прилавком, праздно ковыряясь в зубах.

Судья и десятник Хун обогнули прилавок и уселись за небольшой квадратный стол; судья заказал кувшинчик доброго вина. Пока хозяин вытирал со стола, судья Ди поинтересовался, как идет торговля.

Владелец лавки пожал плечами.

– Особо хвастать нечем, – ответствовал он, – торгуем помаленьку. В общем, как говорится, «лучше в самый раз, чем ничего».

– А вам что, уважаемый, никто не помогает? – спросил судья.

Лавочник наклонился, чтобы достать маринованные овощи из кувшина в углу. Он положил их на поднос, поставил поднос на стол и молвил:

– Помощник – это две руки в работе и один жадный рот за столом. Нет уж, предпочитаю со всем справляться сам. А что вы, уважаемые, поделываете в этом городе?

– Мы здесь проездом, – ответил судья, – торговцы шелком из столицы.

– Ах, вот как! – воскликнул хозяин. – Тогда, видать, вам знаком мой жилец, господин У Фэн. Он ведь тоже из столицы!

– И тоже торгует шелком? – спросил пристав.

– О нет! – отвечал лавочник. – Он все больше что-то малюет. Я сам в этих делах ничего не понимаю, но люди говорят, что вроде художник неплохой. Да и неудивительно, если он с кистью не расстается с утра до вечера.

Подойдя к лестнице, лавочник крикнул:

– Мастер У, тут к вам двое господ из столицы!

Голос сверху ответил:

– Не могу бросить работу! Пусть поднимутся сами.

Торговец вином не скрывал своего раздражения. Судья Ди утешил его, как мог, оставив на столе изрядные чаевые.

Посетители поднялись по деревянной лестнице.

На втором этаже имелась только одна большая комната, освещавшаяся двумя рядами окон в широких рамах – одним на передней стене, другим на задней, – которые были закрыты белой рисовой бумагой.

Судья Ди в мастерской У Фэна

Юноша, одетый в несусветное тряпье, трудился над картиной, изображавшей Черного Судью Загробного Мира. На художнике была пестрая курточка и тюрбан из лоскутков разноцветного шелка, подобно тем, которые в ходу у некоторых варварских племен, кочующих за рубежами Поднебесной.

Художник разложил шелковое полотнище на столе, стоявшем посреди комнаты. Простенки между окнами были увешаны множеством законченных картин, временно наклеенных на бумажные свитки. Возле стены стояла бамбуковая лежанка.

– Посидите там минуточку! – сказал юноша, так и не отрывая взгляда от работы. – Я накладываю голубую краску, и если я прервусь, фон не выйдет ровным.

Десятник Хун присел на лежанку, судья Ди остался стоять. С большим любопытством он следил за тем, как ловко юноша управляется с кистями. Он заметил, что картина явно была нарисована опытной рукой, но непривычной техникой. Особенно это касалось проработки складок одежды. Оглядев все картины, висевшие на стенах, судья заметил, что так же необычно выглядела практически каждая из них.

Юноша сделал последний мазок, затем выпрямился и принялся промывать кисть в фарфоровой вазе. При этом он пристально посмотрел на судью и сказал:

– Итак, ваша честь, вы – новый уездный начальник. Поскольку, по всей видимости, вы у меня в гостях инкогнито, я не буду смущать вас излишними формальностями.

Эта неожиданная фраза застала судью Ди врасплох.

– С чего вы решили, что я – уездный начальник? – спросил он.

Юноша снисходительно улыбнулся. Оставив кисть в кувшине, он сложил руки на груди, прислонился спиной к столу и, глядя судье Ди прямо в лицо, произнес:

– Я, простите за дерзость, художник-портретист. А вы, сударь, типичный судья. Обратите внимание на Судью Загробного Мира на этой картине: вы могли бы послужить для него моделью, хотя картина и так вышла неплохо!

Судья не мог сдержать улыбки. Он понял, что прозорливого юношу не обведешь вокруг пальца, и молвил:

– Вы не ошиблись, я действительно Ди Жень-чжи, новый уездный начальник Ланьфана, а это мой помощник.

У медленно кивнул. Посмотрев на судью, он сказал:

– Ваше имя хорошо известно в столице, сударь. Чем я обязан вашему визиту? Вряд ли вы явились, чтобы арестовать меня, – такое дело вы бы поручили вашим помощникам.

– А почему, – спросил судья Ди, – вы полагаете, что мы можем захотеть вашего ареста?

У поправил свой тюрбан.

– Сударь, простите, что я обхожусь без общепринятых церемоний, но я просто берегу время – ваше и свое. Сегодня утром разнесся слух, что генерал Дин убит. Между нами говоря, этот мерзкий ханжа ничего другого и не заслуживал. А теперь его изворотливый сынок распространяет слухи, что я, сын командующего У, который, как известно, был злейшим недругом генерала, намеревался убить старого Дина. Молодой Дин ошивается по соседству с моим домом уже больше месяца, пытается что-нибудь разузнать обо мне от владельца лавки и в то же время сам клевещет на меня. Несомненно, молодой Дин обвинил меня в убийстве его отца. Заурядный начальник незамедлительно послал бы своих приставов, чтобы арестовать меня. Но вы, сударь, известны своей необычайной проницательностью. Так что вы явились ко мне самолично, сначала увидеть собственными глазами, что я из себя представляю.

Десятник Хун выслушивал это беспечное заявление со все возрастающим бешенством; наконец, не выдержав, он вскочил и воскликнул:

– Ваша честь, дерзость этого пса становится невыносимой!

Судья Ди поднял руку, и улыбка тронула уголки его губ:

– Господин У и я прекрасно понимаем друг друга, десятник! Лично я нахожу его речи весьма занятными!

Когда Хун сел, судья продолжил:

– Вы совершенно правы, мой друг. Поэтому позвольте мне быть с вами столь же откровенным: скажите, почему вы, сын известного командующего из военного ведомства, поселились в одиночестве в этом полузабытом месте?

У бросил взгляд на свои картины, развешанные по стенам.

– Пять лет назад, – отвечал он, – я сдал экзамен на звание сюцая. К огорчению моего отца, сразу после того я решил прервать учебу и заняться живописью. Я учился у двух прославленных мастеров в столице, но остался недоволен их стилем. Два года назад я случайно встретился с монахом, приехавшим из Хотана, царства на дальнем Западе, данника Поднебесной. Этот монах познакомил меня со своим стилем, красочным и полным жизни. Я понял, что нашим художникам следует изучить эту манеру, чтобы избавиться от мертвечины, присущей искусству Поднебесной. Я решил стать первопроходцем и отправиться в Хотан.

– Лично я, – сухо заметил судья, – полностью удовлетворен состоянием искусства в Поднебесной и сомневаюсь, что варвары могли бы нас чему-то научить. Однако я не считаю себя знатоком в этом вопросе. Продолжайте!

– Я попросил денег на дорогу у моего почтенного отца, – продолжал У. – Он дал их мне, в надежде на то, что это просто юношеская прихоть и в один прекрасный день я вернусь примерным молодым чиновником. Вам известно, что вплоть до недавнего времени путь в западные царства лежал через Ланьфан, – вот почему прибыл я сюда. И тут-то я выяснил, что теперь все пользуются северной дорогой, ибо в настоящее время равнины к западу от города обитаемы только кочевыми уйгурами – народом, незнакомым ни с искусством, ни с культурой.

– Если это так, – перебил его судья Ди, – то почему вы не отправились на север, чтобы продолжать путешествие?

Юноша улыбнулся.

– Попробую объяснить, сударь. Знайте, что я очень ленив и к тому же – человек настроения. Невесть почему, мне вдруг очень понравилось это местечко, и я подумал, что стоит пожить здесь и поработать. Кроме того, мне очень приглянулось само жилье. Я обожаю вино, и большая удача, когда им торгуют прямо у тебя в доме! Этот продавец обладает сверхъестественным чутьем на доброе вино, а погреб его выдержит сравнение с лучшими погребами столицы. Вот поэтому я здесь и остался.

Судья ничего не сказал на это заявление. Он задал следующий вопрос:

– Где вы были прошлой ночью, скажем, с первой до третьей ночной стражи?

– Здесь! – не задумываясь, ответил юноша.

– Есть ли у вас свидетели, которые могут это подтвердить?

У грустно покачал головой.

– Нет, – ответствовал он. – Я же не знал, что генерала убьют в эту ночь!

Судья Ди подошел к лестнице и окликнул лавочника.

Когда круглое лицо последнего появилось внизу, судья спросил его:

– Помогите нам разрешить дружеский спор: не заметили ли вы, куда и когда выходил мастер У прошлой ночью?

Лавочник почесал голову и сказал с ухмылкой:

– Извините, сударь, но никак не припомню. Прошлой ночью здесь столько народу шастало, что я толком и не скажу, выходил ли куда-нибудь мастер У или нет.

Судья Ди кивнул, слегка потеребил бороду и сказал, обращаясь к юноше:

– Сюцай Дин утверждает, что вы наняли соглядатаев, которые следили за его усадьбой!

У расхохотался.

– Какая бесстыдная ложь! – воскликнул он. – Я тщательным образом избегал этого недостойного генерала. Я бы и медяка ломаного не заплатил за то, чтобы узнать, что он делает!

– В чем, – спросил судья Ди, – ваш отец обвинял генерала Дина?

Лицо У сразу приняло серьезное выражение.

– Старый мерзавец, – начал он с горечью в голосе, – пожертвовал жизнью целого батальона императорской армии; восемьсот солдат положил, чтобы самому выпутаться из затруднительной ситуации. Варвары порубили их на мелкие куски. Генералу Дину не сносить головы, если бы не возникшие в то же самое время волнения в войсках. Дело решили замять, дабы не давать солдатам повода для еще большего возмущения. Генерал отделался тем, что его лишь заставили уйти в отставку.

Судья Ди не сказал на эту речь ничего.

Он подошел к стене и стал рассматривать картины У, на которых были изображены сплошь буддийские святые и божества. Богиня Гуан Инь удавалась художнику особенно хорошо: иногда она была нарисована одна, иногда среди группы окружающих ее божеств.

Судья повернулся.

– Позвольте мне завершить откровенную беседу откровенными словами, – сказал он. – Ваш так называемый новый стиль не показался мне каким-то шагом вперед. Впрочем, возможно, к нему просто следует привыкнуть. Если бы вы дали мне одну из ваших картин, я смог бы получше рассмотреть ее на досуге.

У с сомнением посмотрел на судью. После минутного колебания он снял со стены средней величины картину, изображавшую богиню Гуан Инь в окружении четырех других божеств. Развернув ее на столе, У взял свою печать – кусок белой яшмы с искусной резьбой, лежавшую на крошечной подставке из черного дерева. Приложив печать к подушечке с киноварью, он поставил ее в уголке картины. Отпечаток представлял собой древнее начертание иероглифа «Фэн» – имя живописца. Затем У свернул картину и вручил ее судье.

– Итак, я арестован? – спросил он.

– Похоже, вас тяготит какое-то чувство вины, – сухо заметил судья. – Нет, вы не арестованы, но вы не имеете права покидать дом до моего распоряжения. До свидания, и спасибо вам за картину!

Судья Ди сделал знак десятнику Хуну. Они спустились вниз по лестнице. У поклонился на прощание, но не стал провожать посетителей до двери.

Когда судья и Хун вышли на улицу, десятник не выдержал и взорвался:

– Этот дерзкий невежа заговорил бы по-другому, если бы он лежал перед помостом с пальцами в тисках!

Судья улыбнулся.

– У, несмотря на свою молодость, весьма умен, – бросил он. – Но все же он уже сделал одну очень грубую ошибку.

Дао Гань и Цзяо Дай поджидали судью в его кабинете.

Они провели всю вторую половину дня в усадьбе Цзяня, расследуя несколько случаев вымогательства. Дао Гань рассказал, что нашел подтверждения сделанному Лю Вань-фаном в суде заявлению, что Цзянь Моу руководил большинством дел лично, в то время как оба советника только подобострастно поддакивали ему.

Затем судья Ди выпил принесенную Хуном чашку чаю, развернул картину У и сказал:

– Итак, займемся немного живописью! Дао Гань, повесь картину на стену возле пейзажа, написанного наместником Да!

Судья откинулся на спинку кресла и принялся рассматривать обе картины.

– В этих двух картинах, – произнес он наконец, – содержится ключ к завещанию наместника и убийству генерала Дина!

Десятник Хун, Дао Гань и Цзяо Дай повернули скамейки и уселись так, чтобы тоже видеть картину. Ма Жун вошел и застыл в изумлении, потрясенный необычным зрелищем.

– Садись, Ма Жун, – повелел судья, – и включайся в круг ценителей искусства.

Внезапно Дао Гань встал и подошел к пейзажу наместника; пристально вглядевшись в него, он покачал головой.

– На какой-то миг, – сказал он, – мне показалось, что надпись очень маленькими иероглифами могла быть спрятана между листьями деревьев или очертаниями скал. Но мне не удалось ничего обнаружить!

Судья Ди в задумчивости теребил бакенбарды.

– Прошлым вечером, – молвил он, – я несколько часов размышлял над этим пейзажем и рано утром снова обследовал его цунь за цунем. Вынужден признаться, что эта картина озадачивает меня.

Дао Гань пригладил встопорщенные усы и спросил:

– Вы не допускаете, ваша честь, что между картиной и основой, на которой она натянута, вклеен лист бумаги?

– Эту возможность я тоже обдумывал, – сказал судья, – и потому исследовал картину под ярким светом. Если бы под ней был вклеен лист бумаги, я бы заметил его.

– Когда я жил в Кантоне, – сказал Дао Гань, – я изучал искусство изготовления расписных свитков. Если нужно, я могу полностью отделить полотно и изучить ту часть, которая скрыта парчовой рамкой. Кроме того, можно удостовериться, являются ли цельными деревянные валики на концах свитка. Старый наместник вполне мог сделать их полыми и вложить внутрь туго скатанный лист бумаги.

– Если после этого вы сможете вернуть свитку исходный вид, – ответил судья, – то стоит попытаться. Хотя, на мой вкус, идея такого тайника слишком примитивна для блестящего ума наместника. Но мы не можем упускать ни малейшей возможности разрешить эту загадку. Что же касается буддийской иконы нашего друга У, то тут дело обстоит совершенно иначе. Ключ, содержащийся в ней, очевиден всякому.

Десятник Хун удивленно спросил:

– Это невероятно, ваша честь. Ведь У сам выбрал, какую картину подарить вам!

Улыбка тронула уголки губ судьи.

– Это потому, что У не понял, чем он выдал себя, – ответил он. – Возможно, У не слишком высокого мнения о моем художественном вкусе, но я увидел в этой картине кое-что такое, что он сам просмотрел.

Отхлебнув чаю из чашки, судья Ди повелел Ма Жуну позвать старосту Фана.

Когда Фан предстал перед судьей, тот какое-то время сурово смотрел на него, а затем снисходительно сказал:

– Ваша дочь, Черная Орхидея, в полном порядке. Моя первая госпожа просила передать, что она – прилежная и умелая работница.

Староста ответил низким поклоном.

– Я до сих пор в сомнении, – продолжал судья, – стоит ли вам забирать дочь из ее нынешнего надежного убежища, особенно учитывая то, что нам до сих пор ничего не известно о судьбе ее старшей сестры, Белой Орхидеи. С другой стороны, трудно найти кого-то лучше Черной Орхидеи, чтобы собрать для меня сведения в доме Динов. В связи с похоронами им наверняка понадобится дополнительная прислуга. Если Черная Орхидея на время устроится туда служанкой, она сможет очень многое выведать у челяди. Однако без согласия ее отца я не могу принять такого решения.

– Ваша честь, – спокойно ответил староста. – Я и моя семья считаем себя вашими рабами. Кроме этого, моя младшая дочь – самостоятельная и смышленая девушка; она будет счастлива выполнить этот приказ.

Ма Жун неловко заерзал в кресле и перебил судью:

– Разве это не работа Дао Ганя, ваша честь?

Судья бросил на Ма Жуна проницательный взгляд и ответил:

– Нет лучшего способа что-то узнать о хозяевах, чем прислушаться к болтовне слуг. Пусть ваша дочь немедленно отправится в усадьбу Динов, – сказал он Фану. – Объясните ей все, что она должна делать.

Затем судья Ди обратился к остальным:

– Что же касается нашего друга У, то я хочу, чтобы за ним установили двойное наблюдение. Ты, Ма Жун, сегодня вечером будешь следить за ним в открытую. При этом, разумеется, ты должен делать вид, что следишь тайно, но так, чтобы У заметил тебя и понял, что ты послан из управы. Если он захочет обмануть тебя и выйти из дома, не препятствуй ему. Приложи всю свою хитрость и ловкость, Ма Жун, ибо этот У – парнишка с недюжинными мозгами. Дао Гань тоже будет следить, но он должен остаться совершенно незаметным. Как только У сочтет, что избавился от Ма Жуна, Дао Гань тайно последует за У и выяснит, куда тот направится и что будет делать. Если он попытается улизнуть из города, то следует перестать таиться и арестовать его.

Дао Гань сказал с нескрываемым удовольствием:

– Ма Жун уже практиковался вместе со мной в искусстве двойного наблюдения, ваша честь! А пока я сниму картину наместника и увлажню ее, чтобы за ночь подкладка намокла. Затем я отправлюсь вместе с Ма Жуном.

Когда Дао Гань и Ма Жун вышли из управы, судья стал советоваться с Цзяо Даем и начальником Фаном по поводу усадьбы Цзяня. Он решил, что жен и наложниц Цзянь Моу следует отправить к их родителям. Слуги должны быть отпущены после выплаты им управой месячного жалования. Задержать следует только домоправителя для дальнейших допросов.

Цзяо Дай также доложил судье, что весьма удовлетворен дисциплиной солдат. По утрам и после обеда он каждый день до седьмого пота муштрует их. Старшину Лина воины уважают и очень боятся.

Когда Цзяо Дай и староста удалились, судья Ди откинулся назад в своем кресле.

Он подумал, что, хотя они с Цзяо Даем столько лет работают бок о бок, он так почти ничего и не знает о нем. Известно, что он был вместе с Ма Жуном «в зеленых лесах», но о том, что он делал до этого, судье ничего не было известно. Судья Ди слышал историю жизни Ма Жуна от начала до конца, а некоторые эпизоды – даже по два раза, но Цзяо Дай отличался крайней замкнутостью. Он с таким рвением относился к своим военным обязанностям в Ланьфане, что судья Ди задумался, не доводилось ли ему раньше служить в армии офицером. Судья пообещал себе, что в ближайшем будущем постарается разузнать об этом побольше.

Но пока имелись дела поважнее. Со вздохом судья принялся просматривать документы, относящиеся к преступлениям Цзянь Моу, которые Дао Гань положил на стол.

Ма Жун решил, что не станет переодеваться и маскироваться специально. Он только сменил черную шапку, которая изобличала в нем чиновника управы, на остроконечную шапочку, вроде тех, что носят простолюдины. Дао Гань же заменил свою шапку складной шляпой из черной саржи.

Перед тем как выйти, оба сыщика провели в казарме краткое совещание.

– Не представляет труда, – заметил Ма Жун, – выглядеть подозрительно, так, чтобы У понял, что меня послали следить за ним. Но мы не знаем, что этот паскудник предпримет после. Что, если он, выйдя из дома, попросту попытается избавиться от слежки?

Дао Гань покачал головой.

– Не станет он этого делать, – ответил он. – Он же не знает, какие поручения тебе даны. Вдруг, если он выйдет из дома, ты арестуешь его прямо на месте? А потом ему в суде придется объяснять свое подозрительное поведение. Нет, гораздо больше я опасаюсь, как бы У не испугался и не остался дома, как ему и было велено. Но если он попытается выскользнуть – будь уверен, уж я его не упущу!

Они вышли из управы: Ма Жун шел впереди, а Дао Гань следовал за ним в некотором отдалении.

Десятник Хун объяснил Ма Жуну, где расположена винная лавка «Вечная весна», так что искать ее долго не пришлось.

Внутри лавка выглядела крайне заманчиво: свет двух расписных бумажных фонариков играл на красных ярлыках винных кувшинов. Лавочник как раз отмерял кому-то шэн вина. Двое забулдыг стояли, облокотившись о прилавок, и лениво жевали куски соленой рыбы, лежавшие на подносе.

Ма Жун заметил напротив лавки дом, где явно проживали горожане среднего достатка. Он подошел к нему и встал на крыльце, прислонившись к черной лаковой двери.

На втором этаже винной лавки горело несколько свечей. Ма Жун увидел тень, которая двигалась за затянутыми бумагой окнами. Очевидно, У работал.

Ма Жун наклонился вперед и окинул взглядом темную улицу. Нигде не было и следов Дао Ганя. Тогда Ма Жун сложил руки на груди и приготовился к долгому ожиданию.

Когда двое счастливых пьяниц допили свой шэн вина, дверь за спиной у Ма Жуна внезапно распахнулась. На пороге появился пожилой господин в сопровождении привратника. Увидев Ма Жуна, господин вежливо промолвил:

– Не меня ли вы ждете?

– Вас? Никоим образом! – отрезал Ма Жун и прислонился к косяку двери.

– Послушайте! – сердито воскликнул пожилой господин. – Это мой дом. Я вас не знаю, у вас ко мне нет никакого дела, так что извольте убираться отсюда!

– Эта улица, – огрызнулся Ма Жун, – принадлежит всем, и никто не может запретить мне стоять там, где мне заблагорассудится.

– Немедленно убирайтесь отсюда, любезный, – вскричал старик, – не то я позову стражу!

– Если тебе, скотина, не нравится, что я здесь стою, – заорал в ответ Ма Жун, – так возьми и столкни меня!

Двое забулдыг повернулись на шум перепалки, сложили руки на груди, прислонились спинами к прилавку и приготовились наблюдать драку.

На втором этаже распахнулось окно. У выглянул и стал подбодрять драчунов, не имея в виду никого из них в частности:

– Врежь ему по башке!

– Хозяин, может быть, мне позвать слуг? – спросил привратник.

– Давай зови всех, – орал Ма Жун, – я никого не боюсь!

Пожилой господин, увидев воинственность своего противника, передумал.

– Я не собираюсь драться на кулаках перед собственным домом, – выпалил он. – Пусть этот невежа стоит тут хоть до конца света.

И, сердито бормоча себе под нос, он вошел в дом.

Привратник захлопнул за ним дверь, и Ма Жун услышал шум задвигаемого засова.

Разочарованный У закрыл окно.

Ма Жун перешел улицу, направляясь к винной лавке. Забулдыги немедленно освободили ему место у прилавка.

Ма Жун окинул их убийственным взглядом и ядовито спросил:

– Надеюсь, вы двое не из того дома, что напротив?

– Нет, мы с соседней улицы, – ответил один. – Этот господин, что живет напротив, – школьный учитель, поэтому у него такой вздорный нрав.

– А мы сюда не уроки учить пришли, – добавил второй, – а выпить и закусить в этой гостеприимной лавке!

Ма Жун расхохотался. Бросив на прилавок пригоршню медяков, крикнул продавцу:

– Шэн самого лучшего!

Торговец поспешил наполнить чашу до краев и поставил перед ними новый поднос с сушеной рыбой и овощами. Он спросил приветливо:

– А откуда вы будете, путник?

Ма Жун осушил чашу одним залпом, подождал, пока лавочник наполнит ее снова, и молвил:

– Я кучер господина Ваня, крупного торговца чаем из столицы. Мы прибыли сюда днем с тремя повозками кирпичного чая для продажи варварам. Хозяин дал мне серебра и велел пойти развлечься. Я хотел подыскать себе хорошенькую бабенку, но, видать, забрел не в тот квартал!

– Да, в этом случае вы пожаловали совсем не туда, – ответил лавочник. – Варварские красавицы из-за реки живут на Северной улице, почти в часе ходьбы отсюда. Красавицы Поднебесной – на Южной улице, которая за прудом с лотосами в юго-восточном квартале. Но здешние женщины вряд ли привлекут взор такого утонченного столичного господина, как вы. У вас очень интересное занятие; почему бы вам не зайти к нам и не рассказать несколько историй, которые случались с вами в дороге? – При этом лавочник подтолкнул горсть медяков обратно к Ма Жуну и сказал: – Первое угощение за счет заведения!

Забулдыги, почуяв дармовую выпивку, пришли в полный восторг.

– Такой здоровый парень, как ты, должно быть, немало грабителей втоптал в дорожную пыль.

Ма Жун не заставил себя долго уговаривать. Вся компания прошла внутрь и уселась за квадратный стол. Ма Жун сел так, чтобы оказаться лицом к лестнице.

Торговец присоединился к ним, и вскоре чаши с вином замелькали в воздухе с потрясающей скоростью.

Когда Ма Жун рассказал уже несколько баек, от которых у слушателей волосы становились дыбом, по лестнице спустился художник.

На полпути он остановился и пристально посмотрел на Ма Жуна.

– Присоединяйтесь к нам, мастер У, – воскликнул лавочник. – У нас тут господин из столицы рассказывает потрясающие истории!

– Сейчас я занят, – ответил У, – но попозже подойду. Позаботьтесь, чтобы что-нибудь осталось и на мою долю!

Сказав это, художник снова поднялся к себе.

– Это мой жилец, – объяснил торговец, – он веселый человек, и вам будет очень приятно побеседовать с ним. Не уходите, скоро он к нам присоединится!

С этими словами он снова наполнил чаши вином. Дао Гань тем временем был занят своим делом. Как только Ма Жун занял пост возле двери, Дао Гань зашел в темный проулок, где вывернул наизнанку свой халат и снова надел его.

Халат этот был не простой: снаружи он выглядел достойно – добротный хороший шелк, – но на подкладку пошла грубая конопляная дерюга в сальных пятнах, местами кое-как залатанная.

Затем Дао Гань хлопнул себя ладонью по шапке: она сложилась и превратилась в плоскую шапочку вроде тех, что носят нищие.

В этом неприглядном обличье он протиснулся сквозь узкий проход, который разделял дома на улице, где жил У, и задние стены домов соседней улицы.

Между стен было очень темно и грязно. Дао Ганю приходилось осторожно ступать по земле, покрытой всякими отбросами. Оказавшись, по его мнению, у задней стены пивной лавки, Дао Гань встал на цыпочки и дотянулся пальцами до края стены. Подтянувшись на руках, он заглянул за стену.

Во дворе было темно, хотя окна на втором этаже ярко светились. Весь двор был в два ряда заставлен пустыми винными кувшинами. Дао Гань понял, что попал туда, куда хотел.

Спустившись на землю, он принялся рыться в мусоре, пока не нашел разбитый кувшин. Встав на него, он смог опереться локтями на край стены. Положив подбородок на руки, он принялся изучать обстановку.

Вдоль всей мастерской У шел узкий балкон, на котором художник расставил горшки с растениями. Под балконом виднелась оштукатуренная задняя стена винной лавки с распахнутой дверью черного хода. Рядом с дверью Дао Гань увидел маленькое строение, которое, очевидно, использовалось как летняя кухня. Он сделал вывод, что У может легко покинуть свое жилище, спустившись с балкона.

Дао Гань стал терпеливо ждать.

Не прошло и получаса, как одно из окон в комнате У медленно отворилось и художник выглянул из него.

Дао Гань не шевелился. Он знал, что в темноте его не видно.

У встал на подоконник. Ловко, как кошка, он прокрался по узкому балкону, пока не очутился над пристройкой. Тогда, перебравшись через балюстраду, он спрыгнул на наклонную крышу, постоял немного на черепице, высматривая пустое место среди винных кувшинов, и соскочил на землю. Приземлившись точно между двух кувшинов, он тут же юркнул в узкий проход, отделявший винную лавку от соседнего дома.

Дао Гань покинул наблюдательный пункт и выбежал из темного закоулочка со всем возможным проворством, чуть не сломав ноги о лежавший на пути деревянный ящик. Завернув за угол, он налетел на У. Дао Гань грубо выругался на жаргоне бродяг, а У поспешил дальше, не обратив на нищего оборванца ни малейшего внимания.

Дао Гань последовал за ним на некотором расстоянии.

На улицах еще было очень людно, так что Дао Ганю не приходилось прилагать особых усилий, чтобы оставаться незамеченным. Странный тюрбан художника У делал его весьма заметным среди толпы, одетой в черные шапки.

У решительно шагал в южном направлении. На ходу Дао Гань потянул за макушку своего плоского берета, и тот вновь превратился в остроконечную шапку обывателя. Из рукава он извлек бамбуковую трубку длиной около чи. Это было одно из хитроумных устройств, которыми в совершенстве владел Дао Гань: внутри трубки находились еще шесть, каждая меньшего размера. Выдвинув их, Дао Гань превратил бамбуковую трубку в трость и пошел, опираясь на нее, словно пожилой горожанин, совершающий свою вечернюю прогулку.

Сокращая расстояние между собой и У, он следовал за художником, уже свернувшим на другую улицу. Это была пустынная улица, которая располагалась, как показалось Дао Ганю, где-то поблизости от восточной городской стены. По всей видимости, У хорошо знал эти места. Он снова свернул, на этот раз в узкий безлюдный переулок.

Прежде чем последовать за У, Дао Гань заглянул за угол. Он увидел, что переулок упирается в дверь маленького буддийского храма, который, судя по всему, был уже давным-давно заброшен, ибо створки двери сорвались с петель и внутри не горело ни одной свечи. Стоит ли говорить, что людей в храме тоже не было.

У решительно направился к храму и поднялся по каменным ступенькам, ведущим ко входу. Там он остановился и огляделся. Дао Гань поспешно спрятал голову.

Когда он выглянул снова, У уже скрылся внутри храма.

Дао Гань выждал некоторое время, затем вышел из укрытия и спокойно направился к храму. Над аркой при входе он с трудом разглядел три иероглифа, выложенных из потемневшей от непогоды мозаики, которые гласили «Приют Трех Сокровищ».

Дао Гань поднялся по ступеням и вошел в храм.

Святилище, очевидно, забросили много лет назад. Все убранство, включая алтарь, куда-то исчезло. Одни голые каменные стены. Сквозь дыры в крыше виднелись вечерние звезды.

Дао Гань, ступая на цыпочках, изучил помещение изнутри. Нигде не было никаких следов У.

Наконец Дао Гань просунул голову в заднюю дверь и тут же втянул ее обратно.

Там, за дверью, находился маленький внутренний садовый дворик с прудом. На берегу пруда стояла старинная каменная скамья, на которой в одиночестве сидел У. Он положил подбородок на ладони упертых в колени рук и созерцал заброшенный пруд с таким видом, словно занятнее в мире ничего не бывает.

«Наверное, на этом месте у него назначена тайная встреча!» – сказал сам себе Дао Гань.

Спрятавшись в оконную нишу, чтобы остаться незамеченным, если в храм пожалует еще кто-нибудь, он продолжал наблюдать за У. Сложив руки на груди, он быстро закрыл глаза и навострил уши: известно, что очень многие люди чувствуют на себе чужой взгляд, поэтому Дао Гань решил довериться слуху.

Прошло некоторое время, но ничего не случилось.

У время от времени менял позу; пару раз он подбирал камешки у себя под ногами и швырял их в пруд. Наконец он встал и стал прохаживаться взад-вперед по дворику, по-прежнему погруженный в глубокие раздумья.

Прошло еще полчаса.

Внезапно У собрался уходить.

Дао Гань съежился в своей нише, прижавшись спиной к холодной каменной стене.

У направился домой быстрым шагом, ни разу не обернувшись по пути.

Вернувшись на свою улицу, У осторожно заглянул за угол. Очевидно, он пытался выяснить, здесь ли все еще Ма Жун. Затем он быстро пересек улицу, добрался до узкого прохода между винной лавкой и соседним домом и юркнул в этот проход.

Дао Гань удовлетворенно вздохнул и направился к себе в управу.

А тем временем в винной лавке царило оживление.

После того как Ма Жун рассказал все байки, какие только знал, настал черед хозяина. Забулдыги оказались благодарными слушателями. Они восторженно хлопали в ладоши после каждого рассказа и всем своим видом показывали, что могут слушать еще долгие часы.

Наконец У спустился и присоединился к общему застолью.

К тому времени Ма Жун уже и не мог упомнить, сколько выпил чаш вина. Но пил он умело, и голова у него оставалась ясной. Он все еще надеялся, что если ему удастся напоить У, тот выболтает ему что-нибудь важное.

Поэтому, называя У «земляком», он одну за другой поднимал чаши в его честь. Так началась попойка, о которой в том квартале вспоминали еще долгие месяцы спустя.

У все время жаловался, что отстал от прочих бражников, а посему, до половины наполнив крепким вином котелок из-под риса, осушал его в один прием. Вино его не брало, словно это было не вино, а вода.

Попойка в винной лавке «Вечная весна»

Затем он распил еще один шэн с Ма Жуном и поведал тому одну длинную, но интересную историю.

Ма Жун начал потихоньку ощущать на себе действие вина. Следующую свою историю он рассказывал крайне путано и с большим трудом добрался до ее конца.

У громко выражал восхищение услышанным и осушил три чаши одну за другой, затем сдвинул тюрбан себе на затылок и принялся, облокотившись о стол, рассказывать одну за другой столичные сплетни, прерываясь только для того, чтобы выпить еще.

Пил он со вкусом, всегда осушая чашу одним глотком.

Ма Жун старался не отставать от собутыльника. Мимоходом он подумал о том, что У – весьма приятный собеседник. Правда, ему все время хотелось что-то спросить у него, но он уже не помнил толком – что. Поэтому он просто продолжал пить.

Первыми свалились забулдыги, лавочник разбудил каких-то их дружков и попросил отнести приятелей по домам. Ма Жун заметил, что он уже не на шутку пьян. Он постоянно начинал рассказывать неприличные анекдоты, но все время сбивался и путался. У опрокинул еще одну чарку и отпустил такую удачную сальную шутку, что лавочник аж взвыл от удовольствия. От Ма Жуна соль шутки ускользнула, но он все равно решил, что острота удачная, и стал громко хохотать. Он еще раз налил вина, чтобы выпить за У, лицо которого к тому времени уже раскраснелось. Пот выступил у художника на лбу, и тогда У сорвал с головы тюрбан и забросил его в угол.

С этого момента беседа стала очень путаной, Ма Жун и У говорили одновременно, совсем не слушая друг друга. Замолкали они, только чтобы хлопнуть в ладоши, заказывая очередной кувшин вина.

Далеко за полночь У заявил, что хочет спать. Он с трудом встал со стула и попытался самостоятельно добраться до лестницы, все время заверяя Ма Жуна в своей вечной дружбе.

Когда лавочник помог У вскарабкаться к себе, Ма Жун пришел к выводу, что винная лавка – очень приятное и гостеприимное место. Он медленно сполз на пол, где сразу же заснул и принялся громко храпеть.

На следующее утро, когда Дао Гань пересекал главный двор управы, направляясь в кабинет судьи, он увидел Ма Жуна, который сидел на каменной тумбе, сгорбившись и обхватив голову руками. Дао Гань остановился и какое-то время взирал на страдальца, а затем спросил:

– Что за беда приключилась с тобой, мой друг?

Ма Жун сделал неопределенный жест, а затем, не поднимая глаз, проговорил хриплым голосом:

– Иди своей дорогой, брат мой, дай мне отдохнуть. Прошлой ночью я слегка выпил с У. Поскольку час был поздний, я решил остаться на ночь в винной лавке в надежде разузнать побольше об этом художнике. И вот – домой я вернулся только полчаса назад.

Дао Гань в сомнении посмотрел на друга, а затем нетерпеливо промолвил:

– Пошли со мной! Ты должен выслушать мой отчет его превосходительству и посмотреть, что я принес с собой! – Говоря это, он показал Ма Жуну маленький сверток из промасленной бумаги.

Ма Жун с явной неохотой встал и вместе с Дао Ганем направился к судье.

Ди сидел за столом, погрузившись в изучение документов. Десятник Хун в углу пил свой утренний чай. Судья Ди поднял глаза.

– Ну что, друзья, – сказал он, – отлучался ли художник из дома прошлой ночью?

Ма Жун потер лоб своей здоровенной лапой.

– Ваша честь! – начал он унылым голосом. – У меня голова болит так, словно она полна камней. Пусть докладывает Дао Гань.

Тогда Дао Гань подробно поведал о том, как он следовал за У до «Приюта Трех Сокровищ» и как странно вел себя живописец, очутившись там.

Выслушав, судья Ди какое-то время помолчал, нахмурив лоб, а затем воскликнул:

– Значит, девушка так и не явилась!

Десятник Хун и Дао Гань обменялись удивленными взглядами, и даже Ма Жун слегка оживился.

Судья Ди взял картину, данную ему У, и развернул ее на столе, придавив по краям пресс-папье. Затем листами бумаги он прикрыл картину так, что видно осталось только лицо богини Гуан Инь.

– Посмотрите внимательно на это лицо! – сказал судья.

Дао Гань и десятник приподнялись и склонили головы над картиной. Ма Жун тоже собирался было встать, но, с болезненной миной на лице, рухнул обратно на скамейку.

Дао Гань медленно сказал:

– Ваша честь, действительно, лицо для богини необычное. Богини у буддистов обычно изображаются с безмятежными и бесстрастными лицами. Это же больше похоже на портрет обыкновенной земной девушки!

Судья Ди довольно кивнул головой:

– Именно так оно и есть! – воскликнул он. – Вчера, когда я осматривал картины У, меня потрясло, что на всех картинах у Гуан Инь одно и то же, причем весьма человеческое, лицо. Я заключил, что У, должно быть, сильно влюблен в какую-нибудь девушку и поэтому ее образ не выходит у него из головы. Поэтому, рисуя богиню, он, возможно бессознательно, придает ее лицу черты этой девушки. Однако, по-моему, У хороший художник, портрет этой девушки, несомненно, очень близок к оригиналу.

Я уверен, что именно из-за этой девушки У и задержался в Ланьфане. Может быть, в этом и заключается некая связь между У и убийством генерала Дина!

– Девушку найти будет нетрудно, – молвил Хун, – стоит только поискать в окрестностях этого буддийского храма.

– Это, – сказал судья Ди, – отличная идея. Постарайтесь-ка запечатлеть ее образ в своей памяти.

Ма Жун со стоном приподнялся и тоже посмотрел на картину, однако тут же схватился руками за голову и закрыл глаза.

– Что так терзает нашего любителя спиртного? – едко спросил Дао Гань.

Ма Жун снова открыл глаза.

– Я уверен, – медленно проговорил он, – что я где-то уже встречал эту девушку, по крайней мере лицо ее мне знакомо. Убейте меня, не могу вспомнить, где и когда это было.

Судья Ди вновь скатал свиток.

– Ну что же, – сказал он. – Может быть, ты вспомнишь, когда у тебя прояснится голова. А ты, Дао Гань, что принес с собой?

Дао Гань осторожно развернул свиток. Там лежала деревянная доска с маленьким квадратным листочком бумаги, приклеенным к ней.

Он положил ее перед судьей и сказал:

– Прошу внимания, ваша честь! Эта бумага тонкая, к тому же еще не высохла, так что легко может порваться. Рано утром, когда я отдирал подкладку на картине наместника, я обнаружил этот листок под парчовой рамкой. Это – завещание наместника Да!

Судья склонился над маленьким листком.

Вскоре лицо его вытянулось, он откинулся на спинку кресла и принялся сердито теребить бакенбарды.

Дао Гань пожал плечами.

– Да, ваша честь, внешность часто обманчива. Эта Да попыталась обвести вас вокруг пальца.

Судья пододвинул доску к Дао Ганю.

– Читай вслух! – приказал он глухо.

Дао Гань начал:

– «Я, Да Шоу-цзянь, чувствуя, что конец дней моих близок, сообщаю свою последнюю волю. Поскольку моя вторая жена Мэй изменила мне и рожденный ею сын – не плоть от плоти моей, все мое состояние отходит к моему старшему сыну Да Кею, который будет следить за обычаями нашего древнего рода.

Подписано и приложена печать: Да Шоу-цзянь».

После небольшой паузы Дао Гань заметил:

– Разумеется, я сравнил приложенную к документу печать с печатью на картине. Это одна и та же печать.

Воцарилось глубокое молчанье.

Его нарушил судья Ди, который наклонился и стукнул кулаком по столу.

– Все не так, все не так! – воскликнул он.

Дао Гань обменялся с Хуном недоверчивыми взглядами. Десятник еле заметно покачал головой. Ма Жун непонимающе таращился на судью, который со вздохом сказал:

– Сейчас я объясню вам, что я имею в виду. Я исхожу из той предпосылки, что Да Шоу-цзянь был человеком мудрым и проницательным. Он не мог не понимать, что его старший сын Да Кей – человек злой и весьма ревнивый по отношению к своему младшему сводному брату. Пока не родился Да Шань, Да Кей долгие годы считал себя единственным наследником. Поэтому перед кончиной наместник попытался защитить свою вдову и младшего сына от козней старшего. Наместник знал, что если он поделит наследство поровну между сыновьями, не говоря уже о том, что если лишит Да Кея наследства, тот наверняка попытается навредить ребенку, а может, просто убьет его и завладеет всем наследством. Поэтому наместник сделал вид, что лишает наследства Да Шаня.

Десятник Хун кивнул и значительно посмотрел на Дао Ганя.

– В то же самое время, – продолжал судья, – он зашифровал в картине сообщение о том, что большая часть его наследства должна принадлежать Да Шаню. Это очевидно из слов, которыми судья выразил свою последнюю волю. Он ясно определил, что свиток отходит к Да Шаню, а все «остальное» – к Да Кею, причем он не попытался уточнить, что это такое – «остальное». Таким образом, идея наместника состояла в том, что истинное завещание должно оставаться тайным, пока мальчик не станет юношей и не будет в состоянии войти во владение своей долей. Он надеялся, что лет через десять мудрый начальник уезда обнаружит секретное послание на свитке и восстановит Да Шаня в его правах.

– Ваша честь, – перебил судью Дао Гань, – о том, что такое распоряжение было дано, мы знаем исключительно со слов госпожи Да. По мне, так документ доказывает неопровержимо, что Да Шань – незаконнорожденный. Наместник был человек добрый и снисходительный: он не хотел, чтобы Да Кей мстил за зло, нанесенное его отцу. В то же время он желал, чтобы тайное рано или поздно стало явным. Вот почему он спрятал документ в этой рамке. Для того чтобы мудрый начальник не дал возможность вдове выступить с иском против Да Кея.

Судья внимательно выслушал доводы Дао Ганя и спросил:

– Как же вы объясните тогда, что вдова пыталась с такой настойчивостью раскрыть тайну свитка?

– Женщины, – ответствовал Дао Гань, – часто склонны переоценивать влияние, которое они имеют на любящего мужчину. Я уверен: госпожа Да надеялась, что старый наместник в своей щедрости спрятал где-то в свитке денежное распоряжение или указание на то, где хранится некоторая сумма, возмещающая утерянную ею долю собственности.

Судья покачал головой.

– То, что ты говоришь, – заметил он удовлетворительно, – звучит довольно логично, но это не в духе покойного наместника. Я убежден, что найденное тобой завещание – подделка, сфабрикованная Да Кеем. Я предполагаю, что наместник спрятал в свиток какой-то не слишком значительный документ, чтобы направить Да Кея по ложному следу. Как я уже сказал, всерьез для наместника такой ход был бы слишком грубым. Кроме этого ложного ключа картина должна содержать еще истинный, скрытый гораздо более хитроумным образом. Поскольку наместник опасался, что Да Кей заподозрит в свитке какую-то тайну и уничтожит его, он спрятал в подкладку документ, который Да Кей не мог не обнаружить, с целью отвлечь его внимание от поиска подлинного сообщения. Госпожа Да сказала мне, что Да Кей продержал свиток у себя около недели. За это время он, несомненно, нашел документ и заменил его на это подложное завещание, чтобы обезопасить себя в будущем.

Дао Гань кивнул и сказал:

– Согласен, ваша честь, что и это предположение весьма убедительно. Но мое все-таки гораздо проще.

– Не составит особого труда, – заметил десятник Хун, – отыскать образец почерка наместника Да. К несчастью, на самом свитке он использовал древний стиль, поэтому с этой надписью текст документа сравнивать нельзя.

Судья Ди молвил задумчиво:

– В любом случае я намеревался нанести визит Да Кею. Сегодня я это сделаю и постараюсь раздобыть образец обычного почерка наместника и его подписи. Доставь туда мою карточку, Хун, и сообщи о моем визите.

После этих слов сыщики встали и покинули кабинет.

Когда они пересекали двор, Хун сказал:

– Ма Жун, тебе сейчас необходим чайник горячего, крепкого чая. Давай ненадолго задержимся в казарме: я просто не могу покинуть управу, пока не приведу тебя в чувство.

Ма Жун возражать не стал.

В казарме они обнаружили старосту Фана, который, сидя за столом, вел серьезную беседу со своим сыном. Увидев трех вошедших сыщиков, он немедленно встал и предложил им сесть.

Когда вошедшие уселись, десятник попросил служителя принести крепкого чая.

После непродолжительной беседы на общие темы староста Фан сказал:

– Когда вы вошли, я как раз обсуждал с моим сыном, где нам искать мою старшую дочь.

Десятник Хун отхлебнул чаю и сказал неторопливо:

– Я не хотел бы говорить на тему, которая для вас может оказаться неприятной, староста. Наперекор всему, я чувствую, что не стоит пренебрегать и той гипотезой, что у Белой Орхидеи есть тайный любовник, с которым она и сбежала.

Фан отрицательно покачал головой.

– Эта девушка, – сказал он, – не такая, как моя младшая дочь, Черная Орхидея. Черная Орхидея – очень упорная, независимая. Она знала точно, чего она хочет, когда была ростом еще не выше моего колена, а кроме того, знала и как этого добиться. Ей следовало бы родиться мальчишкой. Старшая дочь, напротив, была всегда спокойной и покорной, нрава мягкого и податливого. Я заверяю вас, что ей бы и в голову не пришло завести любовника, не говоря уже о том, чтобы сбежать с ним!

– Если это так, – заметил Дао Гань, – то, боюсь, мы должны приготовиться к самому худшему. Не мог ли какой-нибудь гнусный сводник похитить ее, а затем продать в веселый дом?

Фан грустно покачал головой.

– Да, – сказал он, – возможно, вы правы. Я тоже склоняюсь к мнению, что нам следует прочесать веселые кварталы. В нашем городе таких имеется два. Один из них, на Северной улице, расположен в северо-западном углу города. Девицы в нем – в основном из варварских племен, и квартал этот процветал в те времена, когда дорога на запад еще лежала через Ланьфан. Теперь наступили не лучшие дни для них, и дома эти в основном посещают отбросы общества. Другой, расположенный на Южной улице, состоит, по большей части, из дорогих заведений. Девушки там с разных краев Поднебесной, и есть даже образованные. Они ничем не хуже гейш и певичек больших городов.

Дао Гань теребил три длинных волоска на левой щеке.

– Должен сказать, – заметил он, – что начать следует именно с Северной улицы. Из сообщенного вами я заключаю, что на Южной улице вряд ли занимаются похищениями. Заведения такого уровня стараются ладить с законом; девиц они получают исключительно законным образом.

Ма Жун положил свою ручищу на плечо старосты.

– Как только наш судья разберется с убийством генерала Дина, – успокоил он, – я попрошу, чтобы поиски вашей старшей дочери были возложены на Дао Ганя и меня. Если кто-то и в силах найти ее, так это наш старый лис, особенно если я буду делать за него всю черную работу!

Фан поблагодарил Ма Жуна со слезами в глазах.

В этот момент в двери вошла Черная Орхидея в скромной одежде служанки.

– Как тебе служится, моя девочка? – спросил Ма Жун.

Черная Орхидея не обратила на его слова никакого внимания. Она низко поклонилась отцу и молвила:

– Я должна сообщить важные сведения его превосходительству, отец. Не соблаговолите ли вы проводить меня к нему?

Фан поднялся и извинился за прерванную беседу. Десятник Хун пошел доставлять карточку судьи Да Кею, а староста Фан с дочерью, перейдя двор, сами оказались у судьи.

Они застали судью Ди одного в кабинете, погруженного в глубокую задумчивость.

Подняв глаза и увидев Фана с дочерью, судья просиял. Он кивнул в ответ на их поклоны, а затем нетерпеливо спросил:

– Дитя мое, расскажи мне, подробно и не торопясь, все, что тебе удалось узнать в усадьбе Динов.

– Не может быть никаких сомнений, ваша честь, – начала Черная Орхидея, – что старый генерал очень опасался за свою жизнь. Служанки в усадьбе Динов сказали мне, что всю пищу в доме давали сначала попробовать собаке – боялись отравителей. И парадный и черный ход держали запертыми сутки напролет; слуги роптали, когда приходилось отпирать и запирать их для каждого посетителя и торговца, что являлись в усадьбу. Да и сами слуги все время были под подозрением у генерала, а молодой хозяин без конца мучил их расспросами. Никто из слуг больше нескольких месяцев не задерживался.

– Опиши всех домочадцев! – повелел судья.

– Старшая госпожа генерала умерла несколько лет назад, и в доме теперь заправляет вторая жена. Ей все время кажется, что с ней обходятся недостаточно почтительно, и вообще нрава она не простого. Третья жена – толстая, ленивая и невежественная, но зато ей нетрудно угодить. Четвертая еще очень молода; генерал купил ее уже здесь, в Ланьфане. По-моему, она из числа тех женщин, что очень нравятся мужчинам. Но, когда она переодевалась, я заметила, что у нее на левой груди – уродливая бородавка. Эта особа день-деньской вертится перед зеркалом, если не выклянчивает деньги на наряды у второй госпожи. Молодой господин Дин живет со своей женой в маленьком отдельном флигеле с двориком. Детей у них нет. Жена не слишком хороша собой и на несколько лет старше мужа. Правда, говорят, что она образованная и прочла много книг. Молодой хозяин несколько раз заводил с ней речь о том, чтобы взять вторую жену, но она так и не дала согласия. Поэтому он вовсю ухлестывает за молоденькими служанками, но без особого успеха. Поскольку никто за работу в этой усадьбе не держится, служанки не боятся гнева молодого хозяина. Этим утром, убирая в кабинете молодого Дина, я немного порылась в его бумагах.

– Я тебе этого не поручал, – сухо заметил судья.

Фан бросил на дочь сердитый взгляд.

Черная Орхидея покраснела и быстро продолжила:

– В одном из ящиков я нашла пачку стихов, написанных молодым хозяином. Литературный язык слишком труден для меня, но из тех строчек, что мне удалось понять, я решила, что содержание их крайне необычное. Я принесла эту пачку сюда, чтобы показать вашей чести.

Молвив это, Черная Орхидея тонкой своею рукой извлекла из широкого рукава халата связку бумаг и вручила их судье с почтительным поклоном.

Судья Ди лукаво глянул на негодующего Фана, а затем принялся быстро просматривать бумаги.

Отложив их в сторону, он сказал:

– В этих стихах говорится о преступной любовной интрижке, причем в таких страстных выражениях, что это даже хорошо, что ты не можешь их понять. Письма – в том же духе и подписаны «Ваш раб Дин». Очевидно, молодой Дин писал их просто для того, чтобы дать волю своей страсти, поскольку они так и не были отправлены.

– Вряд ли молодой хозяин писал эти письма такой ученой крысе, как его женушка, – заметила Черная Орхидея.

Отец заткнул уши и закричал:

– Не смей говорить, когда тебя не спрашивают, нахалка!

Повернувшись к судье, он добавил извиняющимся тоном:

– Это все потому, что нет с нами моей милой женушки, чтобы воспитывать ее, ваша честь!

Судья Ди улыбнулся.

– Когда мы покончим с расследованием этого убийства, староста, – сказал он, – я найду подходящую партию для вашей дочери. Ничто не воспитывает юную девицу лучше, чем домашние заботы.

Фан почтительно поблагодарил судью. Черная Орхидея была явно взбешена, но не рискнула возражать.

Постукивая по бумагам указательным пальцем, судья Ди сказал:

– Немедленно снимите копию, а затем положите эти бумаги на место. Ты сделала все правильно, девица Фан. Держи по-прежнему глаза и уши открытыми, но больше не заглядывай в ящики и шкафы.

Как только Фан и его дочь ушли, судья призвал Дао Ганя.

– У меня здесь одно собрание писем и стихов, – сказал он. – Тщательно скопируй их. И попытайся найти среди этих излияний страсти какой-нибудь ключ к личности предмета, к которому они обращены.

Дао Гань пробежал взглядом по строчкам и удивленно поднял брови.

Судья отправился в усадьбу Да Кея, взяв с собой только десятника Хуна и четырех приставов.

Когда его паланкин несли через украшенный резьбой мраморный мост, он с восхищением посмотрел на девятиярусную пагоду, возвышавшуюся посреди лотосового пруда.

Затем процессия повернула на запад и следовала вдоль реки, пока не достигла пустынного юго-западного квартала города.

Дом Да Кея стоял отдельно от остальной застройки на пустыре. Судья обратил внимание, что он обнесен довольно внушительной стеной. Он также отметил, что место это находится недалеко от Речных Врат: в этой части города, опасаясь набегов варваров, старались строить защищенные дома.

Как только десятник постучал в главные ворота, двойные створки тотчас же распахнулись. Два привратника церемонно раскланялись, и паланкин судьи внесли во внутренний двор.

Когда судья сошел, толстяк среднего роста поспешно сбежал по лестнице парадной залы. У него было широкое, круглое лицо с короткими, заостренными усиками. Его маленькие глазки бегали под тонкими бровями, он быстро шевелил пухлыми ручками и без остановки тараторил. Почтительно поклонившись, он сказал:

– Мое ничтожное имя – землевладелец Да Кей. Посещение вашего превосходительства большая честь для моего бедного обиталища. Соизвольте заглянуть к нам.

Да Кей провел судью по лестнице в парадную залу и предложил ему занять почетное место перед широким, похожим на алтарь, столом возле задней стены.

Судья Ди с первого взгляда оценил утонченное и сдержанное убранство залы. Он догадался, что потемневшие старинные кресла и столы, прекрасные картины на стенах, несомненно, происходят из собрания старого наместника Да.

Пока слуга наливал чай в дорогие фарфоровые чаши, судья начал:

– Я всегда соблюдаю обычай навещать влиятельных людей в том уезде, где я назначен начальником. В вашем случае визит особенно приятен, поскольку я давно мечтал познакомиться с сыном такого прославленного сановника, каким был покойный наместник Да Шоу-цзянь.

Да Кей вскочил с кресла и поспешно три раза раскланялся перед судьей; присев обратно, он быстро затараторил:

– Десять тысяч благодарностей вашей чести за добрые слова! Да, мой покойный отец был прекрасным человеком, замечательнейшим. Какое несчастье, что его ничтожнейший сын недостоин такого великого отца! Увы, истинный талант дает нам только Небо, хотя от наших прилежных занятий зависит, разовьется ли он. Но если, как в моем жалком случае, дарование отсутствует, то долгие упорные занятия не принесут никакого плода. Но я надеюсь на то, что мне зачтется хотя бы способность осознать собственную бездарность. За отсутствием талантов, ваша честь, я никогда не осмеливался претендовать на высокий чин. Живу себе поживаю, пекусь о моих домах и землях.

Да Кей заискивающе улыбнулся, потирая свои пухлые ручки. Судья Ди открыл рот, чтобы что-то сказать, но Да Кей снова затараторил:

– Мне ужасно стыдно, что не могу развлечь ученой беседой такого образованного человека, как ваша честь. Это позор, ведь такое знаменитое лицо снизошло до посещения моего бедного жилища! Я смиренно поздравляю вашу честь с успешным задержанием этого негодяя Цзянь Моу. Какое великолепное деяние! Прежние начальники никак не могли его укротить. Прискорбное положение дел! Я прекрасно помню, как мой досточтимый отец часто неодобрительно высказывался о низкой нравственности нового поколения чиновников. Ваша честь, разумеется, в этом смысле исключение. Я хотел только сказать что всем известно, как…

Да Кей на мгновение замялся. Судья Ди быстро перебил его:

– Покойный наместник, должно быть, оставил вам немалое состояние?

– О да, конечно! – ответил Да Кей. – Какое несчастье, что я родился таким тупым! Все мое время почти без остатка уходит на управление имением. А арендаторы, ваша честь, арендаторы! Вообще-то они – местные люди, я бы сказал даже честнейшие, но эти постоянные просрочки платежей! А местные слуги – какое разительное отличие от столичных! Я всегда говорю, впрочем, что…

– До меня дошли слухи, – твердо сказал судья Ди, – что у вас есть очаровательное сельское поместье неподалеку от восточных врат?

– Ах да, – ответил Да Кей, – конечно, это отличное, отличное местечко.

Внезапно вся его разговорчивость куда-то подевалась.

– Как-нибудь, – сказал судья Ди, – я бы хотел побывать там, чтобы взглянуть на прославленный лабиринт.

– Какая честь! Какая честь! – возбужденно воскликнул Да Кей. – К несчастью, имение слегка запущено. Я хотел перестроить тамошний дом, но мой почитаемый отец так обожал его, что сделал особое распоряжение: ничего в доме не трогать и не менять. Да, ваша честь, я человек глупый, но сыновней почтительности мне не занимать. Мой отец пользовался услугами одной пожилой пары: милые люди, но содержать поместье в порядке уже не в состоянии. Но вы же знаете, старые слуги, лучше их не тревожить, оставить там, где они привыкли жить. Я сам туда никогда не езжу, так что, ваша честь, сами понимаете, внезапный визит…

– Этот лабиринт очень меня интересует, – терпеливо разъяснил судья Ди. – Именно лабиринт, и ничего больше. Говорят, очень хитроумное сооружение. Вы были внутри?

Маленькие глазки Да Кея беспокойно забегали.

– Нет, хотя, конечно… Нет, я никогда не углублялся внутрь. Если хотите знать правду, ваша честь, мой отец относился к этому лабиринту с каким-то особенным чувством и никогда не позволял никому входить в него.

– Я полагаю, – равнодушно заметил судья, – что вдова покойного наместника знала секрет лабиринта?

– Как это печально! – вскричал Да Кей. – Вашей чести должно быть известно, что моя мать умерла, когда я был еще очень юн. Какое это было несчастье! После долгой, мучительной болезни!

– Извините, но я имел в виду, – сказал судья Ди, – вторую жену генерала, вашу мачеху.

Да Кей снова с поразительным проворством спрыгнул с кресла. Бегая перед судьей по зале, он воскликнул:

– Какое печальное событие! Как нехорошо, что нам приходится вести об этом речь! Ваша честь должны понимать, как тяжело для преданного сына признавать, что его почитаемый отец способен совершить ошибку. Ошибку, объяснимую, конечно, только его снисходительностью и доверчивостью к людям. Увы, ваша честь, мой отец позволил обмануть себя порочной и хитрой женщине. Она преуспела в том, чтобы заставить отца пожалеть ее и жениться на ней. Ах, эти женщины! Вместо того чтобы ответить отцу благодарностью, она изменила ему с каким-то молодым прощелыгой. Прелюбодеяние, ваша честь, преступление мерзкое и отвратительное! Отец знал обо всем, но страдал в молчании. Даже со мной, со своим единственным сыном, он не поделился своей печалью. Только на смертном одре, произнося последние слова, он разоблачил это чудовищное предательство!

Судья Ди попытался вставить слово, но Да Кей говорил без остановок:

– Я знаю, что вы, ваша честь, собираетесь сказать: я должен был подать на эту женщину в суд, но глумление простолюдинов было бы для меня невыносимо. Невыносимо!

Да Кей закрыл лицо ладонями.

– К моему глубокому сожалению, – сухо сказал судья, – дело это будет все же рассмотрено в суде. Ваша мачеха подала жалобу на вас, оспаривая устное завещание; она требует половину наследства.

– Неблагодарная! – вскричал Да Кей. – Бесстыжая женщина! Она, должно быть, не человек, а лиса-оборотень. Ни одно человеческое существо не способно пасть так низко.

И Да Кей разразился рыданиями.

Судья Ди медленно опорожнил свою чашку. Он дождался, пока Да Кей сядет и возьмет себя в руки. Затем он сказал непринужденным тоном:

– Я всегда сожалел, что мне не довелось познакомиться с вашим отцом. Но душа человека верно отпечатывается в его почерке. Не сочли бы вы большой дерзостью с моей стороны, если бы я попросил показать мне образчики каллиграфического письма вашего отца? Ведь покойный наместник прославился своими достижениями в этом искусстве.

– Ах! – воскликнул Да Кей. – Какое несчастье! Как ни приятна для меня возможность выполнить желание вашей чести, но это еще одна из многих странностей моего отца или, выражаясь точней, еще одно свидетельство великой скромности. Когда он почувствовал, что конец близок, он велел мне сжечь все написанное им. При этом он высказался в том роде, что ничего из творений его кисти не заслуживает быть сохраненным для потомков. Какая душевная утонченность!

Судья Ди пробормотал какой-то приличествующий случаю ответ и заметил:

– Поскольку наместник был знаменит, я полагаю, что многие в Ланьфане искали его благосклонности?

Да Кей выдавил презрительную улыбку.

– В этой приграничной дыре, – ответил он, – не нашлось ни одного человека, беседа с которым могла бы заинтересовать моего покойного отца. Прискорбно! О, как бы мой досточтимый отец насладился беседой с вашей честью! Он всегда так интересовался делами правления… Итак, еще раз повторяю: нет, мой отец ни с кем не общался; он всецело был поглощен литературным трудом и заботами о своем замечательном владении и проживающих там крестьянах. Вот почему этой женщине удалось так легко обвести его вокруг пальца… О, я, наверное, утомил вас своей бесконечной болтовней!

Тут Да Кей хлопнул в ладоши и велел подать еще чая.

Судья Ди в молчании теребил свою бородку. Он понял, что его собеседник – хитрейшая личность. Ведь за все время беседы он не сообщил практически ничего.

Покуда Да Кей распространялся о неблагоприятных свойствах ланьфанского климата, судья Ди медленно попивал свой чай.

Внезапно он спросил:

– А где ваш отец занимался живописью?

Да Кей испуганно посмотрел на гостя. Несколько секунд он не мог ничего ответить и только нервно почесывал подбородок. Затем он сказал:

– Ну, сам-то я ничего в художестве не понимаю… Дайте-ка подумать. Ах да, мой отец рисовал в павильоне возле сельской усадьбы. Очаровательное местечко, в заднем садике возле входа в лабиринт. Похоже, что большой стол, на котором он работал, все еще стоит там. Вы, ваша честь, разумеется, понимаете, эти старые слуги…

Судья Ди встал.

Да Кей пытался задержать его, начиная один путаный монолог за другим.

Не без труда судье наконец удалось распрощаться с хозяином дома.

Десятник Хун ждал своего начальника в привратницкой. Вместе они вернулись в управу.

Присев за стол, судья Ди тяжело вздохнул.

– Этот Да Кей утомил меня, – заметил он десятнику Хуну.

– Удалось ли вашей чести что-нибудь выведать? – не скрывая любопытства, спросил десятник.

– Нет, – ответствовал судья, – но Да Кей сказал пару вещей, которые могут оказаться полезными. Я так и не смог заполучить образчик почерка наместника для того, чтобы сравнить его с завещанием, найденным Дао Ганем в картине. Да Кей заявил, что отец приказал ему уничтожить все рукописи после смерти. Я предположил, что, возможно, что-нибудь осталось у друзей наместника в Ланьфане, но Да Кей заверил меня, что у его отца не было друзей. А каковы твои впечатления от этого дома, десятник?

– Пока я ожидал вас, – сказал Хун, – я имел долгую беседу с двумя привратниками. Оба считают, что их хозяин – слегка не в себе. Он тоже со странностями, как и отец, но лишен его блистательного ума. Хотя сам Да Кей не похож на атлета, он обожает кулачный бой, борьбу и фехтование на мечах. Большинство челяди принято в услужение в основном за физические данные. Да Кей постоянно развлекается, устраивая между ними соревнования. Он превратил второй дворик во что-то вроде арены и сидит там часами – болеет за любимых борцов и вручает им призы.

Судья Ди кивнул.

– Слабым людям, – заметил он, – свойственно преклонение перед грубой физической силой.

– Слуги утверждают, – продолжал десятник, – что Да Кей однажды сманил лучшего фехтовальщика из усадьбы Цзянь Моу, предложив ему огромные деньги. Цзянь сильно разозлился. Да Кей трус, он боится, что со дня на день варвары перейдут через реку и ворвутся в город. Вот почему он набирает таких слуг. Он даже нанял двух уйгурских воинов из-за реки, чтобы они обучили его слуг воинским приемам, принятым у уйгуров!

– Рассказывали слуги что-либо об отношении старого наместника к Да Кею? – поинтересовался судья Ди.

– Да Кей боялся своего отца до смерти, – ответил десятник Хун. – Даже кончина старого наместника не освободила его вполне от чувства страха. После похорон Да Кей рассчитал всех старых слуг, потому что они ему напоминали о покойном. Да Кей выполнил буквально все последние распоряжения отца, включая и то, чтобы в сельском имении ничего не трогали и не изменяли. Да Кей ни разу не ездил туда с тех пор, как отец умер. Слуги утверждают, что он меняется в лице при одном упоминании об этом месте!

Судья Ди снова потеребил бороду.

– На днях, – сказал он, – я посещу сельскую усадьбу и знаменитый лабиринт. А пока разузнай, где проживают госпожа Да и ее сын, и пригласите их ко мне. Может быть, образец почерка наместника сохранился у нее. Кроме того, я хотел бы проверить утверждение Да Кея, что у его отца не было друзей в Ланьфане. Что же касается убийства начальника Баня, я еще не утратил надежды, что мне удастся выяснить, кто был этот таинственный незнакомец, навещавший Цзянь Моу. Я поручил Цзяо Даю допросить всех бывших охранников усадьбы Цзяня, а староста Фан допросит заключенного в тюрьме его второго советника. Я также обдумываю, не послать ли мне Ма Жуна, чтобы тот разузнал, какие слухи расползлись по притонам, где собираются отбросы городского общества. Если загадочный собеседник Цзянь Моу действительно убил начальника Баня, то у него должны быть сообщники.

– И к тому же, ваша честь, – заметил десятник, – Ма Жун может навести справки о старшей дочери старосты, Белой Орхидее. Мы уже говорили о ней с Фаном этим утром, и он предположил, что скорее всего ее похитили и продали в бордель.

Судья молвил со вздохом:

– Да, опасаюсь, что именно это и случилось с бедной девушкой!

Помолчав немного, судья Ди продолжил:

– До сих пор мы не слишком продвинулись в расследовании убийства генерала Дина. Пусть Дао Гань отправится сегодня ночью в «Приют Трех Сокровищ» и посмотрит, придет ли туда У или та незнакомка, которой он писал столь страстные послания.

Судья взял верхний листок из стопки бумаг, которые Дао Гань положил на стол во время его отсутствия.

Десятник Хун, однако, уходить не торопился. После некоторого колебания он сказал:

– Ваша честь, мне постоянно кажется, что мы чего-то не заметили в библиотеке генерала Дина. Чем больше я размышляю, тем больше я убежден, что ключ к загадке лежит именно там!

Судья Ди положил листок обратно на стол и внимательно посмотрел на Хуна.

Открыв лаковую коробочку, он извлек оттуда копию маленького кинжала, которую изготовил Дао Гань. Положив его на ладонь, он медленно произнес:

– Десятник, ты же знаешь, что у меня от тебя тайн нет. Хотя я обдумал множество самых невероятных догадок о том, как совершилось убийство генерала Дина, я честно должен признаться, что не имею ни малейшего представления, как был нанесен удар этим кинжалом, как убийца вошел в библиотеку и как скрылся оттуда!

Какое-то время оба сидели в молчании.

Внезапно судья принял решение.

– Завтра утром, Хун, мы отправимся в усадьбу Динов и обыщем библиотеку. Возможно, что ты прав и что именно там скрывается разгадка преступления!

На следующее утро стояла прекрасная погода, и день обещал быть ясным и солнечным.

Позавтракав, судья Ди сообщил десятнику Хуну, что он собирается прогуляться до усадьбы Динов пешком.

– Я хочу взять с собой также Дао Ганя, – добавил судья. – Небольшая прогулка ему не повредит.

Они вышли из управы через восточную дверь.

Судья не предупредил сюцая Дина о своих намерениях. Добравшись до усадьбы, они застали всех в разгар приготовлений к похоронам.

Домоправитель отвел судью и двух его спутников в маленькую комнату, поскольку парадная зала была превращена в покойницкую, посередине которой лежало тело генерала, помещенное в огромный лакированный гроб, вокруг которого двенадцать буддийских монахов безостановочно читали сутры. Монотонное бормотание и удары в деревянные гонги далеко разносились по усадьбе, смешиваясь с воскурениями тлеющих благовоний.

В коридоре судья Ди покосился на столик, где лежала груда подарков к юбилею, завернутых в красную бумагу с поздравительными ярлыками.

Домоправитель заметил удивленное выражение на лице судьи и поспешил с извинениями. Он сказал, что эти подарки, столь неуместные при сложившихся обстоятельствах, следовало бы немедленно убрать, но слуги, к сожалению, слишком заняты приготовлениями к похоронам генерала.

Молодой Дин вбежал в комнату, облаченный в траурный белый халат из конопляного полотна. Он сразу же начал извиняться за беспорядок, царивший в доме.

Судья Ди резко оборвал его речь.

– Или сегодня, или завтра, – сказал он, – я буду рассматривать в суде дело об убийстве. Поскольку перед этим мне необходимо прояснить пару вопросов, я решился нанести вам этот столь неожиданный визит. Я хотел бы еще раз посетить библиотеку вашего покойного отца. Вам сопровождать меня не обязательно.

На страже у дверей замерли два пристава. Караул доложил, что за прошедшее время к библиотеке никто не приближался.

Судья Ди сломал печать и открыл двери.

Он тут же отшатнулся, прикрыв лицо рукавом халата.

Тошнотворный запах ударил ему в ноздри.

– Там мертвое тело! – воскликнул судья. – Дао Гань, отправляйся в парадную залу и принеси индийских благовоний.

Дао Гань стремительно бросился выполнять поручение.

Он вернулся с несколькими палочками благовоний, которые позволили быстро справиться с запахом.

Размахивая зажатыми в руках горящими палочками, судья вошел в библиотеку, окутанный облаками голубого благовонного дыма.

Пристав и Дао Гань ждали его снаружи.

Наконец судья Ди показался обратно. В руке он нес тонкую раздвоенную рогаткой палку, которой развешивают картинки на стены. На одном из ее заостренных концов висел полуразложившийся трупик мыши.

Он вручил палку Дао Ганю и приказал:

– Пусть приставы поместят эту мертвую тварь в запечатанную коробку.

Судья Ди остановился перед входной дверью; он воткнул благовонные палочки в подставку на столе. Клубы дыма вырывались в коридор.

Ожидая, пока они развеются, десятник Хун заметил:

– Ну и перепугался я из-за этой маленькой зверушки, ваша честь!

Лицо судьи Ди оставалось бесстрастным.

– Твой смех, десятник, быстро стихнет, если ты войдешь в эту комнату! В ней просто нечем дышать от запаха смерти.

Когда Дао Гань присоединился к остальным, все вошли в библиотеку.

Судья Ди указал на маленькую картонную коробочку, лежавшую на полу.

– В тот день, – сказал он, – я оставил ее на столе, рядом с письменным прибором. Это – та самая коробочка с засахаренными сливами, которую мы нашли в рукаве генерала. Мышь учуяла их. Смотрите, на пыли, которая покрывает стол, все еще видны следы маленьких лапок.

Судья сделал шаг и осторожно взял коробочку двумя пальцами. Он положил ее на стол.

Все увидели, что уголок крышки был отогнут.

Судья открыл коробочку: одной из девяти слив не было на месте.

– Это было второе орудие убийства, – мрачно произнес судья Ди. – Сливы отравлены.

Затем он приказал Дао Ганю:

– Осмотрите пол и найдите эту сливу. Не трогайте ее!

Дао Гань встал на колени. Он нашел наполовину съеденную сливу под одной из книжных полок.

Достав зубочистку из шва халата и подцепив на нее сливу, судья Ди положил сливу обратно в коробку и закрыл крышку.

– Заверните эту коробку в лист промасленной бумаги, – сказал он десятнику Хуну. – Мы отнесем ее в суд для дальнейшего изучения.

Оглянувшись кругом, судья покачал головой.

– Нам нужно вернуться назад в управу, – сказал он. – Пусть Дао Гань снова опечатает двери, а два пристава продолжат нести стражу.

В управу шли в молчании.

Сразу по возвращении судья попросил служителей принести чайник с горячим чаем.

Все уселись за стол; Дао Гань и Хун заняли свои обычные скамеечки.

В молчании выпили по чашке горячего чая.

Затем судья Ди молвил:

– Десятник, пусть кто-нибудь из гонцов отправится за тем самым старым лекарем.

Когда десятник вернулся, передав распоряжение, судья сказал:

– Дело об убийстве становится все более и более запутанным. Мы еще не успели установить, каким образом убийца прикончил жертву, как обнаружили, что у него в запасе был еще один способ. Стоило нам только узнать, что у обвиняемого У есть таинственная подруга, как тут же выяснилось, что у обвинителя Дина тоже имеется тайная возлюбленная!

– А не может оказаться так, господин, – лукаво проговорил Дао Гань, – что речь идет об одной и той же девушке? Если У и Дин – соперники, то это представляет все случившееся в совершенно новом свете!

Судья Ди посмотрел благожелательно на говорившего.

– Что ж, – сказал он, – это интересное предположение.

После некоторого молчания Дао Гань продолжил:

– До сих пор не могу уразуметь, как убийца сумел убедить Дина принять в подарок коробку с отравленными сливами! Ведь убийца, скорее всего, вручил их генералу лично. Мы же видели эту груду подарков на столе в коридоре. Если бы он просто положил их там, то как мог он быть уверен, что генерал возьмет именно эту коробку? Ее с тем же успехом мог взять сюцай Дин или любой челядин.

– И, кроме того, – заметил десятник, – вот еще одна задачка: почему убийца не извлек коробку из рукава генерала после убийства? Зачем оставлять такую улику на месте преступления?

Дао Гань в задумчивости покачал головой и затем молвил:

– Нам еще ни разу не приходилось сталкиваться с таким количеством загадок одновременно. Кроме того, таинственный приятель Цзянь Моу все еще разгуливает на свободе и замышляет бог весть какую новую каверзу. Неужели нам так и не удастся догадаться, кто он таков?

Судья Ди кисло улыбнулся.

– Мы ничего о нем не знаем, – ответил он. – Вчера вечером Цзяо Дай доложил мне, что допросил бывших стражников и советников Цзяня. Никто из них не смог сказать ничего определенного. Таинственный незнакомец всегда являлся поздно ночью, укутанный длинным плащом, который скрывал все его черты. Лицо его было снизу обмотано платком, верхнюю же половину скрывал капюшон. Он даже рук своих не показывал, все время прятал их в рукавах халата!

Выпили еще по кружке чая.

Появился служитель, который сообщил, что прибыл присяжный врач.

Судья Ди посмотрел сурово на старого лекаря.

– В тот день, когда вы проводили досмотр тела генерала, – сказал он ему, – вы обмолвились, что большинство ядов, вводимых внутренне, могут быть определены. Сейчас у меня при себе есть коробочка с засахаренными сливами. Мышь погрызла одну из них и сразу же умерла. Изучите эти сливы в моем присутствии и определите, каким ядом они отравлены. Если понадобится, то можете изучить и дохлую мышь.

С этими словами судья Ди вручил картонную коробочку врачу.

Старик извлек из свертка, который он принес с собой, кожаный футляр, содержавший набор острых ножей с короткими лезвиями и длинными рукоятками. Он выбрал и взял в руки один нож с очень острым лезвием.

Затем он достал квадратный листок бумаги из рукава халата и положил его на стол. Пинцетом лекарь взял погрызенную мышью сливу и положил ее на листок. С замечательной ловкостью он отделил от нее ломтик не толще тончайшей рисовой бумаги.

Судья и двое сыщиков внимательно следили за каждым его движением.

Старый лекарь разровнял ломтик на бумаге и принялся внимательно его изучать. Затем он попросил чашку кипяченой воды, неиспользованную кисть для письма и свечу.

Когда служитель принес все затребованное, врач смочил кисть в воде, а затем увлажнил ею ломтик сливы. Потом он взял кусочек глянцевой белоснежной бумаги, положил его сверху на ломтик и прижал ладонью.

Затем старик зажег свечу. Отделив глянцевую бумагу, он показал ее судье: на ней ясно виднелся мокрый отпечаток сливы. Врач подержал бумагу над пламенем, пока она не высохла.

После этого он поднес бумагу к окну и некоторое время пристально изучал ее, все время поглаживая указательным пальцем. Дао Гань встал с кресла, подошел к врачу и стал заглядывать к нему через плечо.

Закончив изучение, присяжный врач повернулся к судье и протянул листок бумаги ему, сказав:

– Прошу вас принять к сведению, что эта слива содержит большое количество ядовитой желтой краски, которая была введена в нее при помощи полой иглы.

Судья Ди медленно погладил свои бакенбарды. Посмотрев на бумагу, он спросил:

– Как вам удалось это обнаружить?

– Этот метод, – с улыбкой молвил старик, – давно уже применяется в нашем ремесле – несколько веков. Присутствие постороннего вещества в соке сливы определяется по цвету и зернистости. Если ваша честь приглядится к этому отпечатку, то вы легко заметите желтый оттенок. Разница же в зернистости поддается определению только чувствительными пальцами опытного аптекаря. Поскольку на срезе видны многочисленные маленькие отверстия, я заключил, что яд был введен при помощи полой иглы.

– Великолепная работа! – воскликнул одобрительно судья. – А теперь изучите все остальные сливы.

Пока врач трудился, судья Ди праздно вертел в руках пустую картонную коробку. Отогнув белую бумагу, которая покрывала ее дно, он внезапно склонился над ней, зорко всматриваясь в размытый красный отпечаток на краю бумаги.

– Однако! – заметил он. – Какая беспечная оплошность!

Десятник Хун и Дао Гань вскочили и тоже склонили свои головы над листком.

– Это половина печати У! – воскликнул Хун. – Та же печать, что он вчера приложил к своей картине.

Судья откинулся в кресле.

– Целых два признака прямо указывают на художника, – сказал он. – Во-первых, примененный яд. Все художники пользуются этой желтой краской и прекрасно знают, какой это сильный яд. Во-вторых – вот этот листок. Я предполагаю, что У использовал бумагу как подкладку, когда ставил печать на картину, и не заметил, как печать частично перешла на нее сквозь ткань.

– Именно в этом доказательстве мы так нуждались! – воскликнул возбужденно Дао Гань.

Судья промолчал. Он терпеливо ждал, пока старик закончит изучение остальных слив. Наконец старик провозгласил:

– Каждая из этих слив содержала смертельную дозу яда, ваша честь!

Судья взял со стола листок официальной бумаги управы и дал его врачу со словами:

– Запишите ваше свидетельство на эту бумагу и оставьте на нем оттиск большого пальца!

Старик увлажнил кисть и составил документ. После того как он приложил палец, судья со словами благодарности отпустил его. Затем он велел служителю позвать старосту Фана.

Когда староста явился, судья Ди приказал ему:

– Возьмите четырех приставов и арестуйте художника У Фэна!

Три удара в большой бронзовый гонг возвестили об открытии вечернего заседания суда.

Огромная толпа зрителей собралась в зале: старого генерала хорошо знали в Ланьфане.

Судья Ди взошел на помост. Первым делом он вызвал сюцая Дина.

Когда тот встал на колени перед скамьей, судья Ди молвил:

– Вчера вы появились перед этим судом и обвинили У Фэна в убийстве вашего отца. Я провел немедленное расследование и собрал улики, по которым У Фэн подлежит аресту. Однако в деле все еще остается много неясного. Сейчас мы допросим обвиняемого; призываю вас слушать внимательно. Если вы можете что-то добавить по любому вопросу, говорите, не смущаясь.

Судья написал повеление тюремному смотрителю. Вскоре два пристава ввели У в зал суда. Когда художник подошел к помосту, судья Ди отметил про себя, что на лице его не видно особых следов волнения.

У встал на колени и стал почтительно ожидать вопросов судьи.

– Назовите ваше имя и занятие, – сухо сказал Ди.

– Я, ничтожный, – ответствовал юноша, – зовусь У Фэном. Я сдал экзамен на звание сюцая и занимаюсь художеством по душевной склонности к этому занятию.

– Вы, – сурово сказал судья, – обвиняетесь в убийстве генерала Дин Ху-гуо. Говорите правду!

– Ваша честь, – спокойно отвечал У, – я полностью отрицаю предъявленное мне обвинение. Мне известно имя жертвы и преступление, из-за которого генерал был изгнан с военной службы, поскольку я часто слышал от моего отца рассказы об этой постыдной истории. Но прошу отметить, однако, что с генералом я никогда не встречался и даже не знал, что он проживает в Ланьфане, пока его сын не принялся распространять злостные слухи обо мне, на каковые я даже не обратил внимания, поскольку считал их слишком вздорными, чтобы опровергать.

– Если это так, – холодно сказал судья, – то почему генерал Дин всегда опасался вас? Почему он держал ворота запертыми день и ночь и приговорил себя к добровольному заточению в библиотеке? К тому же, если вы ничего не замышляли против генерала, зачем вы тогда посылали каких-то бродяг следить за его домом?

– По поводу первых двух вопросов вашей чести, – отвечал У, – осмелюсь предположить только, что это – внутренние дела дома Динов, о которых до сих пор я вообще не подозревал, поэтому ничего не могу сказать по этому поводу. Что же касается последнего, то я никогда никого не посылал следить за домом Динов. Я требую, чтобы обвинитель представил хотя бы одного из людей, которых я якобы нанял для этой цели.

– Не будьте слишком самоуверенны, юноша! – холодно сказал судья. – На самом деле я уже схватил одного из этих бездельников. В должное время вы его здесь увидите!

У закричал в гневе:

– Этот негодяй Дин подкупил его, чтобы он лжесвидетельствовал!

Увидев, что У наконец потерял самообладание, судья Ди решил, что теперь самое время застигнуть его врасплох.

Он наклонился вперед в кресле и резко бросил в лицо У:

– Я, уездный начальник, скажу тебе, почему ты так люто ненавидел семью Динов. Вовсе не из-за старой распри между твоим отцом и генералом! Нет, у тебя был свой личный и отвратительный повод. Посмотри на эту женщину!

Говоря эти слова, судья извлек из рукава вырезанный из картины У кусок, на котором было только одно лицо богини Гуан Инь.

Передав его старосте Фану, чтобы тот показал его У, судья все время не сводил глаз ни с обвиняемого, ни с сюцая Дина. Он заметил, что, как только он намекнул, что в деле замешана женщина, оба юноши побледнели. В глазах Дина мелькнул страх.

Внезапно судья Ди услышал рядом сдавленный крик.

Староста Фан стоял, сжимая изображение в руке. Он посерел лицом так, словно только что увидел демона.

– Ваша честь! – вскричал он. – Это моя старшая дочь, Белая Орхидея!

Шепот побежал по толпе, возбужденной этим неожиданным известием.

– Тишина! – воскликнул судья голосом, подобным грому.

Он сам изумился не менее прочих, но ничем этого не выдал и спокойно сказал:

– Староста, покажите рисунок обвиняемому!

От судьи не ускользнуло, что если У был очень взволнован словами старосты, то сюцай Дин вздохнул с видимым облегчением.

У смотрел на картину остановившимся взглядом.

– Говори! – рявкнул судья. – Какие отношения связывают тебя и эту девушку?

У побледнел как смерть, но твердо сказал:

– Я отказываюсь отвечать на этот вопрос!

Судья откинулся на спинку кресла. Он холодно молвил:

– Похоже, обвиняемый, вы позабыли, что находитесь в суде. Я приказываю вам ответить на мои вопросы.

– Вы можете пытать меня хоть до смерти, – ясным голосом отвечал художник. – Ничто не заставит меня отвечать на этот вопрос!

Судья Ди вздохнул и сказал:

– Я обвиняю вас в неуважении к суду.

По знаку судьи два пристава сорвали с У халат. Двое других схватили его за руки и прижали лицом к полу. Затем они вопросительно посмотрели на старосту Фана, который стоял, держа в руке тяжелую плетку.

Староста посмотрел на судью со страдальческим выражением на лице.

Судья Ди понял все. Фан был справедливым человеком и боялся, что в гневе может забить У до смерти. Судья показал на одного пристава крепкого телосложения.

Тот забрал плетку у старосты, затем занес в воздухе мускулистую руку, и плетка с силой опустилась на обнаженную спину У.

Плеть все стегала и стегала спину стонущего художника. После десятого удара кровь хлынула из рассеченного тела. Но У молчал, и было видно, что говорить он не собирается.

После двенадцатого удара У лишился чувств.

Пристав остановил пытку. Судья Ди знаком приказал другим двоим приставам поднять У с пола и поставить его на колени. Они принялись жечь пропитанную уксусом тряпку у него под носом, пока художник не пришел в сознание.

– Посмотри в лицо начальнику! – приказал судья Ди.

Один из приставов схватил У за волосы и запрокинул ему голову. Губы У конвульсивно двигались. Безжизненным голосом он прошептал:

– Я ничего не скажу.

Пристав уже занес тяжелую рукоять плетки, чтобы ударить У по лицу, но судья Ди знаком остановил его и спокойно обратился к У:

– У, вы образованный юноша. Неужели вы не понимаете все безумие вашего поведения? Я знаю о ваших отношениях с бедной заблудшей девушкой гораздо больше, чем вы предполагаете.

У отрицательно покачал головой.

– Я знаю, – бесстрастно продолжал судья, – что вы встречались с Белой Орхидеей в «Приюте Трех Сокровищ», храме возле восточных врат, и что…

Внезапно У вскочил. Он с трудом держался на ногах, и пристав подхватил художника под руку, чтобы тот не упал, но У этого даже не заметил. Он поднял обнаженную правую руку, по которой струилась кровь, и, грозя кулаком судье, пронзительно закричал:

– Теперь она исчезнет навсегда. Это ты, пес чиновный, погубил ее!

Из толпы послышались громкие восклицания. Староста Фан сделал шаг к обвиняемому и тоже стал выкрикивать что-то бессвязное. Приставы не знали, что и делать.

Судья Ди постучал молотком по скамье. Он возгласил громовым голосом:

– Тишина и порядок!

Шум стих.

– Если это повторится, – сурово изрек судья Ди, – я буду вынужден приказать очистить зал! Пусть все останутся на своих местах.

У снова рухнул на пол. Его тело сотрясали рыдания. Староста Фан застыл по стойке «смирно». Он прикусил губу так сильно, что по подбородку заструилась кровь.

Судья Ди медленно пригладил бороду.

Затем его глубокий голос нарушил скованное молчание:

– Сюцай У, вы видите, что вам ничего не остается, кроме как поведать всю историю целиком. Из вашего последнего выкрика следует, что я подверг жизнь Белой Орхидеи опасности, упомянув о ваших тайных свиданиях в заброшенном храме, а значит, это вы ответственны за ее исчезновение. У вас было времени более чем достаточно для того, чтобы предупредить меня.

Судья сделал знак, и приставы поднесли У чашку крепкого чаю. Он осушил ее в один глоток, а затем произнес убитым голосом:

– Теперь ее тайна известна всему городу. Теперь ее не спасти!

Судья Ди сухо заметил:

– Предоставьте суду решать, можно ли ее спасти или нет. Еще раз прошу вас рассказать все, как есть.

У взял себя в руки и тихо начал:

– Возле восточных врат стоит небольшой буддийский храм, называющийся «Приютом Трех Сокровищ». Много лет назад, когда дорога на запад еще лежала через Ланьфан, он был построен монахами из Хотана. Когда монахи ушли отсюда, храм пришел в упадок, люди из соседних домов разобрали двери и мебель на дрова. Но роспись на стенах, великолепная роспись, сохранилась.

Я обнаружил эти фрески случайно, когда блуждал по городу в поисках образцов буддийского искусства. Я стал часто захаживать в храм и перерисовывать там эти росписи. Особенно мне полюбился маленький внутренний садик за храмом; по ночам я пробирался туда, чтобы наслаждаться лунным сиянием.

Как-то вечером недели три тому назад я крепко выпил и отправился в храм, чтобы ночной воздух освежил мою голову.

Сел на каменную скамью и тут вижу – входит в сад девица.

У потупился; в зале царила мертвая тишина.

Подняв голову, художник посмотрел перед собой невидящими глазами и продолжил:

– Показалась она мне самой богиней Гуан Инь, сошедшей на землю, облачившись в тонкий халат из белого шелка, накинув на голову белый шелковый платок. На ее прелестном лице застыла глубокая, невыразимая печаль, слезы блестели на бледных щеках. Божественные черты ее навсегда запечатлелись в моей памяти, я буду помнить их до самой смерти.

У закрыл лицо ладонями, а затем бессильно опустил руки.

Странное свидание У Фэна в храмовом саду

– Кинулся к ней, лепеча какие-то бессвязные слова, а она отшатнулась испуганно и прошептала: «Не смей говорить со мной, уходи! Я боюсь тебя!» Тогда я упал перед ней на колени, умоляя поверить мне.

Она запахнула плотнее халат и молвила тихим голосом: «Мне велено не покидать дома, но сегодня ночью я выскользнула наружу. Сейчас мне пора назад, иначе меня убьют! Никому не рассказывай обо мне. Я еще вернусь!»

Тут набежавшее облачко закрыло луну. В темноте я услышал звук легких, поспешно удалявшихся шагов.

В ту ночь я до самой зари обыскивал весь храм и его окрестности. Но она исчезла бесследно.

У замолчал. Судья Ди знаком повелел, чтобы ему дали еще одну чашку чая, но У нетерпеливо помотал головой.

– С того самого незабываемого вечера я ходил в заброшенный храм каждый вечер. Но она так больше и не пришла. Очевидно, ее держат где-то взаперти. Теперь, когда все узнали об ее ночном визите в храм, тот, кто похитил девушку, наверняка убьет ее.

И У снова разразился рыданиями.

После небольшой паузы судья Ди заговорил снова:

– Теперь вы убедились сами, юноша, как опасно не договаривать до конца. Суд сделает все возможное для того, чтобы отыскать девицу. А вы между тем расскажите нам, как вы убили генерала Дина!

– Я поведаю вам все, что угодно, ваша честь, но не сейчас! Умоляю вас, пошлите людей, чтобы спасти эту девушку, пока еще не слишком поздно!

Судья Ди пожал плечами и сделал знак приставам, которые схватили У и поволокли его обратно в застенок.

– Сюцай Дин, – молвил судья, – дело приобрело неожиданный оборот, который, впрочем, не имеет касательства к убийству вашего отца. Ясно, однако, что дальнейший допрос обвиняемого сейчас бесполезен. Посему я прекращаю слушание на некоторое время. – С этими словами судья встал и сошел с помоста.

Толпа зрителей медленно растеклась из присутствия, оживленно обсуждая между собой последние волнующие новости.

Переодевшись в домашний халат, судья Ди повелел десятнику Хуну позвать старосту Фана.

Ма Жун и Дао Гань уселись на скамеечки возле стола судьи.

Когда староста вошел, судья Ди сказал:

– Староста, я понимаю ваше душевное потрясение. Какое несчастье, что я не показал вам эту картину раньше, но я не мог и предположить, что она имеет какое-то отношение к вашей старшей дочери. И тем не менее это первое известие о ней за все время.

Произнося эти слова, судья взял кисть, алую тушь и выписал три повеления.

– Сейчас вы, – продолжал он, – возьмете двадцать вооруженных людей и немедленно направитесь в «Приют Трех Сокровищ». Ма Жун и Дао Гань покажут вам путь. Опытней их нет у меня сыщиков, они знают свое дело. Эти бумаги позволят вам входить в любой дом в квартале и проводить обыск!

Судья приложил большую печать управы к бумагам и вручил их Ма Жуну. Ма Жун поспешно сунул их в рукав, после чего все трое удалились.

Судья Ди тем временем повелел служителю принести чайник с горячим чаем. Отхлебнув из чашки, он обратился к десятнику Хуну:

– Мне отрадно, что староста теперь хоть что-то знает о своей пропавшей дочери. Теперь, когда известно, что это она изображена на картине, я начинаю находить в ее чертах сходство с младшей дочерью Фана, Черной Орхидеей. Как я этого сразу не заметил!

– Единственный, кто обратил на это внимание, ваша честь, – лукаво заметил десятник, – был наш славный боец Ма Жун.

Улыбка тронула губы судьи.

– Это может означать, – сказал он, – что Ма Жун разглядывал Черную Орхидею внимательнее, чем ты или я!

Тут же лицо судьи приняло обычное строгое выражение. Он сказал, взвешивая каждое слово:

– Одно Небо знает, в каком состоянии мы найдем бедную девочку, если вообще найдем. Если перевести описание, данное нашим восторженным приятелем-художником, с поэтического языка на язык обычных смертных, то в храм она явилась в одной ночной рубашке. А это означает, что ее держат взаперти в доме неподалеку от храма. Кто – неизвестно, возможно, какой-нибудь преступный сластолюбец, который, узнав, что она тайно покидала его дом, вполне мог убить ее. И в один прекрасный день мы найдем ее тело в пересохшем колодце…

– Между тем, – заметил десятник, – все это нисколько не приближает нас к разгадке убийства генерала Дина. Боюсь, придется подвергнуть У пыткам.

Судья сделал вид, что не слышал второй половины сказанного Хуном, и произнес:

– Занятная вещь: когда я упомянул в присутствии о том, что в дело замешана женщина, то побледнели и Дин и У. Как только Дин узнал, что речь идет о дочери старосты, он тут же успокоился. Это означает, что в убийстве генерала тоже каким-то образом замешана женщина, очевидно, та самая, которой Дин писал свои страстные послания.

Кто-то негромко постучал в дверь.

Десятник Хун встал и открыл. В кабинет вошла Черная Орхидея.

Она отвесила судье почтительный поклон и сказала:

– Я не смогла найти отца, поэтому я осмелилась потревожить вашу честь, чтобы сообщить новость.

– Заходите, не волнуйтесь, сударыня, – сказал радостно судья Ди. – Мы как раз беседовали об усадьбе Динов. Скажи мне, не удалось ли узнать, где молодой господин Дин проводит время, когда он не дома?

Черная Орхидея отчитывается перед судьей Ди

Черная Орхидея отрицательно покачала головой.

– Увы, ваша честь, – отвечала она, – слуги говорят, что они бы сами хотели, чтобы он почаще выходил из дома. По большей части Дин слоняется по усадьбе день-деньской, присматривая за челядью и распекая их при малейшей оплошности!

– Как он воспринял мое неожиданное посещение сегодня утром? – спросил судья.

– Я была в комнате молодого хозяина, когда слуга объявил о вашем прибытии. Он в это время сидел со своей женой и считал, во что обойдутся похороны генерала. Молодой хозяин очень обрадовался, что ваша честь пришли снова. Он сказал жене: «Разве я тебе не говорил, что в первый раз они очень плохо осмотрели отцовскую библиотеку? Какая радость, что судья вернулся, уж теперь-то он ничего не упустит!» Жена возразила ему мягко, что он зря считает себя умнее господина уездного начальника, а затем Дин побежал встречать вашу честь.

Судья беззвучно сделал глоток из чашки, а затем сказал:

– Спасибо тебе за твою службу, девица. У тебя зоркие глаза и чуткие уши. Возвращаться в усадьбу Динов тебе не обязательно. Сегодня мы кое-что разузнали про твою старшую сестру, и твой отец отправился на ее поиски. Отправляйся к себе: я уверен, что отец твой вернется с добрыми вестями.

Черная Орхидея тут же ушла.

– Странно, – заметил десятник Хун, – что сюцай так редко выходит из дома по ночам. Где же его любовное гнездышко, в котором он встречается с этой незнакомкой?

Судья Ди кивнул и сказал:

– Конечно, это могла быть старая история, которая давно уже позади. Чувствительные люди имеют несчастливый обычай сохранять воспоминания об угасших страстях. И все же, сдается мне, письма, которые принесла Черная Орхидея, были написаны совсем недавно. Сумел ли Дао Гань распознать в них какое-нибудь указание на то, кто эта женщина?

– Нет, – отвечал десятник, – но работа Дао Ганю понравилась. Он переписал письма своим лучшим каллиграфическим почерком и при этом все время посмеивался.

Судья Ди снисходительно улыбнулся. Он порылся в бумагах на столе и отыскал сделанные Дао Ганем копии, чисто выписанные на узорчатой бумаге для писем.

Откинувшись на спинку кресла, судья принялся читать. Через некоторое время он сказал:

– Все об одном и том же, хотя и на разный лад. Сюцай Дин влюбился по уши. Как будто у поэзии нет других тем! Вот, послушай:

Дочитав стихи, судья швырнул листок бумаги на стол.

– Размер есть, – буркнул он, – вот и все, что я могу сказать об этом.

И он принялся в раздражении теребить бороду.

Внезапно судья снова схватил прочитанный листок и жадно впился в него глазами.

Десятник Хун понял, что судья что-то нашел. Встав, он подошел к начальнику и заглянул к нему через плечо.

Судья изо всех сил ударил кулаком по столу.

– Дайте мне показания домоправителя во время допроса в усадьбе Динов! – приказал он.

Пристав принес кожаную коробку с бумагами, касающимися убийства, и извлек из нее показания, заверенные печатью.

Судья Ди быстро пробежал документ глазами, положил его обратно в коробку, встал с кресла и принялся прохаживаться по кабинету.

– Как глупы бывают влюбленные! – внезапно воскликнул он. – Я наполовину разгадал убийство генерала. Какое гнусное, отвратительное преступление!

Уже пробили первую ночную стражу, когда Ма Жун, Дао Гань и староста Фан собрались у казармы стражников в восточной четверти города. Лица их выражали усталость и разочарование.

Они молчаливо уселись за квадратный стол.

Прочесывание веселого квартала ничего не дало.

Ма Жун разбил приставов на три отряда по семь человек. Один отряд возглавлял Дао Гань, другой – староста Фан и третий – сам Ма Жун. Каждый отряд незаметно просочился в квартал разными путями. Под различными предлогами сыщики наводили справки в лавках и других местах, где собирался народ, после чего входили в частные дома и обыскивали их.

Отряд старосты застиг врасплох воров, собравшихся на тайную сходку, Ма Жун вспугнул посетителей игорного притона, а Дао Гань потревожил парочки в подпольном доме свиданий, но никому из них не удалось обнаружить ни малейших следов Белой Орхидеи.

Дао Гань с пристрастием допросил хозяйку подпольного дома свиданий. Он знал, что если девушку похитили и держат где-то под замком, то такая особа, как эта хозяйка, рано или поздно проведала бы об этом. Однако полчаса изнурительных расспросов убедили Дао Ганя, что та ни сном ни духом не ведает о Белой Орхидее; мимоходом, правда, он узнал много любопытного о некоторых видных горожанах.

Наконец сыщикам пришлось уже в открытую приступить к прочесыванию всех домов, сверяясь со списком жителей, составленным квартальными надзирателями. И тем не менее в конце концов они должны были признать свое поражение.

После долгого молчания Дао Гань молвил:

– Осталась единственная возможность, а именно – если девушку держали где-то здесь по соседству только несколько дней. А когда похититель проведал о ее тайной вылазке в храм, он забеспокоился и перевел ее в другое место или отдал ее в какой-нибудь притон.

Староста Фан замотал головой.

– Не могу поверить, – сказал он, – чтобы они продали ее в веселый дом. Наша семья здесь живет многие годы; рано или поздно кто-нибудь из посетителей узнал бы ее и рассказал нам! Подпольный дом свиданий – это более вероятно. Но на то, чтобы все их проверить, у нас уйдет немало дней!

– Кажется, мне говорили, – заметил Ма Жун, – что жители Поднебесной редко навещают веселый квартал в северо-западном углу города?

Староста кивнул.

– Эти грязные притоны, – сказал он, – посещают уйгуры, тюрки и другие приграничные варвары. Девицы в них всех кровей, остались они здесь с тех пор, когда город наводняли богатые варварские князьки и купцы из царств-данников.

Ма Жун встал и затянул пояс на халате.

– Надо отправиться туда немедленно, – решительно сказал он. – Чтобы не вызывать подозрения, я пойду один. Встретимся позже ночью в управе.

Дао Гань потеребил три волоска на левой щеке.

– Хорошая мысль, – сказал он задумчиво. – Надо спешить, потому что завтра весть об обысках облетит весь город. Я сейчас отправлюсь на Южную улицу и переговорю со всеми владельцами веселых домов. Не очень верю в успех, но мы не должны пренебрегать даже малейшей возможностью.

Староста настаивал, чтобы Ма Жун взял его с собой.

– На Северной улице собирается отъявленный сброд, – говорил он. – Идти туда в одиночку – это верное самоубийство!

– Не беспокойся за меня, – отвечал Ма Жун. – Я знаю, как надо держать себя с этими мерзавцами.

С этими словами он швырнул свою шапку Дао Ганю и повязал волосы какой-то грязной тряпкой, затем подогнул полы халата и закатал рукава.

Не обращая внимания на продолжавшего возражать старосту, Ма Жун вышел на улицу.

В центре города все еще было много людей, но Ма Жун шел быстро и уверенно, и все прохожие уступали дорогу этому здоровенному детине, явно разбойничьего облика.

Миновав рынок у Барабанной башни, Ма Жун очутился в бедняцких кварталах. Ряды низеньких домов-развалюх ютились здесь по обеим сторонам улицы. Тут и там уличные торговцы стояли под чадившими масляными светильниками. Они продавали дешевые лепешки и кислое мутное вино.

По мере приближения к Северной улице город становился более оживленным. Люди в странных иноземных нарядах толпились в винных лавках и что-то горланили на чужих и диких наречиях. Они почти не замечали Ма Жуна; видно было, что такие молодцы здесь не в диковинку.

Завернув за угол, сыщик увидел ряд домов, ярко освещенных цветными фонариками из промасленной бумаги. Он услышал, как кто-то перебирает струны варварской лютни, а вслед за этим тишину нарушили визгливые звуки флейты.

Внезапно тощий человек в рваном платье выступил из тени. Он сказал на ломаном китайском:

– Господин хотеть уйгурскую принцессу?

Ма Жун остановился и осмотрел незнакомца с головы до ног. Тот в ответ заискивающе улыбнулся, показав при этом сломанный зуб.

– Если бы я разбил твою морду в кровь, – ядовито процедил Ма Жун, – ты бы все равно не стал большим уродом, чем ты уже есть! Давай отведи меня в местечко повеселей. Да чтоб не дорого, понял?

Говоря эти слова, Ма Жун развернул сводника и пнул его под зад.

– Конечна, вже конечна, господин, – залепетал чужеземец и повел Ма Жуна в какой-то закоулок.

С двух сторон стояли одноэтажные дома. Некогда их фасады были богато украшены лепниной, но ветер и дождь смыли с нее позолоту, и никто не позаботился обновить ее.

Рваные засаленные занавески висели в дверных проходах. Из-за ширм густо накрашенные девицы на дикой смеси китайского и чужеземных наречий зазывали к себе мужчин.

Провожатый завел Ма Жуна в дом, который выглядел слегка лучше, чем прочие. Два больших бумажных фонаря освещали вход.

– Вот мы вже и приходить, господин, – сказал сводник. – Тут все уйгурские принцессы, каждая.

И добавил какую-то сальность, а затем протянул грязную ладонь за вознаграждением.

Ма Жун схватил сводника за горло и несколько раз ударил затылком о покосившуюся дверь.

– Это – вместо барабана, возвещающего о моем прибытии! – сказал он. – Вознаграждение получишь от своей хозяйки и не пытайся заработать дважды, ублюдок!

Дверь открылась, на пороге появился обнаженный верзила с выбритым наголо черепом. Он подозрительно воззрился своим единственным глазом на Ма Жуна; на месте другого глаза у верзилы был отвратительный багровый рубец.

– Этот пес, – злобно прорычал Ма Жун, – хочет получить с меня чаевые, которых он не заработал.

Верзила повернулся к своднику и заорал:

– Убирайся! Деньги получишь позже!

Затем он мрачно буркнул Ма Жуну:

– Заходи, путник!

В комнате царил отвратительный запах подгоревшего бараньего сала и стоял удушливый чад. Посреди земляного пола возвышалась огромная чугунная жаровня с тлеющими углями, вокруг которой на низеньких деревянных скамеечках сидело с полдюжины людей; они жарили куски сала, насаженные на медные спицы. Мужчин было трое, они разоблачились до пояса, оставшись в одних мешковатых шароварах. Цветной бумажный фонарик слабо освещал их потные лица. Женщины были одеты в широкие муслиновые юбки, красного или зеленого цвета, и коротенькие безрукавки, их волосы были убраны в тугие косы, переплетенные красными шелковыми нитями. Безрукавки они не застегивали, оставляя нагими груди.

Привратник подозрительно смотрел на Ма Жуна.

– Пятьдесят монет за еду и за женщину, платить вперед, – сказал он.

Ma Жун пробурчал что-то и принялся рыться в рукаве. Он извлек оттуда связку медяков и с трудом развязал узел на веревке. Затем неторопливо отсчитал пятьдесят монет и положил их на грязный прилавок.

Привратник протянул к ним руку, но Ма Жун быстро схватил его за запястье и прижал руку к прилавку.

– А выпивка входит в счет? – прорычал он.

Боль исказила лицо привратника.

– Нет! – простонал он.

Ма Жун отпустил руку и оттолкнул привратника. Затем он собрал монеты и сказал:

– Не пойдет! Пойду поищу местечко подешевле!

Привратник алчно взирал на ускользающую от него горсть медяков.

– Ладно, – сказал он. – Получишь кувшин вина!

– Так-то лучше, – сказал Ма Жун и направился к компании, собравшейся вокруг жаровни. Подражая другим мужчинам, он скинул халат с плеч, обнажив руки, а пустые рукава халата обмотал вокруг поясницы. Затем он уселся на свободную скамью.

Присутствующие оценивающе посмотрели на его могучий торс, покрытый шрамами.

Ма Жун взял с огня спицу с бараньим салом. Он любил вкусно поесть, поэтому его чуть не вытошнило от отвратительного запаха. Тем не менее он снял зубами кусок сала и съел его.

Один из троих уйгуров был очень пьян. Он обхватил рукой соседку за талию и раскачивался из стороны в сторону, напевая какую-то варварскую мелодию. Пот струился по его лицу и плечам.

Двое других не пили. Оружия при них не было, но Ма Жун знал, что их тугие, похожие на веревки, мышцы не стоит недооценивать. Они оживленно что-то обсуждали меж собой на родном языке.

Владелец поставил на пол перед Ма Жуном маленький глиняный кувшин.

Одна из девушек встала и подошла к прилавку. Взяв с полки трехструнную лютню, она запела, подыгрывая себе на ней. Голос у нее был грубый, но мелодия песни оказалась не лишенной изящества. Ма Жун заметил, что широкие муслиновые юбки почти ничего не скрывали от взора, поскольку тонкая ткань просвечивала.

Из двери в задней стене появилась девушка, привлекательная особой грубоватой красотой. На ней не было ничего, кроме свободной юбки из выцветшего шелка. Нагой торс отличался изяществом, но руки и груди были испачканы сажей; видно, девушка работала на кухне у очага. Босые ноги ступали по глинобитному полу.

Когда девушка подсела к Ма Жуну, на ее круглом лице мелькнула улыбка.

Встреча Ма Жуна и Тулби

Ма Жун поднес кувшин к губам и отпил глоток огненной жидкости. Затем он сплюнул на угли и спросил:

– Как тебя звать, красотка?

Девушка еще раз улыбнулась и покачала головой, показывая, что не понимает по-китайски.

– Ну и ладно, я с этой бабой болтать и не собирался! – сказал Ма Жун двум мужчинам, сидевшим напротив.

Тот, который был повыше, захохотал и спросил на чудовищном китайском:

– А как твое имя, незнакомец?

– Меня звать Юн Бао, – ответил Ма Жун. – А тебя?

– Меня все зовут Зверолов, – отозвался тот. – А девушку твою кличут Тулби. Зачем сюда пожаловал?

Ма Жун со значением посмотрел на Зверолова и положил руку на бедро Тулби.

– Ну, за этим так далеко можно было не ходить, – ухмыльнулся Зверолов.

Ма Жун злобно оскалился и встал с места. Девушка попыталась помешать ему, но он гневно оттолкнул ее. Подойдя к Зверолову, он схватил его за руку и заломил ее за спину.

– По какому праву ты меня допрашиваешь, грязный пес? – рявкнул он.

Второй уйгур сосредоточился на куске жареного сала. Владелец стоял у прилавка, ковыряясь в зубах. Видно было, что они не собираются приходить на помощь. Зверолов буркнул угрюмо:

– Не обижайся, Юн Бао! Я спросил лишь потому, что китайцы сюда редко заглядывают.

Ма Жун отпустил уйгура и сел на место. Девушка обняла Ма Жуна, и тот слегка потискал ее в ответ. Затем он одним глотком опорожнил кувшин.

Утерев губы тыльной стороной ладони, он молвил:

– Ну что ж, если мы собрались здесь как друзья, я готов отвечать на вопросы. На прошлой неделе я поспорил с приятелем, с которым служил на заставе в трех днях пути отсюда. Я стукнул его по голове, а у него череп возьми и расколись. Поскольку начальство таких шуток не любит, я решил, что мне лучше отправиться в долгий путь. Вот я и добрался досюда, да только жить не на что. Если у вас найдется денежная работенка, то я вам сгожусь.

Зверолов быстро перевел слова Ма Жуна своему приятелю, человеку с остроконечной головой. Затем оба с уважением посмотрели на Ма Жуна.

– Сейчас здесь особо заняться нечем, брат! – осторожно ответил Зверолов.

– Ну а как насчет того, – сказал Ма Жун, – чтобы украсть какую-нибудь девицу? На этот товар всегда есть спрос!

– Только не в этом городе, брат! – отвечал другой. – Во всех притонах нет в девицах недостатка. Пару лет назад, когда караванный путь шел через Ланьфан, на этом можно было заработать, но не теперь.

– А китайские девушки тут у вас есть? – спросил Ма Жун.

Зверолов покачал головой.

– Ни одной, – ответил он. – А что, эта бабенка тебе чем-то нехороша?

Ма Жун сдернул с девушки юбку.

– Да нет, все в порядке, – ответил он. – Я вообще-то непривередливый.

– Вы все, китайцы, любите нос воротить от наших красавиц! – задиристо сказал уйгур.

Ма Жун решил, что ссора ему ни к чему, и молвил:

– Я не ворочу. Мне любые девушки нравятся.

Поскольку девушка не предпринимала никаких попыток снова надеть юбку, Ма Жун добавил:

– Особенно, когда они не скромницы.

– Да, – сказал Зверолов, – мы люди простые. И мужества в нас куда больше, чем в вас. В один прекрасный день мы обрушимся на вас с севера и запада и завоюем все ваши земли!

– Надеюсь, я до этого не доживу! – отшутился Ма Жун.

Зверолов снова внимательно посмотрел на Ма Жуна, а затем что-то долго говорил другому уйгуру. Тот сперва отрицательно покачал головой, но потом, похоже, согласился.

Зверолов встал и подошел к Ма Жуну. Он бесцеремонно оттолкнул девушку в сторону и уселся рядом с сыщиком.

– Послушай, брат! – начал он доверительно. – У нас для тебя есть работенка. Ты владеешь воинским оружием?

Ма Жун удивился вопросу и с готовностью ответил:

– Я был солдатом пару лет, друг! Я умею все, что полагается!

Зверолов кивнул.

– Скоро будет большая заваруха, – сказал он. – Найдется, чем заняться такому молодцу, как ты!

Ма Жун протянул открытую ладонь.

– Нет, нет! – воскликнул Зверолов. – Сейчас ты ничего не получишь. Но через несколько дней получишь столько, сколько сможешь унести.

– Я готов! – воскликнул обрадованно Ма Жун. – Где мы встретимся?

Зверолов снова быстро переговорил со своим приятелем. Затем он встал и сказал:

– Пойдем со мной, брат! Я познакомлю тебя с нашим главарем!

Ма Жун вскочил и набросил халат на плечи. Шлепнув девушку пониже спины, он сказал:

– Я еще вернусь, Тулби!

Они вышли из дома. Зверолов шел впереди.

Он провел Ма Жуна парой темных переулков, и они очутились среди каких-то развалин.

Остановившись перед маленькой лачугой, Зверолов постучал в дверь. Никто не отозвался.

Зверолов пожал плечами и толкнул дверь, жестом предлагая Ма Жуну следовать за ним.

Войдя, они уселись на низенькие скамеечки, покрытые овчиной. Кроме скамеечек в комнате была еще только низкая деревянная лежанка.

– Главарь скоро вернется, – сказал Зверолов.

Ма Жун кивнул и приготовился ждать.

Внезапно дверь распахнулась, и в лачугу ворвался широкоплечий человек, который что-то возбужденно прокричал Зверолову.

– Что он там молотит? – спросил Ма Жун.

Зверолов казался встревоженным.

– Он сказал, что судейские прочесали восточный квартал!

Ма Жун вскочил на ноги.

– Пора мне делать ноги! – воскликнул он. – Если меня поймают, мне конец! Вернусь завтра. Как мне снова найти это чертово место?

– Спроси Оролакчи! – ответил уйгур.

– Все, я побежал. А бабенка эта за мной до следующего раза!

И Ма Жун убежал.

Он застал судью Ди погруженным в глубокие раздумья у себя в кабинете.

Увидев Ма Жуна, судья сказал с видимым огорчением:

– Дао Гань и староста Фан только что вернулись. Они сказали, что поиски оказались бесплодными. Дао Гань посетил Южную улицу, но там не покупали новых девиц уже полгода. Удалось ли узнать что-нибудь про Белую Орхидею в северном квартале?

– Ничего, – отвечал Ма Жун, – но есть совсем иные вести.

И он поведал судье о своей встрече со Звероловом и Тулби.

Судья Ди рассеянно слушал. Затем он сказал:

– Эти мерзавцы, видно, хотят взять тебя в набег на другое племя. На твоем месте я бы не отправлялся с ними за реку!

Ма Жун в сомнении покачал головой, но судья продолжил:

– Завтра утром ты будешь сопровождать меня и десятника Хуна при посещении сельского имения наместника Да. Но вечером я разрешаю тебе снова отправиться на Северную улицу и разузнать побольше об этих варварах.

Судья Ди намеревался отправиться в имение наместника рано утром. Но не успел он допить свой утренний чай, как десятник Хун объявил, что госпожа Да вместе со своим сыном Да Шанем явилась к судье, как ей было назначено.

Судья Ди повелел впустить их.

Да Шань для своих лет оказался очень высоким мальчиком с открытым, умным лицом и уверенным взглядом; судье он сразу понравился.

Судья усадил вдову и мальчика перед столом. После обмена положенными любезностями судья сказал:

– Я сожалею, сударыня, что другие обязанности помешали мне заниматься вашим делом так усердно, как мне бы этого хотелось. Мне не удалось пока разгадать загадку картины. Однако я чувствую, что знай я больше о делах вашего дома при жизни вашего супруга, мне было бы легче справиться с этой задачей. Вот почему я хочу задать вам ряд вопросов, ответы на которые могут мне помочь.

Госпожа Да кивнула.

– Прежде всего, – продолжал судья Ди, – я хотел бы знать, как наместник относился к своему старшему сыну Да Кею. По вашим словам выходит, что Да Кей – человек бессердечный. А знал ли об этом наместник?

– Обязана отметить, – отвечала госпожа Да, – что, вплоть до самой смерти отца, Да Кей вел себя вполне порядочно. Я и догадаться не могла, что он способен на такую жестокость. Муж в моем присутствии всегда отзывался о нем хорошо и утверждал, что Да Кей очень помогает ему в ведении хозяйства. В моих глазах Да Кей был примерным сыном, который готов предупредить любое желание родителя.

– Тогда, сударыня, – продолжал судья, – не могли бы вы подсказать мне имена нескольких приятелей наместника здесь в Ланьфане?

Госпожа Да Кей слегка замялась, а потом ответила:

– Наместник не очень любил общество, ваша честь! Каждое утро он гулял в полях, после обеда же уходил в лабиринт и проводил там час-другой.

– А вы с ним туда ходили? – перебил вдову судья.

Госпожа Да покачала головой.

– Нет, – сказала она, – наместник всегда говорил, что там слишком сыро. Выйдя из лабиринта, он пил чай в садовом павильоне за домом. Потом он читал книгу или рисовал. Моя подруга, госпожа Ли, сама неплохо рисует. Часто он приглашал нас двоих в павильон и обсуждал с нами картины.

– Госпожа Ли еще жива? – спросил судья.

– Думаю, что да. Раньше она жила неподалеку от нашего сельского имения. Она часто навещала меня; это очень добрая женщина. К несчастью, она овдовела сразу после свадьбы. Однажды я повстречала ее, гуляя в рисовых полях возле имения, и я ей очень полюбилась. После того как наместник взял меня в жены, мы продолжали дружить, поскольку наместник не возражал, даже скорее напротив. Он был чутким человеком, ваша честь! Понимал, что я, став хозяйкой такого большого дома, полного незнакомых мне людей, буду чувствовать себя иногда одинокой. Именно поэтому он просил, чтобы госпожа Ли приходила почаще, хотя, как правило, гостей он не привечал.

– А после смерти наместника госпожа Ли перестала с вами дружить? – спросил судья Ди.

– Нет, – сказала она. – Это из-за меня мы больше не видимся. После того как Да Кей выгнал меня из дома, я от горя и унижения вернулась в родительский дом и не наносила визитов госпоже Ли.

Судья увидел, что вдова очень взволнованна, и поспешно спросил:

– Так, значит, у наместника не было друзей в Ланьфане?

Госпожа Да взяла себя в руки; она кивнула и сказала:

– Мой супруг предпочитал одиночество. Однако однажды он обмолвился, что в горах неподалеку от города живет его старый близкий друг.

Судья Ди наклонился вперед:

– Как его зовут, сударыня?

– Наместник этого не говорил; я поняла только, что он испытывал к этому человеку глубочайшее почтение.

Судья Ди огорчился:

– Но это так важно, сударыня. Постарайтесь все же что-нибудь вспомнить.

Вдова задумчиво отпила из чашки чай и сказала:

– Как-то он навестил наместника – я запомнила этот визит, потому что ему сопутствовали необычные обстоятельства. Мой супруг раз в месяц принимал всех своих арендаторов; в этот день к нему любой мог прийти с жалобой или за советом. Однажды на двор явился старик крестьянин. Как только наместник увидел его, он устремился к нему и отвесил низкий поклон. Затем он провел крестьянина к себе в библиотеку и оставался там с ним несколько часов. Я тогда подумала, что он, должно быть, друг наместника и, наверное, святой отшельник. Но я не спрашивала никогда у супруга.

Судья Ди погладил бороду.

– Полагаю, – сказал он после недолгого молчания, – у вас имеются свитки, написанные рукой вашего супруга?

Госпожа Да покачала головой.

– Когда наместник взял меня замуж, – молвила она просто, – я не умела ни читать, ни писать. Он меня немного научил, но не до такой степени, чтобы я разбиралась в каллиграфии. Если что и осталось, то у Да Кея. Обратитесь к нему, ваша честь.

Судья Ди поднялся.

– Благодарю вас за то, что потрудились явиться, сударыня. Заверяю вас: сделаю все возможное, чтобы разгадать тайну картины. У вас замечательный сын, на лице видны признаки таланта!

Госпожа Да и Да Шань встали и отвесили низкий поклон. Затем десятник Хун проводил их к воротам.

Вернувшись, он сказал:

– Видно, ваша честь, нет труднее дела, чем достать образец почерка наместника. Неужели придется посылать за ним в столицу? У канцлера, должно быть, хранится немало донесений, составленных Да для императора.

– Это займет несколько недель, – отвечал судья. – Возможно, что у госпожи Ли есть картина, подписанная наместником. Выясните, жива ли она и где проживает. Что же касается отшельника, то по тому, что нам известно, вряд ли удастся его отыскать. Может, он уже умер.

– Собирается ли ваша честь рассматривать жалобу сюцая Дина на вечернем заседании? – спросил десятник Хун.

Прошлым вечером судья Ди не удостоил Хуна разъяснением того, что ему удалось понять из стихотворения сюцая, и десятник сгорал от любопытства.

– Говоря по правде, Хун, я еще не принял окончательного решения. Давай посмотрим, что выйдет из визита в сельское имение. Приготовь мой паланкин и позови Ма Жуна!

Десятник Хун знал, что настаивать бесполезно. Он сделал все, что велено: подготовил паланкин и позвал носильщиков и Ма Жуна.

Судья взошел в паланкин; Ма Жун и Хун вскочили в седла своих коней.

Они выехали из города через восточные врата и поехали по узкой дороге, бежавшей через рисовые поля.

На подступах к холмам Ма Жун спросил у крестьянина дорогу. Оказалось, что надо на первой развилине повернуть направо.

Проселок, на который они свернули, был почти заброшенным; он так густо зарос травой и кустарником, что для проезда осталась только тропинка посередине дороги.

Носильщики поставили паланкин на землю. Судья Ди вышел.

– Лучше идти пешком, ваша честь! – заметил Ма Жун. – Паланкин здесь не пройдет.

Сказав это, он привязал поводья своего коня к дереву; десятник Хун последовал его примеру.

Они зашагали по тропинке; судья шел первым.

После нескольких поворотов они неожиданно очутились перед большими воротами с привратницкой. Двойные створки были некогда покрыты позолотой и красным лаком, но теперь являли собой потрескавшиеся доски. Одна даже отскочила в сторону.

– Заходи кто хочет! – воскликнул удивленно судья.

– И тем не менее нет безопаснее места в Ланьфане! – заметил Хун. – Даже самый отважный грабитель не отважится переступить через этот порог. Зачарованное место!

Судья толкнул скрипучие ворота, и сыщики вошли в то, что некогда было прекрасным парком.

Теперь здесь царило запустение. Корни величественных кедров пробились сквозь каменные плиты, и тропинки заросли кустарником. Стояла полная тишина – даже птицы не пели.

Тропинку с трудом удавалось разглядеть в зарослях кустарника. Ма Жун рубил перед собой густую поросль, чтобы сделать для судьи проход. Вскоре они увидели развалившийся дом, окруженный широкой приподнятой террасой.

Одноэтажное просторное здание в прошлом, должно быть, имело внушительный вид. Теперь крыша провалилась в нескольких местах, а ветер и дождь заставили потемнеть деревянную резьбу на столбах и косяках дверей.

Ма Жун поднялся по покосившимся ступенькам на террасу и огляделся. Кругом никого не было.

– Встречайте гостей! – крикнул он громовым голосом.

Ему ответило лишь эхо.

Они вошли в парадную залу.

Штукатурка кусками свисала со стен. По углам стояла кое-какая старая, сломанная мебель.

Ма Жун крикнул снова, но опять никто не отозвался.

Судья Ди осторожно присел на ветхий стул. Он сказал:

– Вы, двое, осмотрите все здесь. Возможно, старики работают в саду за домом.

Судья Ди сложил руки и стал ждать. Он снова удивился необычной тишине, стоявшей вокруг.

И тут внезапно он услышал, как кто-то бежит.

В залу вбежали Ма Жун и десятник Хун.

– Ваша честь! – тяжело дыша, сообщил Ма Жун. – Мы нашли тела стариков слуг!

– Зачем же вы так кричите? – рассудительно молвил судья Ди. – Мертвые не кусаются. Пойдемте и посмотрим!

Сыщики провели судью темным коридором, который вывел их в просторный сад, окруженный со всех сторон древними соснами. Посреди сада стоял восьмигранный павильон.

Ма Жун молча показал на цветущую магнолию в углу сада.

Судья Ди спустился по лестнице с террасы и пошел напрямик через высокую траву. На бамбуковой лежанке, стоявшей под магнолией, он увидел останки двух людей, которые умерли несколько месяцев назад.

Кости торчали сквозь истлевшую одежду. Клоки седых волос прилипли к голым черепам. Скелеты лежали рядом друг с другом, руки скрещены на груди.

Судья Ди склонился и внимательно осмотрел останки.

– Сдается мне, – молвил он, – что эти два старика умерли своей смертью. Видно, когда один из супругов скончался от старости, второй лег рядом с ним и тоже умер. Пусть приставы отнесут эти тела в управу для досмотра. Но я думаю, что нас вряд ли ждут неожиданные открытия.

Ма Жун печально покачал головой.

– Теперь нам самим придется здесь со всем разбираться, – заметил он.

Судья Ди подошел к павильону.

Изящные решетки на оконных проемах говорили о былой красоте этого строения. Теперь не осталось ничего, кроме голых стен и большого стола.

– Здесь, – сказал судья Ди, – старый наместник читал книги и писал картины. Хотелось бы знать, куда ведет калитка в той изгороди.

Они вышли из павильона и приблизились к калитке. Ма Жун толкнул ее, и перед ними предстал вымощенный дворик, который заканчивался широкими каменными воротами, увитыми зеленой листвой. Сводчатая крыша была выложена голубой глазурованной черепицей. Слева и справа стеной вставал колючий кустарник и подстриженные деревья. Судья Ди посмотрел на каменную плиту с надписью, вделанную при помощи гипса в арку ворот.

Повернувшись, он сказал своим спутникам:

– Очевидно, это вход в знаменитый лабиринт. Посмотрите на это стихотворение:

Пристав и Ма Жун вгляделись в надпись, исполненную весьма затейливым почерком.

– Ни одного иероглифа не могу разобрать! – воскликнул Хун.

Судья Ди, казалось, не слышал его. Он словно окаменел, полностью уйдя в созерцание надписи.

– В жизни не видел каллиграфии совершенней, – вздохнул он. – К несчастью, лишайник так затянул подпись, что ее невозможно разобрать. Однако нет! «Отшельник, Облаченный в Журавлиные Перья». Какое диковинное имя!

Какое-то время судья размышлял, а затем продолжил:

– Никогда не слышал о таком. Но кто бы он ни был, каллиграфия великолепна. Когда видишь такой почерк, друзья мои, понимаешь, почему древние сравнивали творения великих каллиграфов с «поступью крадущейся пантеры и буйством драконов, сплетающихся в грозовых тучах».

Судья Ди прошел под аркой, все еще качая головой от восхищения.

– А я так считаю, что чем разборчивее почерк, тем он лучше! – прошептал Ма Жун десятнику Хуну.

За воротами возвышалась стена из старых кедров. Просветы между их могучими стволами были заполнены валунами и заросли тернистым кустарником. Кроны деревьев заслоняли солнце.

В воздухе стоял густой аромат гниющих листьев.

Справа две согбенные сосны образовали естественную арку. У основания корней одной их них был врыт камень с надписью «вход». За аркой темный, сырой проход шел какое-то время прямо, а затем резко сворачивал.

Вглядываясь в этот мрачный коридор, судья Ди внезапно почувствовал неземной ужас.

Медленно он повернулся в другую сторону. Слева начинался другой такой же проход с булыжниками, наваленными между кедровых стволов, но на каменной плите здесь уже было написано «выход».

Ма Жун и Хун стояли за спиной у судьи и молчали. Их тоже заворожила колдовская, жутковатая атмосфера этого места.

Судья Ди снова вгляделся в проем входа. Оттуда веяло холодом, который пробирал, казалось, до самых костей. Но воздух при этом был неподвижен, и листья не шевелились.

Судья Ди попытался отвести глаза в сторону, но лабиринт приковывал его взгляд. Он чувствовал непреодолимое желание войти. На миг ему даже почудилось, что он видит высокую фигуру старого наместника, стоящего в зеленоватой мгле за поворотом коридора.

С немалым трудом судья вновь овладел собой; чтобы развеять зловещее очарование, он уставился в землю, покрытую толстым слоем прелых листьев.

Внезапно сердце замерло у него в груди. На оголенном клочке земли прямо у себя под ногами он увидел след маленькой ножки, направленный в сторону входа в лабиринт, словно приглашая войти в него.

У судьи Ди непроизвольно вырвался возглас, затем он резко обернулся к спутникам и твердо сказал:

– Пожалуй, лучше не отправляться в лабиринт, не сделав соответствующих приготовлений.

Молвив эти слова, он прошел обратно под аркой, пересек дворик и вернулся в сад. Никогда в жизни солнечный свет не приносил ему такого облегчения.

Судья Ди посмотрел на высокий кедр, вздымавшийся над соснами, и сказал Ма Жуну:

– Хотелось бы иметь хотя бы приблизительное представление о величине и протяженности этого лабиринта. Для этого заходить в него вовсе не обязательно. Залезь на это дерево, и ты увидишь сверху все, что нужно.

– Не сложно сделать! – воскликнул Ма Жун.

Он распустил пояс и скинул верхний халат. Ма Жун подпрыгнул, уцепился за нижнюю ветку. Подтянувшись, он вскоре скрылся в густой листве.

Судья Ди и десятник Хун присели на упавшее дерево. Никто не проронил ни слова.

Над головами у них раздался треск. Ма Жун спрыгнул на землю и печально посмотрел на прореху в нижнем халате.

– Я взобрался на самую верхушку, ваша честь, – сказал он. – Оттуда мне удалось осмотреть лабиринт. Он круглый и покрывает собой не меньше циня земли, доходя до самого склона холма. Но как он устроен – непонятно. Кроны деревьев плотно сомкнуты, и дорожка просвечивает только кое-где. Местами над ней висит дымка – не удивлюсь, если внутри лабиринта полно маленьких водоемов.

– Не видел ли ты чего-нибудь вроде крыши павильона или домика? – спросил судья.

– Нет, господин, – отвечал Ма Жун. – Только море зеленой листвы!

– Странно, – задумчиво сказал судья Ди. – Раз наместник проводил в лабиринте так много времени, я предполагал, что внутри имеется что-то вроде маленького кабинета или библиотеки.

Судья встал и поправил свой халат.

– Давайте теперь внимательнее осмотрим дом, – предложил он.

Они снова прошли мимо садового павильона и двух неподвижных тел под магнолией, а затем поднялись на террасу.

Осмотрев множество помещений, они не увидели ничего, кроме сгнивших досок и кирпичей, выглядывающих из-под обвалившейся штукатурки.

Когда судья входил в полутемный коридор, Ма Жун, шедший впереди, окликнул его:

– Здесь есть закрытая дверь, ваша честь!

Судья Ди и десятник Хун подошли к нему. Ма Жун показал им на прекрасно сохранившуюся большую деревянную дверь.

– Это первая дверь в доме, которая закрывается как положено, – заметил десятник.

Ма Жун навалился на дверь плечом и чуть не упал, поскольку та легко распахнулась на хорошо смазанных петлях.

Судья Ди вошел в комнатку с единственным окном, забранным прочной железной решеткой. Комната была пуста, если не считать бамбуковой лежанки деревенского вида в углу. Пол был чисто выметен.

Десятник Хун тоже вошел и направился к зарешеченному окну.

Ма Жун поспешно вышел в коридор и стал у двери.

– Со времен истории с бронзовым колоколом, – сказал он судье Ди, – я избегаю замкнутых помещений. Пока ваша честь и десятник находятся внутри, я лучше посторожу дверь, чтобы какой-нибудь доброхот не запер ее снаружи!

Улыбка тронула губы судьи Ди.

Посмотрев на решетку и высокий потолок, он заметил:

– Ты прав, Ма Жун! Если дверь запрут, отсюда будет трудновато выбраться!

Проведя рукой по лежанке и не обнаружив на ней ни пылинки, судья добавил:

– Здесь кто-то жил совсем недавно.

– Недурное убежище, – заметил пристав. – Особенно для преступника!

– Или для пленницы, – задумчиво молвил судья Ди и приказал Хуну опечатать дверь.

Осмотрев другие комнаты, они не увидели больше ничего существенного. Уже близился полдень, и судья Ди принял решение возвращаться в управу.

Вернувшись в управу, судья Ди сразу же позвал к себе старосту Фана. Он приказал ему немедленно отправиться в сельскую усадьбу с десятью приставами и двумя носильщиками и доставить оттуда останки старика привратника и его жены.

Затем судья подкрепился прямо у себя в кабинете.

Во время обеда он пригласил к себе смотрителя архива, пожилого человека лет шестидесяти, рекомендованного ему старшиной цеха торговцев шелком. Смотритель некогда тоже торговал шелком и ныне ушел на покой, всю жизнь прожив в Ланьфане.

Склонившись над чашкой с супом, судья Ди спросил:

– Не доводилось ли вам слышать об ученом муже, который подписывается «Отшельник, Облаченный в Журавлиные Перья»?

Смотритель ответил:

– Ваша честь имеет в виду Учителя в Халате, Расшитом Журавлями?

– Возможно, речь идет об одном и том же человеке, – сказал судья Ди. – Он живет где-то за городом.

– Да, – ответил старик, – именно о нем и идет речь. Это отшельник, который обитает в горах за южными вратами уже столько времени, сколько я живу на свете. Никто не знает, сколько ему лет.

– Мне бы хотелось встретиться с ним, – сказал судья.

Старый смотритель с сомнением посмотрел на судью.

– Трудное дело, ваша честь! – заметил он. – Старый учитель никогда не покидает горную долину, и гостей он тоже не жалует. Я знаю, что он еще жив, только потому, что на прошлой неделе два сборщика хвороста видели, как он работал у себя на огороде, и рассказали об этом мне. Очень мудрый и ученый муж этот отшельник, ваша честь. Некоторые поговаривают, что он открыл Эликсир Жизни и скоро отправится из этого мира в обитель Бессмертных.

Судья Ди задумчиво погладил свою длинную бороду.

– Я слыхивал немало историй об отшельниках, – молвил он. – Однако на деле оказывалось, что это – просто лентяи и невежи. Правда, я видел образец почерка этого человека, и почерк этот – само совершенство. Возможно, он – исключение. А есть ли к нему дорога?

– Большую часть пути вашей чести придется пройти пешком, – отвечал смотритель. – Горная тропа там крутая и узкая, даже маленькое кресло-паланкин и то не пройдет.

Судья попрощался со смотрителем, поблагодарив его, и тут в кабинет вошел обеспокоенный Цзяо Дай.

– Надеюсь, ничего не стряслось в усадьбе Цзяня, Цзяо Дай? – спросил взволнованно судья.

Цзяо Дай сел, теребя свои усики, и сказал:

– Сразу и не объяснишь, господин, каким образом начальник замечает перемену в настроении солдат. Видно, все дело в чутье. Последнюю пару дней что-то с моими людьми не в порядке, я это чую. Я поговорил со старшиной Лином, и он мне сказал, что тоже встревожен. Он заметил, что кое-кто из солдат тратит больше денег, чем зарабатывает.

Судья Ди внимательно слушал.

– Нехорошие дела, Цзяо Дай! – сказал он задумчиво. – А теперь послушай, что говорит Ма Жун.

Тут Ма Жуну еще раз пришлось рассказать о своих приключениях на Северной улице.

Цзяо Дай покачал головой.

– Боюсь, беда неподалеку, господин! Наша хитрость с выдуманным полком, обходящим приграничье, оказалась палкой о двух концах. С одной стороны, она помогла нам одолеть Цзянь Моу и его людей. С другой стороны – она, возможно, навела варваров на мысль совершить набег на город, пока в него не прибыл гарнизон.

Судья Ди теребил бакенбарды.

– Набега только нам еще не хватало! – воскликнул он сердито. – Как будто нам тут слишком просто живется! Я подозреваю, что за всем этим стоит таинственный сообщник Цзянь Моу! Какой части людей, по твоему мнению, мы можем доверять?

Цзяо Дай задумался, а потом сказал:

– Я бы положился только на пять десятков, ваша честь!

Воцарилось молчание.

Внезапно судья Ди ударил кулаком по столу.

– Возможно, еще не поздно! – воскликнул он. – Твое, Цзяо Дай, замечание, про палку о двух концах, подало мне мысль! Ма Жун, нам немедленно нужен тот уйгурский головорез, с которым ты познакомился прошлой ночью. Мы можем схватить его, не производя переполоха?

Ма Жун с довольным выражением на лице положил свои огромные ладони на колени и сказал, хитро улыбаясь:

– При дневном свете, ваша честь, это будет не так просто, но попытаться можно!

– Отправься туда немедленно с Цзяо Даем, – приказал судья, – но помни, что все должно остаться в тайне. Если ты поймешь, что схватить его, не привлекая внимания, не удастся, брось это дело и возвращайся в управу!

Ма Жун кивнул. Он встал и жестом пригласил Цзяо Дая следовать за ним.

Они отправились в казарму стражников и уселись там в углу, перешептываясь. Затем Ма Жун в одиночку покинул управу.

Обойдя ее, он вышел на главную улицу и устремился к северным вратам города. На мгновение он остановился перед маленькой харчевней, а затем вошел внутрь.

Ма Жун уже наведывался сюда раньше. Хозяин приветствовал его по имени.

– Накрой мне обед в комнатке наверху! – велел Ма Жун и направился к лестнице.

На втором этаже он нашел пустую угловую комнатку. Сразу после того, как принесли обед, в дверь вошел Цзяо Дай и уселся за стол. Он проник в харчевню с черного хода.

Ма Жун поспешно скинул с плеч верхний халат и снял шапку. Пока Цзяо Дай укладывал их в узелок, Ма Жун взъерошил волосы и обмотал грязную тряпку вокруг головы. Заправив полы нижнего халата за пояс, он закатал рукава и, поспешно распрощавшись, покинул комнату. Спустившись на цыпочках по лестнице, он пробрался на кухню.

– Не найдется ли у тебя лишней пампушки, жирный ублюдок? – рявкнул он на повара, который потел над очагом.

Повар поднял глаза. Увидев дикого вида верзилу, он поспешно дал ему прилипшую к сковороде пампушку.

Ма Жун буркнул что-то себе под нос, схватил пампушку и вышел из кухни через черный ход.

Наверху Цзяо Дай принялся за трапезу. Увидев знакомый коричневый халат и остроконечную черную шапку чиновника из управы, подавальщик, который прислуживал ему, не понял, что перед ним совсем не тот человек, который вошел в харчевню.

Цзяо Дай решил уйти, когда хозяин будет чем-то занят.

Между тем Ма Жун направился на рынок, что возле Барабанной башни. Пробравшись между лотками уличных торговцев, он направился к самой башне.

В тени под арками основания башни никого не было. В дождливые дни бродячие торговцы часто использовали пространство под арками, чтобы выставлять свои товары, но сейчас, при ясном небе, они предпочитали свежий воздух.

Ма Жун бросил взгляд за плечо. Убедившись, что никто за ним не следит, он вошел под своды башни и начал взбираться по узенькой лесенке, которая вела на второй этаж.

Это было большое помещение, с огромными окнами со всех четырех сторон. В жаркую погоду люди иногда поднимались туда в поисках прохлады, но сейчас там никого не было.

Вход на третий ярус перекрывала деревянная дверь, на которой не было замка; ее запирал только железный засов, опечатанный красной печатью управы.

Ма Жун решительно сорвал печать, открыл дверь и направился на третий этаж.

Огромный круглый барабан возвышался на платформе посреди зала. Пыль густым слоем лежала на нем. Барабан этот использовался только в тяжелые времена для объявления тревоги; было видно, что такого не случалось уже много лет подряд.

Ма Жун кивнул и снова спустился вниз. Увидев, что никого кругом нет, он вышел из башни и направился в сторону Северной улицы.

При свете дня веселый квартал выглядел еще хуже, чем ночью. На улицах было пустынно. Очевидно, все отсыпались после бурно проведенной ночи.

Ма Жун поблуждал немного по переулкам, но так и не нашел того дома, где побывал прошлым вечером.

Тогда он толкнул первую попавшуюся дверь. За ней на деревянной лежанке дремала одетая в лохмотья девушка. Ма Жун пнул лежанку. Девушка медленно потянулась. Угрюмо посмотрев на Ма Жуна, она почесала голову.

Грубым голосом Ма Жун рявкнул:

– Оролакчи!

Внезапно девушка очнулась. Она соскочила с лежанки и исчезла за ширмой в дальнем конце комнаты, затем снова появилась оттуда, волоча за руку измурзанного маленького мальчишку. Указывая рукой на Ма Жуна, она что-то стала быстро говорить мальчугану. Затем сказала что-то Ма Жуну, который с готовностью кивнул головой, хотя не понял ни слова.

Мальчик сделал Ма Жуну знак и вышел на улицу; Ма Жун двинулся следом за ним.

Когда ребенок юркнул в щель между двумя домами, Ма Жун с трудом протиснул свое широкое туловище вслед за ним. Проходя под маленьким окном в стене, он подумал, что если кто-нибудь захотел бы сейчас размозжить ему череп, он сделал бы это без особого труда.

Халат Ма Жуна зацепился за гвоздь; посмотрев на разорванную полу, сыщик только рукой махнул.

Внезапно он услышал откуда-то сверху нежный голос, который сказал:

– Юн Бао! Юн Бао!

Он поднял глаза и увидел Тулби, которая выглядывала из того самого окошечка.

– А, это ты, моя зазноба! – радостно воскликнул Ма Жун.

Он заметил, что Тулби тоже очень рада встрече. Она шептала и шептала какие-то слова, глядя большими глазами на сыщика.

Ма Жун покачал головой.

– Не знаю, что у тебя за беда, лапочка, но я очень спешу. Загляну к тебе попозже.

Он двинулся с места, но Тулби, высунув из окошечка руку, ухватила его за воротник халата и, показав в ту сторону, куда скрылся мальчик, энергично покачала головой. Затем она провела пальцем по горлу.

– Ну, что они – головорезы, так это я знаю! – с улыбкой молвил Ма Жун. – Но ты не волнуйся, я уже как-нибудь справлюсь!

Тулби потянула его ближе к окошечку и приложилась щека к щеке сыщика. От девушки слегка пахло бараньим салом, но Ма Жуну это ощущение все равно понравилось.

Нежно разжав пальцы девушки, Ма Жун пошел дальше. В конце узкого прохода его поджидал мальчишка. Он что-то взволнованно лопотал: очевидно, он испугался, что потерял Ма Жуна.

Перебравшись через мусорную кучу, они залезли на развалившуюся стену.

Мальчик показал пальцем на чистенький оштукатуренный домик, стоявший посреди покосившихся лачуг, а затем убежал.

Ма Жун понял, что это тот самый домик, который они со Звероловом посетили прошлой ночью, и постучался в дверь.

– Войди! – громко ответили изнутри.

Ма Жун отворил дверь и застыл на пороге.

Высокий рослый человек стоял напротив него, прижавшись спиной к стене; в правой руке у него лежал приготовленный для броска острый нож.

После напряженной паузы человек сказал:

– Ах, это ты, Юн Бао! Садись!

Вложив нож обратно в кожаные ножны, Оролакчи уселся на низенькую скамейку. Ма Жун последовал его примеру.

– Прошлым вечером, – начал Ма Жун, – Зверолов привел меня сюда, но…

– Заткнись! – перебил его хозяин. – Если бы я всего этого не знал, ты бы уже был мертв. Мой нож меня еще ни разу не подводил!

Ма Жун подумал про себя, что это скорее всего правда. Уйгур блестяще говорил по-китайски. Сыщик решил, что это, должно быть, вождь какого-нибудь небольшого племени, и заискивающе улыбнулся.

– Мне сказали, господин, что у тебя найдется денежная работенка для меня, – сказал Ма Жун.

– Ты предатель, – презрительно процедил хозяин, – а предатели только о деньгах и думают. Хотя ты еще можешь быть полезен. Но прежде чем дать тебе поручение, я хочу кое-что разъяснить. Твоему здоровью пойдет на пользу, если ты не будешь пытаться работать на двух хозяев. А то и пискнуть не успеешь, как получишь нож в спину.

– Разумеется, господин, – поспешно заверил Ма Жун. – В моем положении…

– Заткнись! – тоном, не признающим возражений, сказал уйгур. – Слушай внимательно, повторять я не люблю. Три племени собираются на равнине за рекой. Завтра в полночь они войдут в город. Мы могли это сделать и раньше, но не хотели проливать лишней крови. Ваше китайское начальство лениво и самоуверенно. Город этот далеко от столицы, войска сюда пошлют не скоро. К счастью для нас, караванный путь на запад больше не лежит через Ланьфан. Поэтому нарушение сообщения с западными царствами-данниками не вызовет беспокойства у столичных властей. К тому времени, когда они соберутся с силами, мы уже создадим здесь наше царство и будем готовы к борьбе. Суть в том, что мы хотим захватить город внезапно. У нас все готово, чтобы напасть на управу и убить начальника и его людей. Но нам нужны китайцы, которые помогут справиться с городской стражей у врат.

– Ха! – воскликнул Ма Жун. – Какая удача! Вышло так, что у меня есть друг, который может вам помочь. Он бывший армейский десятник, что-то там натворил и поссорился с уездным начальником Ди, теперь дезертировал и скрывается. Этот Ди еще та сволочь, скажу я тебе!

– Вы, китайцы, всегда боитесь начальства, – с издевкой сказал уйгур. – А я никого не боюсь. Пару лет назад я зарезал одного уездного начальника собственными руками.

Ма Жун подарил хозяину восхищенный взгляд.

– Ну что же, – сказал он, – пора знакомить тебя с моим приятелем, который прекрасно владеет мечом и знает все о паролях и военной службе.

– Где он? – нетерпеливо спросил уйгур.

– Недалеко отсюда, господин! – отвечал Ма Жун. – Мы подыскали для него отличное убежище. Он выбирается только по ночам, днем же он спит, забираясь на третий ярус Барабанной башни.

Уйгур захохотал.

– Отлично придумали! – сказал он. – Там его никто искать не станет! Иди и приведи его!

– Как я уже сказал, господин, он не отважится выходить днем. Может, мы его навестим? Это не далеко!

Уйгур с подозрением посмотрел на Ма Жуна. Он подумал какое-то время, а затем встал и запихнул свой метательный нож за обшлаг рукава.

– Надеюсь, дружок, – сказал он, – ты не затеваешь какую-нибудь пакость. Иди первым. При любом твоем неверном движении я швырну тебе нож в спину, так что ты даже и не заметишь, откуда он прилетел.

Ма Жун пожал плечами.

– Зачем эти угрозы? – заметил он. – Мы и так в твоей власти. Одно слово судье – и мы пропали!

– И об этом тоже не забывай, дружок, – сказал уйгур.

Они вышли на улицу: Ма Жун шел впереди, уйгур – на некотором отдалении.

Войдя на рынок, Ма Жун увидел Цзяо Дая, стоявшего прислонившись к каменной памятной плите. Вложив ладони в рукава халата, он лениво созерцал толпу. Его остроконечная шапка и коричневый халат с черной опояской, а также его властный вид однозначно говорили о том, что это – уездный чиновник.

Ма Жун замедлил ход, это была его единственная надежда на успех; в любое мгновение уйгурский нож мог вонзиться ему между лопаток.

Двигаться слишком быстро он не мог, чтобы Цзяо Дай не потерял его из вида. Обливаясь холодным потом, он принялся разыгрывать свою роль.

Замешкавшись на миг, он дождался, пока Цзяо Дай поднимет руку и пригладит усы. Затем Ма Жун обошел мемориальную плиту сбоку.

Очутившись в безопасности под темными сводами Барабанной башни, он дождался уйгура.

– Видел, там, возле плиты? – возбужденно прошептал Ма Жун. – Это чиновник из уездной управы!

– Заходи! – сухо отозвался вождь. – Быстрее!

Ма Жун забрался по лестнице на второй ярус и дождался уйгура. Показав на сломанную печать на двери, Ма Жун сказал:

– Видишь? Там мой приятель и живет!

Уйгур достал нож из ножен, провел пальцем по острому лезвию и приказал:

– Вперед!

Ма Жун покорно пожал плечами и начал медленно подниматься по узкой лестнице, чувствуя спиной дыхание уйгура.

Как только Ма Жун пролез в люк, он воскликнул:

– Полюбуйтесь-ка! Дрыхнет, пес ленивый!

Говоря это, он стремительно одолел последние ступеньки и, показывая на барабан, воскликнул:

– Ты только погляди на него!

Уйгур высунул голову.

Ма Жун тотчас же изо всех сил пнул его в лицо.

Со стоном уйгур скатился по крутой лестнице.

Ма Жун со всем проворством последовал за ним, стремясь добраться до второго яруса раньше, чем варвар сможет воспользоваться своим ножом. Уйгур лежал на полу, опершись на левую руку. Судя по всему, он сломал ногу, и кровь струилась из ужасной раны на его бритой голове. Но глаза его светились зеленым огнем, а в кулаке он сжимал смертоносный нож.

Ма Жун решил, что размышлять не время. Обойдя уйгура, он пнул его прежде, чем тот успел повернуться. Голова уйгура снова с треском ударилась о ступеньку лестницы. Нож упал на пол. Уйгур лежал и не шевелился. Ма Жун подобрал нож и засунул себе за пояс.

Затем он связал уйгуру руки за спиной и ощупал его ногу, которая, очевидно, была сломана во многих местах.

Ма Жун спустился и вышел из башни. Небрежной походкой он добрался до рыночной площади, направляясь к каменной плите.

Там он встретил Цзяо Дая.

– Стой! – закричал тот, хватая Ма Жуна за руку.

Ма Жун выдернул руку и злобно посмотрел на Цзяо Дая.

– Держи свои руки от меня подальше, грязный пес! – рявкнул он.

– Я уездный чиновник! – прикрикнул на него Цзяо Дай. – Мне кажется, его превосходительство судья не откажется задать тебе несколько вопросов.

– Мне! – вознегодовал Ма Жун. – Я честный человек, служивый!

– Ты пойдешь со мной или мне тебя пристукнуть? – с угрозой в голосе сказал Цзяо Дай.

– Сколько еще собаки судейские будут угнетать нас? – воскликнул Ма Жун, обращаясь к толпе.

С тайным удовлетворением он заметил, что никто не пошевелился.

Ма Жун пожал плечами.

– Хорошо, – сказал он. – Все равно я ни в чем не виноват.

Цзяо Дай скрутил руки Ма Жуна и связал веревкой за его спиной.

– Слушай! – сказал Ма Жун. – У меня друг лежит больной. Позволь мне дать торговцу пампушками несколько медяков, чтобы отнес ему поесть. Он упал с лестницы и сломал ногу. Он лежит в башне на втором ярусе.

Зеваки захохотали.

– Боюсь, – сказал Цзяо Дай, – что твоего дружка в управе тоже хотят видеть. – Повернувшись к толпе, он прибавил: – Пусть кто-нибудь сбегает к стражникам и позовет четырех человек с носилками и старым одеялом.

Вскоре появился стражник с четырьмя дюжими молодцами с бамбуковыми шестами.

– Стражник, присмотри за этим разбойником! – приказал Цзяо Дай.

Взяв с собой двух молодцев, он направился в Барабанную башню. Уйгур лежал без сознания. Цзяо Дай ловко заклеил ему рот куском промасленной бумаги, затем закатал его в одно старое одеяло, а вторым обмотал уйгуру голову и плечи. Молодцы помогли снести тело вниз.

С уйгуром на самодельных носилках вся процессия двинулась в направлении управы. Цзяо Дай возглавил ее, волоча за собой Ма Жуна.

Они вошли в управу через боковые ворота. Уже внутри Цзяо Дай приказал стражнику:

– Поставь здесь носилки и можешь идти со своими людьми.

Как только Цзяо Дай затворил ворота, Ма Жун освободился от крепко завязанных веревок. Вместе с Цзяо Даем он отнес носилки в тюрьму, где положил уйгура на лежак в одной из камер.

Затем Ма Жун перевязал раненому голову, а Цзяо Дай, разрезав штанину, наложил лубок на сломанную ногу.

Ма Жун поспешил с докладом к судье.

Цзяо Дай запер двери камеры. Когда пришел смотритель, Цзяо Дай сказал ему, что схватил опасного разбойника и что, как только тот перестанет буйствовать, следует узнать и записать его имя.

В кабинете судьи никого не было, если не считать Дао Ганя, который дремал в углу.

Ма Жун разбудил его и спросил:

– Где его превосходительство?

Дао Гань поднял глаза.

– Судья удалился с десятником Хуном сразу вслед за тем, как ушел ты с Цзяо Даем, – ответил он. – А почему ты так взволнован? Что, этого твоего уйгура поймал?

– Нет, еще лучше того, – гордо молвил Ма Жун, – мы поймали убийцу начальника Баня!

– Значит, с тебя чарка вина вечером, брат! – радостно воскликнул Дао Гань. – Да, кстати, его превосходительство велел мне отправиться к Да Кею и пригласить его в управу к вечеру. Подозреваю, судья хочет допросить его по поводу смерти старого слуги и его жены. Так что мне бежать пора.

После того как Ма Жун и Цзяо Дай ушли, судья Ди взял лист бумаги из стопки, лежавшей на столе. Он смотрел на него, но, судя по всему, думал о чем-то другом.

Хун заметил, что судья обеспокоен.

Затем судья Ди раздраженно швырнул документ на стол и сказал:

– Ты, верно, и сам догадываешься, Хун, что, не схвати Ма Жун и Цзяо Дай этого человека, мы бы попали в опасную переделку!

– Им доводилось и труднее дела делать, ваша честь! – примирительно сказал пристав.

Судья Ди ничего на это не сказал. Следующие полчаса он разбирал различные бумаги.

– Что толку сидеть здесь? – сказал он внезапно. – Очевидно, Ма Жуну и Цзяо Даю повезло: они поймали вождя так, что никто не заметил. Погода стоит замечательная, пойдем-ка послушаем старика отшельника!

Десятник Хун знал по долгому опыту, что, когда судья переутомится от сидячей работы, взбодрить его может только какая-нибудь вылазка. Он быстро вышел во двор и оседлал двух коней.

Они выехали из управы через главные ворота и повернули на юг. Миновав мраморный мост, они покинули город через южные врата. Отъехав на некоторое расстояние по главной дороге, они спросили у крестьянина путь и свернули на проселок, который оканчивался у подножия гор.

Вскоре они спешились. Десятник Хун дал несколько медяков сборщику хвороста и попросил присмотреть за конями. Затем Хун и судья начали карабкаться по склону.

После трудного восхождения они очутились на горном гребне, который покрывал густой сосновый бор. Судья Ди остановился, чтобы перевести дыхание. Посмотрев на зеленеющую внизу долину, он поднял руки вверх, чтобы почувствовать освежающий горный ветер в широких рукавах халата.

Десятник тоже передохнул, и оба начали спуск по петлявшей тропке.

Внизу, в долине воздух был странно неподвижен. Тишину нарушало только журчание ручья.

Они пересекли реку по узкому каменному мосту. Отходившая вбок тропинка вела к хижине с низкой соломенной крышей, которая просвечивала сквозь зеленую листву.

Пробравшись через густой подлесок, они очутились перед грубо сделанными из стеблей бамбука воротами.

Внутри они обнаружили маленький сад. Со всех сторон их окружали цветущие растения высотой в человеческий рост. Судья подумал, что ему никогда не доводилось видеть такого количества великолепных цветов.

Оштукатуренные стены хижины были увиты лозой; казалось, что они вросли в землю под весом поросшей зеленым лишайником соломенной кровли. Несколько покосившихся деревянных ступенек вели к двери из простых досок. Дверь была распахнута.

Судья Ди хотел подать голос, чтобы хозяин заметил гостей, но никак не решался нарушить тишину.

Раздвинув высокие заросли, судья увидел веранду, сделанную также из бамбука. Старец, облаченный в какие-то лохмотья, поливал растение в горшках. На голове у старца была широкополая соломенная шляпа. В воздухе разливался тонкий запах орхидей.

Судья Ди раздвинул ветки и крикнул:

– Дома ли Отшельник в Халате, Расшитом Журавлями?

Старец обернулся. Низ его лица скрывали густые усы и длинная седая борода, вверху же черты скрывали поля шляпы. Старец не ответил, а просто махнул рукой в сторону хижины.

Затем он поставил лейку на пол и скрылся за домом, не сказав ни слова.

Судья Ди остался недоволен столь холодным приемом.

Приказав десятнику ждать его снаружи, судья поднялся по ступенькам и вошел в дом.

Он очутился в большой пустой комнате с оштукатуренными стенами и деревянным полом. Вся мебель состояла из грубо сколоченного стола и двух скамеечек перед низким широким окном и бамбуковым столом у задней стены. Все здесь очень походило на обычный крестьянский дом, если не считать удивительной чистоты.

Хозяина не было видно нигде. Судья Ди начинал жалеть о том, что он проделал весь этот долгий путь.

Вздохнув, он уселся на одну из скамеечек и выглянул из окна.

Красота цветущих растений, которыми была обсажена веранда, восхитила его. Редкие сорта орхидей наполняли все вокруг своим изысканным ароматом.

Судья Ди сидел и ощущал, как безмятежность этого места врачует его измученный мозг. Время, казалось, остановилось; где-то тихо-тихо гудела невидимая пчела.

Все раздражение судьи куда-то подевалось. Он облокотился на стол и праздно посмотрел по сторонам. Над бамбуковым столиком он заметил пару бумажных свертков, подвешенных на стене. На каждом из них великолепным каллиграфическим почерком было выписано изречение:

«Лишь две дороги ведут к вратам вечной Жизни: или заройся в грязь, словно червь, иль, как дракон, воспари к небесам».

Судья удивился необычности изречения; его можно было понять по-всякому. Под изречением стояла подпись и печать, но судье трудно было со своего места разобрать мелкие иероглифы.

Выцветшая голубая ширма у задней стены раздвинулась, и из-за нее появился старец. Он уже сменил лохмотья на просторный коричневый халат и снял с головы соломенную шляпу. В руке он держал чайник, из которого шел пар.

Судья Ди поспешно встал и низко поклонился. Старец кивнул в ответ и сел на скамеечку, стоявшую у окна. После недолгого колебания судья Ди тоже сел.

На лице старца, морщинистом как сушеное яблоко, ярко выделялись кроваво-красные губы. Когда, разливая чай по чашкам, отшельник наклонил голову, оказалось, что брови у него такие длинные, что из-под них не видно глаз.

Судья Ди почтительно ожидал, пока старец заговорит первым.

Закрыв чайник крышечкой, старец вложил руки в рукава и посмотрел судье Ди прямо в глаза. Глаза старца смотрели из-под густых бровей зорким взглядом сокола.

Отшельник молвил глубоким и звучным голосом:

– Простите старцу его неловкость. Я не избалован гостями.

Судья Ди хотел сказать «Да что вы!», но успел выговорить только «Да…», когда отшельник перебил его:

– Ах, Да! Так вы происходите из прославленного рода Да!

– Нет, нет! – заверил его поспешно судья. – Моя фамилия Ди. Я…

– Да, Да, – пробормотал отшельник. – Давно я не видел своего друга Да. Уж лет восемь прошло с тех пор, как он умер. Или девять?

Судья Ди подумал, что старик, очевидно, впал в детство. Но, поскольку ошибка отшельника вела судью прямо к цели его визита, он не стал пытаться разуверить старца.

– Да, – продолжал отшельник задумчиво, – великий человек был наместник Да. Уже лет семьдесят прошло с тех пор, как мы учились вместе в столице. Великий, великий был человек: планы его простирались далеко в будущее. Он собирался искоренить зло, произвести перемены в управлении Поднебесной…

Старик перешел на шепот. Мелко кивая головой, он поднес к губам чашку с чаем.

Судья Ди осторожно начал:

– Я хотел бы знать больше о том, как наместник Да жил здесь в Ланьфане.

Хозяин, казалось, и не услышал его. Он продолжал прихлебывать чай из чашки.

Тогда судья Ди тоже взял свою чашку и поднес к губам.

После первого глотка он понял, что чая вкуснее не пивал никогда в жизни. Сладкое благоухание словно разлилось по всему его телу.

Отшельник в Халате, Расшитом Журавлями, и судья Ди

Внезапно отшельник молвил:

– Воду я беру там, где родник уходит из скал. Вчера вечером я положил чайные листья в бутон хризантемы. Утром, когда цветок раскрылся навстречу солнцу, я извлек их, эти листья пропитались душой утренней росы.

Затем, безо всякого перехода, он молвил:

– Да отправился на службу, а я отправился скитаться по Поднебесной… Он стал сперва уездным начальником, затем правителем области. Его имя звенело в мраморных залах императорского дворца. Он преследовал пороки, оберегал и поддерживал добродетель и вплотную приближался к тому, чтобы переменить порядок вещей в Поднебесной. Но когда он уже это сделал, он обнаружил, что упустил из вида своего собственного сына. Он отказался ото всех высших должностей и поселился здесь, чтобы на покое заняться своими садами и землями. Разными дорогами мы пришли к одному итогу.

Старик внезапно захихикал как ребенок и добавил:

– Разница только в том, что одна дорога была долгой и мучительной, а вторая – короткой и прямой!

Тут отшельник внезапно замолчал. Судья Ди задумался, следует ли ему попросить разъяснить последнее замечание. Но прежде, чем он пришел к какому-нибудь решению, хозяин заговорил снова:

– Незадолго до его кончины мы с ним об этом беседовали. А потом он написал на свитке вот это изречение. Подойдите и полюбуйтесь его чудесным почерком!

Судья Ди поднялся на ноги. Приблизившись, он смог разобрать роспись: «Написано Да Шоу-цзянем в Обители Безмятежности». Теперь судья ясно видел, что завещание, найденное в свитке госпожи Да, – грубая подделка. Подпись была похожа, но явно принадлежала другой руке. Судья Ди задумчиво погладил бороду. Многое стало ему ясным.

Снова усевшись, судья сказал:

– Позвольте мне засвидетельствовать мое почтение. Каллиграфия наместника Да великолепна, но и ваша, господин, не многим хуже. Ваша надпись на воротах, ведущих в лабиринт, изумила меня…

Старик, казалось, не слышал его. Он перебил судью словами:

– Наместник был столь полон жизненных сил, что даже время не имело над ним власти. Даже на покое он не мог остановиться. Некоторые из его планов, задуманных с целью исправления старых неправд, простерлись даже в будущее и приносят плоды, когда он сам уже мертв! Ища уединения, он построил изумительный лабиринт. Как будто в одиночестве он мог скрыться от всех своих мыслей и затей, которые вились вокруг него, как потревоженные осы!

Старик покачал головой и налил еще чая.

Судья Ди спросил:

– Много ли друзей было здесь у наместника?

Отшельник медленно пригладил свои густые брови, засмеялся и молвил:

– Прожил на свете столько лет старый Да, а все читал и читал конфуцианцев. Он мне целую тележку книг прислал. Очень полезные книги, отменная растопка для очага!

Судья собирался почтительно возразить против столь презрительного суждения о классиках, но старец не дал ему промолвить и слова. Он продолжал:

– Конфуций! Вы его почитаете за дельного человека! Всю-то жизнь свою носился по Поднебесной, наводил порядок, давал советы тому, кто удосуживался его выслушать. Навязчивый был, что твой овод. Так и не мог остановиться, задуматься и уразуметь, что чем больше делаешь, тем меньшим обладаешь. Решительный человек был Конфуций. Совсем как наместник Да…

Старец вновь умолк. Затем он поднял глаза и сварливо прибавил:

– И ты такой же, молокосос!

От последнего заявления судья Ди совсем растерялся. В смущении он встал и, отвесив глубокий поклон, смиренно молвил:

– Могу ли я, ничтожный, побеспокоить вас единственным вопросом…

Отшельник тоже встал.

– «Единственным вопросом…» – буркнул он. – Один вопрос за собой другой тянет. Ты подобен рыбаку, который повернулся спиной к реке и сетям и карабкается на дерево в лесу, надеясь там поймать рыбу. А еще ты похож на человека, который сделал лодку из железа с дырой в днище и собрался переправиться через реку! Если хочешь решить задачу, начни с ответов на вопросы. Может, так и до решения доберешься. До свиданья!

Судья Ди собирался на прощанье поклониться, но отшельник уже скрылся за ширмой.

Судья вышел из дома и увидел, что десятник Хун дремлет на скамейке у ворот сада.

Ди разбудил своего помощника, который, продрав глаза, сказал со счастливой улыбкой:

– Никогда в жизни так крепко не спал! Мне приснилось, будто я снова шестилетний ребенок, и я вспомнил такие вещи, которые давным-давно позабыл…

– Да, – задумчиво отозвался судья Ди. – Воистину «Обитель Безмятежности».

На горный гребень поднимались в молчании.

Когда они очутились снова в сосновом бору, десятник спросил:

– Поведал ли отшельник что-нибудь важное вашей чести?

Судья Ди рассеянно кивнул.

– Да, – ответил он после некоторого молчания. – Я узнал многое. Теперь мне точно известно, что завещание, найденное нами в свитке, – подделка. Я также узнал, почему наместник внезапно подал в отставку. И я разгадал вторую половину дела генерала Дина.

Хун хотел расспросить судью поподробнее, но, заметив выражение лица Ди, воздержался от вопросов.

Передохнув немного, Ди и Хун спустились с горы. Сев на коней, они поскакали в направлении города.

В кабинете судью ожидал Ма Жун. Когда он начал рассказывать, как они с Цзяо Даем схватили уйгура, судья стряхнул с себя задумчивость и внимательно выслушал.

Ма Жун заверил судью, что никто ничего не заметил. Он подробно пересказал беседу с уйгурским вождем, опустив только неожиданную встречу с Тулби и ее слова; он посчитал, и вполне разумно, что судью не интересуют его романтические приключения.

– Отлично сработано! – воскликнул судья Ди, когда Ма Жун довел повесть до конца. – Теперь у нас все козыри на руках!

Ма Жун прибавил:

– Дао Гань сейчас беседует с Да Кеем в приемной. Заглянув туда недавно, я заметил, что он сердится, потому что Да Кей не дает ему слова вставить.

Судья улыбнулся и сказал десятнику Хуну:

– Пойди в приемную и скажи Да Кею, что, к моему огромному сожалению, я занят неотложными делами. Передай ему мои извинения и скажи, что приду, как только освобожусь.

Когда десятник уходил, судья спросил:

– Удалось ли вам узнать, где проживает госпожа Ли, подруга вдовы правителя?

– Я поручил заняться этим старосте Фану, ваша честь, – ответил Хун. – Я решил, что, поскольку он местный уроженец, ему удастся справиться с этим быстрее меня.

– Ты прав, – ответил судья и обратился к Ма Жуну. – Что показало вскрытие тел стариков слуг, найденных нами в саду правителя?

– Присяжный врач утверждает, что они скончались от естественных причин, ваша честь.

Судья Ди кивнул. Встав, он принялся облачаться в халат для официальных приемов. Надевая крылатую судейскую шапку, он внезапно сказал:

– Если я не ошибаюсь, Ма Жун, десять лет назад ты получил девятую, высшую степень в боксе?

Здоровяк пожал плечами и гордо молвил:

– Разумеется, ваша честь.

– А теперь вспомни, – повелел судья, – и расскажи мне, как ты относился к своему наставнику, когда был еще учеником второй или третьей степени!

Ма Жун не очень-то привык запоминать свои чувства. Он нахмурил страдальчески брови и после долгого молчания задумчиво молвил:

– Ну, что сказать, господин… я обожал своего учителя; он был одним из лучших мастеров своего времени. Но когда я бился с ним и он шутя уходил от моих самых хитрых приемов, нанося при этом мне один удар за другим, несмотря на мою отчаянную защиту, я по-прежнему восхищался им, но в то же время ненавидел за его бесконечное превосходство надо мной!

Судья Ди устало улыбнулся.

– Благодарю тебя, мой друг, – сказал он. – Сегодня я побывал в горах к югу от города и встретился там с человеком, который потревожил мой дух. А теперь ты сказал мне то, что я почувствовал, но не мог никак осознать!

Ма Жун так и не понял, о чем говорит судья, но был польщен похвалой. С широкой улыбкой на лице он отодвинул ширму, закрывавшую проход в зал заседаний. Судья взошел на помост.

Три удара гонга возвестили открытие вечернего заседания.

Никто не знал, что именно за дело будет слушаться сегодня, поэтому зрителей собралось не больше нескольких десятков.

Как только судья Ди уселся за скамью и открыл заседание, он дал знак старосте Фану. Четыре пристава встали на стражу у входных дверей.

– По важным государственным соображениям, – объявил судья, – никто не имеет права покидать суд до конца заседания!

Удивленный шепот пробежал по залу.

Судья Ди взял кисть и алой тушью написал повеление тюремному смотрителю.

Два пристава ввели уйгура, поддерживая его под руки.

Перед помостом пленник опустился на одно колено; сломанную ногу, стеная от боли, он вытянул перед собой.

– Назови нам свое имя и занятие! – повелел судья.

Вождь поднял голову; ненависть пылала в его глазах.

– Я князь Ульджин из Голубой Орды уйгуров! – отчеканил он.

– У вас, варваров, – холодно сказал судья, – человек называет себя князем, если владеет двадцатью конями. Но дело не в том. Император в своей бесконечной милости сделал своим данником хана уйгуров, и тот торжественно поклялся в вечной верности трону, взяв в свидетели Небо и Землю. А ты, Ульджин, замышлял напасть на город. Ты предал хана твоего народа и готовил мятеж против трона. Нет преступления хуже мятежа, и карается оно страшной казнью. Твоя единственная надежда на смягчение наказания – говорить правду, и одну только правду. А это означает, что ты должен назвать также имена приспешников из имперских подданных, которые согласились помогать тебе в осуществлении твоих коварных замыслов.

– Ты зовешь их приспешниками, – вскричал уйгур, – а я зову их отважными людьми! Кое-кто из китайцев полагает, что следует вернуть нам то, что у нас отняли. Не пасете ли вы коней на наших пастбищах, не вспахиваете ли наши луга, превращая их в рисовые поля? Не вы ли загоняете нас все дальше и дальше в пустыню, где наши кони и наш скот умирают у нас на руках? Я не скажу тебе имена тех, кто хотел помочь уйгурам вернуть их земли!

Староста занес руку для удара, но судья остановил его знаком.

Наклонившись в кресле, он спокойно сказал:

– Мне некогда тратить время попусту. Твоя правая нога и так сломана – ты не испытаешь особенного неудобства, если то же самое случится и с твоей левой ногой.

И судья вновь сделал знак старосте.

Два пристава опрокинули уйгура на спину и встали ногами на его ладони. Еще один принес деревянные козлы высотою в два фута.

Староста поднял левую ногу Ульджина, положил ее на козлы и привязал к ним, а затем вопросительно посмотрел на судью.

Судья кивнул, и один из приставов – мускулистый силач – нанес удар по колену тяжелой дубинкой.

Уйгур хрипло закричал.

– Не торопись, – приказал судья приставу, – наноси удары медленно.

Пристав два раза ударил по лодыжке и еще два раза – по бедру.

Ульджин кричал и ругался на своем языке, наконец, после нового удара по лодыжке, он выкрикнул:

– Настанет день, когда наши орды ворвутся в вашу проклятую страну, опрокинут стены и сожгут города. Тогда мы убьем вас всех, а ваших жен и детей обратим в рабство…

Тут он сорвался на протяжный вопль, поскольку палач еще раз изо всей силы ударил его по лодыжке. Когда палка вновь взлетела в воздух, чтобы нанести последний, крушащий кость удар, судья Ди поднял руку.

– Ты же понимаешь, Ульджин, – спокойно молвил он, – что этот допрос – пустая формальность. Я всего лишь хочу, чтобы ты подтвердил то, что твой китайский союзник уже и так сказал мне, когда доносил на тебя и твое племя. Мне известен весь ваш заговор!

С нечеловеческим усилием уйгур вырвал ладонь из-под ноги палача. Приподнявшись на локоть, он выкрикнул:

– Не пытайся обвести меня вокруг пальца, судейский пес!

– Увы, – холодно заметил судья Ди, – китайцы намного хитрее вас, глупых варваров. Твой приятель притворился, будто он на твоей стороне, а когда настал час, донес на тебя. Вскоре трон предоставит ему высокую должность в благодарность за ценные сведения. Неужели ты не видишь, что ты и твой невежественный хан остались в дураках?

Во время этой речи судья сделал знак Ма Жуну, который вывел Да Кея и поставил перед помостом.

Увидев распростертого на полу уйгура, Да Кей побледнел как смерть. Он попытался убежать, но Ма Жун вцепился ему в руку железной хваткой.

Когда же уйгур заметил Да Кея, он разразился целым потоком проклятий.

– Собачье отродье! – кричал он. – Жалкий предатель! Будь проклят день, когда честный уйгур доверился двуличной китайской шавке.

– Ваша честь, этот человек не в своем уме! – закричал Да Кей.

Судья Ди не обратил на эти слова никакого внимания. Он спокойно обратился к уйгуру:

– Кто были твоими сообщниками в усадьбе этого человека?

Ульджин назвал имена двух уйгурских воинов, которых Да Кей нанял в качестве учителей фехтования. Затем он закричал:

– И знайте, что среди китайцев были еще предатели! Этот пес Да надул меня, но я клянусь, что кроме него я нашел и других ублюдков, которые готовы были на все ради денег!

И он назвал имена трех лавочников и четырех солдат.

Дао Гань записал их.

Судья подозвал к себе Цзяо Дая и прошептал ему:

– Немедленно отправься в усадьбу Цзяня и заточи в темницу этих четырех солдат. Затем со старшиной Лином и двадцатью людьми пойди в особняк Да Кея и схвати двух уйгурских мечников. А уж потом займись лавочниками. А после этого дойдет очередь и до Зверолова и его дружков с Северной улицы.

Когда Цзяо Дай убежал выполнять приказ, судья Ди обратился к Ульджину:

– Я справедливый человек, Ульджин. Я не позволю соотечественнику получить вознаграждение после того, как тот сам же и соблазнил тебя на это преступление. Если ты желаешь, чтобы этот Да Кей получил по заслугам, поведай мне всю правду о том, как был убит судья Бань!

Глаза уйгура заблестели злобным торжеством.

– Вот моя месть! – воскликнул он. – Слушай, чиновник. Четыре года назад Да Кей дал мне четыре слитка серебра, чтобы я пошел в управу и сказал начальнику Баню, что ночью он может застигнуть Да Кея на тайной встрече с посланцами уйгур-хана возле речного брода. Судья явился туда в сопровождении одного сыщика. Как только мы выехали за городские врата, я оглушил начальника, а затем перерезал ему горло и отволок тело на речной берег.

Ульджин плюнул в сторону Да Кея.

– Ну что, получил награду, пес! – воскликнул он.

Судья Ди кивнул старшему писцу, и тот громко зачитал записанное за уйгуром. Ульджин согласился, что его показания записаны верно, и поставил на грамоте отпечаток большого пальца.

Затем судья Ди сказал:

– Ты, Ульджин, уйгурский князь и не подданный Поднебесной. Твое преступление относится к ведомству внешних дел. Только там смогут сказать, насколько глубоко ты и твой хан погрязли в кознях против Империи. Я не уполномочен выносить тебе приговор. Тебя доставят в столицу, где твоим делом займется приказ по делам варваров.

Он сделал знак старосте: Ульджина положили на носилки и отнесли обратно в темницу.

– Пусть преступник Да Кей предстанет передо мной! – повелел судья Ди.

Да Кея поставили на колени перед помостом, и судья Ди сурово сказал ему:

– Да Кей, ты повинен в измене; за это преступление законами предусмотрено ужасное наказание. Но, возможно, слава твоего покойного отца и мое прошение помогут смягчить ожидающую тебя ужасную участь. Посему я советую тебе сознаться во всем и поведать нам обо всех твоих преступлениях!

Да Кей не отвечал. Он опустил голову и тяжело дышал. Судья Ди сделал старосте знак не трогать его.

Наконец Да Кей поднял глаза и сказал слабым голосом, совсем не похожим на его обычный:

– Кроме уйгуров, у меня не было сообщников в моем имении. Я собирался сообщить моей челяди только в самый последний час о том, что мы собираемся захватить город. Четверо солдат я подкупил деньгами. Завтра в полночь они должны были зажечь сигнальный огонь на самой высокой башне в усадьбе Цзяня. Им я сказал, что это будет сигнал для двух разбойничьих шаек устроить в городе переполох и ограбить две ювелирные лавки. На самом же деле огонь должны были увидеть стоящие за рекой племена уйгуров. Ульджин и его подручные из китайцев открыли бы Речные Врата, и…

– Довольно! – перебил его судья Ди. – Завтра у тебя будет время, чтобы рассказать все до конца. Я хочу только, чтобы ты ответил на один вопрос. Что ты сделал с завещанием, которое обнаружил в свитке с рисунком твоего отца?

Тень удивления мелькнула на осунувшемся лице Да Кея. Он ответил:

– Поскольку в настоящем завещании говорилось, что следует разделить наследство поровну между мной и моим братом Да Шанем, я уничтожил его. Вместо завещания отца я вклеил в свиток бумагу, написанную мной. Из нее следовало, что я являюсь единственным наследником.

– Теперь ты видишь, – презрительно молвил судья, – что мне ведомы все твои черные злодеяния? Отведите его назад в тюрьму!

Вскоре после этого судья закрыл слушание. Цзяо Дай явился в кабинет и сообщил, что все злоумышленники схвачены. На Северной улице Зверолов оказал сопротивление, но старшина Лин одолел его. Судья Ди откинулся на спинку кресла. Попивая из чашки горячий чай, он сказал:

– Ульджин и шестеро уйгуров должны быть доставлены в столицу. Пусть старшина Лин отрядит десять солдат и даст им коней. Если они выедут завтра утром и сменят коней на ближайшей заставе, то за неделю доберутся до столицы. Троих торговцев и солдат буду судить я.

Посмотрев на четырех сыщиков, полукругом сидевших перед ним, судья Ди продолжил с улыбкой:

– Полагаю, схватив зачинщиков, мы подавили мятеж в зародыше!

Цзяо Дай с готовностью кивнул.

– Не следует недооценивать уйгуров в открытом бою. Они отменные всадники, и их луки не ведают промаха. Но для осады укрепленного города у них нет ни умения, ни средств. Не увидев завтра условленного сигнала, они не отважатся напасть!

Судья Ди кивнул.

– Цзяо Дай, – сказал он. – Сделай все же необходимые приготовления на всякий случай.

Устало улыбнувшись, судья прибавил:

– На безделье тут не пожалуешься, друзья мои!

– Когда мы приближались к Ланьфану, – с улыбкой молвил десятник Хун, – ваша честь заметили, что мы столкнемся с необычными делами. Какая верная догадка!

Судья Ди устало провел рукой по лицу.

– Трудно поверить, – сказал он, – что мы прибыли в Ланьфан лишь неделю назад!

Засунув руки в широкие рукава халата, он продолжил:

– Оглядываясь назад, я понимаю, что больше всего меня тревожил не Цзянь Моу, а его таинственный советчик. Было очевидно, что он руководил тираном, поэтому я не мог спать спокойно, пока он оставался на свободе.

– Но как ваша честь узнали, что это – Да Кей? – спросил Дао Гань. – Ведь на это не было никаких указаний!

Судья Ди кивнул.

– Это так, – ответил он. – Мы ничего не знали. Но две подсказки все же имелись. Во-первых, мы знали, что человек этот разбирается во внешних и внутренних делах Поднебесной. Во-вторых, что он живет, скорее всего, неподалеку от усадьбы Цзянь Моу. Признаюсь, сперва я сильно подозревал У Фэна. У достаточно безрассуден, чтобы замыслить подобный план, а его происхождение говорит о том, что он достаточно сведущ в государственных делах, чтобы руководить Цзянь Моу.

– И к тому же, – перебил Хун, – У обожает искусство варваров!

– Именно! – сказал судья Ди. – Однако У живет далеко от усадьбы Цзяня, и мне показалось маловероятным, чтобы ему удавалось по ночам выскальзывать в город незаметно от болтливого хозяина лавки «Вечная весна». И, наконец, беседа Ма Жуна со Звероловом показала, что арест У никак не повлиял на планы заговорщиков.

Судья Ди вынул руки из рукавов и облокотился на стол. Глядя на Цзяо Дая, он продолжал:

– Это ты, Цзяо Дай, подсказал мне разгадку!

Цзяо Дай был потрясен неожиданным заявлением.

– Да, да, – продолжал судья, – именно ты, говоря о нашей вымышленной армии, обронил, что палка – всегда о двух концах. И меня озарила мысль, что тщательные приготовления Да Кея к обороне от варваров означали то, что он сам готовит набег на город! А уж эти подозрения навели меня на мысль, что Да Кей отлично подходит на роль советника Цзянь Моу. Во-первых, он опытен в политике, поскольку вырос в доме одного из величайших царедворцев своего времени. Во-вторых, его дом – совсем рядом с особняком Цзяня, и он легко мог видеть черный флаг, который Цзянь вывешивал в те дни, когда ему был нужен совет. Затем я задал сам себе несколько вопросов. Почему человек, который так боится набегов варваров, покупает себе имение в самой опасной части города – возле Речных Врат? И это при том, что у него уже было другое – в безопасном месте, откуда при малейшей угрозе нетрудно скрыться в горы. И почему Цзянь Моу никак не отомстил за то, что Да Кей увел у него лучшего учителя фехтования? На все это мог быть только один ответ: Да Кей и был советником Цзянь Моу, именно ему принадлежал план создания независимого княжества здесь на границе. И, наконец, Цзянь Моу сказал мне об этом самолично!

– Когда же, ваша честь? – воскликнули в один голос десятник Хун и Ма Жун. Дао Гань и Цзяо Дай молча смотрели на судью изумленными глазами.

– Когда Цзянь Моу умирал, – сказал он, – нам всем показалось, что он простонал «да»… Как я мог не догадаться! Человек умирает, с трудом шевелит языком, пытается сказать самое главное. В данном случае – имя убийцы начальника Баня. А именно – Да Кея!

Дао Гань изо всей силы ударил кулаком по столу и со значением посмотрел на остальных.

– Должен добавить, – продолжал судья Ди, – что подсказку мне дал Отшельник в Халате, Расшитом Журавлями. В самом начале нашей беседы он принял сказанное мною «Да» за фамилию Да. По крайней мере, мне так показалось… Вспоминая эту странную беседу, я начинаю подозревать, что старец ни одного слова не сказал просто так…

Судья Ди осекся… Какое-то время он сидел молча и поглаживал бороду. Затем он обвел взглядом комнату и промолвил окрепшим голосом:

– Завтра я завершу дело Да Кея. Обвинение в измене трону – самое серьезное из возможных; убийство начальника Баня бледнеет в сравнении с ним. И в том же присутствии я завершу дело об убийстве генерала Дина!

Последняя фраза судьи удивила его помощников во второй раз за вечер; они заговорили все наперебой.

Судья Ди поднял руку.

– Да, – сказал он, – мне наконец удалось найти разгадку этого необычного и запутанного дела. Человек, который убил генерала, оставил свою подпись!

– Значит, это все же бесстыжий мошенник У! – взволнованно вскричал Хун.

– Завтра, – сказал спокойно судья Ди, – вы узнаете, как генерал Дин нашел свою смерть.

Он отхлебнул чаю, а затем продолжил:

– Сегодня мы сильно продвинулись, но остались еще две тревожащие загадки. Первая требует немедленного решения. Это судьба исчезнувшей Белой Орхидеи. Вторая не столь важна, но также должна быть разрешена. Я имею в виду картину правителя. Если мы не докажем, что госпожа Да и ее сын Шань – законные владельцы половины имущества покойного, они навсегда останутся бедняками. Ведь имение Да Кея будет конфисковано как собственность изменника. К несчастью, Да Кей уничтожил завещание, которое он обнаружил в свитке. Признание Да Кея не отменяет того, что на смертном орде старый правитель завещал картину госпоже Да и ее сыну, а «все остальное» – Да Кею. Власти – а в особенности – имущественный приказ – будут следовать этому устному волеизъявлению при конфискации собственности Да Кея. Так что, если я не разгадаю тайну картины, госпожа и ее сын останутся ни с чем!

Дао Гань кивнул. Он задумчиво теребил три длинных волоса на левой щеке.

Затем он спросил:

– Сначала мы не знали, что Да Кей намеревается захватить город. Мы знали только, что он ответчик в деле по наследству. Почему ваша честь так заинтересовалась делом «Да против Да»?

Судья Ди ответил с улыбкой:

– Раз уж я сегодня взялся все разъяснять, то знайте, чем вызван мой интерес ко всему этому. Дело в том, что меня всегда привлекала личность Да Шоу-цзяня. Много лет назад, когда я готовился ко вторым экзаменам, я переписал все записи о случаях, разрешенных Да в его бытность уездным начальником. Читая их, я задался целью овладеть его приемами ведения следствия. Позже я тщательно изучал его блестящие заметки, составленные для императора, и восхищался его стремлением к справедливости и глубокой преданностью трону и народу. Он для меня был образцом, идеалом слуги отечества. Как я мечтал познакомиться с ним! Но это было невозможно: он был наместником, а я ничтожным сюцаем… Затем наместник Да подал в отставку. Этот внезапный поступок моего кумира поверг меня в смятение; я часто размышлял об этом впоследствии. Когда здесь, в архивах Ланьфана, я нашел дело «Да против Да», мне показалось, что у меня наконец появилась возможность приблизиться к кумиру своей юности, что я могу встретиться если не с ним, то с его духом. Тайна завещания показалась мне вызовом из мира мертвых…

Судья Ди помедлил и внимательно всмотрелся в свиток, висевший на стене напротив.

Указав на него, он продолжил:

– Я твердо намерен разгадать его тайну. А после признания Да Кея это стало больше чем намерением. Теперь для меня – святая обязанность перед наместником добиться того, чтобы его вдова и ее сын получили то, что им причитается по праву. Особенно с тех пор, как я должен передать его старшего сына в руки палача.

Судья Ди встал и прошел к свитку. Сыщики последовали за ним и тоже принялись вглядываться в таинственный пейзаж.

Запрятав руки в широкие рукава, судья задумчиво молвил:

– «Терема пустых мечтаний». Как, должно быть, разочаровался старый наместник, когда обнаружил, что его старший сын, унаследовав блестящий ум, не перенял благородства характера! Я уже знаю наизусть каждый мазок кисти на этой картине. Я надеялся, что посещение сельской усадьбы даст ключ, но я не могу…

Внезапно судья осекся. Наклонившись, он пробежал картину взглядом сверху вниз. Затем он выпрямился, погладил бакенбарды. Когда он обернулся к помощникам, его глаза сияли.

– Я все понял, друзья! – воскликнул он. – И эта тайна тоже будет раскрыта завтра.

Когда на следующий день судья Ди открыл утреннее судебное заседание, в присутствии столпилось несколько сотен людей. Новость об аресте Да Кея разлетелась по городу, так же как и невероятные слухи об обстоятельствах поимки уйгурского вождя.

Оглядев толпу, судья Ди на какое-то время задумался: он размышлял, как ему лучше построить сегодняшнее заседание. «Да Кей, – рассуждал судья, – ловко строит козни и преуспевает в тайных заговорах. Такие любители действовать исподтишка часто сдаются без борьбы, как только все их тайны становятся известны».

Придя к этому выводу, судья составил предписание смотрителю тюрьмы касательно Да Кея. Староста Фан взял предписание и отправился с ним за арестованным.

Когда Да Кея привели, судья Ди сразу понял, что его соображения оказались верными: за ночь сын наместника стал совсем другим человеком. Маска напускной веселости слетела с него: перед судьей стоял надломленный, ко всему на свете безразличный человек.

Судья Ди спокойно молвил:

– На вчерашнем заседании мы покончили с формальностями. Советую вам начать сегодня с подробного рассказа о содеянном.

– Ваша честь, – безжизненным голосом пробормотал Да Кей, – когда человеку нечего более ждать ни в этой, ни в следующей жизни, у него нет причин лгать.

Да Кей замолчал на миг, а затем продолжил. В голосе его слышалась горечь:

– Я знаю, что отец ненавидел меня. Ну что ж, я отвечал ему взаимностью. Не буду отрицать, правда, что я его боялся. Еще при жизни отца я принял решение, что, став взрослым, превзойду его во всем. Он был наместником, я же буду самовластным правителем! Год за годом я изучал обстановку в пограничье. Я понял, что если кто-нибудь объединит под своим началом все варварские племена, то тогда не составит труда захватить целую провинцию. Сделав Ланьфан столицей, я могу основать новую династию. Ввязавшись в долгие и сложные переговоры с имперскими властями и кормя их обещаниями подчиниться трону, я буду тем временем потихоньку расширять на запад пределы моего царства, склоняя на свою сторону все новых и новых варварских князьков. По мере роста моей власти на западе, я буду вести себя все более и более независимо на востоке; ведь теперь Империя уже не решится просто так взять и напасть на меня!

Да Кей тяжело вздохнул и продолжил:

– Я был уверен, что моего дипломатического таланта и знания внутренних дел Поднебесной хватит для того, чтобы осуществить мой замысел. Но у меня отсутствовал опыт в делах военных. В лице Цзянь Моу я обрел полезного помощника. Это был человек решительный и безжалостный, но которому при этом хватало ума понять, что в политике он ничего не смыслит. Он признал мое превосходство. Я обещал Цзянь Моу, что после нашей победы назначу его главнокомандующим. В то же время я смотрел, как в столице относились к выходкам Цзяня. Все шло хорошо, казалось, что там примирились с положением дел в наших краях. Тогда я решился на следующий шаг: я вступил в сношения с вождями кочевых уйгуров. Затем прибыл этот назойливый дурак судья Бань. По несчастному стечению обстоятельств письмо, адресованное уйгурскому вождю, попало в его руки. Надо было действовать решительно. Я приказал Оролакчи, двоюродному брату хана и моему агенту, заманить Баня за реку и там убить его. Цзянь Моу испугался вмешательства трона и разгневался. Но я придумал, как скрыть это преступление, и все обошлось.

Судья хотел перебить Да Кея, но потом решил, что лучше позволить ему довести рассказ до конца. Да Кей продолжил свой рассказ тем же безразличным тоном:

– Я уже собрался действовать в открытую, но тут до хана дошли вести о крупных победах, которые имперская армия одержала над северными варварами. Хан заколебался и наконец заявил, что не станет поддерживать меня в моих планах. Тогда я начал непростые переговоры с мелкими князьками и наконец преуспел: мне удалось объединить три могущественных племени. Я обещал их вождям, что открою Речные Врата и что все ключевые посты внутри города будут заняты моими людьми. Я уже назначил день для вторжения, как тут ваша честь с подразделением регулярных войск прибыли для инспекции границы. Цзянь Моу был схвачен, люди его разбежались. Я боялся, что мои замыслы будут разоблачены и что вскоре в Ланьфан направят сильный гарнизон. Я решил действовать незамедлительно. Сегодня ночью три уйгурских племени соберутся на равнине. В полночь, когда на сторожевой башне загорится сигнальный огонь, они переправятся через реку и войдут в город через Речные Врата. Больше мне нечего сказать.

Толпа принялась оживленно обсуждать услышанное. Люди поняли, что уже на следующий день они могут очутиться под властью жестоких кочевников.

– Прошу тишины! – крикнул судья Ди. Затем он обратился к Да Кею:

– Скажи, сколько людей могут поставить под оружие эти три племени?

– Почти две тысячи обученных конных лучников и несколько сотен пехотинцев.

– Какую роль в этом плане должны были сыграть три лавочника-китайца? – спросил судья.

– Я с ними никогда не встречался, – отвечал Да Кей. – Я всегда старался оставаться в тени, насколько это было возможно. Я приказал Оролакчи заручиться помощью десятка китайцев, которые показали бы уйгурам дорогу к управе. Он сам нашел этих людей и договорился с ними.

Судья Ди сделал знак старшему писцу. Тот прочитал запись сказанного Да Кею, а Да Кей заверил бумагу приложением большого пальца.

Затем судья торжественно провозгласил:

– Да Кей, ты повинен в измене трону и государю. Высшие власти, возможно, смягчат жестокость полагающейся тебе казни из почтения к заслугам твоего покойного отца перед Империей, а также потому, что ты добровольно сознался в содеянном. Но мой долг – сообщить тебе, что за совершенные тобой преступления закон предписывает «медленную смерть», иначе говоря, – казнь, при которой от живого человека постепенно отрезают куски плоти, пока не наступит смерть. Уведите преступника!

Когда Да Кея увели, судья Ди обратился к собравшимся:

– Все заговорщики схвачены. Варвары не отважатся напасть на город сегодня ночью, когда не увидят на башне сигнального огня. Однако я все же распорядился принять необходимые меры. Позже квартальные объяснят каждому, что следует делать в случае набега. Но помните, что без помощи изменников уйгуры не смогут войти в укрепленный город, так что бояться вам нечего!

Народ разразился радостными криками. Судья постучал молоточком по скамье. Затем он заявил:

– А теперь переходим к делу Дина против У.

Он взял кисть с алой тушью и выписал предписание. Вскоре У Фэн взошел на помост в сопровождении двух стражников.

Когда У встал на колени перед судьей, Ди извлек из рукава картонную коробочку и толкнул ее к краю скамьи. Коробочка упала с глухим стуком прямо перед У, который посмотрел на нее с любопытством. Это была коробочка, извлеченная из рукава халата покойного генерала. Уголок, прогрызенный мышью, был тщательно заделан.

Судья спросил:

– Знакома ли вам эта коробочка?

У удивленно посмотрел на судью.

– Это, – сказал он, – коробочка, в которых обыкновенно продают засахаренные сливы. Я видел сотни таких коробочек на рынке возле Барабанной башни. Иногда сам покупал. Но именно эта коробочка ко мне не имеет никакого отношения. Надпись на ней свидетельствует о том, что она была кому-то подарена.

– Вы правы, – сказал судья Ди. – Это был подарок на юбилей. Не откажетесь ли попробовать эти сливы?

У посмотрел на судью еще с большим изумлением. Затем пожал плечами и сказал:

– Почему бы и нет?

Он открыл коробочку. Девять слив были аккуратно разложены на белой бумаге. У пощупал их пальцами, затем выбрал одну помягче и положил ее в рот. Прожевав сливу, он выплюнул косточку на пол.

– Не желает ли ваша честь, чтобы я съел еще одну? – спросил он.

– Да нет, этого хватит! – холодно молвил судья Ди. – Вы можете встать.

У встал и посмотрел на стражников; те не выказали ни малейшего намерения схватить его и снова отвести в тюрьму. Тогда он просто сделал несколько шагов назад и остался стоять, с интересом глядя на судью.

– Пусть подойдет сюцай Дин! – повелел судья.

Когда Дин склонился перед скамьей, судья Ди сказал:

– Сюцай Дин, я выяснил, кто убил вашего отца. Это было очень непростое дело, и нельзя сказать, чтобы я распутал в нем все до конца. Жизни вашего отца угрожали с нескольких сторон, и было сделано несколько попыток убить его. Сейчас, однако, мы займемся только той попыткой, которая окончилась успехом. К ней обвиняемый У не имеет никакого отношения. Так что дело против У Фэна можно считать закрытым!

Из толпы послышались изумленные возгласы. Сюцай Дин промолчал и не стал вновь выдвигать свое обвинение против У.

У же вскричал:

– Ваша честь, вам удалось найти Белую Орхидею?

Когда судья отрицательно покачал головой, У повернулся и, не сказав ни слова, стал бесцеремонно прокладывать себе путь к выходу через толпу.

Судья Ди тем временем взял со скамьи кисть для письма, покрытую красным лаком, и сказал:

– Сюцай Дин, встаньте и расскажите мне, что вы знаете про эту кисть?

Дин озадаченно посмотрел на судью. Взяв кисть у него из рук, он повертел ее в пальцах. Увидев выгравированную на ней надпись, Дин понимающе кивнул головой:

– Теперь, когда я увидел надпись, я вспомнил, ваша честь! Несколько лет назад, когда мой отец показывал мне редкие изделия из яшмы, он также обратил мое внимание на эту кисть и сказал, что это подарок, сделанный ему одной высокопоставленной особой к близящемуся шестидесятилетию. Отец не сказал, кто эта особа, но объяснил, что даритель боялся не дожить до его юбилея и потому решил преподнести подарок заранее. Отец же решил не пользоваться им до срока. Он очень ценил этот дар. Показав мне кисть, отец снова запер ее в ларец, где хранил яшму.

– Эта кисть, – мрачно заявил судья, – и есть орудие, которым убили вашего отца!

Дин в растерянности посмотрел на кисть. Затем он более тщательно осмотрел ее и заглянул в отверстие ее полой ручки. После чего в сомнении покачал головой.

Судья Ди внимательно следил за всеми его движениями. Затем он сказал:

– Верните мне кисть, и я покажу, как было совершено злодеяние.

Когда кисть вернулась к судье, он взял ее в левую руку. Правой рукой он извлек маленький деревянный цилиндр из рукава и показал его присутствовавшим в зале.

– Это, – объяснил он, – сделанная из дерева точная копия рукоятки маленького кинжала, который был найден в шее покойного генерала. Длина копии соответствует длине кинжала вместе с лезвием. Теперь я вкладываю ее в ручку кисти.

Палочка точно вошла в отверстие, но, уйдя внутрь на полцуня, остановилась.

Судья Ди передал кисть Ма Жуну.

– Вдавите эту палочку глубже, – приказал он сыщику.

Ма Жун надавил большим пальцем на выступающий конец палочки. С заметным сопротивлением палочка ушла целиком внутрь.

Сыщик смотрел на судью, ожидая дальнейших распоряжений.

– Вытяните руку и отпустите палец как можно быстрее, – приказал судья.

Деревянная палочка вылетела из ручки и пролетела по воздуху более пяти чи, после чего со стуком упала на каменный пол.

Судья Ди откинулся на спинку кресла. Поглаживая бороду, он спокойно молвил:

– Эта кисть представляет собой изощренное орудие убийства. В ее полой ручке пружина, свитая из ветви растущего на юге дерева, которое называется «ротанг». Поместив в ручку пружину, убийца сильно сдавил ее при помощи полой трубки, через которую затем влил расплавленную смолу лакового дерева. Затем он дождался, пока смола застынет, извлек трубку и вставил на ее место вот это.

Судья Ди открыл маленькую коробочку и осторожно извлек из нее крошечный кинжал, найденный в шее убитого.

– Вы видите, – продолжал он, – что рукоять этого кинжала с точностью входит в ручку кисти, а окружность вогнутого лезвия соответствует окружности отверстия. Даже если заглянуть в отверстие, все равно ничего не увидишь. Несколько лет тому назад некто преподнес эту кисть генералу, объявив ему тем самым смертный приговор. Он знал, что генерал, начав писать этой кистью, рано или поздно поднесет ее к огню, чтобы опалить ее кончик, как это обычно делают с новой кистью. Пламя растопит смолу, пружина освободится, и отравленное лезвие вылетит из отверстия. В девяти случаях из десяти оно должно попасть при этом жертве в лицо или в шею. Пружина же так и останется скрытой внутри полой ручки.

Пока судья Ди говорил, сюцай Дин слушал поначалу с крайним недоверием, которое постепенно сменилось на его лице выражением ужаса. Наконец, он вскричал:

– Но кто, ваша честь, изобрел это дьявольское устройство?

– Он подписался под содеянным, – спокойно молвил судья. – Если бы не это обстоятельство, тайна так и осталась бы неразгаданной. Вот надпись на ручке, послушайте: «С почтительными поздравлениями на завершение шести жизненных циклов. Обитель Безмятежности».

– Но кто это? Я никогда не слышал такого литературного имени! – вскричал сюцай.

Судья Ди кивнул.

– Да, имя это было известно только немногим близким друзьям, – ответил он. – Только вчера я выяснил, что так подписывал свои произведения покойный наместник Да Шоу-цзянь!

Из зала послышались громкие возгласы.

Когда шум улегся, судья Ди продолжил:

– Так вышло, что в один и тот же день перед судом предстали и сын и отец, только первый – во плоти, второй же – как бесплотный дух. Вам, сюцай Дин, возможно, известно лучше меня, какой поступок вашего отца побудил старого наместника Да вынести смертный приговор и привести приговор в исполнение столь необычным образом. Однако каковы бы ни были мотивы убийства, не в моей власти судить мертвых. В соответствии с законом я закрываю это дело.

Судья Ди стукнул молоточком по помосту, встал и скрылся за ширмой.

Зрители расходились, горячо обсуждая неожиданную разгадку убийства генерала. Они восхваляли проницательность судьи Ди. Несколько стариков, видавших немало судебных заседаний, однако, сомневались. Они никак не могли понять, при чем здесь коробка со сливами, и высказывали мнение, что в этом деле таится еще много неожиданностей.

Когда староста Фан вошел в казарму стражи, он увидел, что его ожидает У, который, заметив Фана, совершил низкий поклон и поспешно молвил:

– Дозвольте мне принять участие в поисках вашей дочери!

Староста Фан задумчиво посмотрел на молодого человека, а затем ответил:

– Поскольку вы, господин У, с готовностью приняли пытки во имя спасения моей дочери, я не могу вам отказать. Но у меня есть спешное дело. Подождите меня здесь недолго, а когда я вернусь, я поведаю вам все о нашей первой неудачной попытке найти ее.

Не слушая возражений художника, староста вышел за ворота и стал всматриваться в расходящуюся толпу. Он увидел сюцая Дина, который только что вышел из управы. Фан подошел к нему и сказал:

– Господин Дин, его превосходительство просит вас зайти ненадолго к нему в кабинет.

Судья Ди сидел за столом, окруженный четырьмя своими помощниками. Судья повелел Дао Ганю распилить ручку кисти пополам. Они нашли следы смолы и сделанные из стеблей ротанга пружины.

Когда староста Фан провел сюцая в кабинет, судья Ди, повернувшись к своим сыщикам, сказал:

– Я попрошу вас пока удалиться!

Сыщики встали и вышли в коридор. Цзяо Дай, однако, остался стоять перед столом судьи Ди.

– Я прошу, чтобы вы позволили мне остаться, господин! – сказал он упрямо.

Судья Ди поднял брови и удивленно посмотрел на бесстрастное лицо Цзяо Дая. Затем он кивнул и взглядом показал сыщику на скамеечку рядом со столом.

Цзяо Дай сел; сюцай Дин хотел было последовать его примеру, но, заметив, что судья не делает ему приглашения, остался стоять на ногах. Затем судья Ди молвил:

– Сюцай Дин, я не стал выдвигать обвинение против вашего отца в присутствии посторонних. Если бы у меня не было на то особых причин, я не стал бы обвинять генерала перед лицом его единственного сына. Мне совершенно точно известно, почему вашего отца вынудили подать в отставку. Секретные бумаги, касающиеся этого события, проходили через ведомство учета и регистрации как раз в то время, когда я служил там. В бумагах не было никаких подробностей: все свидетели неприглядного поступка вашего отца погибли. Темник У, однако, собрал достаточное количество косвенных свидетельств, которые доказывают со всей очевидностью вину вашего отца в деле о гибели полка имперской армии. Когда политические соображения помешали столичным властям передать генерала в руки правосудия, наместник Да решил, что он сам приведет приговор в исполнение. Наместник был человек отважный – он мог бы убить вашего отца открыто, но не хотел подвергать страданиям свою семью. Поэтому он решил, что нанесет удар оттуда, где людское правосудие уже не сможет найти его. Я не возьму на себя смелость судить поступок наместника, ибо таких людей, как он, нельзя судить по обычным человеческим меркам. Я просто хочу, чтобы вам стало известно все.

Сюцай Дин молчал. Было ясно, что он и раньше не сомневался в вине своего отца. Молодой человек стоял, опустив глаза, и рассматривал пол.

Цзяо Дай сидел неподвижно, уставившись куда-то в пустоту невидящим взором.

Судья Ди какое-то время в молчании поглаживал свою длинную бороду, а затем изрек:

– Разобравшись с делом вашего отца, я перехожу к вашему делу, сюцай Дин!

На этих словах Цзяо Дай встал, извинился и попросил разрешения уйти. Судья отпустил его.

После ухода сыщика на какое-то время вновь воцарилось молчание.

Наконец молодой Дин робко поднял глаза, но отпрянул, увидев гневный огонь, пылавший в устремленных на него глазах судьи.

Вцепившись в ручки кресла, судья наклонился вперед и презрительно процедил:

– Не смей отводить глаза, когда на тебя смотрит начальник, несчастный ублюдок!

Молодой человек поспешно вновь поднял глаза, в которых теперь читался ужас.

– Жалкий дурак! – Судья Ди говорил так, словно выплевывал каждое слово в лицо юноше. – Ты думал, что проведешь меня, судью Ди, при помощи твоих ухищрений.

С некоторым усилием судья овладел собой. Когда он заговорил снова, речь его была уже спокойной.

– Вовсе не У Фэн пытался отравить генерала. Яд ему подсунул ты, его единственный сын! Приезд У в Ланьфан просто подсказал тебе, как отвести от себя подозрения в этом чудовищном преступлении. Ты стал распускать слухи об У, шпионить за ним. Ты прокрался в мастерскую У, когда тот отправился куда-то пьянствовать, и похитил листок бумаги с его печатью!

Сюцай тут открыл было рот, но судья ударил кулаком по столу и закричал:

– Молчи и слушай! В тот вечер, когда отмечали юбилей генерала, ты спрятал коробочку с отравленными сливами в рукаве халата. Когда отец вышел из залы, ты, как почтительный сын, последовал за ним и проводил его в библиотеку. Домоправитель шел за вами следом. Твой отец отворил дверь. Ты встал на колени и пожелал ему спокойной ночи. Домоправитель вошел в библиотеку и зажег две свечи, стоявших на столе. Затем ты извлек коробочку из рукава и молча преподнес ее отцу. Возможно, с поклоном. Надпись на коробочке делала всякие объяснения излишними. Отец поблагодарил тебя и положил коробочку в левый рукав. В этот момент домоправитель вышел, он подумал, что отец прячет в рукав ключ, а слова благодарности, произнесенные им, относятся к сделанному тобой пожеланию спокойной ночи. Но меня насторожило то, что пока домоправитель зажигал свечи, произошло так мало событий. Почему это генерал так долго стоял в дверях с ключом в руке? Разумеется, он должен был положить его в рукав, как только открыл замок. И тогда я понял, что домоправитель на самом деле видел, как генерал положил в рукав коробочку с отравленными сливами. Сливами, при помощи которых беспутный сын хотел погубить собственного отца!

Очи судьи метали кинжальные взгляды в сторону сюцая. Юноша дрожал от страха, но не мог отвести свои глаза в сторону от властных глаз Ди.

– Тебе не удалось убить отца, – тихо сказал судья. – Прежде чем он открыл коробочку, рука наместника нанесла удар из царства мертвых.

Сюцай Дин, заикаясь, выговорил неуверенно:

– Но с чего, с чего бы мне убивать моего отца?

Судья встал и развернул свиток с делом об убийстве генерала. Страшным голосом он произнес:

– Набитый дурак! Ты еще осмеливаешься задавать мне этот вопрос? Ты осмеливаешься спрашивать меня о причинах твоего поступка, когда ты сам изложил их в твоих похотливых стишках, где упомянута не только заблудшая женщина, из-за которой ты возненавидел собственного родителя, но и содержится признание в возникшей между вами преступной связи!

Бросив свиток в лицо Дину, судья продолжал'

– Перечитай, если не помнишь, все, что ты написал в твоих ничтожных стишках про «пятна в прозрачном камне» и про «пятна, которые не портят луну». Служанка сообщила мне, что у четвертой жены твоего отца на левой груди – уродливая бородавка. Ты повинен в отвратительном преступлении – в прелюбодеянии, совершенном с одной из жен твоего отца!

В кабинете снова повисло тяжелое молчание. Когда судья заговорил снова, в его голосе чувствовалась усталость:

– Я мог бы перед судом обвинить тебя и твою любовницу в бесстыдном прелюбодеянии. Но главной целью закона является возмещение ущерба, причиненного преступлением. В твоем случае возмещать нечего и некому. Все, что можно и должно сделать в таком случае – это помешать заразе распространиться дальше. Тебе известно, что делает садовник, когда видит, что древесная ветвь прогнила до сердцевины? Он отрезает ветвь, чтобы дерево могло жить и расти дальше. Твой отец мертв, ты его единственный наследник, а детей у тебя нет. Ты должен понять, что эта ветвь клана Динов не должна иметь продолжения. Мне больше нечего сказать тебе, сюцай!

Молодой Дин повернулся и вышел из кабинета походкой сомнамбулы.

Судья Ди обличает преступника

Тут кто-то постучался в дверь. Судья Ди поднял глаза и увидел входящего Цзяо Дая.

– Садись, Цзяо Дай, – молвил судья с усталой улыбкой.

Цзяо Дай уселся на скамеечку. На нем лица не было. Он начал говорить безо всяких предисловий, без выражения, так, словно читал официальную бумагу:

– Девять лет назад осенью генерал Дин Ху-гуо с семью тысячами солдат столкнулся с несколько превосходящими силами варваров в северном пограничье. Начни он битву, у него имелись бы неплохие шансы на победу. Но генерал не хотел рисковать жизнью. Он вступил в тайные переговоры и предложил предводителю варваров деньги, дабы тот отступил без боя. Но предводитель заявил, что его воины не могут без позора вернуться в свои шатры, если не принесут с собой пару-другую вражеских голов. Генерал Дин тогда приказал шестому батальону Левого Крыла отделиться от колонны и выдвинуться на позиции в долину. В шестом батальоне под командованием тысяцкого Ляна, одного из самых блестящих командиров в императорской армии, на тот момент было восемьсот солдат и восемь офицеров-сотников. Как только батальон вошел в долину, две тысячи варваров обрушились на него, спустившись с горных склонов. Наши люди сражались как львы, но численное превосходство противника было слишком велико. Весь батальон погиб. Варвары отрезали столько голов, сколько успели, насадили их на острия своих копий и отправились восвояси. Семь сотников были изрублены варварами на куски. Восьмой был оглушен ударом копья по шлему; его посчитали мертвым и поленились отрезать голову, потому что труп его был придавлен трупом коня. Он очнулся уже после того, как варвары уехали, и понял, что один остался в живых.

Голос Цзяо Дая задрожал, холодный пот градом катился по его изможденному лицу. Он продолжал:

– Сотник добрался до столицы и обвинил генерала Дина перед главой военного ведомства. Но глава военного ведомства сказал сотнику, что дело закрыто, и посоветовал ему забыть обо всем. Тогда сотник снял с себя военное облачение и поклялся, что не успокоится, пока не найдет генерала Дина и не отрубит ему голову. Он сменил имя, вступил в отряд благородных разбойников и несколько лет скитался по Поднебесной, разыскивая генерала. Но в один прекрасный день он повстречал на своем пути уездного начальника, направлявшегося к месту службы… Этот уездный начальник научил его смыслу слова «правосудие» и…

Голос Цзяо Дая дрогнул. Сдавленное рыдание вырвалось из его горла.

Судья Ди с нежностью посмотрел на своего помощника. Он задумчиво молвил:

– Судьба распорядилась так, Цзяо Дай, что тебе не пришлось обагрить твой честный клинок в крови предателя. Другой человек вынес за тебя приговор генералу и привел его в исполнение. Все, что ты поведал мне, останется между нами. Но я не буду держать тебя здесь против твоей воли. Я всегда знал, что сердце твое отдано военной службе. Как ты смотришь на то, если я под тем или иным предлогом отошлю тебя в столицу? Я дам тебе рекомендательное письмо к главе военного ведомства, и тебя наверняка сделают тысяцким!

Слабая улыбка тронула губы Цзяо Дая.

– Предпочел бы подождать, – молвил он спокойно, – пока вашу честь не назначат на высокий пост в столице. Хотел бы и впредь служить вашей чести, до той поры, пока вам это будет угодно.

– Ну что ж, пусть будет по-твоему, – сказал судья и улыбнулся счастливо. – Благодарю тебя за твое решение, Цзяо Дай. Без тебя мне было бы очень непросто.

Тем временем между старостой Фаном и художником У произошла длинная беседа.

Нетрудно было заметить, что У не волнует ничего, кроме участи Белой Орхидеи. Он позабыл и о днях, проведенных в тюрьме, и о бичевании. Невнимательно он выслушал рассказ Фана о том, как погиб генерал Дин, после чего раздраженно заметил:

– Мне глубоко наплевать на все это недостойное семейство. Я думаю единственно о том, где нам искать вашу старшую дочь! Кстати, знайте, что, как только мы ее найдем, я тут же зашлю к вам сватов.

Староста Фан поклонился в молчании. В глубине души он радовался тому, что столь блестящий юноша хочет взять в жены его дочь, но он был задет непочтительным тоном, в котором жених заявил о своих намерениях. Как и большинство выходцев из зажиточных горожан, Фан глубоко почитал традиции, в том числе ту, которая запрещала жениху напрямик, без посредничества сватов, обращаться с просьбой к будущему тестю. Именно почитание традиций заставило старосту поручить сбор сведений о госпоже Ли своей дочери Черной Орхидее. Достопочтенный Фан боялся, что начни он этим заниматься сам, репутация госпожи Ли окажется под угрозой.

Именно поэтому староста Фан поспешил сменить предмет беседы. Он сказал:

– Надеюсь, что завтра его превосходительство изобретет новый план поисков. Между тем вы, сударь, могли бы написать пять-шесть портретов моей пропавшей дочери для того, чтоб раздать их квартальным во всем городе.

– Превосходная мысль! – радостно подхватил У. – Я поспешу домой и немедленно примусь за работу.

Художник вскочил, но Фан, схватив его за плечо, тут же вернул на место.

– Не будет ли лучше, сударь, навестить сначала его превосходительство? Вы не попрощались с ним должным образом; к тому же следовало бы поблагодарить его за то, что он снял с вас все подозрения.

– Еще успеется! – беззаботно бросил У и стремглав выскочил из управы.

Тем временем судья Ди на скорую руку перекусил в обществе десятника Хуна. Хун видел, что судья очень устал; за едой он не произнес ни «лова.

Поев, судья взял чашку с чаем и наконец нарушил молчание. Он сказал:

– Десятник, созовите всех сыщиков. Я хочу поведать вам то, чего вы еще не знаете об убийстве генерала.

Когда все четверо помощников собрались в кабинете, судья Ди, устроившись удобнее в кресле, посвятил их в содержание своей беседы с сюцаем Дином.

Дао Гань задумчиво покачал головой. Глубоко вздохнув, он молвил:

– Ваша честь, сдается мне, что мы никогда еще не сталкивались с таким количеством непростых загадок одновременно!

– На первый взгляд это именно так, – отвечал судья. – Но на самом деле все сложности возникли исключительно из-за местных особенностей. Теперь спутанные нити удалось расплести, и стала ясной подоплека событий. Дел, в сущности, только три: убийство генерала Дина, иск «Да против Да» и, наконец, исчезновение дочери Фана. Наша борьба с Цзянь Моу, раскрытие заговора Да Кея и разгадка убийства уездного начальника Баня – это все то, что я называю местными особенностями. Это отдельные истории, которые не имеют никакого отношения к нашим трем делам.

Десятник Хун кивнул, а затем заметил:

– Я все время пытался понять, почему ваша честь сразу не выдвинули обвинение против У. Ведь все свидетельствовало против него.

– При первой же нашей встрече, – объяснил судья, – мне показалось подозрительным поведение сюцая Дина. Когда мы с Ма Жуном повстречали его на улице, он не сумел скрыть испуга, узнав, кто я такой. Поскольку у меня репутация человека, который раскрывает любое преступление, молодой Дин на какое-то время задумался, не отказаться ли ему от своего замысла отравить отца и свалить вину на У. Затем он все же решил, что замысел его безупречен и, следовательно, стоит попытаться. Он пригласил нас в чайный домик и выложил свою историю про козни, которые строит У против генерала.

– Этот негодяй Дин провел даже меня! – в гневе воскликнул Ма Жун.

Судья Ди улыбнулся и продолжил:

– Я понял, что после убийства генерала Дин был искренне озадачен; он не понимал, что произошло. Я проверил его искренность еще раз сегодня утром в суде. Вы видели, как я внезапно извлек смертоносную кисть и как навел ее Дину прямо в лицо? Если бы это он вложил орудие убийства в кисть после того, как наместник подарил ее генералу, он бы выдал себя. Итак, мне стало ясно, что молодой Дин не меньше нашего озадачен убийством отца. Я думаю, он провел нелегкие полчаса, пытаясь понять, что произошло. Не его ли любовница приложила руку к убийству? А может, кто-нибудь проведал о его намерениях и привел его замысел в исполнение для того, чтобы впоследствии вытребовать немалое вознаграждение? Затем Дин решил, что все же следует довести до конца его исходный замысел и оклеветать У. Если бы вину У доказали, Дин мог бы уже не бояться, что настоящий убийца примется его шантажировать или запугивать. Поэтому он прибежал в управу и обвинил У. Дин, однако, не понял, что ложный след, изобретенный им, не слишком убедителен.

– Но почему же, ваша честь! – перебил Дао Гань. – Ведь коробочка со сливами указывала прямо на У!

– Слишком прямо, – отвечал судья. – Все было сработано чересчур старательно, и к тому же во внимание совершенно не принималось то, какого рода человек этот художник. У – юноша сметливый и самонадеянный, чем, признаюсь, глубоко мне неприятен. Но он, несомненно, великий художник. Такие люди обыкновенно мало внимания уделяют повседневности, но обнаруживают удивительную способность к сосредоточению, когда речь идет о чем-то, для них жизненно важном. Если бы У собрался отравить кого-нибудь, он ни в коем случае не выбрал бы краску в качестве яда и ни за что бы не положил в коробку листок бумаги со следами своей печати.

Дао Гань согласно кивнул.

– Окончательным же доказательством невиновности У, – сказал он, – оказалась готовность, с которой он согласился съесть новые сливы, которые я положил в коробку вместо отравленных.

– Разумеется! – воскликнул судья Ди. – Однако пойдем в том порядке, в котором совершались события. Когда Дин заявил об убийстве, я немедленно отправился навестить У. Я хотел увидеть воочию и обвинителя и обвиняемого, а затем сопоставить их личности. Я почти немедленно пришел к выводу, что У не из тех, кто способен задумать и осуществить коварное убийство, особенно по таким умозрительным причинам, какие назвал молодой Дин. Я заключил, что убийство осуществило третье лицо. Нетрудно поверить в то, что у человека, совершившего такое злодеяние, как генерал Дин, должно быть много врагов; к тому же на эту мысль навел меня сам сюцай, возведя клевету на художника. Что же касается причины, по которой Дин выбрал У в качестве обвиняемого, то я сначала думал, что двое молодых людей – соперники в любви. Девушка, лицо которой встречается на всех картинах У, и возлюбленная, к которой обращены вирши Дина, – одна и та же особа, полагал я. Обнаружив коробочку с отравленными сливами, я еще больше укрепился в подозрении, что Дин замыслил извести художника. Я даже решил, что Дин принял меры предосторожности для того, чтобы яд обнаружили прежде, чем отец съест сливы. Я рассудил, что никто не станет рисковать жизнью своего отца для того, чтобы избавиться от соперника в любви.

– Ах, вот как! – перебил Хун. – Теперь я, кажется, понимаю, почему вы не клюнули на улику, обличавшую У!

– Ну разумеется! – продолжал судья. – Дин мне сразу показался человеком скользким и злым. А это и привело меня к следующей догадке: девица, в которую влюблен Дин, и девица, которую рисует У, это не одна и та же девица. Эта догадка объяснила мне, что, кроме ложного обвинения, между У и Дином вообще нет никакой связи. Тогда почему же Дин обвинил У? Единственное возможное объяснение: Дин сам замыслил убить отца, а У решил использовать, чтобы отвести подозрения от себя. Затем я предположил, что Дин приготовил два орудия убийства, из которых только одно было приведено в действие; что оно представляло собой, мне еще предстояло понять. Второе же – это, разумеется, коробочка со сливами; ее Дин припас на тот случай, если первое по какой-либо причине не подействует. Но, самое главное, предстояло понять, по какой причине Дин решился на такое чудовищное преступление, как отцеубийство. А может, это как-то связано с той женщиной, в которую Дин влюблен? Я подослал Черную Орхидею в особняк Динов, чтобы разузнать больше о семье.

Судья Ди сделал паузу и отхлебнул из чашки. Затем он продолжил:

– В то же время, однако, меня беспокоила странная непоследовательность убийцы: ведь если он так тщательно позаботился о том, чтобы второе орудие указывало на У, он должен был принять точно такие же меры и в отношении первого орудия убийства. Я напряг мой мозг, но так и не обнаружил в обстоятельствах убийства ничего, что могло бы указывать на молодого художника. Тогда я решил вернуться к моему первому предположению, а именно – что убийство совершило третье лицо, случайно опередив молодого Дина и разрушив его подлый замысел с отравленными сливами. Вообще-то я не очень большой любитель случайных совпадений, но в данном случае я не мог не признать, что могло иметь место именно совпадение.

– Это было не просто совпадение, – заметил Цзяо Дай, – а совпадение, вызванное только что упомянутым вашей честью обстоятельством. У генерала было очень много врагов. Ведь наместник Да убил генерала именно из-за совершенного им предательства!

Судья Ди кивнул и продолжил.

– Это заключение не приблизило меня нисколько к разгадке убийства, но помогло мне исключить Дина и У из числа подозреваемых. Когда же я понял, почему Дин хотел убить отца, дело наполовину прояснилось.

Вмешался десятник Хун:

– Так вот что вы имели в виду, ваша честь, когда сказали, что «дело наполовину прояснилось»! Вы связали сообщение Черной Орхидеи об уродливой бородавке на левой груди жены генерала с намеком в стихах молодого Дина!

– Совершенно верно, – сказал судья Ди, – что же касается второй половины дела, то есть того, кто и как убил генерала, то, вынужден признаться, мне никогда не удалось бы разгадать это, если бы старый наместник сам не подписался под совершенным. Единственное, что я к тому времени твердо знал, так это то, что генерала убили при помощи какого-то механического приспособления. Ведь ни один убийца не смог бы войти в закрытую изнутри комнату, а затем выйти. Но тайну стреляющей кисти мне не удалось бы открыть, ибо куда моей изобретательности до изобретательности наместника Да! Вы же знаете, что, как только лезвие вылетело из кисти, пружина, скрытая внутри ручки, распрямилась. Даже если бы я догадался заглянуть в ручку, я бы ничего не увидел. Когда во время моего визита к Отшельнику в Халате, Расшитом Журавлями, я узнал, что «Обитель Безмятежности» – это литературное имя старого наместника, я вспомнил, что уже видел это имя, выгравированное на ручке кисти, которой генерал Дин писал в момент убийства. Я вспомнил предположение Дао Ганя о духовой трубке и понял, что полый черенок мог служить для той же самой цели. Переставленная свеча навела меня на мысль, что устройство могло сработать в результате нагревания. Остальное было несложно.

– Что нам следует делать, если сюцай Дин не наложит на себя руки сам? – спросил Цзяо Дай.

– Я должен обвинить его и его любовницу в прелюбодеянии перед судом и пытать их, пока не сознаются, – спокойно молвил судья Ди.

Поглаживая длинную бороду, судья обвел взглядом сыщиков. Никто не задал ему вопроса, и он продолжил:

– Теперь переходим ко второму делу, к завещанию наместника.

Сыщики разом посмотрели на свиток, по-прежнему висевший на стене.

– Письменное завещание, спрятанное в свитке, было помещено туда для отвода глаз, для того, чтобы обмануть Да Кея. Замысел наместника оказался безупречным: обнаружив грамоту, Да Кей не стал уничтожать свиток, а вернул его обратно вдове. Настоящее завещание скрыто в самой картине!

Судья Ди встал и подошел к картине. Сыщики последовали его примеру.

– Я с самого начала подозревал, – начал судья, – что существует какая-то связь между пейзажем и сельским имением наместника. Именно поэтому я и захотел его посетить!

– Почему вы так решили? – спросил с любопытством Дао Гань.

– По одной простой причине, – отвечал судья. – Только эти две вещи – свиток и имение – наместник попросил сохранить, ничего не трогая. Он принял предосторожности для того, чтобы свиток не погиб после его смерти, а также потребовал от Да Кея ничего не менять в сельском имении. Сначала я подумал, что пейзаж на свитке – шифрованная карта сельской усадьбы, на которой указан тайник, где спрятано подлинное завещание наместника. Но, посетив имение, я увидел, что оно совсем не похоже на пейзаж на свитке. Только прошлой ночью я нашел последнее, недостающее звено!

Судья Ди с улыбкой посмотрел на своих помощников, которые молчали, поджав губы.

– Если вы внимательно изучите пейзаж, – сказал он, – вы заметите некоторую странность в композиции. Там несколько хижин, разбросанных по скалам. До каждой из них можно дойти по горной тропе, кроме самого большого и солидного здания, здесь, в верхнем правом углу! Оно стоит на берегу реки, но к нему не ведет никакая дорога! Я пришел к выводу, что это здание играет особую роль. А теперь взгляните на деревья! Вы не видите в них ничего необычного?

Дао Гань и Хун внимательно изучали картину. Ма Жун и Цзяо Дай сразу же сдались. Они смотрели на судью с нескрываемым восхищением.

Когда наконец и десятник с Дао Ганем покачали головами, судья продолжил:

– Все деревья, окружающие хижины, нарисованы довольно небрежно, если не считать сосен. У сосен же отчетливо прорисован каждый ствол, каждая ветка. Теперь обратите внимание на численную последовательность, скрытую в этих соснах. Две на вершине горы, там, где начинается тропинка, три несколько ниже, четыре – там, где тропинка пересекает реку, и пять – возле большой хижины вверху, справа. Я заключил, что эти сосны указывают на то, какой дорогой следовать. Две сосны наверху – это ключ, который связывает эту картину с сельской усадьбой наместника: они означают те самые два дерева, что растут у входа в лабиринт!

– Значит, этот пейзаж – просто карта лабиринта, показывающая, как добраться до павильона, который наместник построил внутри! – воскликнул Дао Гань.

Судья Ди покачал головой:

– Не совсем так. На картине действительно указана дорога к павильону в центре лабиринта. Поскольку наместник посещал лабиринт ежедневно, то можно заключить, что где-то в нем имелось помещение, в котором он мог писать и читать. Я также согласен с тем, что та хижина, которая выглядит более изящной, чем другие, несомненно, изображает павильон. Но я не думаю, что до него можно добраться, если следовать по лабиринту. Старый наместник намеревался сделать свою обитель в центре лабиринта практически недостижимой. Он никогда бы не решился оставить там важный документ, если бы знал, что найдется человек, которому хватит смелости и терпения исследовать лабиринт и найти павильон. Я задался вопросом, почему наместник провел такую четкую границу между первой и второй половиной дороги? Зачем дорогу пересекает горная река?

– Чтобы запутать следы! – с готовностью воскликнул Дао Гань.

– Нет, – молвил судья Ди, – наместник хотел обозначить этим, что точка, отмеченная четырьмя соснами, имеет особое значение. Вместо обычной горной тропы один участок дороги обозначен рекой. Мост – следующее указание на важную особенность. Я убежден, что в этой точке нужно сойти с тропы, образующей лабиринт, и свернуть на тайный путь, ведущий к павильону, который скрыт не на тропе, а где-то между извивами лабиринта.

Дао Гань кивнул в знак согласия.

– Какое идеальное укрытие! – воскликнул он. – В нем можно чувствовать себя в большей безопасности, чем в любой крепости! Если не знаешь тайного пути, то можешь бродить в лабиринте неделями, но так и не найти павильон. Но наместник и те, кто был посвящен в тайну, могли добраться туда в считанные минуты!

– Да, – сказал судья Ди, – последнее замечание очень важно. Наместник вряд ли стал бы ходить в лабиринт так часто, если бы каждый раз приходилось добираться полчаса или около того по петляющей тропке. В первую очередь поэтому я и предположил, что существует тайный ход. А теперь отправимся по пути, указанному на картине!

Судья ткнул указательным пальцем в маленькую хижину на вершине горы, с двух сторон от которой высилось по сосне.

– Это, – сказал он, – вход в лабиринт. Мы спустимся по ступенькам, вырубленным в скале, и пойдем вниз по тропинке. Первая развилка не имеет значения: все равно, куда поворачивать – направо или налево. На второй развилке три сосны слева показывают, что мы должны повернуть налево. Наконец мы достигли реки. Здесь мы сворачиваем с тропинки. Тайный ход обозначен четырьмя соснами; на мой взгляд, тайный ход расположен между вторым и третьим деревом, прямо посередине, потому что именно туда направляется река.

А затем где-то мы должны увидеть пять сосен – две рядом, а затем – три рядом. Тайное убежище наместника должно располагаться именно там!

Судья ткнул указательным пальцем в большое здание в верхнем правом углу картины. Затем он вернулся к столу и сел в кресло.

– Я не думаю, что ошибусь, если скажу, – заключил судья, – что в этом павильоне мы обнаружим обитый железом сундук с личными бумагами наместника и, в частности, с завещанием!

– Ну что ж, – сказал Ма Жун, – это все выше моего понимания, но тем не менее попытаться стоит. Однако что мы будем делать с третьим делом, с исчезновением Белой Орхидеи?

Лицо судьи Ди омрачилось. Он отпил из чашки чай и медленно сказал:

– Это печальный случай! Мы еще не приблизились ни на шаг к его разгадке. Я сокрушен, потому что староста Фан мне очень нравится. Он честный, достойный ремесленник, которыми так славится Поднебесная.

Затем судья устало провел рукой по лбу и продолжил:

– После обеда надо посидеть и подумать о том, как нам найти девушку. Покончив с остальными делами, мы теперь должны всецело сосредоточиться на последней загадке. А теперь отправимся в сельскую усадьбу и проверим наше толкование картины. Если нам удастся найти завещание наместника, я отправлю документ в столицу, вместе с моим отчетом о раскрытии заговора Да Кея. Тогда финансовое ведомство отделит долю Да Шаня при конфискации его имущества. Цзяо Дай, ты проведешь оставшуюся часть дня за подготовкой обороны города на тот случай, если варвары все же нападут нынче ночью. А ты, десятник, последуешь за мной вместе с Ма Жуном и Дао Ганем!

Не прошло и часа, как в сельской усадьбе наместника воцарилось оживление.

Повсюду бродили судебные приставы. Одни расчищали дорожки в саду, другие описывали старую мебель в особняке, третьи внимательно обследовали сад позади дома.

Судья Ди стоял на мощеном дворе перед каменными воротами, ведущими в лабиринт. Он давал последние наставления десятнику Хуну, Ма Жуну и Дао Ганю. Двадцать приставов собрались вокруг него.

– Мне не известно, – объяснял судья Ди, – как длинна дорога. Полагаю, что не очень, но ни в чем нельзя быть уверенными. По пути через каждые двадцать чжанов мы будем оставлять по приставу, который будет стоять там и перекрикиваться с другими приставами спереди и сзади от него. Мне не хотелось бы заблудиться в этом лабиринте!

Повернувшись к Ма Жуну, судья молвил:

– Ты пойдешь впереди с копьем. Я не очень верю во все эти сказки о ловушках в лабиринте, но место это долгие годы никем не посещалось, и там могли поселиться опасные звери. Не будем рисковать зря!

Они прошли под каменной аркой и углубились в лабиринт. В сумрачном туннеле их встретил затхлый запах прелой листвы. Дорожка была такой узкой, что на ней с трудом смогли бы разминуться двое мужчин. С обеих сторон плотно посаженные деревья и кустарник образовывали непроницаемые стены. Деревья были самых разных пород за исключением сосен. Ветви, оплетенные дикой лозой, сходились над головой иногда так низко, что судье Ди и Ма Жуну приходилось идти пригнувшись. Стволы покрывали древесные грибы необычно большого размера. Ма Жун ударил один из них копьем, и в воздух поднялось дурно пахнущее облако белых спор.

– Осторожнее, Ма Жун, – предостерег судья. – Грибы бывают ядовитыми.

Возле первого ответвления дорожки влево судья остановился и с довольной улыбкой указал на три узловатые сосны, росшие кучно прямо возле развилки.

– Вот и наша первая примета! – заметил он.

– Осторожно, ваша честь! – воскликнул Ма Жун.

Судья Ди быстро отскочил в сторону.

Паук величиной с мужской кулак с глухим стуком упал на дорожку. Волосатое черное тело в желтую крапинку, злобно горящие зеленым светом глаза.

Ma Жун раздавил чудовище тупым концом копья.

Судья Ди потуже затянул шейный платок.

– Не хотел бы я, чтобы такой свалился мне за воротник, – сухо заметил он и продолжил путь.

Дорожка сначала повернула назад, а затем, через двадцать чжанов, сделала резкий поворот направо.

– Стойте! – крикнул Ма Жуну судья Ди. – Это наша следующая метка!

Вдоль дорожки в ряд стояло четыре сосны.

– Вот здесь, – сказал судья, – мы должны отыскать секретный ход. Осмотрите внимательно промежуток между второй и третьей соснами!

Ма Жун ткнул копьем в густые заросли. Внезапно он отпрыгнул, при этом грубо толкнув судью в сторону.

Красная гадюка длиною более восьми чжанов выползла из-под кучи прелой листвы и исчезла с потрясающим проворством в норе под деревом.

– Ничего не скажешь, гостеприимное местечко! – пробурчал сквозь зубы Ма Жун.

– Именно поэтому я приказал вам надеть шаровары из толстого войлока, какие обычно носят охотники, – заметил судья Ди. – Внимательнее смотрите под ноги!

Ма Жун присел на корточки и заглянул под ветви дерева. Выпрямившись, он сказал:

– Да, там есть тропинка. Но она такая узкая, что человек с трудом может пройти. Я отправлюсь первым и расчищу путь.

И с этими словами Ма Жун скрылся в густой зелени. Судья Ди поглубже запахнул халат и последовал за ним; десятники Хун и Дао Гань пошли сзади. Приставы в сомнении посмотрели на старосту. Выхватив из ножен короткий меч, Фан обратился к своим людям:

– Что вы встали! Неужели вас пугают дикие звери, которые могут нам встретиться?

Лаз оказался длиною не более нескольких чжанов. После недолгой борьбы с колючими ветвями они снова вышли на главную дорожку.

Слева и справа дорожка круто изгибалась. Судья Ди сначала пошел налево. Он увидел, что впереди расстилается длинный прямой участок.

Судья покачал головой.

– Значит, нам в другую сторону, – сказал он. – Сомневаюсь, чтобы тайный путь включал в себя такой большой кусок главной дорожки.

Он вернулся на то место, где они вышли на тропу. Пройдя направо, они очутились в коротком и прямом тупике.

– Это здесь! – воскликнул в возбуждении судья Ди.

Он показал налево и направо. С одной стороны стояли три сосны, с другой – две.

– Судя по картине наместника, – объяснил своим спутникам судья, – тайный павильон должен быть неподалеку. Предполагаю, что между этой парой сосен должен быть лаз. Три сосны напротив, по-моему, нужны только для того, чтобы сумма составляла пять.

Ма Жун с готовностью кинулся в проход между двумя соснами, но тут же выскочил обратно, ругаясь на чем свет стоит. Его штанины были в грязи по самое колено.

– Там нет ничего, кроме ямы с тиной! – возмущенно воскликнул он.

Судья Ди наморщил лоб.

– Может быть, надо обойти эту яму? – нетерпеливо спросил он. – До сих пор все совпадало.

Староста Фан сделал знак приставам. Те обнажили мечи и начали расчищать заросли между двумя соснами. Появился край ямы, наполненной черной водой. Пузыри все еще поднимались в том месте, где в нее провалился Ма Жун. Запах гнили повис в воздухе.

Судья Ди присел и заглянул под нависшие ветви. Внезапно он отпрянул назад.

Странной формы голова показалась над поверхностью воды. Желтые глаза неподвижно уставились на судью.

Ма Жун вскрикнул и занес над головой копье. Но судья остановил его жестом.

Медленно огромная саламандра выползла из ямы на берег. Ее слизистое тело было в длину более пяти чи. Гадина неторопливо скрылась в зарослях водяных растений.

Трое судейских вздрогнули от страха.

– Я предпочел бы столкнуться с шестью уйгурами, чем с этой тварью! – воскликнул Ма Жун.

Но судья неожиданно улыбнулся и сказал с нескрываемым удовлетворением:

– Мне часто доводилось читать в старых книгах о гигантских саламандрах, но живьем я вижу такую в первый раз!

Затем он внимательно осмотрел берега ямы. Густо заросшие водяными растениями, они выглядели малопривлекательно. Судья вновь вгляделся в черную поверхность воды.

– Видите вон тот камень? – внезапно обратился он к Ма Жуну. – Очевидно, это первый из камней, образующих брод через яму. Вперед!

Ма Жун заткнул полы халата за пояс. Остальные последовали его примеру.

Он встал на плоский камень и концом копья обследовал пространство вокруг себя.

– Вот следующий камень! – воскликнул он. – Впереди слева!

Раздвинув низко нависшие ветви, он сделал шаг вперед, но внезапно остановился. Судья Ди, следовавший за Ма Жуном, налетел на него и упал бы в воду, если бы сыщик не подхватил его.

Ма Жун молча показал на сломанные ветви и прошептал на ухо судье:

– Эта ветвь сломана рукой человека и сломана недавно. Взгляните, листья еще не засохли! Кто-то прошел здесь не далее как вчера, ваша честь! Он поскользнулся на камне и, пытаясь удержаться, схватился за ветвь!

Судья Ди бросил взгляд на ветвь и кивнул.

– Этот человек может быть неподалеку, приготовьтесь к нападению! – тихо скомандовал он десятнику Хуну. который стоял на соседнем камне. Тот, в свою очередь, передал повеление Дао Ганю и Фану.

– Уж лучше любой человек, кто бы он ни был, чем эта слизистая тварь! – пробормотал Ма Жун и, сжав покрепче копье в руках, шагнул вперед.

Яма с водой была не очень велика, но много времени ушло на отыскивание скрытых под водой камней. Однако тот, кто знал дорогу, мог переправиться через яму в считанные минуты.

Очутившись снова на твердой земле, Ма Жун и судья Ди пригнулись. Судья раздвинул ветки; впереди виднелась большая прогалина, окруженная со всех сторон деревьями и большими валунами, в середине которой под высоким кедром стоял круглый каменный павильон. Окна были затворены, но дверь широко распахнута.

Судья Ди дождался, пока все приставы в отряде перебрались на другой берег, после чего скомандовал:

– Окружите павильон со всех сторон!

Затем он бегом устремился к павильону и взбежал на крыльцо. Две большие летучие мыши, хлопая крыльями, устремились наружу.

Судья повернулся. Приставы рассыпались по лужайке и обыскивали кусты. Судья Ди покачал головой:

– Здесь нет никого. Пусть приставы и их староста тем не менее тщательно обследуют все кругом.

Затем он вошел в павильон. Оба сыщика последовали за ним. Оказавшись внутри, Ма Жун отворил ставни.

В тусклом зеленоватом полумраке судья Ди увидел, что павильон пуст, если не считать каменного столика посредине и мраморной скамьи, прислоненной к дальней стене. Все кругом покрывал густой слой пыли и плесени.

На столе стояла шкатулка длиной и шириной в один чи. Судья Ди склонился над ней и стер пыль с крышки рукавом халата. Шкатулка была изготовлена из зеленого нефрита и украшена резьбой в виде облаков и драконов.

Судья осторожно поднял крышку и извлек из шкатулки маленький свиток, обернутый лоскутом выцветшей парчи.

Показав его спутникам, он торжественно произнес:

– Перед вами завещание наместника!

Судья осторожно развернул свиток и вслух прочитал:

«Последняя воля и завещание Да Шоу-цзяня, академика-циньлиня, наместника Трех Восточных Провинций.

Досточтимые господа и собратья, разгадавшие тайну моего свитка и проникшие в сердце моего лабиринта, вам почтительно и низко кланяюсь я!

Весною – сеют, осенью – жнут. Когда приходит закат дней, человек при сумерках жизни своей обращает взгляд в прошлое и взвешивает свои деяния, пытаясь угадать, как будут они взвешены Владыкой Загробного Мира.

Когда я полагал, что достиг наивысших почестей, несчастье подкралось ко мне незаметно. Я преуспел в улучшении нравов Поднебесной, но не смог улучшить нрава моего сына Да Кея, плоти от плоти моей и крови от крови моей.

Да Кей – человек, природа которого испорчена, а желания – неупорядочены. Предвидя, что после моей смерти он рано или поздно погубит себя, я вновь женился, дабы выполнить мой долг перед предками и сделать так, чтобы наш род продлился, даже если Да Кей сгинет в тюрьме или же погибнет от руки ката.

Небо благословило мое брачное ложе и послало мне второго сына, Да Шаня, на коего я возлагаю большие надежды. Посему полагаю своей обязанностью сделать так, чтобы сын мой не прозябал после моей кончины.

Разделив собственность поровну между сыновьями, я подверг бы опасности жизнь Да Шаня. И на смертном ложе я притворился, что передаю все наследство Да Кею. Но затем я написал мое истинное завещание и скрепил его печатью и подписью. В нем говорится, что буде нрав Да Кея переменится к лучшему, поделить наследство поровну между ним и Да Шанем; если же Да Кей совершит преступление, то все отходит Да Шаню.

Я спрятал грамоту с завещанием в свиток преднамеренно, дабы Да Кей обнаружил ее. Если он исполнит мою последнюю волю и проявит тем самым сыновью почтительность, да будет милость Неба на нашем доме! Если же Да Кей в своей порочности уничтожит документ, он решит, что свиток более не представляет опасности для него, и передаст его в руки моей преданной молодой жены, которая будет хранить его до тех пор, пока вы, о мои мудрые собратья, не разгадаете сокрытый в нем ключ и не найдете эту шкатулку.

Я молю Божественное Небо, чтобы к тому времени, когда вы прочтете эти строки, руки Да Кея еще не были обагрены кровью. Если же, однако, он совершил преступление, я умоляю вас передать это прошение в руки высших властей.

Да благословит вас Небо, о мои мудрые собратья, и да пощадит мой род!

Подписал и приложил печать: Да Шоу-цзянь».

– Это подтверждает наши догадки до самых мелочей! – воскликнул десятник Хун.

Судья Ди рассеянно кивнул головой. Он рассматривал документ, написанный на узорчатой бумаге для прошений, который был приложен к завещанию.

Затем он зачитал прошение вслух: «Да Шоу-цзянь, который никогда не просил ни за себя, ни для себя, теперь из могилы смиренно просит оказать возможное в рамках закона снисхождение его старшему сыну, Да Кею, который стал преступником из-за мягкого воспитания, полученного им от престарелого отца, прощавшего ему все его проступки».

Молчание воцарилось в тускло освещенном павильоне. Его нарушали только перекрикивание приставов, доносившееся снаружи.

Судья медленно свернул свиток и с глубоким волнением в голосе произнес:

– Его превосходительство Да был воистину благородным мужем!

Дао Гань царапал ногтем поверхность стола. Внезапно он воскликнул:

– Здесь есть какой-то рисунок!

Вытащив нож, он принялся отчищать грязь с поверхности. Десятник Хун и Ма Жун последовали его примеру. Постепенно их глазам предстал какой-то чертеж.

Судья Ди наклонился, чтобы рассмотреть его получше.

– Это, – сказал он, – план лабиринта. Посмотрите, дорожка образует четыре стилизованных иероглифа в древнем написании, которые читаются «Терема пустых мечтаний». Та же самая надпись, что и на свитке с картиной! Это отражает размышления, в которые был погружен наместник после того, как вышел в отставку. Пустые мечтания!

– Тайный лаз тоже здесь показан! – воскликнул Дао Гань. – Сосны обозначены точками!

Судья Ди снова принялся всматриваться в план, проводя по нему указательным пальцем.

– Воистину хитроумный лабиринт! – воскликнул он. – Посмотрите, если войти в лабиринт и поворачивать все время направо, то вы пройдете его весь до конца и снова окажетесь у входа. То же самое произойдет, если все время поворачивать налево. Но если вам не известен тайный проход, то ни в том, ни в другом случае вы так и не найдете павильона!

План лабиринта

– Нам следует попросить у госпожи Да разрешения расчистить лабиринт, ваша честь, – заметил десятник. – И тогда он станет такой же местной достопримечательностью, как пагода на лотосовом пруду!

Тут в павильон вошел староста приставов Фан.

– Если здесь кто-то и был, ваша честь, – отрапортовал он, – то он ушел до того, как пришли мы. Мы осмотрели все кусты, но ничего не нашли.

– Пусть твои люди обыщут также стволы и кроны деревьев. Любопытный пришелец может спрятаться и там!

Как только староста ушел, судья с интересом посмотрел на Дао Ганя. Тот, сидя на широкой скамье, внимательно вглядывался в покрывавший ее слой грязи.

Покачав головой, сыщик молвил:

– Если бы это не было невозможным, то я сказал бы, ваша честь, что это пятно донельзя походит на кровь!

Судья Ди почувствовал, как холодный ужас подступил к его сердцу.

Он быстрым шагом приблизился к скамье и потер ладонью темное пятно, о котором говорил Дао Гань. Затем он подошел к окну и изучил ладонь при свете. На пальцах были темно-красные пятна.

Повернувшись к Дао Ганю, судья приказал:

– Посмотреть под мраморной скамьей!

Дао Гань ткнул копьем в темноту под сиденьем. Наружу выпрыгнула огромная жаба. Дао Гань встал на колени и заглянул под скамью.

– Ничего здесь нет, одна паутина да мусор! – сообщил он.

Затем Дао Гань заглянул за спинку скамьи и повернулся к спутникам.

– Там лежит тело, – промолвил он внезапно охрипшим голосом.

Ма Жун метнулся к скамье. Совместными усилиями сыщики оттащили каменное сиденье в сторону и извлекли из-за него изувеченный труп девушки. Полностью обнаженное тело было покрыто засохшей кровью и грязью. Шея вместо головы заканчивалась обрубком.

Сыщики положили свою ужасную находку на скамью. Ма Жун развязал шейный платок и прикрыл им чресла девушки. В глазах его застыл ужас.

Судья Ди склонился над останками того, что некогда, судя по всему, было стройной молодой девушкой. Он обратил внимание на ужасную колотую рану под ее левой грудью и на уродливый рубец на руке. Судья перевернул тело. Плечи и бедра сплошь покрывали ссадины.

Когда Ди распрямился, глаза его сверкали гневным огнем. Он сказал сдавленным голосом:

– Девушка была убита только вчера. Тело уже окоченело, но следы тления отсутствуют.

– Но как она попала сюда? – испуганно спросил Ма Жун. – Судя по всему, через лабиринт ее тащили уже раздетой! Посмотрите, бедра ее все исцарапаны колючками, а ноги покрыты тиной. Это именно она поскользнулась на одном из камней, ухватилась за ветвь и сломала ее.

– Но это все же не объясняет, кто завел ее сюда! – сухо обронил судья. – Позовите старосту Фана!

Когда Фан вошел, судья приказал:

– Оберните это тело вашим халатом, Фан, и прикажите приставам соорудить носилки из веток.

Староста снял верхний халат и склонился над скамьей.

Внезапно он испустил хриплый крик и, выпучив глаза, уставился на мертвое тело.

– Это Белая Орхидея, – простонал он.

У всех присутствовавших из груди вырвался крик.

Судья Ди поднял руку.

– Вы уверены в этом, Фан? – спокойно спросил он.

– Когда ей было только семь лет, – молвил, рыдая, староста приставов, – она упала на котелок с кипящей водой и обварила левую руку. Как я могу не узнать этот шрам?

И с этими словами он показал на белый рубец, слегка портивший красоту нежной кожи девушки. Затем Фан упал на тело и зарыдал так, что у всех присутствовавших чуть не разорвалось сердце.

Судья Ди сложил руки под рукавами халата. Он нахмурил брови и погрузился на некоторое время в глубокую задумчивость.

Внезапно он спросил десятника Хуна:

– Десятник, знаешь ли ты, где проживает госпожа Ли?

Хун молча показал пальцем на распростертую фигуру Фана.

Судья Ди положил руку на плечо старосты.

– Где находится дом госпожи Ли? – спросил он сурово.

Не поднимая глаз, Фан отвечал:

– Сегодня утром я послал Черную Орхидею выяснить это.

Судья Ди с молниеносной быстротой повернулся, схватил Ма Жуна за рукав, подтянул его к себе и что-то прошептал ему на ухо.

Ма Жун, не говоря ни слова, выскочил из павильона.

В то утро Черная Орхидея вышла из управы для того, чтобы по просьбе отца разузнать, где проживает госпожа Ли.

Она быстро шагала по главной улице в сторону восточных врат. Уже в течение многих дней ее снедало беспокойство об участи старшей сестры. Черная Орхидея надеялась, что эта прогулка поможет ей отвлечься от черных мыслей.

Добравшись до торговой площади возле восточных врат, она потолкалась с полчаса возле лотков уличных торговцев. Отец сказал ей, что госпожа Ли занимается живописью, поэтому Черная Орхидея направилась в первую же лавку бумаги и кистей, которая ей попалась.

Владелец знал госпожу Ли. Он сказал, что она делает у него покупки уже много лет подряд. Она все еще жива, и ей где-то лет под пятьдесят. К этому он прибавил, что если красавица, мол, идет к госпоже Ли, чтобы та взяла ее в ученицы, то не стоит и стараться, поскольку госпожа Ли уже с месяц как не берет новых учениц.

Черная Орхидея на это ответила, что идет к госпоже Ли по поручению одного дальнего родственника. Тогда лавочник объяснил ей, как найти дом, расположенный совсем неподалеку, всего в нескольких кварталах от рынка. Черная Орхидея подумала, что теперь она может пойти назад в управу и отчитаться перед отцом. Но стояла такая великолепная, солнечная погода, что домой идти совсем не хотелось. Поэтому девушка решила посмотреть на дом госпожи Ли вблизи.

Ту часть города, в которой она находилась, населяли люди зажиточные; вокруг стояли ухоженные дома с дверями, покрытыми черным лаком. Девушка подумала, что в таких домах, скорее всего, живут ушедшие на покой торговцы со своими семействами.

Пройдя пол-улицы, она обнаружила солидный особняк с фамилией «Ли» на двери. Очутившись перед дверью, обитой медными гвоздями, Черная Орхидея не смогла удержаться от соблазна и постучала в нее.

Никто не ответил, но это только раззадорило любопытную девушку, которая решила во что бы то ни стало заглянуть в дом. Она снова постучала изо всех сил, а затем приложила ухо к двери.

Изнутри послышался слабый звук шаркающих шагов.

Тогда Черная Орхидея постучала еще один раз, и дверь отворилась. За ней стояла скромно одетая женщина средних лет, опиравшаяся на трость с серебряным набалдашником. Она оглядела девушку с головы до ног и холодно поинтересовалась:

– Зачем это вы колотите в мою дверь, сударыня?

По одежде и манерам дамы Черная Орхидея заключила, что имеет дело с самой госпожой Ли. Она отвесила церемонный поклон и почтительно сказала:

– Мое ничтожное имя – Черная Орхидея, я дочь кузнеца Фана. Я ищу наставника, который научит меня, бездарную, живописи. Сюда меня послал владелец бумажной лавки. Я осмелилась прийти и засвидетельствовать вам мое почтение, высокородная госпожа, хотя лавочник и сказал мне, что вы более не берете учениц.

Дама задумчиво посмотрела на Черную Орхидею. Внезапно она улыбнулась и молвила:

– Это верно, что я больше не беру учениц. Но раз вы уж потрудились прийти сюда, то соблаговолите пройти и выпить чая!

Черная Орхидея снова поклонилась и последовала за госпожой Ли, которая, прихрамывая, провела ее через крошечный, но ухоженный садик, в залу для приема гостей.

Пока госпожа Ли выходила за кипятком, Черная Орхидея изучала элегантное убранство.

Зала была невелика, но обставлена со вкусом. Скамейка из розового дерева, на которую уселась девушка, покрыта вышитыми шелковыми подушечками. Резные стулья и инкрустированные миниатюрные чайные столики – все из того же дерева. На высоком столе у задней стены в бронзовой курительнице дымились благовония. Над курительницей висел свиток с изображением цветов и птиц. Решетчатое окно заклеено белоснежной рисовой бумагой.

Госпожа Ли вернулась, держа в руках медный чайник.

Она налила кипящую воду в фарфоровый заварочный чайничек с росписью, а затем присела на другой конец скамьи.

За чашкой ароматного чая женщины обменялись обычными в таких случаях любезностями.

Черная Орхидея подумала, что в молодости госпожа Ли была, судя по всему, очень хороша собой. Черты лица правильные, хотя слегка грубоватые, да и брови слишком густые, чтобы назвать их красивыми. Видно было, что госпоже Ли беседа с девушкой приятна, и Черная Орхидея почувствовала себя слегка польщенной.

Девушку удивило то обстоятельство, что в доме не было видно служанок. Когда она спросила об этом, госпожа Ли поспешно ответила:

– Дом у меня маленький, поэтому я обхожусь одной старушкой, которая делает всю грязную работу. Я придерживаюсь не совсем обычных взглядов в этом вопросе. Терпеть не могу, когда вокруг меня суетится челядь. Несколько дней назад старушка заболела, и я отослала ее домой. Ее муж – престарелый лоточник, который живет здесь за углом. В свободное время он ухаживает за моим садом.

Черная Орхидея еще раз извинилась за непрошеный визит, который доставил тем больше беспокойств, что в доме не было прислуги. Она встала и намерилась покинуть госпожу Ли, но та запротестовала, говоря, что ей очень приятно новое знакомство, и поспешно налила еще чашку чая.

Она предложила Черной Орхидее пройти на веранду. На веранде почти все место занимал огромный стол, покрытый красным лаком. На полках стояли вазочки, содержавшие в себе кисти всех видов и размеров, и маленькие баночки с красками разных цветов. Свитки бумаги и шелка стояли в большой фарфоровой вазе на полу. Окна выходили в цветущий садик.

Госпожа Ли пригласила Черную Орхидею присесть на табурет рядом со столом и стала показывать ей свои картины. Художница развертывала свиток за свитком, и даже Черная Орхидея, которая слабо разбиралась в живописи, поняла, что имеет дело с очень талантливой женщиной. Госпожа Ли рисовала только цветы, фрукты и птиц, но каждый рисунок был выполнен с немалым изяществом и великолепно раскрашен.

Черная Орхидея была слегка смущена оказанным ей гостеприимством. Она подумала, не стоит ли ей объяснить, что она пришла сюда по распоряжению управы, но потом вспомнила, что судья Ди не уточнил, надо ли хранить это в тайне от госпожи Ли или нет. Поэтому она решила, что продолжит играть свою роль и при первой возможности уйдет.

Когда госпожа Ли развертывала очередной свиток, Черная Орхидея привстала и выглянула в окно. Случайно она обратила внимание на то, что несколько кустов под окном примяты, и сказала об этом художнице.

– Это увальни из управы помяли позавчера, когда обыскивали наш квартал! – ответила раздраженно госпожа Ли. В ее голосе звучала такая ненависть, что Черная Орхидея бросила на нее удивленный взгляд. Но лицо госпожи Ли вновь приняло прежнее невозмутимое выражение.

Черная Орхидея поднялась и начала церемонно прощаться.

Госпожа Ли выглянула в окно и посмотрела на солнце.

– Ну и ну! – воскликнула она. – Кто бы мог подумать, что уже так далеко за полдень! А сейчас мне надо приготовить что-нибудь поесть. Как я ненавижу стоять у плиты! Послушайте, вы такая приятная и ловкая молодая особа – не согласитесь ли вы помочь мне с готовкой?

Если бы Черная Орхидея отказала, она проявила бы непростительное неуважение. К тому же она подумала, что, согласившись, она хотя бы отчасти искупит ту бесцеремонность, с которой она вторглась в дом. Поэтому девушка быстро откликнулась на просьбу. Она сказала:

– Я, ничтожная, во всех делах неумеха, но позвольте, сударыня, хотя бы огонь для вас развести.

Госпожа Ли была очень довольна таким ответом. Она отвела Черную Орхидею за задний дворик, где располагалась кухня.

Девушка сняла верхний халат и закатала рукава, а затем, раздув тлеющие угли, развела огонь в очаге. Госпожа Ли тем временем, сидя на низкой кухонной скамье, начала рассказывать длинную историю о своем покойном муже, с которым они прожили после свадьбы совсем недолго.

Черная Орхидея нашла бамбуковый короб с лапшой. Она порезала несколько луковиц и долек чеснока и сняла дюжину сушеных грибов с нитки, висевшей за окном.

Слушая рассказ госпожи Ли, Черная Орхидея положила жир на сковороду, добавила мелко нарезанные овощи и соевый соус и стала перемешивать все длинной железной ложкой. Наконец, она вывалила в сковороду лапшу. Вскоре дразнящий аромат заполнил маленькую кухоньку.

Госпожа Ли принесла миски, палочки для еды и поднос с соленьями. Обе женщины расположились на скамье и принялись за еду.

У Черной Орхидеи был отменный аппетит, но госпожа Ли ела крайне мало. Она отставила свою миску, когда в той оставалось еще много еды, положила руку на колено девушке и похвалила ее поварские способности. Подняв взгляд, Черная Орхидея поймала в глазах госпожи Ли такое выражение, от которого ей стало весьма не по себе. Впрочем, она рассудила, что нелепо испытывать смущение подобного рода в присутствии женщины; тем не менее она никак не могла избавиться от чувства неловкости. Она слегка отодвинулась от госпожи Ли, попытавшись сделать это по возможности незаметнее.

Госпожа Ли встала и вернулась с кувшинчиком для вина и двумя стопками.

– Выпьем по чарочке, – предложила она. – Укрепляет желудок.

Черная Орхидея тут же позабыла про смущение. Она еще никогда в жизни не пила вина. Она решила, что именно этого ей не хватало, чтобы стать настоящей дамой.

Она отпила из чарки. Это была изысканная наливка, известная под названием «Розовая Роса». Ее принято подавать холодной, в отличие от простого желтого вина, которое перед подачей на стол слегка подогревают.

После того как госпожа Ли наполнила несколько раз стопку девушки, Черная Орхидея почувствовала себя очень хорошо. Госпожа Ли помогла ей надеть верхний халат, и они вернулись в залу для гостей, где госпожа Ли, посадив девушку рядом с собой на ложе, продолжила рассказ о своем несчастливом замужестве.

Затем госпожа Ли обняла Черную Орхидею за талию и сказала ей, что замужество таит в себе много опасностей для девушки. Мужчины грубы и не понимают женщин, невозможно беседовать с ними так же доверительно, как с подругами. Черная Орхидея вынуждена была во многом согласиться с госпожой Ли. Она чувствовала гордость от того, что зрелая дама так откровенно беседует с ней.

Через некоторое время госпожа Ли поднялась с ложа и воскликнула:

– Ах, какая я невежа! Я заставила вас трудиться у меня на кухне и даже не подумала о том, что вы, должно быть, устали. Почему бы вам не передохнуть у меня в опочивальне, пока я поработаю в мастерской?

Черная Орхидея хотела сказать, что ей пора домой, но она действительно чувствовала усталость и легкое головокружение, к тому же ей не терпелось посмотреть, что стоит на туалетном столике у такой знатной дамы, как госпожа Ли.

Она неуверенно попыталась протестовать, но госпожа Ли отвела ее в комнату на задах дома.

Опочивальня превзошла все ожидания.

Висевшая под потолком подвесная курильница источала изысканный аромат. На туалетном столике из черного дерева стояло круглое серебряное зеркало на резной сандаловой подставке. Перед зеркалом – с десяток изящных маленьких шкатулок из фарфора и красного лака. Просторное ложе, тоже из черного дерева, все изукрашено перламутровыми инкрустациями. Балдахин из тонкого белого тюля сверкает золотым шитьем.

Госпожа Ли словно ненароком раздвинула ширму, и взгляду предстали две мраморные ступеньки, ведущие в маленькую купальню. Повернувшись, она молвила:

– Располагайтесь, как у себя дома, красавица! Как только передохнете, жду вас на чашку чая в моей мастерской!

И с этими словами госпожа Ли вышла, прикрыв за собой дверь.

Черная Орхидея скинула верхний халат и присела на табурет перед туалетным столиком. Она тщательно обследовала содержимое всех шкатулочек, понюхала пудры и притирания. Насытив любопытство, она обратила внимание на четыре кожаных короба, стоявших друг на друге возле ложа. Коробы были покрыты золотым лаком, и на каждом написано по иероглифу, обозначавшему время года. В коробах находились одеяния госпожи Ли, но Черная Орхидея не осмелилась заглянуть внутрь.

Она отодвинула ширму и вошла в купальню. Рядом с низкой деревянной купелью стояло ведерко, а в углу располагались баки для горячей и холодной воды. Решетчатое окошко заклеено пропитанной маслом непрозрачной бумагой. Солнце роняло на нее тени от росшего в саду бамбука, так что окно казалось изысканным рисунком тушью, изображавшим бамбуковые листья, колышущиеся на ветру.

Черная Орхидея подняла крышку с бака для горячей воды и попробовала воду рукой; вода была еще теплой. Душистые травы плавали по ее поверхности.

Девушка проворно скинула платье и налила несколько ведер теплой воды в купель. Затем она стала добавлять холодную воду и тут внезапно услышала какой-то шум у себя за спиной. Девушка быстро обернулась.

В дверном проеме, опираясь на трость, стояла госпожа Ли. Она молвила с улыбкой:

– Не пугайся, дорогуша, это всего лишь я. Я тут подумала, что и мне стоило бы вздремнуть. Как умно ты поступила, что решила сначала искупаться! После ванны и спится лучше!

Говоря это, госпожа Ли пристально смотрела на девушку каким-то странным взглядом.

Внезапно Черная Орхидея почувствовала страх. Она поспешно наклонилась, чтобы поднять свою одежду.

Госпожа Ли шагнула к ней и вырвала охапку нижнего белья из ее рук.

– Так ты раздумала принимать ванну? – спросила она странным тоном.

Черная Орхидея принялась смущенно извиняться, но тут госпожа Ли приблизила девушку к себе и нежно прошептала:

– Тебе нечего стесняться, красавица. Ты само очарование!

Девушка испытала прилив отвращения; она изо всех своих сил оттолкнула госпожу Ли так, что та чуть не упала. Когда госпожа Ли выпрямилась, в ее глазах горела ярость.

Черная Орхидея стояла, дрожа от страха, и не знала, что ей делать дальше. И тут госпожа Ли внезапно резко ударила ее тростью по обнаженному бедру.

Боль заставила Черную Орхидею позабыть о страхе. Она проворно наклонилась, чтобы схватить ведерко и швырнуть им в хозяйку. Но она недооценила ловкость, с которой госпожа Ли обращалась с тростью. Прежде чем девушка коснулась ведерка, госпожа Ли ударила ее тростью по ногам так злобно, что девушка подскочила от боли.

Госпожа Ли засмеялась презрительно.

– Оставь свои хитрости, дорогуша! – сказала она тихо. – Я не только отхлещу тебя моей тростью, но и заколю, если будет надо. Характер у тебя более скверный, чем у твоей сестрички, но я и тебя научу повиновению!

Неожиданное упоминание о сестре заставило Черную Орхидею позабыть о боли.

– Где Белая Орхидея? – вскричала она.

– Хочешь ее повидать? – зловеще ухмыляясь, спросила госпожа Ли. Не дожидаясь ответа, она кинулась в спальню.

Черная Орхидея не могла шелохнуться от страха и дурных предчувствий. Она услышала, как госпожа Ли захихикала за ширмой, а затем отодвинула ее в сторону левой рукой. В правой руке у нее оказался длинный, острый нож.

– Вот, погляди! – воскликнула она с торжеством и показала рукой на туалетный столик.

Черная Орхидея испустила отчаянный крик. Перед зеркалом стояла отрезанная голова ее старшей сестры.

Госпожа Ли вошла в купальню, на ходу проверяя пальцем остроту ножа.

– Ты не любишь меня, глупая девчонка! – прошипела она. – Поэтому мне придется убить тебя точно так же, как и твою сестру!

Черная Орхидея повернулась к окну и стала во весь голос звать на помощь. Она решила, что в крайнем случае выбьет оклеенную решетку и выскочит в сад. Но тут она в ужасе отшатнулась: за окном возник гигантский человеческий силуэт.

Решетка вылетела под напором могучих рук, и здоровенный молодец впрыгнул в купальню.

Он быстро окинул взглядом обеих женщин, а затем накинулся на госпожу Ли, выбил нож и завернул ей руку за спину. Нож со звоном упал на пол. Затем с молниеносной быстротой он связал руки госпоже Ли ее собственным пояском.

– Ма Жун! – воскликнула Черная Орхидея. – Эта женщина убила мою сестру!

– Прикройся, бесстыдница! – резко бросил Ма Жун. – Я уже знаю, что эта женщина убила твою сестру!

Черная Орхидея почувствовала, как алая краска заливает ее щеки. Пока Ма Жун волок госпожу Ли в спальню, девушка поспешно накинула на себя платье.

Когда она вошла в комнату, Ма Жун приматывал хозяйку к кровати. Положив голову Белой Орхидеи в корзину, он сказал:

– Беги и отворяй ворота! Приставы скоро будут здесь, я прискакал верхом первый.

– Не смей командовать мной, неотесанный мужик! – осекла его девушка.

Ma Жун расхохотался, и девушка стремглав кинулась наружу.

С наступлением сумерек судья Ди собрался со своими сыщиками в кабинете.

У вошел в кабинет и поздоровался с судьей.

– Тело Белой Орхидеи покоится в казарме стражи, – молвил он хриплым голосом. – Голову тоже отнесли туда. Я уже заказал гроб из долбленого дерева.

– Как староста? – спросил судья.

– Теперь он уже успокоился, ваша честь, – отвечал У. – Сейчас за ним присматривает Черная Орхидея.

После этого У с поклоном покинул кабинет.

– Этот молодой человек начал себя вести подобающим образом! – заметил судья Ди.

– И все же я не могу понять, чего этот молодчик тут ошивается! – буркнул Ма Жун.

– Он чувствует свою вину в трагической участи, постигшей Белую Орхидею, – сказал судья Ди. – Бедная девочка прошла через ад, пока жила у госпожи Ли. Вы же видели ее тело – сплошные синяки и ссадины.

– И все же я не могу понять, – вмешался десятник Хун, – каким образом вы, ваша честь, догадались в лабиринте о том, что смерть Белой Орхидеи как-то связана с госпожой Ли.

Судья Ди откинулся на спинку кресла. Медленно поглаживая бороду, он молвил:

– А выбор был невелик. Старый наместник мало с кем делился тайной лабиринта. Ни его сын Да Кей, ни любимая жена ни разу не побывали внутри. Открыть эту тайну мог только человек с особыми возможностями. Нам известно, что госпожа Ли часто пила чай и обсуждала живопись с наместником и его женой в садовом павильоне. Полагаю, что однажды она увидела, как наместник работает над свитком с пейзажем. У госпожи Ли – глаз художника; она сразу же догадалась, что это не просто картина. Поскольку ей также было известно, как выглядит вход в лабиринт, она догадалась о смысле картины, но ничего не сказала об этом наместнику.

– Возможно, она увидала набросок, в котором, кроме сосен, еще ничего не было, – предположил Дао Гань. – Остальное наместник нарисовал позже.

Судья Ди кивнул.

– Поскольку госпожа Ли испытывала извращенное влечение к молодым девушкам, – продолжал он, – она сочла, что знание тайного хода может пригодиться ей в будущем. Каким-то образом она заманила Белую Орхидею в свой дом. Старшая дочь Фана отличалась покладистым нравом – для госпожи Ли не составило особого труда подчинить ее себе. Несколько недель она держала ее пленницей у себя дома, но после вылазки девушки в заброшенный храм художница начала беспокоиться. Она отвезла Белую Орхидею в сельское имение и заперла ее в комнате с зарешеченным окном. Поэтому приставы, прочесав восточный квартал, не нашли ее. Однако облава перепугала госпожу Ли, и она решила умертвить пленницу. Тайный павильон наместника показался ей самым подходящим местом для осуществления жестокого плана.

– Если бы мы выехали из управы на час раньше в тот день, мы бы предотвратили убийство! – воскликнул Дао Гань. – Госпожа Ли покинула усадьбу незадолго до того, как мы туда прибыли!

– Судьба распорядилась так, что именно в то утро ко мне явилась госпожа Да, – задумчиво молвил судья. – Я не сказал вам об этом в тот момент, но когда я увидел в грязи у входа в лабиринт отпечаток ноги госпожи Ли или Белой Орхидеи и заглянул внутрь, меня охватил необъяснимый ужас. Возможно, дух бедной девочки, убитой чудовищным образом за полчаса до того, парил еще где-то по соседству. Мне также почудилось, что и дух старого наместника взирал на меня из тенистых зарослей…

Судья Ди осекся и вздрогнул, вспомнив ощущения, которое он испытал тогда.

На мгновение все замолкли.

Затем судья овладел собой и уже спокойно молвил:

– Что же, Ма Жун хотя бы успел предотвратить второе жестокое убийство. А теперь поужинаем. Все мы нуждаемся в отдыхе, ибо нас ждет впереди тревожная ночь. Кто знает, что задумали эти варвары!

Всю вторую половину дня Цзяо Дай занимался устройством обороны города. Он устроил заставу из лучших солдат возле Речных Врат, а остальных расставил на посты на городской стене. Квартальные надзиратели предупредили горожан, что ночью следует ожидать набега варваров. Все мужчины, способные носить оружие, занимались устройством завалов из камней и вязанок сухого дерева возле городских стен, а также изготавливали копья из стволов бамбука и стрелы со стальными наконечниками. За три часа до наступления полуночи они заняли позиции на городских стенах; каждыми пятью десятками ополченцев руководил один солдат.

Двое солдат встали на стражу в Барабанной башне. При приближении уйгуров к реке они должны были бить в огромный барабан толстыми деревянными колотушками. Рокот барабанов должен был послужить сигналом для защитников стен, чтобы те зажгли факелы. Если варвары попробуют штурмовать стены, их встретит град камней и горящие вязанки дров.

Судья Ди в этот вечер поужинал у себя дома а затем вздремнул пару часов на лежанке в библиотеке.

За час до полуночи Ма Жун, облаченный с головы до ног в доспехи, пришел за ним. Судья Ди надел под халат тонкую кольчугу и прихватил с собой длинный меч по имени Грозовой Дракон семейную реликвию, которую он всегда возил с собой. Водрузив на голову судейскую шапку, он последовал за Ма Жуном.

Верхом они добрались до Речных Врат.

Судья Ди на городских стенах Ланъфана

Там их поджидал Цзяо Дай, который доложил им, что десятник Хун, Дао Гань и четверо солдат находятся на сторожевой башне особняка Цзяня. Они проследят, чтобы никто не попытался разжечь на ней огонь.

Судья Ди одобрительно кивнул и поднялся по каменным ступеням на вершину Речных Врат. Там он увидел стоящего на посту здоровяка солдата, почти такого же высокого, как Ма Жун. При виде судьи солдат встал по стойке «смирно». В руках у солдата было длинное древко с императорским штандартом наверху.

Судья встал у края стены; справа от него стоял солдат с императорским штандартом, слева – Ма Жун, сжимавший в руках личный штандарт судьи Ди.

Судья подумал, что в первый раз ему приходится оборонять границы Империи от внешнего врага. Глядя на императорский штандарт, развевающийся на ветру, судья почувствовал, как гордость поднимается в его груди. Он крепче сжал меч в руках и обвел взглядом темные равнины.

Чем ближе была полночь, тем пристальнее судья Ди вглядывался в далекий горизонт. Там мелькали искорки огней: уйгуры готовились к атаке.

Затем огни приблизились и застыли. Варвары замерли в ожидании сигнала со сторожевой башни.

Целый час три человека стояли неподвижно, вглядываясь во тьму.

Внезапно огни вновь начали удаляться за реку. Они становились все слабее и слабее, пока совсем не скрылись во тьме.

Так и не дождавшись условленного знака, уйгуры вернулись в свои стойбища.

На следующий день во время утреннего заседания суда судья Ди допросил госпожу Ли, которая с готовностью призналась во всех своих злодеяниях.

Как-то раз, незадолго до смерти наместника, госпожа Ли пила чай с госпожой Да в садовом павильоне. В отсутствии наместника госпожа Ли начала просматривать его картины и наткнулась на набросок загадочного пейзажа. Из нескольких заметок, которые наместник написал на полях, госпожа Ли заключила, что это план, показывающий тайный путь к центру лабиринта.

Госпожа Ли была страстно влюблена в жену наместника, но при жизни старого Да она не решалась проявлять свои чувства. После похорон наместника госпожа Ли посетила сельское имение, но не застала там никого, кроме стариков слуг, которые не знали, куда отправилась изгнанная из дома Да Кеем госпожа Да. Тогда госпожа Ли начала расспрашивать крестьян, но вдова строго-настрого запретила местным жителям говорить, где она поселилась вместе с сыном.

Несколько недель тому назад госпожа Ли, случайно очутившись по соседству, снова посетила сельскую усадьбу. Она обнаружила трупы стариков и изучила первую половину тайного хода, указанного на плане, убедившись в верности своей догадки.

Повстречав на рынке Белую Орхидею, госпожа Ли убедила девушку заглянуть к ней в гости. Там она запугала робкую девушку и полностью подчинила своей власти, заставляя Белую Орхидею исполнять все ее прихоти и прислуживать ей по хозяйству. При малейшей провинности она избивала свою жертву тростью.

Когда госпожа Ли обнаружила, что Белая Орхидея тайком посетила заброшенный храм и повстречала там незнакомца, она пришла в неистовство. Затащив несчастную в пустую кладовую с толстыми стенами, которые заглушали любые крики, госпожа Ли раздела девушку догола и привязала ремнями к столбу.

Затем она принялась ее допрашивать, задавая беспрестанно один и тот нее вопрос: не выдала ли Белая Орхидея незнакомцу, кто держит ее в плену и где? Каждый раз, когда девушка утверждала, что ничего об этом не говорила, госпожа Ли избивала ее тонким ротанговым прутом, изрыгая при этом ужасные проклятия. Корчась от боли, страдалица молила о пощаде, но от этого госпожа Ли только распалялась пуще прежнего. Она хлестала девушку по нагим бедрам, пока у нее не устала рука. К этому времени Белая Орхидея уже ничего не соображала от страха и боли, но продолжала утверждать, что ни в чем не повинна.

Но госпожа Ли так и не поверила ей до конца. На следующее утро она переодела Белую Орхидею монахиней и отвезла в сельскую усадьбу наместника. Там она заперла девушку в комнату, где раньше жили старики садовники, и сняла с нее всю одежду для того, чтобы пленница не попыталась бежать. Госпожа Ли навещала ее через день, принося корзину пампушек и сушеных бобов и кувшин воды. Она собиралась держать девушку там до тех пор, пока не выяснится, что ночная прогулка не привела ни к каким серьезным последствиям.

Но тут произошла облава в восточном квартале. Госпожа Ли начала волноваться. На следующий день поутру она поспешила в сельскую усадьбу. Безжалостно осыпая Белую Орхидею ударами тростью, она заставила ее дойти до тайного павильона. Там госпожа Ли заставила девушку лечь на мраморную скамью, после чего вонзила ей нож в сердце. Извращенное желание заставило ее отрезать у трупа голову. Затем госпожа Ли спихнула тело за скамью, а голову отнесла домой в корзине. В спешке она не обратила внимания на шкатулку, стоявшую на столе.

Все это госпожа Ли поведала безо всякого давления; судья Ди обратил внимание, что она даже упивалась рассказом о своих ужасных поступках. Также она сообщила, что тридцать лет тому назад убила собственного мужа, подмешав ему яд в вино.

Судья чувствовал глубокое отвращение к этой закоренелой в преступлениях женщине. Он облегченно вздохнул, когда та наконец приложила палец к протоколу и была уведена в тюремную камеру.

На том же заседании судья Ди допросил трех лавочников-китайцев, которые вступили в сговор с уйгурами. Выяснилось, что они ничего не знали об истинных намерениях заговорщиков и думали, что речь идет всего лишь о создании беспорядков с целью ограбления ювелирных лавок.

Судья назначил каждому по пятьдесят ударов бамбуковой палкой и повелел носить месяц на шее тяжелую деревянную кангу.

Во второй половине дня в суд примчался домоправитель из усадьбы Динов, который сообщил, что сюцай Дин повесился, а четвертая жена покойного генерала приняла яд. Ни тот, ни другая не оставили предсмертной записки. Мнение горожан сошлось на том, что родственники генерала были до глубины души потрясены его трагической смертью. Те же, кто твердо придерживались обычаев древних, восхищались поступком вдовы, в знак высшей преданности последовавшей за мужем в могилу. Они даже организовали подписку, чтобы установить памятную каменную таблицу.

Все следующие десять дней судья Ди посвятил дорасследованию дел Цзянь Моу и Да Кея. Он приговорил к небольшим наказаниям обоих советников тирана и тех из его молодцев, что были непосредственно замешаны в случаях вымогательства. Госпоже Да прочитали завещание наместника и сказали, что вызовут ее в суд, как только придет окончательное решение из столицы.

Десятник Хун надеялся, что теперь, после того, как судья раскрыл три убийства и заговор против трона, он позволит себе немного отдохнуть. Но, к своему глубокому огорчению, он замечал, что судья постоянно чем-то обеспокоен, часто находится в дурном расположении духа и даже отменяет ранее принятые решения, чего прежде с ним никогда не случалось. Десятник не мог понять, что так тревожит судью, а сам судья не спешил с ним поделиться своими тревогами.

Одним прекрасным утром на главной улице послышался топот множества конских копыт и громкие звуки гонгов. Двести солдат императорской армии вошли в Ланьфан под развевающимися знаменами. Это был гарнизон, высланный в ответ на просьбу судьи Ди.

Командовал гарнизоном молодой офицер, который до этого участвовал в войнах с северными варварами. Смышленый и образованный юноша произвел большое впечатление на судью Ди. Он привез с собой грамоту из военного ведомства, дававшую судье полномочия воеводы в округе Ланьфана.

Гарнизон расквартировали в особняке Цзяня, а Цзяо Дай перебрался обратно в управу.

После прибытия гарнизона судья воспрянул духом, но вскоре вновь впал в болезненное состояние. Он погрузился в ведение повседневных дел уезда и почти не покидал управу, если не считать того раза, когда Ди выбрался на похороны Белой Орхидеи.

У организовал девушке роскошные похороны и настоял на том, что все расходы он возьмет на себя. Художник совершенно переменился: он бросил пить, несмотря на то, что это решение привело к бурной ссоре между ним и владельцем винной лавки «Вечная весна», поскольку тот возомнил, будто художник недоволен качеством его товара. Все бражники квартала горестно вздохнули, когда поняли, что прекрасным временам настал конец.

У продал все свои картины и снял маленькую комнатку поблизости от Храма Конфуция. Большую часть времени он теперь проводил за изучением классиков, выбираясь только иногда в управу навестить старосту Фана. Они стали закадычными друзьями и иногда часами беседовали в казарме стражи.

Как-то днем, когда судья Ди сидел в своем кабинете, уныло просматривая какие-то бумаги, пришел десятник Хун и вручил ему большой запечатанный конверт.

– Это письмо, ваша честь, – сказал он, – только что доставил гонец из столицы.

Лицо судьи просияло. Он сломал печать и стал жадно просматривать содержимое конверта.

Сложив обратно бумаги, он довольно кивнул, постучал по ним указательным пальцем и сказал, обращаясь к десятнику:

– Это заключение столичных властей по поводу измены Да Кея, а также убийств генерала Дина и Белой Орхидеи. Вопрос с уйгурами был улажен на высочайшем уровне, через переговоры между уйгур-ханом и главой ведомства по делам варваров. Ланьфану отныне более не угрожают набеги варваров! Завтра я покончу с этими тремя делами и почувствую себя наконец свободным!

Хун не вполне понял последнее замечание судьи, но тот не дал ему времени на размышление, повелев немедленно подготовить все необходимое для заседания суда на следующее утро.

За два часа до рассвета служки зажгли факелы у входа в управу, а приставы стали готовить телеги, на которых приговоренных к казни предстояло вывезти на лобное место, находившееся за южными городскими вратами.

Несмотря на ранний час, возле управы собралось большое количество горожан; с болезненным любопытством они следили за мрачными приготовлениями. Вскоре из ворот выехали конные копейщики, которые плотным кольцом окружили телегу.

За час до рассвета дюжий пристав три раза ударил в огромный бронзовый гонг, висевший у входа. Стражники открыли двойные двери, и толпа заполнила зал суда, освещенный большими свечами.

Толпа взирала в почтительном молчании, как судья Ди взошел на помост и медленно уселся перед скамьей. Он был в полном церемониальном одеянии из зеленой парчи с шитьем. На плечи наброшена накидка из алого шелка – знак того, что он будет произносить смертный приговор.

Первым к помосту вывели Да Кея, который встал на колени на каменный пол. Старший писец положил бумагу перед судьей Ди, который пододвинул свечу поближе и торжественно зачитал ее:

– «Преступник Да Кей повинен в измене трону. Его следует предать медленной мучительной смерти, через отрезание кусочков живой плоти. Однако отец преступника его превосходительство наместник Да Шоу-цзянь имел огромные заслуги перед троном и народом. Поскольку наместник Да подал посмертное прошение о помиловании сына, наказание будет смягчено: преступник сперва будет умерщвлен, а затем уже разрезан на мелкие кусочки. В знак уважения к памяти покойного наместника Да голова казненного не будет выставлена на городских вратах, а собственность его не будет конфискована».

Судья Ди немного помедлил, а затем вручил бумагу старосте.

– Пусть преступник ознакомится с посмертным прошением его отца, – объявил он.

Староста Фан передал бумагу Да Кею, который выслушал приговор с безразличным лицом. Однако, прочитав прошение, он не выдержал и громко разрыдался.

Двое приставов связали Да Кею руки за спиной. Староста Фан взял заранее заготовленную длинную струганую доску и просунул ее между веревок на спине Да Кея. На доске было написано его личное имя, совершенное им преступление и назначенное наказание. Фамилия Да не была написана в знак почтения к покойному наместнику. Когда Да Кея увели, судья Ди произнес:

– Императорское правительство заявляет, что уйгур-хан направил в столицу чрезвычайное посольство, возглавляемое его старшим сыном, дабы принести извинения за заговор, устроенный князем Ульджином, и просит восстановить мирный договор с Империей. Императорское правительство оказало хану милость и приняло его извинения, передав в его руки вышеназванного Ульджина с четырьмя сообщниками, оставляя за ханом право назначить им соответствующее наказание.

Ма Жун прошептал на ухо Цзяо Даю:

– Переведенное на обычный язык «соответствующее наказание» означает то, что хан снимет с живого Ульджина кожу, затем сварит его в масле и разрежет на маленькие кусочки! Хан не милует тех, кто подставляет его под удар!

– Сыну хана, – продолжал тем временем судья Ди, – предложили продлить пребывание в столице в качестве почетного гостя императорского правительства.

Все присутствующие разразились радостными криками. Они знали, что, пока наследник содержится в качестве заложника в столице, хан будет верен данным обещаниям.

Судья потребовал тишины, а затем дал знак старосте вывести к помосту госпожу Да и ее сына.

– Сударыня, – начал судья ласково, – вы уже ознакомились с подлинным завещанием наместника, обнаруженным в его потайном кабинете в центре лабиринта. Вы можете теперь вступить от имени вашего сына Да Шаня в обладание наследством. Я уверен, что вашим попечением он вырастет достойным своего великого отца и гордо будет носить имя прославленного рода Да!

Госпожа Да и ее сын несколько раз ударили лбами в пол, в знак благодарности.

Когда они встали, старший писец положил перед судьей новый документ.

– Это, – объявил судья, – окончательное заключение по делу об убийстве генерала Дина!

Пригладив бакенбарды, он медленно стал читать бумагу:

– «Верховный суд рассмотрел свидетельства, собранные по делу о смерти генерала Дин Ху-гуо. По мнению Верховного суда, то, что имя некоего лица выгравировано на орудии убийства, скрытом под видом кисти для письма, еще не означает ни того, что кисть была превращена в таковое орудие именно этим лицом, ни того, что подобное превращение было произведено с намерением убить именно генерала Дин Ху-гуо. Посему Верховный суд постановляет признать генерала скончавшимся в результате несчастного случая».

– Какая блистательная казуистика! – прошептал десятник Хун на ухо судье, свертывая бумагу.

Судья кивнул и тихо прошептал:

– Они не хотели, чтобы имя наместника упоминалось в связи с этим.

Затем он взял кисть с алой тушью и написал повеление смотрителю тюрьмы.

Два пристава доставили в зал госпожу Ли. За время пребывания в тюрьме ужас неминуемой смерти постепенно овладел женщиной. Она полностью утратила склонность к самовлюбленной хвастливости, которую продемонстрировала во время следствия. С лицом, застывшим от ужаса, она взирала на алую накидку на плечах у судьи Ди и на бесстрастного великана, стоявшего рядом с помостом с обнаженным мечом на плече. Рядом с великаном стояли еще несколько человек, держа в руках ножи, пилы и удавки. Госпожа Ли поняла, что это палач и его подручные, и чуть не упала в обморок. Два пристава помогли ей встать на колени перед помостом.

Судья Ди зачитал приговор:

– Преступница Ли, в девичестве Хуан, виновна в похищении девиц для совершения с ними разврата и в преднамеренном убийстве. Ее следует предать бичеванию, после чего обезглавить. Государство отказывается от имения приговоренной в пользу родственников жертвы, которые получают означенное имение в качестве виры. Голова преступницы будет выставлена на городских вратах на три дня в назидание прочим.

Госпожа Ли начала визжать. Один из приставов заклеил ей рот пластырем, а двое других завели руки за спину, связали их и засунули за веревку дощечку с обозначением полного имени, вины и назначенного наказания.

Когда госпожу Ли увели, зрители приготовились покинуть зал, но судья Ди ударил молоточком по скамье и призвал всех к порядку.

– Сейчас я зачитаю, – объявил он, – имена всех, кто временно служил в управе.

И он зачитал список всех тех бывших разбойников, включая старосту Фана, которые были взяты служить в управу приставами и стражниками на второй день после прибытия судьи в Ланьфан. Все названные встали перед помостом по стойке «смирно» лицом к судье.

Ди откинулся на спинку кресла, задумчиво огладил бороду, посмотрел на людей, которые служили ему верой и правдой в трудное время. Затем он молвил:

– Староста, ты и твои люди были призваны по крайней необходимости, но несли службу в управе безупречно. Теперь, когда обычный ход жизни в городе восстановлен, я освобождаю вас от ваших обязанностей, но те из вас, кто не захочет покинуть службу, останутся работать в управе.

– Все мы, – почтительно отвечал староста Фан, – глубоко признательны вашей чести, а я – более прочих. Я просил бы вашу честь оставить меня в моей должности, если бы не желание моей дочери покинуть город, в котором все напоминает ей об ужасном горе, постигшем нашу семью. Сюцай У Фэн предложил мне место главного домоправителя в имении одного из столичных друзей его отца. Я чувствую желание принять это благородное предложение, поскольку сваты оповестили меня, что сюцай У собирается взять в жены мою вторую дочь, Черную Орхидею, как только он сдаст провинциальные экзамены.

– Какая черная неблагодарность со стороны девчонки! – негодующе прошептал Ма Жун Цзяо Даю. – Ведь это я спас ей жизнь. И к тому же я видел ее в таком виде, в каком надлежит видеть женщину только мужу!

– Молчал бы! – прошептал в ответ Цзяо Дай. – Посмотрел на эту бабенку голой, с тебя того и хватит!

– Я прошу у вас разрешения оставить моего сына здесь, в Ланьфане, – продолжал Фан, – ибо нигде в Поднебесной он не найдет второго такого хозяина, как ваша честь. Я умоляю вашу честь взять его, несмотря на ничтожность дарований, в службу при управе!

Выслушав внимательно старосту, судья Ди отвечал:

– Фан, сын твой остается при управе приставом. Я рад, что Божественное Небо в своей бесконечной милости пожелало, чтобы страшное преступление в итоге привело к тому, что радость вошла в два семейства. Когда вы зажжете красные свечи на свадьбе Черной Орхидеи, радостное ожидание светлого будущего исцелит старые раны в сердце ее отца! С большим сожалением принимаю вашу отставку. Сегодня вы числитесь на службе последний день.

Староста Фан и его сын встали на колени и несколько раз ударили лбами в пол, в знак благодарности.

Три пристава сообщили, что хотели бы вернуться к прежним занятиям. Остальные пожелали остаться на постоянной службе при управе.

Покончив со всеми этими формальностями, судья Ди закрыл заседание.

У ворот управы стояла и ждала огромная толпа. Да Кея и госпожу Ли посадили на открытую телегу, так, чтобы доски с их именами и совершенными преступлениями были видны всем.

Затем ворота открылись, и на улицу вынесли паланкин с судьей. Десять приставов шли впереди паланкина и столько же – позади. Ма Жун и десятник Хун ехали верхом по левую руку, Цзяо Дай и Дао Гань – по правую. Четыре гонца бежали впереди с плакатами, на которых было написано «Уездный начальник Ланьфана». Стражники ударили в ручные медные гонги, и вся процессия двинулась к южным вратам. Окруженная солдатами телега с приговоренными ехала в конце; за ней следовала толпа горожан.

Когда кортеж продвигался по мраморному мосту, алые лучи восходящего солнца коснулись макушки пагоды на лотосовом пруде.

Лобное место находилось сразу за южными вратами. Паланкин с судьей вынесли через калитку возле ворот. Когда судья вышел из паланкина, к нему приблизился для приветствия командир гарнизона.

Военный отвел судью к временной скамье с помостом, которую выстроили за ночь. Солдаты построились в каре перед помостом.

Палач воткнул меч в землю и скинул куртку. На нагом торсе рельефно выступали тугие мышцы. Двое подручных взобрались на телегу и повели преступников на середину лобного места.

Они развязали Да Кея и поволокли его к столбу с двумя перекладинами, вкопанному в землю. Один подручный привязал шею казнимого к столбу, другой прикрутил руки и ноги к перекладинам.

Когда все было готово, палач выбрал тонкий, длинный нож и встал перед Да Кеем, вопросительно глядя на судью.

Судья Ди подал знак.

Палач вонзил нож прямо в сердце преступника, который умер, не испустив ни звука.

Затем тело Да Кея было разрублено на куски. Когда началась эта жуткая процедура, госпожа Ли потеряла сознание, а несколько зрителей прикрыли лица рукавами халатов.

Наконец, палач поднес отрубленную голову судье, который сделал на лбу отметку алой тушью. Затем голова была брошена в корзину вместе с остальными частями тела.

Госпожу Ли тем временем привели в чувство, воскурив у нее перед носом сильные благовония.

Двое подручных выволокли ее к помосту и поставили на колени.

Казнь закоренелой преступницы

Увидев приближающегося палача с плеткой в руках, госпожа Ли начала отчаянно кричать, моля о пощаде.

Но палачу и его людям такие сцены были не в новинку; не обращая ни малейшего внимания на мольбы госпожи Ли, они приступили к делу. Один из подручных распустил женщине волосы, взял прядь в руку и заставил госпожу Ли наклонить голову назад. Другой сорвал с нее верхнюю одежду и завел ей руки за спину.

Палач попробовал плетку в воздухе; это жуткое орудие, каждый ремешок которого был усеян стальными крючьями, можно было увидеть только на месте казни, поскольку никому еще не удавалось остаться в живых после бичевания им.

По знаку судьи палач занес плетку, которая опустилась на нагую спину госпожи Ли с неприятным звуком, разодрав ее плоть от шеи до поясницы. Госпожа Ли упала бы на землю от силы удара, если бы подручный по-прежнему не держал ее за пучок волос.

Когда голос вернулся к госпоже Ли, она принялась кричать изо всех сил. Но палач опускал плетку снова и снова. После шестого удара показались кости, кровь хлынула ручьем, и госпожа Ли лишилась чувств.

Судья Ди поднял руку.

Потребовалось некоторое время, чтобы привести женщину в чувство.

Затем подручные вновь поставили госпожу Ли на колени, а палач занес меч.

По знаку судьи меч опустился, одним могучим ударом отделив голову от тела.

Судья Ди пометил голову алой тушью. Затем палач швырнул ее в корзину, чтобы позднее прибить гвоздями к городским вратам и оставить там висеть на три дня.

Судья Ди сошел с помоста и уселся в паланкин. Носильщики возложили шесты к себе на плечи, и первые лучи солнца заблистали на шлемах у солдат.

Паланкин сначала доставили к Храму Городского Божества; военный командир следовал за ним в открытом портшезе.

В храме судья рассказал богу-покровителю Ланьфана о преступлениях, которые были совершены в городе, и о казни, постигшей преступников. Затем судья и военный командир воскурили благовония и произнесли молитву.

Во дворе храма они распрощались.

Вернувшись в управу, судья Ди пошел прямиком в свой частный кабинет. Выпив кружку крепкого чая, он сказал десятнику Хуну, что тот может пойти позавтракать. Позже днем они составят отчет для столичных властей о приведении приговоров в исполнение.

В углу главного двора десятник Хун обнаружил беседующих Ма Жуна, Цзяо Дая и Дао Ганя. Когда десятник подошел, он услышал, что Ма Жун ругается по поводу того, что он по-прежнему расценивал как измену со стороны Черной Орхидеи.

– Я почему-то был уверен, что женюсь на этой бабенке! – говорил он огорченно. – Она чуть не зарезала меня при нападении на наш отряд в горах. Мне это чертовски понравилось!

– Считай, что тебе повезло, брат! – попытался утешить его Цзяо Дай. – У этой девицы Фан язычок – что бритва. Жизнь была б у тебя несладкая!

Ма Жун хлопнул себя по лбу.

– Вспомнил! – воскликнул он. – Вот что я сделаю, друзья! Я куплю себе одну девчонку, которую зовут Тулби. Крепкая девчонка, молодая, смазливая и не знает ни слова по-китайски! Вот с кем в доме будет и тишина и порядок!

Дао Гань покачал головой. Его длинное лицо стало еще печальнее обычного, когда он сказал мрачно:

– Не питай пустых надежд, друг! Заверяю тебя, что не пройдет и пары недель, как эта женщина будет бойко болтать и даже пилить тебя на чистейшем китайском!

Но Ма Жуна было тяжело переубедить.

– Я пойду туда сегодня вечером, – сказал он, – и если кто-нибудь хочет составить мне компанию, то я буду рад. Там полно девчонок, которые не прячут своих прелестей от незнакомцев!

Цзяо Дай потуже затянул пояс и нетерпеливо воскликнул:

– Неужели, друзья мои, нет темы важнее, чем эти бабы! Пойдемте и хорошенько позавтракаем. Нет ничего лучше для пустого желудка, чем несколько чарок теплого вина!

Все согласились с этими мудрыми словами и отправились к воротам управы.

Между тем судья Ди переоблачился в охотничью одежду и приказал служке привести из конюшни его любимого коня. Вскочив в седло, судья прикрыл лицо платком и помчался по улицам.

На улицах люди стояли и обсуждали казнь двух преступников; никто не обращал внимания на одинокого всадника.

Выезжая из города через южные врата, судья Ди пришпорил коня. На лобном месте приставы все еще разбирали временный помост.

Очутившись за городом, судья Ди осадил коня. Он жадно вдыхал свежий утренний воздух и взирал на мирные картины вокруг. Но даже здесь он не мог избавиться от терзавшей его мысли.

Зрелище казни, как всегда, глубоко потрясло судью. Пока судья расследовал случай, он был неутомим, но как только преступника ловили и он сознавался в содеянном, судья Ди стремился как можно быстрее выкинуть дело из головы. Он ненавидел свою обязанность наблюдать за приведением приговора в исполнение, созерцать все кровавые детали казни.

Мысль о том, что неплохо бы уйти на покой, зародившаяся у судьи сразу же после беседы с отшельником, теперь превратилась в пламенное желание. Судья подумал о том, что ему всего лишь немного за сорок; в этом возрасте он легко может начать новую жизнь в маленьком имении, которое принадлежало судье в его родной провинции.

Что может быть лучше, чем спокойная жизнь на лоне природы, где он мог бы вволю читать и писать, а также вплотную заняться образованием детей? Какой смысл в том, чтобы ночей не спать, расследуя грязные ухищрения преступных умов, в то время как в жизни есть столько прекрасных и удивительных вещей?

Есть немало способных чиновников, которые смогут занять его место. И не окажет ли он государству большую услугу, если закончит свой труд, который он никак не может завершить: изложение идей конфуцианцев на простом, общедоступном языке?

И все же судью терзали сомнения. Что станется с Поднебесной, если все чиновники проникнутся такими настроениями? И не входит ли в его обязанности дать сыновьям шанс прославиться на государственной службе? Смогут ли его дети надеяться на блестящее будущее, если вырастут в деревне?

Судья Ди покачал головой. Ответ на его вопрос был заключен в загадочном изречении, прочитанном им в хижине отшельника.

«Лишь две дороги ведут к вратам вечной Жизни: или заройся в грязь, словно червь, иль, как дракон, воспари к небесам».

С того времени эти строчки все звучали и звучали в голове у судьи. Он вздохнул. Пусть старик решит за него и укажет, какой дорогой ему следует пойти.

Подъехав к горному кряжу, судья Ди соскочил с коня, подозвал крестьянина, который работал рядом в поле, и попросил его присмотреть за скакуном.

Судья только начал подниматься в гору, когда навстречу ему попалась пара стариков, сборщиков хвороста. Лица их были морщинисты, а пальцы такие же узловатые, как сучья, которые они собирали.

Старик остановился и сбросил с плеч вязанку хвороста. Вытирая пот со лба, он посмотрел на судью и вежливо спросил:

– Куда путь держите, благородный?

– К Отшельнику в Халате, Расшитом Журавлями, – просто ответил судья.

Старик покачал головой.

– Не найдете вы его тут, ваша милость, – объяснил он. – Исчез отшельник. Четыре дня назад мы приходим, а его в хижине и нет. Только дверь на ветру скрипит, да ветер и дождь весь его цветник побили. Так что мы теперь со старухой в его хижину хворост складываем.

Судья почувствовал себя ужасно одиноким.

– Не стоит трудиться ездить, – сказал крестьянин и отдал поводья обратно судье.

– А что же стряслось с отшельником? Надеюсь, что его не постигло никакое несчастье!

Лукавая улыбка мелькнула на морщинистом лице старика, и он медленно покачал головой.

– Такие люди, как он, – ответил он, – не умирают так, как я или вы, ваша милость. Они вообще не из этого мира, если уж по правде. В конце своих дней они улетают к лазурному своду небес, подобно крылатому дракону. Они не оставляют после себя никакой плоти.

Старик вновь взвалил на плечи вязанку и продолжил свой путь.

Внезапно озарение снизошло на судью. Вот он, вот он, ответ!

И с улыбкой он молвил крестьянину:

– Что ж, я-то из этого мира, это уж точно! Придется мне и дальше рыться в грязи, словно червю!

А затем он вскочил в седло и помчался обратно в город.

Послесловие

Все китайские детективные истории объединяет то, что роль детектива в них всегда играет начальник того уезда, где произошло преступление.

В ведении этого чиновника обыкновенно находится вся администрация уезда, который обычно включает в себя укрепленный (обнесенный стенами) город и сельскую местность вокруг него в пределах приблизительно 200 ли (100 километров). В силу этого обязанности уездного начальника многообразны. Так, он полностью отвечает за сбор налогов, регистрацию рождений, смертей и браков, ведение земельного кадастра, поддержание порядка в уезде, а в качестве местного судьи он наделен правом вести следствие, задерживать преступников и рассматривать в суде гражданские и уголовные дела. Поскольку уездный начальник занимается практически каждой стороной повседневной жизни населения, то по-китайски его обычно называют «Чиновник Отец и Мать».

Не удивительно, что рабочий день у уездного начальника ненормированный. Его резиденция, где он живет со своей семьей, обычно прилегает непосредственно к зданию суда, и он зачастую работает с утра до вечера.

Уездный начальник находится в самом основании колоссальной пирамиды власти, которую представляло собой государственное устройство Древнего Китая. Его непосредственным начальником является правитель области, начальствующий над территорией, включающей в себя десять или более уездов. Несколько областей подчиняется наместнику провинции, который, в свою очередь, ответствен перед правительственными чиновниками в столице. На вершине всей пирамиды помещается император.

Каждый гражданин Империи, богач он или бедняк, аристократ или простолюдин, может поступить на государственную службу и стать уездным начальником, сдав государственные экзамены. В этом смысле китайская система была куда демократичней, чем современная ей европейская, державшаяся на жестких феодальных отношениях.

На одном месте уездный начальник обычно служил три года, после чего его переводили в другой уезд, а с течением времени производили в правители области, но не в зависимости от выслуги лет, а исключительно в том случае, если чиновник хорошо проявил себя.

В работе уездному начальнику помогал постоянный персонал суда, в который входили писцы, смотритель тюрьмы, присяжный врач, судебные приставы, стражники и гонцы. Все они, правда, в основном выполняли свои прямые обязанности и в раскрытии преступлений не участвовали.

Этим уездный начальник занимался сам, с помощью трех-четырех верных сыщиков. Он набирал на эти места людей в самом начале своей карьеры, и впоследствии они обязаны были следовать за ним по местам его службы. По должности они были выше, чем другие работники суда. В отличие от них, сыщики не были связаны с местом своей службы никакими личными привязанностями, которые могли бы помешать им в беспристрастном исполнении своих обязанностей. По той же самой причине с самых древних времен существовало правило, согласно которому никто не мог быть назначен уездным начальником в своем родном уезде.

По этому роману можно, в целом, понять, как была организована судебная процедура в Древнем Китае. Во время судебного заседания судья сидит за судейской кафедрой, а сыщики и писцы стоят по бокам. Кафедра представляет собой высокую скамью, покрытую куском красной ткани, которая свисает спереди до самого помоста, на котором скамья установлена.

На столе всегда можно увидеть одни и те же предметы: тушечницу с красной и черной тушью, две кисточки для письма и большую судебную печать.

Судебные приставы стоят перед помостом справа и слева в ряд, лицами друг к другу. И истец, и обвиняемый становятся перед судьей на колени на каменный пол и остаются в таком положении в течение всего судебного заседания. У них нет адвокатов, которые могли бы им помочь, они не имеют права приглашать в суд свидетелей, так что их положению особенно не позавидуешь. Вся судебная процедура в целом действительно задумана как некий акт устрашения, долженствующий укоренить в народном сознании мысль о том, что с законом шутки плохи.

Кабинет уездного начальника был обычно расположен в дальнем конце зала, где проводились заседания суда, и отделен от него ширмой.

В основу китайского уголовно-процессуального права был положен принцип, согласно которому никто не мог быть признан виновным, если не признавался в совершенном преступлении. Для того чтобы закоренелый преступник не ушел от наказания, отказавшись от признания даже при наличии неопровержимых улик, закон разрешал применение пыток: подсудимого бичевали, били по пяткам бамбуковыми палками, а также зажимали в тиски руки или ноги. В дополнение к этим предписанным законом пыткам инициативные уездные начальники часто изобретали свои, еще более жестокие. При этом, правда, если подсудимый умирал под пытками или же получал тяжкие телесные повреждения, то весь персонал суда и сам магистрат несли жестокое – вплоть до смертной казни – наказание от вышестоящих властей. Поэтому подавляющее большинство судей предпочитало полагаться на свою интуицию и знание человеческой психологии и не злоупотреблять пытками.

В целом древнекитайская бюрократическая система с возложенными на нее обязанностями неплохо справлялась. Строгий контроль со стороны высших инстанций предотвращал злоупотребления, а с другой стороны, общественное мнение служило ограничителем для корыстных или безответственных чиновников. Смертные приговоры утверждались непосредственно троном, и каждый осужденный имел право подать апелляцию в вышестоящую судебную инстанцию, вплоть до самого императора. Более того, судья не имел права допрашивать подозреваемого в частном порядке: все предварительное следствие обязано было проводиться публично во время судебных заседаний. Все заседания тщательно протоколировались, и копии протоколов направлялись начальству области для ознакомления.

В большинстве китайских детективных историй уездный начальник занимается расследованием нескольких не связанных между собой случаев одновременно. Эту их интересную особенность я сохранил в своем романе, поскольку, как мне кажется, в этом отношении китайские детективы намного ближе к реальности, чем наши. Население уезда было довольно многочисленным, поэтому нет ничего удивительного в том, что судье приходилось расследовать одновременно несколько дел.

В этом романе я также последовал освященной временем китайской традиции описывать в конце казнь преступников. Китайское понимание справедливости требовало, чтобы казнь преступника была описана так же тщательно, как и совершенное им преступление. Я описал в этом романе людей и обычаи так, как будто действие происходит в эпоху Мин (1368-1644 гг. н. э.), хотя сюжет намного древнее – впрочем, у минских писателей было принято поступать точно так же. То же самое касается иллюстраций к роману, которые изображают костюмы и обычаи минских времен, а не танских, в которые разворачиваются описываемые события. Обратите внимание на то, что в эпоху династии Ли китайцы еще не курили ни опиума, ни табака, и мужчины не заплетали волосы в косички (последний обычай был введен маньчжурскими завоевателями в конце XVII в.). Мужчины носили длинные волосы и связывали их в «конский хвост», а головы покрывали шапками, которые не снимали даже в помещении.

Нужно сказать, что судья Ди – это исторический персонаж и, несомненно, один из величайших китайских детективов. Он жил при династии Тан примерно с 630 по 700 г. н. э. и пользовался широкой известностью. Его полное имя – Ди Жень-чжи. В старости он стал министром императорского двора и своими мудрыми советами оказывал благотворное воздействие на дела государства. Но прославился он все же в большей степени как человек, раскрывший многочисленные преступления, благодаря чему стал главным героем множества литературных произведений; большинство из сюжетов являются чистой воды вымыслом, не опирающимся на исторические факты.

Идея «Дела об убийстве в запертой комнате» была подсказана историческим анекдотом, касающимся Ень Ши-фаня, печально знаменитого государственного деятеля династии Мин, который умер в 1565 г. н. э. Про него рассказывают, что он изобрел кисточку для письма, из ручки которой, если подержать ее над огнем свечи (см. предисловие А. Уэйли к английскому переводу «Цзин, Пин, Мэй», стр. VIII), выстреливала пулька. В оригинале поясняется, что Ень Ши-фань изобрел это устройство на случай, если враги внезапно застигнут его в библиотеке, когда у него под рукой не будет никакого другого оружия. Я превратил «стреляющую кисточку» в оружие нападения и придумал новый сюжет на популярную в китайской литературе тему «отсроченного возмездия». Необходимо пояснить, что перед тем, как начать писать новой кистью, необходимо подержать ее над свечой, чтобы опалить лишние волоски на кончике. Для этого ее держат над пламенем горизонтально, повернув ручку в сторону лица. Поэтому преступник мог быть вполне уверен, что смертельный снаряд поразит цель. Но даже если воск, удерживающий в сжатом положении пружину внутри ручки кисточки, и не расплавится непосредственно при опаливании волосков, это случится позже, при письме, когда пишущий все равно держит ее в руке так, что конец ручки смотрит на него. Именно так и произошло в случае с генералом Дином, описанном в моем романе.

Другой сюжет позаимствован для «Дела о спрятанном завещании». Это популярная в китайской литературе история, краткий вариант которой, в частности, можно найти в «Тан-инь-би-ши», собрании прецедентов, составленном в 1211г.н.э. Они вышли в моем переводе под названием «Тан-инь-би-ши, аналогичные происшествия под сенью грушевого дерева. Учебник криминалистики и юриспруденции» (Sinica Leidensia, Vol. X, Leiden, 1956, стр. 177, случай 66-В). Другой вариант этой истории встречается в знаменитом собрании новелл о преступлениях «Лун-ту-кун-ань», составленном в XVI веке. В собрании повествуется о деяниях знаменитого сыщика Бао-куна. который жил во времена династии Сун. В этом варианте новелла называется «Цзе-хуа-чоу» – «Похищение драгоценного свитка». Более подробная версия содержится в популярном сборнике XVII века «Цзинь-гу-цзи-гуань»; там она – третья по счету, под заглавием «Тэн-да-инь-гуэй-ду-ань-цзя-сы»– «Великолепное решение дела о наследстве уездным начальником Тэном». В оригинале завещание спрятано в рамке свитка, подсказка же, содержащаяся в самом сюжете картины на свитке, целиком мое собственное изобретение. Так же как и сюжет, связанный с лабиринтом, который, насколько мне известно, не встречается в китайских детективных новеллах, хотя лабиринты неизменно упоминаются в описаниях средневековых китайских дворцов. Чертеж лабиринта, приложенный к роману, на самом деле скопирован с орнамента на курительнице для благовоний. В Китае с незапамятных времен существует обычай: благовонный порошок насыпают на тонкую медную пластину с вычеканенной на ней фигурной канавкой, затем сметают излишки, помещают пластинку сверху на открытый сосуд и поджигают порошок с одного конца. Порошок горит, словно фитиль, повторяя очертания канавки. За несколько последних столетий в Китае был опубликован ряд книг с репродукциями разнообразных орнаментов на таких курительницах. Такой орнамент часто основывается на иероглифе с благожелательным значением и отличается большой изобретательностью. Рисунок, использованный в моем романе, позаимствован из «Сян-инь-ту-као», монографии на эту тему, опубликованной в 1878 г.

История о девушке с отрубленной головой довольно часто встречается в китайских детективных новеллах: см., например, мой перевод «Тэн-да-инь-гуэй-дуань-цзя-сы», случай 64-А. Я переработал ее так, чтобы сапфизм стал центральным мотивом: об этом половом отклонении упоминается во многих китайских новеллах и пьесах. Распространенность женского гомосексуализма и связанные с этим частые проявления садизма, несомненно, следует отнести на счет полигамной структуры древнекитайской семьи, в которой большое количество жен постоянно проживало совместно. Я решился включить эту сюжетную линию в роман отчасти потому, что она придает событиям неожиданный поворот, отчасти для того, чтобы показать, как удивительно «современен» во многих отношениях был Древний Китай.

Описание трех монахов, сделавших ложный донос о краже золотой статуи в главе VII моего романа, основано на «Тэн-да-инь-гуэй-дуань-цзя-сы», случай 5 7-В.

Основная же «сюжетная линия» романа – история об отдаленном городе, где вся власть узурпирована местным негодяем, также крайне обычна в старой китайской новеллистике. Иногда умному уездному начальнику удается перехитрить узурпатора и низвергнуть его, иногда именно узурпатор выступает в роли главного героя.

И наконец роль, которую играет в этом романе Отшельник в Халате, Расшитом Журавлями (см. главу XIX). Эта один из тех deus ex machina, которые встречаются во многих старых китайских детективных новеллах; сверхъестественные существа (иногда Царь Загробного Мира собственной персоной, принявший человеческий облик), которые помогают раскрыть загадочное преступление при помощи оккультных сил. Этот момент для современного читателя, разумеется, неприемлем. Поэтому в моем романе я вывел Отшельника в Халате, Расшитом Журавлями, как святого даоса-отшельника, предоставляя читателю решать, почему, беседуя с ним, судья Ди получил ключи к разгадке преступления: благодаря ли счастливой случайности, или глубокому проникновению даоса в сущность дел наместника Да, или все же в силу обладания сверхчеловеческим разумом. Их беседу я использовал также для того, чтобы продемонстрировать контраст между даосизмом и конфуцианством. Как хорошо известно, конфуцианство и даосизм – две основные школы, доминировавшие в китайской философии и религии примерно начиная с четвертого столетия до Рождества Христова. Конфуцианству присущ прагматизм и приземленный взгляд на мир, в то время как даосизм романтичен и смотрит на мир мистически.

Судья Ди, ортодоксальный чиновник-конфуцианец, почитает классиков конфуцианства, которые придавали большое значение таким моральным ценностям, как справедливость, соблюдение традиций, благожелательность, исполнение долга и т. п. Отшельник в Халате, Расшитом Журавлями, напротив, защищает даосские принципы относительности всех ценностей и воспевает жизнь в полной гармонии с первобытными силами природы, «jenseits vom Guten und Boesen», главной ценностью в которой является недеяние. Эти два противоборствующих взгляда особенно ярко выражены в стихотворении наместника Да про червя и дракона. Я позаимствовал это стихотворение из буддистской работы по философии Чан (японское название – Дзен), которая во многих своих моментах часто сближается с даосизмом.

Меры веса

1 лян = 10 цяням = 370 г

1 цянь = 10 фэням = 37 г

1 фэнь = 10 фыням =3,7 г

1 фынь = 0,37 г

Меры длины

1 ли = 576 м

1 чжан = 10 чи = 3,2 м

1 чи = 10 цуням = 32 см

1 цунь = 3,2 см

Меры объема

1 дань = 10 доу = 103,5 л

1 доу = 10 шэнам = 10,35 л

1 шэн = 1,03 л

Меры площади

1 цин = 1,4 га