<p>Антуан Шоплен</p> <p>Итальянская партия</p>

Дрова для костра были тщательно подобраны и сложены аккуратно, даже красиво. Древесину взяли свежую, чтобы зрелище продлилось подольше.

На площади собралось множество людей, у всех были торжественные лица.

К костру поднесли факел.

Для меня и еще нескольких гостей расставили тесным рядком потертые кресла, обитые красным бархатом. Я сидел в центре.

Факел положили на землю, на подстилку из соломы, и она тотчас загорелась.

Раздались вскрики.

Десятки людей прильнули к камерам и фотоаппаратам и начали снимать, переходя с места на место и меняя ракурс.

Послышалось слабое потрескивание, и поленья в основании сооружения охватило огнем.

Некоторые зрители пришли целыми семьями. Дети перестали вертеться и, вытаращив глаза и разинув рты, смотрели, как зарождается и растет пламя.

Амандина придвинулась ко мне, я почувствовал, как ее плечо коснулось моей руки. Она положила ладонь мне на спину и стала ее энергично поглаживать, как будто хотела меня согреть.

Огонь внезапно загудел сильнее, и легкий ветерок начал сносить струи дыма по направлению к острову Сен-Луи.

Вспыхнуло длинное одеяние, усыпанное по подолу золотистой листвой. Языки пламени стали лизать и закручивать края ткани. Сверху на все это смотрело бесстрастное восковое лицо с поддерживающей челюсть деревянной планкой. А в вышине к небу простиралась вытянутая рука.

Ветер улегся, дым поднимался теперь ровными столбами, скрывая всю фигуру, кроме воздетой кверху руки. За плотной завесой внезапно полыхнуло с новой силой. Видимо, занялось одеяние.

Мое сердце забилось сильнее.

Хотя тем октябрьским утром было довольно холодно, я почувствовал, как лоб и ладони у меня покрываются потом.

Вскоре перед нами сплошной стеной стояло пламя, согревавшее нас своим жаром.

В самой его середине смутно, на короткое время, возникал темный силуэт с уже размытыми очертаниями.

Фигуры на тонко инкрустированной шахматной доске отбрасывали изящные тени. Усевшийся напротив меня мужчина, небрежно скользя пальцем по полю, обвел контуры двух или трех из них. Потом бросил на меня взгляд и двинул пешку на e4.

Над Кампо-деи-Фьори только что поднялось солнце, окрасив крыши в ярко-красный цвет. Оно в один миг окутало площадь весенними колдовскими чарами словно волшебной пылью.

Стояла прекрасная погода.

Неподалеку уличные торговцы, укрывшись под зонтами, громко расхваливали товар, привлекая прохожих, или просто перебрасывались шутками.

Я расположился с шахматной доской за столиком на террасе ресторана “Вирджилио”, заручившись согласием хозяина, низенького пухлого человечка с черными напомаженными волосами, который после недолгого колебания счел эту идею забавной. От меня лишь требовалось освободить место в случае наплыва посетителей, только и всего.

В кармане завибрировал телефон. Это была Амандина, наверное, хотела узнать, как у меня дела, как я добрался, хорош ли отель, который она забронировала для меня из Парижа, и какая погода в Риме. Я не ответил на вызов.

Уже несколько дней я мечтал о том, когда настанет этот миг. Когда я обрету свободу и покой под майским небом Италии, подальше от докучливых обязательств, от жизни напоказ, от напряжения последних дней. Когда ни о чем не буду заботиться, разве что разыгрывать красивые партии со случайными прохожими. И общаться только на универсальном языке игры, простом и мудром и честном.

Ну вот он и настал, этот миг.

Не в силах скрыть улыбку, я приступил к сицилианской защите.

Итак, пешка на c5.

Несколько зевак замедлили шаг и остановились посмотреть на игру. Некоторые шепотом стали комментировать позицию, приставив ладонь к уху соседа. Время от времени я поднимал глаза и поглядывал на них, впрочем, без особого внимания. Напротив нашего стола торговец овощами и фруктами, уставившись на нас, беззлобно и насмешливо рассуждал вслух о тех, кому посчастливилось родиться с мозгами, и тех, кто, вроде него, вынужден обходиться без них.

Мой соперник оказался недурен. Теоретические познания позволили ему достойно завершить дебют, несмотря на то, что он немного перебрал время. Правда, он слишком рано стал давить на мой королевский фланг, и это могло обернуться для него довольно деликатной ситуацией в середине партии.

Коротышка хозяин с полотенцем на плече тоже подошел к нам и остановился рядом, уперев руки в бока.

– Ну, что тут у нас? – брякнул он наобум, не уточняя, что именно имеет в виду.

Я улыбнулся ему, но не ответил.

– Тут, как говорится, головой соображать надо, – сообщил он, постучав себя по виску.

Из глубины ресторана донесся женский голос:

– Луиджи! – И спустя еще секунду: – Луиджи!

Хозяин скривился:

– Ни минуты покоя, пропади все пропадом! – проворчал он.

– Вперед, за работу, Луиджи! – смеясь, прокричал торговец фруктами. – Это как в шахматах: королева правит бал.

Послышались негромкие смешки.

Я укрепил позиции и без труда выстроил контригру на центральных вертикалях. Моему противнику пришлось разменять свою ладью на моего слона, и его пешечная структура ослабла. Позиция посыпалась. Сделав несколько отчаянных ходов, он встал и протянул мне руку в знак того, что признает поражение.

Я предложил ему партию-реванш.

– С удовольствием, – согласился мужчина. – Только мне кажется, что вы без труда со мной справитесь.

Мы немного поболтали, пока расставляли фигуры. Он спросил меня, откуда я.

– Из Франции, – сообщил я, – из Парижа.

– Понятно, – произнес он, – однако вы хорошо говорите по-итальянски. Для француза это редкость. И часто вы к нам приезжаете?

– Да, довольно часто. Правда, не в Рим. Я здесь впервые. Чаще бываю на севере. В Болонье, иногда в Бергамо. И в Турине, конечно. В Болонье бываю часто. Точнее, неподалеку от нее, в Кастелло-ди-Серравалле, вам знакомо это место?

– Да, разумеется, – ответил мужчина. – Там повсюду холмы. Очень красиво. Заметьте, холмы у нас здесь тоже имеются. А шахматы? – поинтересовался он.

– С ними все как-то само собой получилось. Что-то вроде истории любви, не отпускавшей меня три года, ни днем ни ночью. Она благополучно завершилась. Мы остались друзьями.

– Что ж, это совсем неплохо, – улыбнувшись, заметил мужчина.

Он немного рассказал о своем дяде, научившем его играть в шахматы еще в детстве. И о своей победе в школьном турнире.

– Не хотите чего-нибудь выпить? – предложил он.

Мы заказали два кофе ристретто и начали новую партию. По взаимному согласию установили часы. Пятнадцать минут для него, пять – для меня.

На площади все больше чувствовалось оживление. Куда-то спешили люди, толпа негромко гудела, стучали каблуки по мостовой. Некоторые недотепы задевали столик, доска качалась, и несколько раз нам приходилось ловить ее обеими руками, чтобы она не опрокинулась.

Между тем до меня лишь смутно долетали обрывки разговоров, отдельные возгласы, шум машин, кативших по соседним улицам. Стенки пузыря, окружавшего меня во время игры, были непроницаемы для звуков и создавали приятное ощущение, нечто среднее между одиночеством и отстраненностью от окружающего мира.

Мои пальцы спокойно и проворно переставляли самшитовые фигуры по полю, над которым теперь простиралась тень от развернутого над террасой навеса.

– Ай! – воскликнул мой противник. – Я снова влип.

Один из зрителей, пожелавший прийти к нему на помощь, посоветовал пойти конем на c3.

Я молча показал, как после этого поставлю ему мат в два хода.

– Значит, я продул, – признался мой противник и снова, секунду поразмыслив, протянул мне руку.

Я быстро расставил фигуры, вернув их в ту позицию, которая сложилась за несколько ходов до этого.

Передвинув его пешку на d7, я попытался объяснить ему его промах.

Он несколько раз кивнул, поджав губы.

Потом встал и поблагодарил меня. И добавил, что сыграл бы еще разок в один из ближайших дней, если я еще не уеду.

Едва только стул освободился, как зритель, предлагавший сделать роковой ход конем на c3, положил ладонь на доску.

– Можно? – спросил он.

– Конечно.

Ближе к полудню хозяин ресторана стал бросать на меня смущенные взгляды, и я понял, что мне пора освобождать столик, потому что подошло время обеда. Я немедленно прервал партию, порекомендовав своему противнику, юноше, которого сопровождал отец, и в дальнейшем развивать творческий подход к игре. Отец положил руку ему на плечо, и они удалились, причем молодой человек несколько раз оборачивался и смотрел на меня. И всякий раз я чуть заметно поднимал руку на прощанье.

Мне захотелось немного прогуляться по району, побродить по ближайшим улицам.

Я прошел мимо своего отеля “Соле Рома” на улице Бишоне. Я заселился накануне, когда только начинало вечереть. И не выходил до сегодняшнего утра, даже не пошел ужинать, настолько утомило меня путешествие и те несколько дней, что ему предшествовали. Долго простояв под душем, я растянулся на свежих простынях и беспробудно проспал до самого рассвета.

Я всегда любил названия улиц. У меня развился странный рефлекс: я упорно и методично высматривал таблички, даже когда в этом не было надобности. Многие из наименований я хранил в памяти. Так уж вышло. Мог мысленно перебирать их сотнями, одно за другим, как собранные в путешествиях, так и случайно попавшиеся на глаза во время прогулок по Парижу и пригородам. Чаще всего я забывал, где именно они находятся. Перед глазами возникала табличка с названием, и больше ничего. В общем, это не помогало мне ориентироваться в городах, даже наоборот, из-за этой раздражающей привычки я моментально везде терялся.

Виа дель Парадизо, корсо Витторио Эммануэле, пьяцца Кьеза-Нуова.

Я ступил на церковную паперть с длинными и пологими, едва обозначенными ступенями. Поднял глаза и посмотрел на мадонну над центральным входом, расшифровал дату – 1605, – высеченную римскими цифрами в конце латинской надписи, во всех подробностях разглядел пилястры, попутно вспомнив, что они отличаются от колонн не только тем, что у них прямоугольное сечение, но и тем, что они выступают из стены, а не стоят отдельно.

Я пересек Корсо и очутился на площади Сфорцы Чезарини, и это название сразу же плотно засело в моей памяти, в том же уголке, что бульвар Агутт-Самба, площадь Виттельсбахов и улица Месье-ле-Пренс[1].

На вывеске не было никакого названия, только обозначение видовой принадлежности заведения: “Ресторан”, а также уточнение: “С 1960 года”. Его стены из старого дерева и темного камня резко контрастировали со светлыми, теплого желтого оттенка зданиями, обрамлявшими маленькую площадь.

Я устроился на террасе. И заказал пасту с клубникой. Долгое время я считал, что это уникальное авторское блюдо моего друга Франческо, шеф-повара таверны в Бадзано, в окрестностях Болоньи.

Снова завибрировал телефон: это опять звонила Амандина. На сей раз я ответил.

– Гаспар!

Я вытянул руку с телефоном, держа его подальше от уха.

– Ну что? Я обедаю.

– Что с тобой? У тебя странный голос.

– Я ем пасту с клубникой. Ничего ужасного не случилось.

Треща как пулемет, она принялась дотошно расспрашивать меня обо всем подряд. Мои максимально короткие ответы, похоже, не очень ее интересовали.

– А у меня для тебя куча новостей, и все хорошие, – сообщила она.

– Да?

– В особенности две. Рассказать?

– Говори.

– Девушка с биеннале в Торонто – ты ее помнишь?

– Хммм… нет.

– Наверняка помнишь. Я познакомила вас перед самым вернисажем. Мы были в холле у входа.

– Не исключено…

– Короче, ее очаровали твои работы. Она хочет организовать что-нибудь интересное в следующем сезоне.

– Это хорошо.

– Еще бы! Я так за тебя рада!

Я подцепил вилкой горку пасты и отправил в рот.

– Ты здесь?

– Уммм.

– Другая новость связана с Милле, той самой. Ее помощница только что мне звонила. Она договорилась с ART Press написать о тебе статью.

– Уммм.

– Это же здорово, разве нет?

– Ну да, здорово.

– Не говоря уж обо всем остальном. Скоро появятся статьи в самых разных местах. И еще сегодня утром из министерства пришло сообщение. Они в восторге. Это успех. Настоящий успех.

– Да, но министр ведь приходил открыть новый зал. Просто перерезать ленточку, и все. Он туда не ради меня явился, ты же знаешь.

– Но он там был, а это главное. Он видел твои работы. Я заметила: он не остался равнодушным.

– Угу.

Амандина еще немножко поговорила, жонглируя информацией, именами влиятельных людей, соображениями о неотложных делах. Я уже ее не слушал. Поблизости от моего столика проплыли две элегантные синьоры на высоких каблуках, смеясь в унисон, и следующие несколько секунд я посвятил им. В воздухе порхали ароматы их духов.

Наконец в динамике телефона установилась тишина.

– И еще, – немного помолчав, вновь заговорила Амандина совершенно другим тоном. – Та ночь, Гаспар… Я хочу сказать, ночь, которую мы провели с тобой…

– Там вроде были не только мы с тобой, – отозвался я.

– Ну, в общем, ты меня понял. Той ночью было хорошо, да?

– Мы все тогда были немного уставшими, тебе не кажется?

– Но все равно ведь было хорошо. Да, Гаспар?

– Да, не беспокойся. Как там Соня?

– Я ее с тех пор не видела. Но с ней наверняка все в порядке.

Наступила долгая пауза.

– Что будешь делать сегодня днем? – спросила она.

Она ничего не знала о шахматах. Думала, что я поехал в Рим, чтобы развеяться и отвлечься от забот. И начать работу над лекцией о Генри Даргере.

– Пока не знаю. Немного прогуляюсь.

– Не забывай о работе. О своей лекции.

– Да, начну ее обдумывать.

– Ладно. Тогда целую?

– Да, – сказал я. – Разумеется.

– Пока, Гаспар.

И она отключилась.

III

Виа деи Филиппини, виа дель Говерно Веккио, виа ди Парионе, виа ди Тор Миллина.

Пьяцца Навона.

Весь ее длинный прямоугольник был залит солнцем. По ней лениво бродили туристы, то и дело останавливаясь и задирая голову. Откуда бы они ни появлялись, ноги сами собой несли их к монументальному фонтану в центре площади. Я обвел взглядом барочные статуи, поддерживающие испещренный иероглифами обелиск. На самой верхушке птица, скорее всего голубка, держала ветку в клюве.

Я проторил себе дорогу к фонтану, погрузил руки в воду и ополоснул лоб. Потом вышел на открытый простор и уселся прямо на землю сбоку от Музея гладиаторов.

Звонок Амандины вызвал у меня в голове яркие и четкие картинки последних событий. Я злился на нее за это. Разум утратил прежнюю легкость, и я вышел из ресторана на пьяцца Чезарини с намерением немного погулять, прежде чем возвращаться на Кампо-деи-Фьори, к моей шахматной доске на террасе “Вирджилио”.

Могли ли мы с Дорс представить себе такое?

Дорс, дорогая Соланж. Моя консьержка. Про себя я по-прежнему называю ее Дорс. Бывшая шлюха, которая не брезговала время от времени вспоминать прежнее ремесло. Мы с ней отлично ладили. Именно она устроила так, чтобы я мог пользоваться свободным помещением – никем не занятым подвалом – и лепить там своих человечков. Было это лет двенадцать назад. Когда я работал, она навещала меня, чаще всего утром, не рано, после того как доставляли почту. С тех пор как я сообщил ей, что имя Соланж вызывает у меня ассоциации со светом и солнцем, она заходила в мою мастерскую, вся сияя, с ослепительной улыбкой, порой даже слишком широкой.

Мои человечки очень ей нравились. Она любила подолгу их рассматривать, наклонившись к ним, и шумно вздыхала, а временами как будто постанывала. Она повторяла, что людям стоило бы это увидеть. Что нужно найти способ им это показать. Я без передышки мастерил человечков, они все накапливались, а я мечтал только о том, как создам собственное королевство. Оно мне нравилось. Людям нечего было в нем делать.

Однако с течением времени в моем небольшом помещении стало слишком много обитателей. Так много, что свободное пространство отчаянно сократилось, и новых человечков делать было уже негде. Я немного поразмыслил и в конце концов решил, что могу позволить им выйти на свежий воздух. Только прогуляться. Взглянуть одним глазком на большой мир. Почему бы нет? На улице им будет ничуть не хуже, чем в мешках или шкафах, куда их придется засунуть. Мы расставим их по всему Парижу – почему нет? – в разных укромных уголках, в скверах, на берегу Сены. Тщательно выберем место, чтобы скульптуры оказались не на проходе, но их легко было заметить по меньшей мере с нескольких точек. Дорс меня всячески поддерживала. Мы сделали это вместе. Расставили две сотни человечков. На это ушло несколько недель. Я записал в блокнот точные координаты каждой фигурки. Так что, если бы нам вдруг захотелось, мы смогли проверить, как у них идут дела, со смехом сказала Дорс. Она, конечно, была права. Именно так и нужно было поступить. Навещать их и наблюдать, что со временем с ними происходит, с моими человечками.

Незадолго до того Дорс, зайдя ко мне в мастерскую, по неосторожности зацепила локтем одну из моих скульптур и уронила ее за пол. Человечек чудесным образом уцелел, лишившись только нижней половины руки. “Все еще жив”, – сказала Дорс, со смущенным видом поднимая его. “Все еще жив”, – задумчиво повторил я. Хорошее название для моего маленького предприятия. Когда я об этом думаю, то понимаю, что Дорс здорово мне тогда помогла. Дорогая Соланж. Дорога к Солнцу. Это прозвище ей бы понравилось.

Вот вкратце о чем я рассказал два дня назад в своей речи на церемонии открытия вернисажа, под разноцветными неоновыми лампами Большой мануфактуры искусств. О своей кустарной мастерской, об историях с Дорс. Все смеялись. Пока я говорил, стоявший рядом со мной министр несколько раз опускал руку мне на плечо и легонько его сжимал. Может, выражал симпатию, а может, предупреждал, чтобы я не сболтнул лишнего, или намекал, что мне пора закругляться, – я так и не понял.

Не забыл я упомянуть и о том, что спустя несколько месяцев после того, как мы расставили человечков, Дорс бросилась в Сену. Это случилось вечером, на Рождество, и она даже не увидела первую из пяти моих выставок. В этот момент публика, конечно, уже меньше смеялась.

После меня к микрофону подходили разные эксперты и специалисты. Речи звучали уже по-другому. Среди прочих выступал Жозеф Мегр, куратор выставки. Этого парня я прозвал комиссаром Мегрэ, хотя Амандина и предупреждала меня, что с ним шутить не стоит.

Так получилось, что в эпоху человечков я ходил на занятия в Академию художеств, на курс живописи. Исключительно потому, что моя подруга Жюстина туда тоже постоянно таскалась. (Правда, она, в отличие от меня, подрабатывала там натурщицей, пытаясь свести концы с концами.)

Однажды вечером я заговорил о своем проекте “Все еще жив” со своим тогдашним преподавателем. Старик выслушал меня, довольно долго молчал, все сильнее морща лоб и слегка покачивая головой. Вскоре он устроил мне встречу с комиссаром Мегрэ. Это случилось погожим зимним утром, в воскресенье. Мы с ним немного побродили по Парижу, я показал ему несколько человечков, которых мы незадолго до того расставили вместе с Дорс.

Десять дней спустя мы подписали договор. Идея Мегрэ состояла в том, чтобы показать публике эволюцию моего маленького народа. Каждые два года мы будем делать муляжи моих скульптур. Точнее, того, что от них останется, потому что за это время некоторые из них, разумеется, частично разрушатся, а другие просто исчезнут. Итак, мы собирались демонстрировать муляжи, привлекая к их изготовлению студентов-добровольцев, дешевую рабочую силу, и эти выставки-биеннале должны были стать заметным событием. Тем более что каждую фигурку предполагалось выставлять лицом к лицу с ее более ранними версиями и тем самым давать представление о том, как они менялись на каждом этапе. И так будет продолжаться до тех пор, пока последняя из них не разрушится.

Все вступало в силу с момента заключения договора, попутно раз в год предполагалось выплачивать мне довольно солидную сумму. Я не колеблясь все подписал.

Куратор произносил громкие фразы. Он с воодушевлением говорил о проекте, называя его неогалереей Эволюции, об эрозии цивилизации, о безжалостном зеркале, в котором отражается хрупкость человеческой жизни. Он выразил восхищение творческим подходом к формальному воплощению идеи, присущим этой работе, богатством пространственно-временного раскрытия образов и т. д. В какой-то момент я отключился.

Немного времени спустя министр завершил официальную часть коротким выступлением, из которого я не запомнил ни слова. Мои мысли витали далеко.

Сразу после этого я сообщил Амандине, что ухожу. Что хочу домой. Она попыталась меня задержать хоть ненадолго, подводя меня за руку то к одному гостю, то к другому. Я раскланялся с несколькими особами, сиявшими улыбками и макияжем, как правило мне незнакомыми. Последний раз прошел мимо пяти версий моих человечков: каждая следующая была все меньше похожа на первоначальную. В конце концов мне удалось ускользнуть.

Около одиннадцати часов, уже улегшись в кровать, я услышал звонок в дверь. У меня разыгралась небольшая мигрень, но она не мешала неспешно, с расстановкой изучать записи шахматных партий, начинавшихся с защиты Грюнфельда.

Я открыл дверь. Обнаружив за ней Амандину в сопровождении ее молоденькой помощницы Сони, державшей в каждой руке по бутылке шампанского, я поначалу запротестовал. Они, конечно, извинились, что пришли так поздно и без предупреждения. Они столько всего должны мне рассказать. Все так хорошо прошло, это был такой успех, люди были совершенно очарованы. Они вошли, я достал бокалы, и мы выпили шампанского.

Амандина, сидя на диване, то скрещивала ноги, то снова их расплетала. Она скинула свои лодочки и, не прекращая говорить, зацепилась большими пальцами ног за край стола, легонько коснулась голеней и принялась тереть ступни, гладить их.

Она все ближе придвигалась ко мне, не переставая болтать и смеясь по любому поводу. Кончилось все тем, что она обняла меня, потянулась губами к моему лицу, ее пальцы медленно заползли мне под майку. Она начала меня целовать, и с этого момента все пошло привычным путем.

Сидевшая напротив нас Соня медленно задрала юбку и стала себя ласкать. Чуть погодя по знаку Амандины она присоединилась к нам и, окончательно возбудившись, скользнула в середину.

Наутро я проснулся в одиночестве.

Рядом с билетом на самолет до Рима я обнаружил послание на бумажной салфетке: “Пока, художник!” – с подписью “Амандина и Соня” и двумя кривоватыми сердечками, нарисованными, по-видимому, губной помадой.

Завершив последнюю партию против двух австрийских туристов, с грехом пополам пытавшихся объединенными усилиями справиться со мной, я собрал фигуры и спрятал доску под стол. Заказал кампари и попросил хозяина принести мне ужин.

Мой взгляд, мой разум блуждали без цели.

Кампо-деи-Фьори представлялась мне непрерывно кипящим котлом. Впрочем, звуковой строй существенно изменился по сравнению с утром. Умолкли горластые зазывалы. Почти все прилавки теперь были укрыты чехлами. Зато тут и там виднелись шумные кружки молодых людей, которые стояли на месте или перемещались. Их общий вокальный фон перемежался смехом и криками, иногда сопровождаемыми резкими жестами, стремительными поворотами, беспорядочными прыжками, игривыми поцелуями. Взрослые пары замедляли шаг и с улыбкой обходили их. Молодые люди с готовностью восторгались чем угодно, например, двое парней восхищенно смотрели, как девушка с грязными босыми ногами, выбиваясь из сил, жонглирует тремя булавами.

Крышкой котла Кампо-деи-Фьори служил ровный квадрат голубого неба, по-прежнему светлого, несмотря на то что солнце уже скрылось за декорацией западных фасадов.

Генри Даргер тоже мог бы здесь пройти, присесть за мой столик. Это было бы замечательно.

Он молча рассмотрел бы меня, потом расслабился и разговорился, рассказал бы об “Истории моей жизни”, автобиографическом произведении в пять тысяч страниц. Поведал бы по порядку обо всех побегах из детского интерната для слабоумных. Наверное, с трудом удержался бы, чтобы не начать мастурбировать у всех на виду, как с ним это неоднократно случалось. Он наверняка разложил бы прямо на площади, на мостовой, свои монументальные наивные картины, объяснил причины придуманной им войны между королевством Аббиения и жестокими гланделинианцами, которой посвящены пятнадцать тысяч страниц его великого творения.

Я отхлебнул чуточку холодного кампари и улыбнулся, представив себе эту забавную и абсурдную ситуацию. И переполох, который могло бы вызвать внезапное появление такого типа, как Генри Даргер, в чистеньком замкнутом пространстве Кампо-деи-Фьори.

Что и говорить, такое вряд ли могло бы произойти, тем более что Даргер покинул этот мир много лет назад.

Нет, единственное, что было реальным, – это лекция о нем и его творчестве для Музея ар-брют в Лозанне, которую я согласился провести. Очередная идея Амандины. “Пойми, Гаспар. Это твое. Лучше тебя это никто не сделает”.

Придется попотеть.

Солнце вело себя точно так же, как накануне, оно разбросало первые лучи по крышам домов, обрамляющих площадь, и неожиданно повсюду разлилось мягкое тепло.

Я только что закончил скучную партию со стариком, не произнесшим ни единого слова. Обдумывая ходы, он непрестанно шевелил нижней челюстью, она словно жила самостоятельной жизнью и безостановочно двигалась, раз за разом описывая дугу, как будто старик что-то жевал пустым ртом. Собравшихся вокруг нас немногочисленных зрителей утомила его медлительность. Наконец он с трудом поднялся и покинул террасу “Вирджилио”, едва заметно кивнув в мою сторону.

Я расставил фигуры по местам, ожидая нового противника. Торговец фруктами, судя по всему, проникся ко мне симпатией. Он с восхитительной регулярностью сдержанно шутил в мой адрес.

– Приятно, наверное, когда игра заканчивается? – произнес он. – Нейроны – они такие, дорогой синьор, за ними нужен уход. Впрочем, не надо меня слушать. Рассуждаю о том, в чем ничего не смыслю.

В ответ я понимающе улыбнулся ему.

Я сидел, поставив локти на стол, подперев кулаками подбородок, и мои слегка притупившиеся чувства поначалу восприняли ее как неясный силуэт, расширенный складками просторной юбки или платья из шершавой светлой ткани. Ее большая сумка с длинной ручкой висела на спинке металлического стула напротив меня.

– Вы играете?

Я резко выпрямился.

– Ой, извините, кажется, я вас напугала.

– Нет, ничего, – промямлил я.

У нее был странный акцент, наверное, восточноевропейский. Ее распущенные волосы закрывали левую часть лица. Она изящным движением поднесла руку к виску, отвела волосы со лба и, обхватив пальцами густые пряди, закинула их назад, на затылок.

– Но вы, может быть, предпочли бы и дальше смотреть сны, – продолжала она на почти безупречном французском.

Я постарался скрыть удивление.

– Нет-нет. Можем сыграть.

Она села, немного подтянула вверх широкие рукава своей рубашки с рисунком из стилизованных бабочек и длинных древесных стволов.

– Ну, смотреть сны – это сильно сказано, – сказал я.

Она бросила на меня чуть насмешливый взгляд, аккуратно расставляя фигуры по центру клеток.

– Какие выбираете – белые или черные? – спросил я.

– Мне все равно. У меня под рукой черные, пусть так и будет. Вас это устраивает?

Я кивнул.

– Пять минут на ход?

– Договорились, – произнес я, выставляя часы и удивляясь ее самоуверенности.

И поставил пешку на d4. Она не задумываясь подвинула свою на b5. Это был странный ход, и если бы не ее ловкость в обращении с фигурами, я счел бы, что передо мной начинающая.

– Архаика, да?

– Скорее редкость, – пробормотал я. – Польский гамбит. Почти забытый.

– Да, – согласилась она. – Теперь он никому не интересен. После матча Петросян – Спасский в шестьдесят седьмом.

– В шестьдесят шестом, – поправил я.

На двадцатом ходу она обложила меня со всех сторон. Вдобавок ко всему, я существенно перебрал время. Она оставила центр, чтобы сосредоточиться на том, что я оценивал как матовую атаку. Я несколько раз поднимал глаза и поглядывал на нее. Она не отрываясь смотрела на доску.

Я сделал последнюю попытку, которую она после минутного размышления пресекла, пожертвовав слона на g7. Еще три-четыре хода – и ее победа стала неоспоримой. Я остановил часы и протянул ей руку в знак капитуляции. Ее раскрытая ладонь едва коснулась моей.

– Вы слишком рано сделали рокировку, – заметила она. – В этой позиции лучше было создать неопределенность относительно последующих перемещений вашего короля. Реванш?

Я чуть заметно кивнул.

Она уже заново расставила свои фигуры по местам.

– Вы все еще увлечены сновидениями? – пошутила она.

Я улыбнулся и ответил:

– Сейчас еще больше, чем раньше.

– И что же вам снится?

– Моряк во время шторма, – сообщил я, немного помолчав.

Она принялась сама расставлять мои фигуры. Встретив ее взгляд, я заметил в нем искорку любопытства.

– Ну вот, океан снова успокоился, – заявила она, когда все фигуры встали на место.

– Хорошо бы надолго, – вздохнул я.

Вторая партия была более ровной. Мы стояли друг против друга, выйдя на ладейный эндшпиль, с равным временем. Несмотря на ее лишнюю пешку, мне удалось преодолеть ее сопротивление, и после недолгого колебания она скрепя сердце согласилась на предложенную мной ничью. Отвернулась от меня и впала в задумчивость, глядя в пустоту и наверняка оценивая некоторые позиции, где она сделала неверный выбор, лишивший ее победы.

– Слона лучше было на b6, а не на c5, – нерешительно пробормотал я, пытаясь проникнуть в ее мысли.

Она медленно кивнула и прошептала:

– Вполне возможно.

Мы обнаружили, что вокруг нас собралась небольшая толпа, привлеченная радостными возгласами торговца фруктами:

– Ого! Дамы и господа, у нас, кажется, объявился потрясающий игрок, подходите, подходите, зуб даю, будет кровавая бойня!

Она уставилась мне прямо в глаза, ее взгляд сверкал и пронизывал насквозь, словно гамма-лучи, проникая сквозь ткани и не зная преград. Ее разум по-прежнему был занят партией и бесчисленными вариантами ходов.

Зрители хранили молчание. Мне казалось, они смотрят только на нее и ожидают ее решающего слова.

Вместо этого она взглянула на часы и вскочила на ноги:

– Ой, я не заметила, как прошло время. Извините, мне пора.

Она положила ладонь мне на руку, это длилось две или три бесконечно долгих секунды.

– Не беспокойтесь, – сказал я и задержался взглядом на ее тонкой кисти с длинными пальцами и изящными ногтями.

Она убрала руку, и это движение было похоже на легкую ласку, а может, мне просто так показалось.

Она проворно подхватила длинную ручку сумки и повесила ее на плечо.

– В любом случае спасибо, – отрывисто проговорила она, и в ее голосе послышались озорные нотки.

Круг зрителей разомкнулся, и она вмиг исчезла. Еще несколько секунд я слышал стук ее каблуков по мостовой.

Я остался обедать на террасе “Вирджилио”. Кампари, салат от шефа, стакан тосканского вина.

Сунув в рот очередной кусок моцареллы, я впервые обратил внимание на солидную темную громаду – бронзовую статую, установленную посреди площади. Меня удивило, как это я ее до сих пор не замечал. Правда, она со всех сторон была зажата рыночными прилавками.

Насколько я сумел разглядеть поверх стенда с темными очками и чехлами для мобильных телефонов, статуя стояла на квадратном основании высотой несколько метров, примерно три-четыре, украшенном разными орнаментами, барельефами, портретами в медальонах, латинскими надписями.

Надо всем этим возвышалась мужская фигура в длинном монашеском одеянии. Черты лица были строги, даже суровы, голову покрывал капюшон. Мужчина немного склонялся вперед, и его профиль находился на одной линии со скрещенными руками, прижимавшими к животу толстую книгу. Складки его одеяния доставали до пят, из-под него виднелась правая нога, выдвинутая вперед, как будто он собирался отправиться в путь. На этой высоте заканчивалась утыканная остриями металлическая решетка, отпугивавшая стаи птиц и оберегавшая статую от вредоносных загрязнений.

Я ненадолго покинул террасу ресторана и подошел поближе. Заметив, что я шныряю вокруг пьедестала, задрав голову к небу, наморщив лоб и сощурив глаза, торговец принялся размахивать у меня перед носом двумя или тремя парами очков и сообщил, что у него товар гарантированного качества и мне необходимо примерить очки, чтобы понять, нравятся они мне или нет. Несмотря на то что я сдержанно улыбался и выставлял вперед руку, пытаясь унять его пыл, он не отставал от меня.

– Вы не знаете, кто это? – в конце концов спросил я, в первую очередь чтобы положить конец его коммерческим поползновениям.

Он неохотно поднял глаза, посмотрел на статую сквозь ткань зонта, состроил брезгливую мину, намекая на то, что не имеет об этом ни малейшего представления, и отступил, явно расстроенный.

9 ИЮНЯ 1889, БРУНО

Вот что я сумел рассмотреть на большой гравированной табличке.

Обойдя цоколь со всех сторон, я вернулся за свой столик.

Спустя немного времени хозяин подошел, чтобы забрать мою тарелку и предложить один из своих десертов. Я спросил его о большом бронзовом монахе.

– А, вы о нем? – произнес тот. – Я знаю только имя. Его зовут Джордано Бруно. Этого парня сожгли заживо прямо тут, на этой площади. Случилось это не вчера. Если хотите знать что-то еще, спросите моего повара Федерико. Я много раз слышал, как он о нем рассказывал. Хотите, я вам его пришлю, когда закончится обед?

Я заказал тирамису по-домашнему.

Федерико отодвинул стул и разлегся на нем: зад на краешке сиденья, ноги вытянуты во всю длину. Для начала он потянулся, шумно пыхтя. Несколько раз промокнул блестящее от пота лицо маленькой салфеткой. Он так и остался в колпаке. На террасе за чашечкой кофе, попыхивая сигаретами, еще сидели несколько посетителей.

– Так вот, Бруно, – наконец произнес Федерико.

Мы одновременно повернули головы к статуе.

– Ну, я, конечно, не специалист, вы не думайте.

– Я просто так, из любопытства, – заверил я повара.

– Насколько я знаю, он был очень странный ученый. К тому же поэт. Во всяком случае, его идеи пришлись Церкви не по вкусу. Идеи относительно мира, вселенной и всякого такого. За это его и сожгли. Было это в 1600 году.

– А что за идеи?

– Точно не скажу. Grosso modo[2], он считал, что миры бесконечны. Что Солнце расположено в центре нашего мира и что солнц во вселенной целая куча. Короче, он все правильно говорил. А в те времена это наверняка не очень-то приветствовалось.

– Наверняка.

– Ничего не могу с собой поделать: такие парни меня восхищают, – продолжал повар. – Такие парни, которые думают что хотят и защищают свои идеи до самого конца. Даже рискуя своей шкурой. Это же нечто, черт побери! А вы как думаете?

– Думаю, это и правда нечто.

– И не считайте его чокнутым. Этот парень знал все обо всем. Знал математику, физику, философию. Он был головастый. К тому же, говорят, у него была невероятная память.

– Дата на постаменте – это дата установки памятника?

– Так и есть. Его решили установить интеллектуалы той эпохи. Свободомыслящие люди. И франкмасоны тоже. Думаю, дело это было непростое. Ватикан крепко обиделся, – заметил Федерико и негромко усмехнулся. – Но все равно он тут стоит. Я к нему привязался. Мы с ним одна компания – он и я.

Мы еще несколько минут сидели молча, не отрывая глаз от памятника Бруно.

– А вы, значит, шахматист? – спросил Федерико, выпрямившись на стуле.

– Да, люблю шахматы, – ответил я.

– Могу побиться об заклад, ему бы тоже шахматы понравились, – сказал Федерико, указав подбородком на статую.

– Да, память в шахматах играет огромную роль, – сообщил я.

– Ко всему прочему, – подхватил Федерико.

Он встал, похлопал меня по плечу, сказал, что мы обязательно еще увидимся.

Я похвалил его тирамису. Он еще раза два-три дружелюбно хлопнул меня по плечу и исчез в недрах ресторана.

VII

Складки легкой светлой одежды, которую носила та утренняя девушка, вновь попали в поле моего зрения через пару часов после полудня. Я помедлил, потом поднял глаза. Она стояла, скрестив руки на груди, с сумкой на плече. Она не сводила глаз с шахматной доски.

Я играл с моим противником четвертую партию подряд, и он проявлял все большую нервозность. Судя по всему, он преисполнился решимости выиграть хоть раз, но и эта партия складывалась для него неудачно. Если бы он согласился прервать игру, я вздохнул бы с облегчением. Вместо этого он продолжал отчаянно сопротивляться. В тот момент, когда его время на часах истекло, он стукнул кулаком по доске, и фигуры попадали на землю.

– О-ля-ля! – воскликнул торговец фруктами, взвешивая горку яблок. – Не надо так нервничать, джентльмен!

Мой противник длинно выругался шипящим голосом и насупился. Стал подбирать упавшие фигуры и извиняться.

– Ничего, я сам, – сказал я.

Он протянул мне руку и удалился, стиснув зубы.

– Ага! – воскликнул торговец, тоже заметивший девушку. – А вот и чемпионка мира!

Она с лукавым видом повернулась к нему.

– У вас чудесные яблоки, – сказала она.

– Еще бы! Конечно чудесные! – воскликнул торговец. – Возьмите яблочко, какое вам глянется, – подарок от фирмы!

Она заколебалась, подошла к прилавку, взяла яблоко и, зажав в руке, подняла его, словно это был бокал и она хотела им чокнуться.

– Угощайтесь, милая синьора! – воскликнул торговец.

Она откусила яблоко. Вытерла губы тыльной стороной ладони. Уселась напротив меня.

– Хорошо поиграли сегодня? – осведомилась она.

– Так себе. Таких сильных, как вы, не попадалось.

Ни слова не говоря, мы расставили фигуры и начали играть, она тем временем продолжала грызть яблоко, откусывая от него крошечные кусочки. После напряженной борьбы выиграла две партии.

В эти часы на площади было меньше народа, и редкие зеваки не выражали желания задержаться возле нашей доски. Только торговец фруктами звонко аплодировал из-за своего прилавка, поздравляя девушку с победой.

– Вы хорошо играете, – заметил я.

– Мне с вами было непросто, – отозвалась она. – Вы нашли очень точные оборонительные ходы.

Мы задержались на самых острых моментах последней партии. Я любовался тем, как ее пальцы с карминными ногтями с виртуозной ловкостью переставляют фигуры. Мои мысли уже не были прикованы к шахматной доске.

– А еще мне нравятся ваши бабочки, – заявил я.

Еще несколько секунд она была поглощена анализом партии и как будто не слышала моих слов.

– Мне они тоже нравятся, – наконец проговорила она ровным голосом, медленно поднеся руку к своей рубашке чуть повыше груди. – Легкие воздушные волны, побеждающие гравитацию. Вы сказали “а еще”.

– Что – “а еще”?

– Вы сказали: “А еще мне нравятся ваши бабочки”.

Наши взгляды встретились. Она смотрела на меня очень серьезно.

– И руки, конечно.

– А.

Я помолчал.

– И ваш акцент. Он откуда?

– Может, выпьем чего-нибудь? Вы не против? – предложила она.

Я повернулся и поднял руку, привлекая внимание хозяина ресторана, который, не обращая внимания на посетителей, небрежно просматривал газету “Ла Репубблика” и курил тонкую сигару. Мы заказали кампари с содовой.

Она была из Венгрии, жила в Эстергоме, неподалеку от Будапешта, на берегу Дуная.

– У вас там шахматы в большом почете, – заметил я.

Она отпила через соломинку чуточку кампари и кивнула.

Она заговорила об игре, рассказала о своем отце, который подарил ей шахматы в пять лет на день рождения. О том, как в погожие дни играла в парке. И в ванной играла. Да, правда, ей очень нравилось играть в ванной. О том, как получила звание международного мастера, когда была подростком.

– Представьте, я могла бы сделать шахматы своей профессией. Но жизнь увела меня в другую сторону.

Я едва сдержался, чтобы не поинтересоваться, куда именно, но побоялся, что это будет похоже на допрос.

– У вас прекрасный французский. Да и итальянский вроде бы не хуже.

– Спасибо. Это тоже благодаря отцу. Он начал учить меня языкам тогда же, когда и шахматам.

Она улыбнулась. Мы немного помолчали.

– Что касается рук, – проговорила она, – ваши мне тоже нравятся. Несмотря на то, что иногда они делают не самые удачные ходы. – Она рассмеялась и спросила: – Как вас зовут?

– Гаспар.

– Гаспар, – задумчиво повторила она. – А я Мария.

– Здорово, так много гласных, – сказал я.

Она с интересом посмотрела на меня, широко раскрыв глаза. Я разглядывал ее волнистые, лежавшие на левом плече волосы, которые она время от времени откидывала назад, зажав в руке.

Она задавала мне вопросы, не слишком интересуясь ответами. Боясь наскучить ей, я скупо рассказал о Париже, о намерении устроить себе передышку, о весне в Италии, о шахматах ради удовольствия.

– Вы не хотите осмотреть Рим? – удивилась она.

– Не особо, – ответил я. – Впрочем, там будет видно. А вы хотите?

– Постольку поскольку. Как получится. Если другие дела позволят.

– Другие дела? – удивился я.

Она поднесла соломинку к губам.

– А что, если нам немножко погулять? – проговорила она. – Можно пойти на берег Тибра. Это совсем недалеко отсюда.

VIII

По виа деи Бауллари до пьяцца Фарнезе.

Она слегка замедлила шаг перед фасадом палаццо эпохи Ренессанса. Ее черные туфли на высоких каблуках с открытым носком, в котором угадывалось основание пальцев, были безупречны. Каблуки звонко стучали по неровным камням мостовой, иногда лодыжки немного вихляли. Мне это нравилось.

– Вас не очень-то интересуют памятники, – сказала она. – А между тем вот этот имеет общую историю с вашей страной. К тому же к нему приложил руку Микеланджело.

Она была не очень высокой, но у нее были точеные длинные ноги. На икрах слегка выступали узкие мышцы. Подол юбки чуть-чуть не доходил до колен.

– Мне нравится, что мы обращаемся друг к другу на вы, – сказал я.

– Правда?

– И мне хотелось бы, чтобы так и было до поры до времени. Вы не против?

– Как вам будет угодно.

Мы прошли по виа деи Фарнези и оказались на виа Джулия.

– Мне говорили, что Антонен Арто… Вы слышали об Антонене Арто? – спросил я.

– Я знаю, кто он, – ответила она.

– Ну так вот, однажды он пожелал посетить музей Ван Гога в Амстердаме. Ему организовали экскурсию, постарались как могли, памятуя о его несносном характере и стараясь не допустить оплошности. Он явился в музей в окружении толпы придворных, готовых ему услужить. Визит продлился не больше десяти минут. Арто промчался по залам чуть ли не бегом, нигде не задержавшись. Его маленькая свита, крайне раздосадованная, с трудом поспевала за ним. Он выскочил из музея, не произнеся ни слова. И только спустя несколько дней он соизволил упомянуть об этом посещении. Он никогда не видел ничего настолько потрясающего – вот и все, что он сказал.

Она с беспечным выражением лица взяла меня под руку. Мы продолжили путь.

– Если бы вы были с Арто в тот день, вы, наверное, сказали бы ему то же самое, что и мне. Что ему это просто не интересно.

– Может быть, – ответила она.

– Я ничего не знаю об этом дворце, но запомню, что у него на фасаде тридцать восемь окон и тринадцать из них арочные. И думаю, что, если захочу, сумею нарисовать его по памяти довольно точно. Но прежде всего, я запомню вас перед этим дворцом, запомню наши первые шаги по этим улицам. Получается, что именно этот объект будет мне интересен.

Она покосилась на меня. Ее волосы рассыпались по плечу.

– Вы так говорите о наших первых шагах, как будто у нас впереди много других, – сказала она.

– Да. Так я об этом и говорю.

Мы добрались до Понте-Систо. Воды Тибра ослепили нас. Мы немного полюбовались ими, повернувшись лицом к закатному солнцу, стоявшему еще высоко. Она убрала свою руку, поманила меня за собой и нырнула на узкую лесенку, спускавшуюся к самому берегу, и пешеходной дорожке, проложенной по его краю.

Мы шли рядом вдоль насыпной стены и не отрываясь смотрели на реку у самых ног.

– Значит, вы рисуете, Гаспар?

– Да, я это люблю.

– Вы художник?

– Я создаю разные вещи.

– И какие же? – спросила она.

– Маленькие. И другие, побольше. Такие, которых сразу и не заметишь, и такие, мимо которых не пройдешь.

– Мимо которых не пройдете, – поправила она.

– Да, конечно, не пройдете. Однако это всего лишь фигура речи.

– Мне легче представить вас рядом с маленькими вещами, – заявила она.

– Есть и такие, о которых я затрудняюсь сказать, большие они или маленькие.

– Например?

Я на секунду засомневался, перед тем как рассказать ей о “Все еще жив”.

Судя по всему, ее заинтересовала моя история. Мало-помалу она замедлила шаг, потом остановилась напротив меня, глядя мне в глаза и часто моргая от яркого света, отраженного водами Тибра. Наконец я описал ей последний вернисаж, потом мы долго молчали.

– И вы думаете, что этот маленький народец в конце концов совсем исчезнет? – спросила она.

– Ну да, – ответил я. – Тому есть причины.

– Тем не менее прошло десять лет, а они все еще держатся. Я правильно поняла?

– Согласен. Я поначалу даже не мог такого вообразить, – сознался я, потом спросил: – А вы как думаете, это маленькая вещь или большая?

Она стояла лицом к западу, но продолжала смотреть мне в глаза, хотя ей было трудно.

– Это нечто живое, – наконец произнесла она. – А потому большое. Вам так не кажется?

– Я не знаю.

Мы еще немного молча полюбовались Тибром.

– Во всяком случае, я делал и другие вещи, о которых судить гораздо проще.

– Типа?

– Например, одну штуку под названием “Вольное, но правдоподобное доказательство теоремы Ферма”.

– Что-что?

Я повторил название работы.

– Это вам ни о чем не говорит?

Она недовольно поморщилась.

Я подобрал с земли горсть камешков и стал подбрасывать их на ладони, рассказывая о математике Пьере Ферма, о его теореме, доказанной только в 1994 году, через триста лет с лишним после того, как он ее сформулировал.

– Представляете? – воскликнул я.

– Нет, – отозвалась она ворчливым тоном.

– По сути, это была довольно простая гипотеза, – продолжал я. – Теперь, когда появилось доказательство, она, разумеется, превратилась в теорему. Простую, но в то же время изящную. Почти как вы. Ну, в смысле изящества.

– У меня такое чувство, что мне не избежать вашей теоремы, – вздохнула она.

– Она гласит следующее – ни больше ни меньше: не существует таких натуральных чисел x, y, z, для которых xⁿ + yⁿ = zⁿ, если n – это целое положительное число больше 2.

Напрасно я высматривал хоть искру восторга у нее на лице.

– Как-то так, – промямлил я.

Она взяла меня под руку, и мы отправились дальше.

– Музыка еще ничего, но вот слова… – произнесла она, и я понял, что она говорит о теореме.

– Во всяком случае, я предложил свое доказательство, отчасти ради смеха.

– Подобные вещи вас смешат?

– Иногда, – сказал я. – Мое доказательство, конечно, выдуманное. Но в нем есть хитрый подвох, так что оно кажется настоящим.

– Оттого вы его так и назвали.

– Именно.

– А почему вы со мной об этом заговорили?

– Потому что мы говорили о размерах.

– И что же было дальше?

– Рукопись моего доказательства была напечатана на полосе брезента размером тридцать на десять метров. Она провисела полгода на фасаде одного из зданий Академии наук в Санкт-Петербурге. В то время здание ремонтировали, и мое творение прожило недолго, лишь пока велись работы. В любом случае это была самая большая вещь, какую я когда-либо делал. Поэтому я вам об этом и рассказываю.

– Ааа, – протянула Мария, глядя прямо перед собой.

Она поднялась вверх у моста Мадзини. Я следовал за ней, и мы дошли до середины моста. Она на секунду облокотилась о парапет и повернула голову к югу. Я подошел поближе, и моя нога коснулась ее бедра.

– Ваша главная профессия – математика? – спросила она.

– Ой, нет. Я просто ее изучал, и все. Правда, довольно долго.

– Значит, на самом деле вы художник.

– Одно другому не мешает. Математика не так далека от искусства. В этом легко убедиться.

Она улыбнулась и указала на пару уток-крякв, которые плавали друг за другом, выписывая на воде совершенно одинаковые кривые.

– Как жаль, – произнес я.

– Чего же вам жаль? – осведомилась она, все так же следя за утками.

– Что это доказательство ничего для вас не значит, ни капельки.

Она рассмеялась, не поворачиваясь ко мне. Ее бедро чуть сильнее прижалось к моей ноге.

– Если бы я упала в воду, – заговорила она после долгого молчания, – вы прыгнули бы меня спасать?

Вопрос, естественно, меня удивил. Я секунду подумал, наблюдая, как задиристо плещется река.

– Дело в том, что я толком не умею плавать, – признался я. – К тому же я помню, что сказал мне несколько лет назад один матрос-спасатель. Он предупредил, что не так-то просто вытащить из воды на берег тонущего человека. И что нередко дело кончается не одним, а двумя утопленниками.

– Значит, вы не прыгнули бы?

– Не знаю.

Повисла пауза.

– Возможно, если бы между нами было что-то еще, хоть самая малость, тогда я точно прыгнул бы. Не то чтобы совсем ничего не было, нет. Между нами, я хочу сказать. Но если бы было что-то еще, пусть даже крошечное, тогда я решился бы прыгнуть.

– Что это может быть? – спросила она.

– Не знаю. Возможно, какой-нибудь пустяк. Не могу объяснить. Что-то, что тронуло бы меня.

Она с улыбкой покачала головой. И выпрямилась:

– А теперь мне пора возвращаться.

– Ну что же, – пробормотал я.

Она секунду рассматривала меня.

– Я уж точно предпочту, чтобы вы ушли, а не бросились в воду, – заявил я. – Но если бы выбор был за мной, меня не устроил бы ни один из вариантов.

Она сделала несколько шагов, направляясь на запад. Я шел с ней в ногу, примерно в метре позади нее.

– А куда вы возвращаетесь? – спросил я.

Она сказала, что снимает номер неподалеку, в гостинице в Трастевере.

– Это не там, где Кампо-деи-Фьори, – уточнила она.

Я замедлил шаг. Она сделала еще шаг или два, потом повернулась ко мне, продолжая идти задом наперед в том же направлении.

– Если хотите, мы можем встретиться позже, – проговорила она.

– Мне бы очень этого хотелось, – отозвался я.

– Например, в девять часов. На площади Сант-Эджидио.

– Площадь Сант-Эджидио, – повторил я тихо, глядя ей вслед.

Вернувшись в отель “Соле Рома”, я не сразу поднялся в номер, а отправился в малую гостиную и сел за компьютер, находившийся в свободном доступе.

Я стал искать в интернете информацию о Джордано Бруно. Читал все подряд, без разбора, но поначалу у меня перед глазами стояло только лицо Марии. Запах ее духов еще долго обволакивал меня, хотя от него сохранилось лишь воспоминание.

Когда я спустя всего лишь час поднимался к себе на третий этаж по лестнице с красным ковровым покрытием, моими мыслями полностью завладел Бруно.

Его доминиканское воспитание, его энтузиазм, его неутолимое любопытство. Его увлечение магией и герметизмом. Его искусство памяти[3]. Его представления о космологии. Множественность его миров, его знания. Его поэзия. Недоверие к догмам, из-за которого ему пришлось покинуть орден. Бесконечные скитания по Европе, где ему не позволяли преподавать ни в одном университете. Его смелость. Все это. Процесс над ним длился восемь лет и закончился казнью на костре.

И его произведения, конечно. Начиная с их названий. “О бесконечности, вселенной и мирах”. “Изгнание торжествующего зверя”. “О героическом энтузиазме”.

Я развернул клочок бумаги, который сжимал в ладони, и стал читать записанные строки:

Когда свободно крылья я расправил,Тем выше понесло меня волной,Чем шире веял ветер надо мной;Так, дол презрев, я ввысь полет направил.Дедалов сын себя не обесславилПаденьем; мчусь я той же вышиной!Пускай паду, как он…[4]

На последней ступеньке перед своим этажом я споткнулся. Горничная, стоявшая у тележки со стопками чистого белья и хозяйственными принадлежностями, негромко охнула, поднеся ладонь ко рту. Я еле-еле удержался на ногах. Посмотрел на нее, смущенно улыбаясь. Но все равно дочитал:

…конец инойНе нужен мне, – не я ль отвагу славил?

Я включил телефон и обнаружил, что Амандина оставила мне несколько голосовых сообщений. Не прослушивая их, я ей позвонил.

Она была так рада слышать мой голос.

Я ей напомнил, что мы разговаривали только вчера. Вот если бы прошло два месяца, тогда другое дело.

– Гаспар, понимаешь, накопилось столько новостей!

Центр искусств в Берлине, именитый меценат из люксембургской страховой компании, предложение из Японии о предоставлении арт-резиденции на острове Наосима, цикл лекций на трансатлантическом круизном лайнере.

– Какой успех! – прокомментировал я.

Амандина обозвала меня привередой.

– Честно говоря, тебе бы порадоваться такой удаче.

– Я и радуюсь, не сомневайся.

– Неужели? Что-то не похоже. Как тебе в Риме?

– Хорошо, – сказал я.

– И все?

Я решил проявить великодушие и пустился в рассуждения о мягкости климата, об охристых оттенках фасадов, о палаццо Фарнезе и сверкающих водах Тибра.

– А Даргер?

– Я над ним работаю, – ответил я. – Не покладая рук.

– Врешь.

– Тебе не о чем беспокоиться, – сказал я.

Мы помолчали.

– Представь себе, – вновь заговорила Амандина, – вчера вечером я ужинала с Соней. Мы говорили в том числе и о тебе, что неудивительно. Расставаясь, мы не сдержались и поцеловали друг друга. Я имею в виду, как влюбленные.

– Да?

– Она классная.

– Это точно, – подтвердил я.

Опять наступила пауза.

– Мне хотелось бы кое о чем тебя попросить, – сказал я.

– Я слушаю.

– Не могла бы ты к моему приезду собрать для меня материалы о Джордано Бруно?

– А кто это?

– Джордано Бруно. Итальянский ученый шестнадцатого века.

– Это имеет отношение к твоей работе?

– Вполне возможно. Пока не знаю. Там посмотрим.

– Бруно? Пишется, как имя?

– Все верно.

– Поищу, – пообещала Амандина. – Ты уже знаешь, когда вернешься?

– Эээ… Пока нет.

– Хорошо бы ты поскорее вернулся.

– Я тебе сообщу.

Прощаясь и говоря, что она меня целует, она растягивала слова и делала короткие паузы, словно ждала чего-то, но не дождалась.

На площади Сант-Эджидио росло несколько ясеней. Их ветки дрожали от слабого ветерка. Временами из гущи крон вылетали стайки скворцов и рассаживались на крышах или электрических проводах, потом снова возвращались на деревья. Ночь все никак не наступала. Светлое небо переливалось сиреневыми оттенками, уже виднелись самые крупные звезды. Я сел на истертые ступени лесенки. И сразу же пожалел об этом, посмотрев на свои светлые, чистые брюки, которые только что надел. Я свернул сигарету и выкурил ее, стараясь не озираться в ожидании Марии.

– Мне нравится, когда вы курите.

Я поднял голову.

Она подвела глаза черным. Ее платье тоже было черным, без всяких деталей и орнаментов, с неброской фактурой. Оно порой колыхалось от ветра, и ткань плотнее прилегала к бедрам. На ней были те же безукоризненные туфли на высоком каблуке.

– Все началось с Камю. Всю мою юность он курил на постере у меня в комнате. Как вы понимаете, я тоже поневоле закурил.

Она улыбнулась и покачала головой.

– Я проголодалась, – заявила она. – А вы?

– Наверное.

– Пойдемте, – сказала она.

Я встал. Энергично отряхнул брюки сзади. Она проследила за моими стараниями и наклонилась, чтобы оценить результат.

– Все в порядке, вы выглядите вполне прилично.

Она направилась к краю площади. Я поплелся следом за ней, немного отстав. Она обернулась.

– Погодите секунду, – попросил я.

Она вопросительно наморщила лоб.

– Не сердитесь, пожалуйста, – проговорил я.

Лоб был по-прежнему наморщен.

– Эта история с плаванием…

– С плаванием?

– Ну да, там, на мосту. Я над ней долго думал.

Она весело рассмеялась:

– Гаспар, не берите в голову. Пойдемте. Ресторан в той стороне. И еще это винный бар. Как вам такой вариант?

– Годится.

Мы пересекли площадь, потом свернули на виа делла Скала. Пока мы шли, я рассказывал, какую психическую травму нанесли мне в детстве занятия в бассейне. Запах хлорки, металлический шест тренера по плаванию, стойкое ощущение, что я сейчас утону. Хотя я стыдился этих унизительных воспоминаний, мне не удавалось прервать поток признаний. Я погружался в них все глубже и глубже, смутно подозревая, что они абсолютно неинтересны, а она тем временем взяла меня под руку и прижалась виском к моему плечу. Как будто хотела успокоить, и я почувствовал себя еще хуже.

Мы дошли до виа Гарибальди. На ее углу был ресторан “Эссенца”.

Мария взяла винную карту.

– Вы позволите выбрать мне? – спросила она.

– Да, – ответил я. – Вы ведь в этом разбираетесь?

Она молча изучала список. Это тянулось довольно долго. Потом она подняла голову, поставила локти на стол, положила подбородок на сцепленные руки. И посмотрела на меня в упор блестящими глазами.

– Это моя профессия, – сообщила она.

– Ваша профессия?

– Да. Вино. Это моя профессия.

– А, вы занимаетесь виноделием?

– Нет, не совсем. Скорее энологией.

Я закивал, изо всех сил изображая восхищение, и воскликнул:

– Вот это да!

Она по-прежнему пристально смотрела на меня.

– Значит, вы умеете поэтично описывать “первый нос” вина, танины, тельность и скелет?

Она подняла брови:

– Знаете, поэзия имеет отношение прежде всего к вину и только потом к энологу. Энолог – просто комментатор, более или менее толковый.

– Какая разница? Мне бы очень хотелось немного послушать.

– Сначала попробуйте.

– Вы уже выбрали?

– Да. Пьемонтское вино. Бароло. “Маргерия” из винодельни Луиджи Пира, 2015 года.

– Это уже поэтично. Непонятно, но поэтично.

– Что-то вроде музыкальности вашего доказательства Перма.

– Ферма, – поправил я.

– Да, точно, Ферма.

Мы попробовали вино.

Она вела себя как обычный человек, разве что немного помедлила, вдыхая запах вина, прежде чем поднести его к губам.

– Ну что? – спросил я.

– Вам понравилось?

– Да, – ответил я. – Очень вкусное.

– А еще? – не унималась она.

– А еще – ничего. Очень вкусное, и все.

По моему настоянию, довольно неохотно она согласилась немного поговорить о вине. Рассказала о его необычном гранатовом цвете, о сложной композиции, о цветочных нотах и легких оттенках кожи и свежего сена.

– Значит, вы в Риме ради вина?

– Да. Главным образом.

Мы потягивали вино, глядя друг другу в глаза.

– Волнующее ощущение, – заметил я.

– Да, это всегда немного волнует, – отозвалась она. – За это я люблю свое ремесло.

– Нет, я не о том. Хмм. Вот так смотреть друг на друга, как мы сейчас.

– А, вам это надоело?

– Нет, конечно, – сказал я, глотнув свежего сена.

– Теперь я уже совсем проголодалась, – сказала она, жадно схватив меню.

– А мне захотелось вас поцеловать, – сообщил я.

Она слегка улыбнулась, не поднимая глаз от меню.

Подошел официант, чтобы принять заказ. Ей – петушки с базиликом, мне – кальмары в белом вине.

– Вы сказали “главным образом”. По поводу вашего приезда в Рим. Получается, есть другая причина, кроме вина.

Она подняла бокал, и мы чокнулись.

– Да, есть и другая, – сказала Мария. – Скажем так: была другая причина. Это непростая и длинная история. Она во многом связана с шахматами.

Она замолчала в нерешительности.

– Вы хотите знать какая?

– Да.

Она снова заколебалась.

– Ну ладно.

Все началось в Будапеште в апреле 1944 года. По инициативе национал-социалистов из “Скрещенных стрел” при поддержке германских нацистов участились облавы на евреев.

На юге Пешта средь бела дня схватили Симона Паппа, который пытался добыть лекарства для жены, беременной их первым ребенком. Симона вместе с сотнями других евреев немедленно отправили в Аушвиц.

Мария говорила ровным голосом. Иногда прерывалась, подцепляя на вилку еду.

Симону Паппу было тридцать четыре года. Он играл в шахматы, достиг уровня гроссмейстера, правда, это звание было учреждено лишь несколько лет спустя. Он выиграл несколько международных турниров. Приобрел широкую известность, сыграв потрясающую партию с довоенным чемпионом мира Максом Эйве, во время которой, пожертвовав тремя легкими фигурами, поставил противнику сокрушительный мат.

– О, мне кажется, я о ней не слышал, – сказал я. – Вы мне ее покажете?

– Да, если хотите.

Когда Симон прибыл в Аушвиц, его узнал Ахилл Фланцер, один из сотрудников коменданта концлагеря Рихарда Бера. Он спас Паппа от скорой смерти, взяв на должность личного секретаря. Прежде всего потому, что собирался проводить время за шахматной доской с выдающимся игроком.

В конце лета 1944 года Фланцер уехал из Аушвица: видимо, его куда-то перевели. Перед отъездом он, судя по всему, попытался уберечь Симона, пристроив его на какую-то должность при администрации. На сей счет существовали разные версии. Как бы то ни было, ничего не помогло. Симон погиб в газовой камере в последние дни сентября.

Тон Марии по-прежнему был ровным. Она откинулась на спинку стула и сцепила руки, уперев ладони в край стола. Она почти не поднимала глаз, только несколько раз бросила беглый взгляд в мою сторону. Она отодвинула тарелку, не доев петушки.

Следы Фланцера обнаружились осенью 1945 года. Он скрывался в Австрии, где-то в Тироле. Постепенно наладил связи с хорватскими священнослужителями, близкими к фашистскому движению усташей. Они наладили маршрут переброски нацистов в Южную Америку, проходивший через Рим и Геную. Они оформляли подложные документы для военных преступников. Предоставляли им временное жилье. В Риме, при пособничестве Ватикана, такое убежище было устроено в семинарии Сан-Джироламо. Здесь, наряду с другими, некоторое время жил и Фланцер, прежде чем отправиться в Уругвай.

Я наполнил наши бокалы. Она сразу же схватила свой, отпила большой глоток, за ним второй. Несколько минут мы молчали. Потом она окинула меня лукавым взглядом:

– Вы знаете, что Ватикан даже снабжал их костюмами?

– Как это – костюмами?

– А вот так. Сутанами. Барбье и Эйхман приехали в Аргентину в сутанах.

Я вытаращил глаза. И сделал несколько торопливых глотков.

– Позвольте спросить, почему вас так интересует этот Фланцер?

– Сейчас поймете, – ответила она. – Однако вы правы. Можно сказать и так: он меня действительно интересует.

Выдержав паузу, она снова заговорила:

– Я даже планировала поехать по его следам в Уругвай. Но отказалась от этого, сказав себе, что все, кто общался с ним, скорее всего, уже умерли.

– Вы знаете, что с ним стало? – спросил я.

– Он умер от сердечного приступа. Там. В шестидесятых годах.

Я поднял бокал на уровень глаз.

– Думаю, я поймал, – сказал я.

– Кого вы поймали?

– Кожу. Едва ощутимый оттенок кожи.

Ее растерянность вмиг исчезла, она рассмеялась. Я снова отпил глоток вина, немного подержал его во рту. Проглотил. Поморщился.

– Опять потерял, – пробормотал я. – Извините. Рассказывайте дальше.

– Около трех лет назад, – продолжала Мария, – я напала на след одного из сыновей Фланцера. Это оказался очень любезный пожилой господин, он жил в районе Штутгарта, и я приехала к нему. Совершенно очевидно, что ему не хотелось ворошить прошлое отца. Но когда я объяснила ему, что именно ищу, он стал сговорчивее.

– А что вы ищете? – осведомился я.

– Шахматные партии. Точнее, записи шахматных партий. Тех, которые Фланцер разыгрывал и обсуждал с Симоном Паппом в Аушвице летом и осенью 1944 года. Отправной точкой поисков была моя гипотеза. Любитель, которому повезло сыграть с большим мастером, скорее всего, записывал партии, чтобы сохранить их для себя. Вот вы, Гаспар, разве вы поступили бы по-другому?

– Конечно, я так бы и поступил, – ответил я.

– Я не сомневалась, что Фланцер так и сделал. Моя гипотеза и вправду подтвердилась.

– Его сын их нашел?

– Все не так просто. Однако, немного поразмыслив, он вспомнил, что речь, вероятнее всего, идет о тех партиях его отца, о которых он писал в своем дневнике в Уругвае. У сына мало что от отца осталось, но это дневник он решил сохранить. Мы вместе его перелистали. И нашли в нем короткий текст, отсылающий к моим поискам:

Снова странные сны. Нынче ночью видел Симона Паппа. Мы с ним шли по бескрайнему глинистому полю. Нам было трудно идти, мы по колено увязали в грязи. В отличие от меня, Папп, казалось, не собирался терять самообладания. Он неуклонно двигался вперед. Глаза у него блестели, и мне казалось, что они освещают нам путь. Я проснулся и вспомнил наши партии. В те времена я их все записал. И очень сожалею, что оставил в Риме. Нам можно было взять с собой совсем немного. Интересно, что с ними сделал юный Витторио? Впрочем, у него очень острый ум для семинариста.

– Итак, – подытожила Мария, – у меня наконец появилась зацепка.

Она надолго замолчала, погрузившись взглядом в мои глаза. Ее рука потихоньку ползла к середине стола, поглаживая ткань скатерти. Мы продолжали, не отводя глаз, смотреть друг на друга, и ее взгляд светился, как светился у Симона Паппа во сне Фланцера.

– Он был моим дедом. Симон Папп – мой дед.

Я медленно кивнул.

– И в животе у его жены были ваш отец или ваша мать, – предположил я.

– Мой отец, – уточнила Мария.

Выражение ее глаз изменилось, она словно хотела понять, какое впечатление произвел на меня ее рассказ. Я опустил голову и посмотрел на ее руку с вытянутыми пальцами, лежащую между нами, ровно посередине.

– Записи партий, – снова заговорила Мария, – единственный отголосок последних месяцев его жизни в лагере. Его последних недель. Может, даже дней – кто знает? Его ходы, сделанные в те дни, – все равно что предсмертные слова. Письмо, запечатанное в бутылку и брошенное в море перед самым крушением.

Официант поставил перед нами два стаканчика граппы, которую я заказал, не спросив Марию.

– После Штутгарта я отправила письмо в семинарию Сан-Джироламо, назвавшись специалисткой по родословным. Я объяснила, что разыскиваю некоего Витторио, который когда-то учился в этой семинарии и в конце войны дружил с одним из моих предков. Из предосторожности я никогда не называла имя Симона Паппа и не упоминала о шахматах. Я писала одним, потом, по их совету, – другим, и так далее. Это продолжалось несколько месяцев. До тех пор, пока епископский викарий, произведя поиск, не ответил мне в письменном виде, что мог бы предоставить мне кое-какие сведения о том самом Витторио. Он настаивал, что нам лучше лично встретиться и поговорить. Наверное, хотел понять, что я такое. Тогда я впервые приехала в Рим. Это случилось полтора года назад. Кроме всего прочего, это был удобный случай познакомиться с несколькими красными тосканскими винами с превосходной текстурой. И завести несколько профессиональных знакомств.

Она произнесла последние слова шутливо, сжимая стопку граппы большим и указательным пальцами.

Мы вместе выпили граппу. Она – очень мило сморщившись и всем своим видом выражая отвращение.

– И что же этот епископский викарий? Он дал вам какую-то информацию?

– Да, – ответила Мария. – Но об этом я вам расскажу позже. Мне хочется пройтись. А вам нет?

Мы пошли бродить по Трастевере. В конце каждой улицы замедляли шаг, решая, куда направиться дальше. Не сговариваясь, мы по очереди вели друг друга то к шумным террасам кафе, то в темноту пустынных узких улочек. Дувший ранним вечером легкий ветерок затих, воздух был теплым и неподвижным.

Мария не взяла меня под руку. Мы то и дело задевали друг друга плечами. Порой я поворачивался и, не останавливаясь, откровенно рассматривал ее, иногда даже обгонял на шаг-другой, чтобы было лучше видно. Ее забавляли мои уловки.

Мы поцеловались у еще теплой от дневного солнца стены на углу улочек Аурелио Саличети и Маттиа Монтекки. Прерывисто дыша, Мария обхватила ладонями мое лицо. Мои руки легли ей на лоб, на самую кромку волос, потом заскользили к бедрам навстречу бархатистым изгибам, которые я чувствовал сквозь легкую ткань платья.

Потом она прижалась щекой к моей груди.

– Гаспар, я ведь завтра вас найду, правда?

– Завтра?

Я понял, что она собралась уходить.

– Да, – пробормотал я наконец. – На Кампо-деи-Фьори. Я буду там.

– Я приду и расскажу вам историю про викария.

Она засмеялась. Я с небольшим опозданием присоединился к ней.

– Тогда до завтра, – сказала она.

– Только не забудьте, ладно? – с трудом проговорил я придушенным голосом.

Она снова посмотрела на меня.

– Хмм… надеюсь, вы не забудете, – хрипловато повторил я.

XII

Ночной Рим прекрасен. Но Рим ли это?

Секунду назад это не вызывало сомнений. Во всяком случае, так утверждала Амандина, сидя в томной позе под огромным зонтом и держа в руке бокал шампанского. Между тем что-то было не так. Я сказал, что сейчас ночь, но желтоватые фасады домов светились так, что мы не могли на них смотреть. А тридцать восемь окон дворца, не похожих одно на другое, были установлены криво. Не говоря уж о ввинтившихся в воды Тибра неподвижных водоворотах, которые беззвучно засасывали прохожих целыми группами. Амандина усмехнулась и исчезла, уронив бокал на землю.

И теперь я шагал на север, уверенный, что рано или поздно наткнусь на пятнадцать тысяч полотен Даргера. Так и вышло: они болтались на проводах и хлопали на ветру, но я ветра не чувствовал. Я прошел между ними, как между развешанными для просушки простынями. Мне казалось, ей не будет конца, этой анфиладе полотен, и я твердил про себя: “Чертов Даргер!” Последнее из них преградило мне дорогу. Оно отличалось от других, было жестче и грубее. На уровне моих зрачков открылся глазок. Я точно знал, что не стоит к нему приближаться. И не сомневался, что все равно подойду к нему и мне ничто не помешает. Я заглянул в него.

Ничего не увидел, кроме пустого пространства, затянутого легким серым дымом. Под воздействием некой мягкой силы в глазок втянулась вся голова, что было удивительно, учитывая несоразмерность моего черепа и крошечного отверстия. И тут моя голова стала расширяться. Безостановочно, не встречая никаких препятствий. Осознание происходящего вызвало у меня лишь легкий дискомфорт. Атомы, разлетевшиеся в результате этого процесса, равномерно распределились по всему объему помещения.

А потом появились люди. Голые. Они не обращали на меня никакого внимания. Они тоже разлетелись по всему пространству. Секунду оставались неподвижными, затем начинали беспорядочно метаться. По их безобразно растянутым ртам я мог догадаться, что они испускают звериные вопли, но я их не слышал. Их руки бились в пустоте, и каждый из моих атомов чувствовал, как его царапают их ногти.

Затем в помещение вошел какой-то парень. Огромного роста. Он немедленно меня заметил. Приблизился к моей голове, которая снова обрела прежнюю форму. Меня охватил страх. Его рука опустилась мне на затылок.

– Гаспар!

Я вздрогнул. Открыл один глаз. Под ним оказалась шахматная доска.

– Гаспар.

Я узнал голос Марии. Она шептала мне на ухо мое имя. Ее пальцы гладили мой затылок.

– Вот видите, он не умер, – насмешливо воскликнул торговец фруктами.

Я сел, чувствуя себя несчастным. Свет ослепил меня.

– Я не решилась вас будить, – сказала Мария. – Но сейчас уже двенадцатый час. К тому же я увидела, что вы лежите лицом на доске… Все хорошо?

Я кивнул с побитым видом. Она сняла руку с моего затылка. Я стал тереть лицо обеими руками.

– Все потому, что я много ходил, – буркнул я.

– Ходили?

– Да. Сегодня ночью. После того, как мы расстались. Просто так. Не отдавая себе отчета. Когда вернулся в гостиницу, уже светало. Правда, это было красиво, на рассвете. Потом мне почти не удалось поспать. Наверное, немного вздремнул, и только.

– Сейчас выпьем хорошего кофе, – сказала Мария.

Она поискала взглядом хозяина.

– Мне как раз снился странный сон, – проговорил я.

– Я была в нем?

– Нет. Насколько помню, нет. И это к лучшему.

– Да?

Хозяин принес кофе и сообщил, что сварил его покрепче, с усмешкой дернув подбородком в мою сторону.

– Вы сказали, что ходили. И часто с вами такое случается?

– Да, довольно часто. Но не всегда я так много хожу, как нынче ночью.

Я сделал глоток кофе.

– Когда я хожу, мысли встают на место. Это наводит хоть относительный порядок в моей голове. А у вас так не бывает?

Мария поджала губы.

– Но на этот раз, – признался я, – мне кажется, у меня ничего не вышло, порядок я не навел.

Я поднял глаза и посмотрел на Марию. У нее была не такая прическа, как накануне, она свободно закрепила волосы, собрав их под накладной пучок, и оставила распущенными волнистые пряди.

– Итак, мы остановились на викарии, – напомнил я.

Мария улыбнулась:

– Вы и правда хотите прямо сейчас узнать продолжение?

– Ну конечно.

Она широко улыбнулась, но всего на секунду. Потом ее взгляд стал серьезным.

Она хорошо помнила встречу с викарием.

Он был любезен, но сразу проявил недоверие. Для начала долго расспрашивал ее о том, как она составляет родословные, почему занялась поисками, и явно осторожничал, как только речь заходила о том периоде. Она подготовилась и довела до блеска свои аргументы. Наконец викарий расслабился и выложил собранную им информацию. Он нашел следы троих семинаристов, учившихся в Сан-Джироламо сразу после войны, все трое были молоды, всех троих звали Витторио. Один остался служить в том же приходе, викарий был хорошо с ним знаком. Он умер в конце 1990-х. Двое других давным-давно покинули епархию. О первом он ничего не сумел узнать. Он как будто растворился, исчез с радаров. О втором он слышал в 2009 году в связи с землетрясением в Л’Аквиле, в области Абруццо. Тогда викарий узнал, что тот жил в одиночестве и крайней бедности в горах, точнее, в старом скиту в Кампо-ди-Джове, последние уцелевшие стены которого рухнули от подземных толчков. Тогда отшельник перебрался в другое место, по соседству, в Пачентро, в маленький дом священника при храме Мадонны-деи-Монти. С тех пор викарий о нем не слышал. Принимая во внимание его почтенный возраст, можно было предположить, что он покинул этот мир.

Я уставился на Марию, вертя в руках черную пешку.

– Если бы он мне больше ничего не сказал, мне бы этого, конечно, не хватило. Но когда наша беседа подходила к концу и уже почти завершилась, вспыхнула искра. Крошечная, но очень яркая искра.

– Очень верно сказано, – пробормотал я.

Она не отреагировала. Я поставил пешку на доску.

– Какой-то старый дьякон, с которым викарий обсуждал свои поиски, вспомнил события 2009 года и отшельника из Кампо-ди-Джове. Он рассмеялся и сказал, что отшельника – вы хорошо сидите, Гаспар? – прозвали шахматистом. Шахматистом! Это меняло все.

Я ахнул.

– Дьякон лично его не знал, но не раз слышал, что этот Витторио был большим оригиналом, отправился в горы и поселился там в полном одиночестве, а еще раньше, до отъезда из Рима в 1960-х годах, приобщил к шахматам изрядное число семинаристов. Совершенно очевидно, он был страстным поклонником шахмат.

Мы с Марией переглянулись.

– Значит, это был он, – сказал я.

– Я поехала в Пачентро, – продолжала Мария, – и нашла отшельника Витторио.

– Значит, он не умер?

– Ему было почти сто лет. Но он был жив – “Все еще жив”, – заключила Мария и рассмеялась.

– И что же, это и вправду оказался он?

– Он, – подтвердила Мария. – Конечно, поначалу ему, как и викарию, не очень понравилась идея снова погрузиться в ту эпоху. Но в конце концов он заговорил. Его память осталась ясной. Фланцер действительно жил несколько дней в Сан-Джироламо в конце войны, так у него и появилась возможность поиграть в шахматы с отшельником. Тогда Фланцер и упомянул о Симоне Паппе и показал семинаристу несколько сыгранных ими партий. Конечно, он не рассказал Витторио об обстоятельствах, при которых происходили эти поединки. Я ему о них поведала, и у него на глаза навернулись слезы.

– А записи партий? – заволновался я. – Они у него были?

Фланцер действительно оставил ему записи, сочтя, что отдает их в хорошие руки. У Витторио осталось только пять из них, он хранил их свернутыми в трубочку, скрепив резинкой и спрятав в маленький керамический горшок, который стоял рядом со мной, на этажерке. Остальные партии, видимо, потерялись, когда он уезжал из Рима. А эти пять он отдал мне и явно был счастлив, почувствовал облегчение оттого, что они вернулись ко мне.

– Наверное, вас это сильно взволновало, Мария?

Она кивнула:

– Конечно.

– Интересные партии?

– Как сказать, – задумчиво произнесла Мария. – Они неровные. Фланцер как противник не всегда был на высоте. Но это не главное. Гаспар, вы-то это понимаете.

Я водил ложечкой по дну опустевшей чашки, рисуя плавные линии на коричневой пенистой гуще.

– Не могу вам передать, что я испытала, разворачивая первый из пяти листков с записями. Уже в тот момент, когда разобрала заголовок. Чернила немного выцвели от времени, но рукописный текст был вполне читаем. Вот что я прочла:

Дата: 2 июля 1944 года

Белые: А. Фланцер / Черные: С. Папп

Дебют: Французская защита

Далее следовала запись ходов, сделанная по всем правилам ровным, энергичным почерком.

Повисла долгая тишина. Я оторвал взгляд от чашки и посмотрел ей в глаза. Внезапно на ее лице заиграла легкая улыбка.

– Это чудесная история, – мягко сказал я.

Ее улыбка разгорелась ярче.

– Она окончена? – спросил я.

– Да. Можно сказать, да.

– Я хочу сказать: она реально окончена?

– Думаю, да.

– Значит, в этот раз вы приехали в Рим не для того, чтобы добавить к ней следующий эпизод?

– Нет. Ну, не совсем. Есть еще этот самый Витторио. Я обещала, что заеду его навестить. И собираюсь это сделать. Это добрый и очень милый старик. Я не забуду, как мы с ним обнялись на прощание.

– Может, он уже умер?

– Нет, я навела справки. Он на месте и жив.

– Ага.

– К тому же есть еще одна партия.

Я удивленно поднял брови.

– Во время долгого разговора, который мы вели, когда я приехала, я призналась, что тоже играю. Это его заинтересовало. Перед моим отъездом он попросил меня сделать ему одолжение и сыграть с ним. Он не играл с реальным противником уже много лет. А поскольку зрение его, мягко говоря, подводит, мы играли вслепую. Партия завершилась вничью. Тогда мы пообещали друг другу встретиться снова и определить победителя.

– Вничью? – удивился я.

– Да, – ответила Мария. – Он до сих пор очень хорошо играет, несмотря на возраст.

– Значит, вы поедете туда, в Пачентро? – спросил я. – Это и есть то другое дело, ради которого вы приехали в Италию?

– Да.

Мария пристально посмотрела на меня.

– Вы могли бы составить мне компанию, – предложила она.

– Хмм…

– Вы не хотите?

– Хочу.

– Можем поехать завтра. Ну что, Гаспар? Вот увидите, в Абруццо очень красиво. Наверное, мы сможем даже погулять.

– Да.

– Похоже, вы не в восторге.

– Напротив. Хорошо, завтра. Но получается, сейчас вы меня бросаете?

Она поцеловала мои руки. Одну, потом другую.

XIII

Я мог бы поклясться, что день продолжался не больше часа или двух.

Мы сидели на газоне у пруда в парке Виллы Боргезе. Мария устроилась у меня между ног, прислонившись спиной к моей груди. Мои пальцы без устали бродили по ее плечам, рукам, животу, словно невзначай задевали по касательной округлости груди. Мое лицо с наслаждением тонуло в волнах ее растрепавшихся волос. Напротив нас на островке высился храм бога Эскулапа, но нам и без него было бы хорошо.

Тень нависавшей над нами ивы вытянулась вперед и упала на сверкающую под закатным солнцем воду. Вокруг нас все реже слышались детские крики, все реже кто-то бил по мячу. Первое дуновение вечерней свежести коснулось лба, словно кто-то провел по нему прохладным лезвием ножа.

– За эту ночь вы, наверное, прошли много километров, – проговорила Мария.

Прежде чем устроиться у пруда, мы гуляли без перерыва с самого полудня.

По корсо ди Ринашименто, виа делле Коппелле, по Марсову полю. Дальше я не запомнил. Позже мы шли по виа ди Джезу-э-Мария, а потом, вероятно, по виа Маргутта. Но это не точно.

Мы разговаривали. Еще немного о Симоне Паппе. Но в основном о том о сем. Хотя мне порой казалось, что все нами сказанное маячит где-то на заднем плане. Нами правило радостное, бездумное упоение. И ощущение наших соприкасающихся тел, и уверенность в том, что мы снова поцелуемся у первого же выступа стены.

Она рассказывала о детстве, совсем чуть-чуть, о школе в Эстергоме и своем учителе, который играл на блокфлейте композиции Rolling Stones. О каникулах на берегу озера Балатон, о первых романах. Один парень, Иштван, желая ее очаровать, ел живых пауков, а поскольку соблазнить ее никак не получалось, он выбирал все более крупных и мохнатых. Мария говорила о Шопене, прежде всего о двадцатом ноктюрне, который заставлял ее плакать всякий раз, когда она его слушала, и с этим ничего нельзя было поделать. Я напел несколько тактов, потому что тоже считал эту вещь потрясающей. Она смотрела на меня, пока я мурлыкал мелодию ноктюрна, ее глаза заблестели, и она сказала: “Вот видите, Гаспар, это работает всегда!” Потом мы вместе вспомнили шахматиста Осипа Бернштейна: его арестовали в 1920-х годах чекисты, и их начальник предложил ему сыграть с ним партию, он одержал победу и тем спас себе жизнь. “Если б все было так же просто и для моего деда!” – вздохнула Мария.

Она отлично разбиралась в творчестве Камю, и это меня ошеломило. Ее суждения и выводы были ясными и обоснованными, тогда как я вдавался в тонкости и путался в велеречивых туманных рассуждениях. Я решил отыграться и заговорил о математике. Выбрал самые красочные примеры. Рассказал о теории групп, сформулированной за одну ночь Эваристом Галуа накануне гибели на дуэли. А еще о том, как обогатил науку один не то английский, не то американский математик – вечно забываю его имя: на одной из конференций он, ни слова не говоря, записал гигантское число как произведение двух других, тогда как международное сообщество считало это число, согласно модной в те годы гипотезе, простым.

Это вызвало у Марии улыбку. Ну хоть так.

Разумеется, мы обсуждали также вина. Их цвет, текстуру, оттенки на просвет. Пока мы говорили, мне захотелось когда-нибудь написать картину вином. Мы шутили, что мои картины будут подразделяться на ординарные, региональные и с наименованием по месту происхождения, на них будет указан год урожая и розлива.

Мы гуляли без остановок, и время от времени Мария позволяла ее обогнать, и когда я поворачивался, чтобы на нее посмотреть, бросалась мне на шею, как ребенок. И мне это, естественно, страшно нравилось.

– Если хотите, можем вернуться на такси, – предложила Мария, вставая.

– Отличная мысль, – согласился я.

– Вы хотя бы запомните это место? – спросила Мария, вставая. – Ведь кроме четырех капителей, здесь подсчитывать нечего.

– Эх, плакал Марс! – произнес я.

– Что?

– Эх, плакал Марс! Я это запомню.

– Эх, плакал Марс! – повторила Мария. – Вы, наверное, переутомились?

Я тоже поднялся на ноги. Мы медленно зашагали прочь, стараясь как можно дольше удерживать в поле зрения маленький храм, возведенный на островке посреди пруда.

Проходя мимо указателя с названием памятника, Мария расхохоталась:

– Эх, плакал Марс! – проговорила она. – Это почти анаграмма “храма Эскулапа”, да?

Когда такси высадило нас в Трастевере, по тому адресу, который указала водителю Мария, было уже больше восьми часов. Пока мы ехали, она предложила мне выпить с ней бутылку “Лакрима Кристи”, красного вина со склонов Везувия, произведенного в винодельне “Терредора”, которое, как она надеялась, будет достойным.

– Номер у меня так себе, зато балкон очень приятный, вот увидите, – сказала она. – Он выходит на красивую оживленную улицу.

Я сказал, что меня это устраивает.

Я немного помолчал, потом добавил, что я так влюблен, и будь то “Терредора” или что еще – мне все сгодится. Я произнес это довольно громко, и водитель услышал мои слова: в зеркале заднего вида я увидел его хитроватую улыбку.

Прежде чем пойти в гостиницу, Мария заглянула в panetteria[5] и купила несколько брускетт как закуску к вину.

XIV

Номер Марии находился на четвертом этаже, и балкон нависал над узким пространством небольшой, уже темной улочки. Две террасы кафе, располагавшиеся прямо на мостовой, в двадцати метрах одна от другой, были забиты посетителями. Одни сидели за столиками, другие стояли у высоких пузатых бочек, поставив на них стаканы. Эхо их голосов летало между фасадами домов, и порой можно было разобрать отдельные громкие реплики.

Мария разложила брускетты на широкой тарелке и поставила ее на круглый кованый столик. Она откупорила бутылку и поднесла горлышко к носу.

– Кожа? – спросил я.

– Скорее пряности, – отозвалась она.

Она попросила меня разлить вино. Я осторожно наполнил стаканы.

Пока я был этим занят, она прислонилась к наличнику балконной двери, сняла черные туфли, просунула руку под платье, стянула трусики, нагнулась, спустила их до лодыжек. Я скорее угадал это, чем увидел, вся эта сценка разворачивалась у границы моего поля зрения.

Когда я разлил вино, она поймала мою руку, разогнула пальцы и, положив мне в ладонь свои скомканные трусики, снова их сжала. Потом села, взяла свой стакан и подняла его, вытянув руку в мою сторону.

Я хотел чокнуться с ней, но невольно потянулся к ее стакану той рукой, в которой сжимал ее трусики. Она рассмеялась, запрокинув голову. Я секунду смотрел на провинившуюся руку, потом спрятал ее в карман, а вместе с ней и маленький комочек ткани.

Мы молча попробовали вино, наши взгляды встретились. Потом, стараясь сдержать дрожь в пальцах, я стал скручивать сигарету.

– Вы это видели? – спросила Мария.

Она наклонилась над перилами и указала на дом напротив.

– Вон там, где в окне виден свет, немного ниже нас.

Я разглядел приоткрытое окно и часть обстановки, которую можно было себе представить по видимым деталям. Светлый паркет, два больших настенных зеркала в затейливых рамах с позолотой, маленькая этажерка с книгами, стоящими наискосок, на верхней полке – графин, наполненный жидкостью янтарного цвета.

– Кажется, я слышу звуки аккордеона, они идут оттуда? – спросил я.

Мария утвердительно кивнула.

– Посмотрите еще, – попросила она, прижавшись щекой к моему виску.

Я неотрывно смотрел на то окно. Несколько секунд ничего не происходило. Только временами, перекрывая уличный шум, до нас доносились обрывки томной мелодии.

А потом внезапно появились два танцора, они как будто продолжали скольжение, которое начали где-то в отдалении и никак не могли завершить. Они были одного роста, он был одет в темный костюм и лакированные туфли. Зачесанные назад поредевшие волосы открывали лоб. На ней были туфли на каблуке, с ремешком на подъеме, и ярко-красное платье с черной отделкой и высоким разрезом. Она собрала волосы на затылке в безупречный строгий пучок.

Они остановились прямо напротив нас, их движение прервалось, сомкнутые тела на мгновение замерли, напряженные и неподвижные, словно бросая друг другу вызов. Потом мужчина развернул торс, склонился к груди женщины, как будто не желая продолжать движение, потом повел ее назад, и мы успели полюбоваться ее горделивой гибкой фигурой, прежде чем она, послушная его воле, исчезла из виду, на миг отразившись в огромных зеркалах.

Мария прижалась ко мне щекой, и мы продолжали наблюдать за танцорами танго. Они появились еще дважды или трижды, но на более короткое время, чем в первый раз.

– Кажется, они там одни, – предположила Мария.

– Кажется, да.

Я откусил кусочек брускетты, думая о трусиках Марии: поскольку они лежали у меня в кармане, на ней их точно не было.

– Как вы думаете, почему они танцуют? – задумчиво спросила Мария.

– Странный вопрос, – отозвался я. – По-моему, это доставляет им удовольствие.

– По ним не скажешь. Особенно по ней.

– Это ни о чем не говорит.

– У меня такое впечатление, что она плачет, – сказала Мария. – А у вас нет?

– Не исключено.

Прошло немного времени. Танцоры перестали появляться в окне. Аккордеон тоже замолчал.

– Вполне вероятно, – проговорил я, – что она купила себе новые туфли для танцев и решила их опробовать. А поскольку они не подошли ей по размеру, ей было неудобно, и это отразилось у нее на лице.

Мария усмехнулась и выпрямилась.

– Вы сочинили целую историю, – насмешливо сказала она. – А поинтереснее у вас ничего не найдется? Как бы поточнее выразиться? Что-нибудь более романтичное.

– Конечно, может существовать иная гипотеза. Одна из множества возможных. Как в шахматах.

– Например?

– Значит, так. Их зовут Тереза и Орландо. Они познакомились лет двадцать назад, в Аргентине, на балу, среди южного лета. Это произошло в Пуэрто-Мадрине, на атлантическом побережье. В его порту приписки. Он был моряком. А она родилась в Италии, в миланской буржуазной семье. Он приобщил ее к танго. Они страстно полюбили друг друга. Это продолжалось всего несколько дней, а потом им пришлось расстаться. Ему предстояло отправиться в плавание. Это была его жизнь, его судьба. Горизонты, моря, все стороны света, разные широты. Ее ждала семья, родная Ломбардия и обязательства, от которых она могла сбежать, только сославшись на свои творческие потребности. Она занималась фотографией. Перед тем как расстаться, он пообещал ей танец. Однажды они встретятся вновь и будут танцевать. Это будет Oblivion, “Забвение”, Пьяццолы. Двадцать лет она ходила в студию танго, надеясь с ним станцевать.

Мария подлила нам вина и прижалась лбом к моему плечу.

– Продолжайте, Гаспар.

– Боюсь, окончание истории вас разочарует, – заметил я.

– Это было бы странно, – вздохнула Мария.

– Ладно. Несколько недель назад Орландо увидел имя Терезы в иностранной прессе. В Риме открывалась большая выставка ее работ. Ему удалось связаться с ней, он пообещал сделать все возможное, чтобы попасть на вернисаж. Морские пути должны были примерно в это время привести его в Европу. Он предупредит ее. Она приехала в Рим и с нетерпением ждала сообщения. Напрасно.

– Как это? – возмутилась Мария.

– Вот так. Никаких вестей. Вернисаж прошел, он не приехал. На следующий день – то есть сегодня – она бродила по Риму в гневе и отчаянии. В конце концов случайно набрела на клуб танго, расположенный на узкой улочке, напротив приличного дорогого отеля, и толкнула дверь. Спросила, не найдется ли для нее партнер. Всего на один танец. Мужчина с редкими, зачесанными назад волосами, который встретил ее на входе, сказал, что ему жаль, но клуб откроется только в конце недели. Ей лучше тогда и прийти, примерно в это же время. Она настаивала, предложила немного денег. Сказала, что он будет хорошим партнером. Наконец он сдался. Она потребовала, чтобы они оделись самым тщательным образом, и попросила поставить Oblivion. Вы ведь узнали эту музыку, правда?

Мария покачала головой.

– Ну вот, это она, – сказал я. – А продолжение вы и сами знаете.

Она посмотрела мне в глаза долгим взглядом.

– Значит, она плакала, думая об Орландо?

– Да, такое нетрудно себе представить, – согласился я. – Даже если на сей счет есть много других гипотез. Вы не слишком разочарованы?

– Немного, но этого следовало ожидать.

– Вот видите, я вас предупреждал. Но предусмотрен еще и эпилог. Хотите его услышать?

– Да.

– Дня через два-три она получит большой букет роз с запиской от Орландо.

– И что будет в этой записке? – спросила Мария.

– Знаете, возможны варианты.

Мария вскочила и прервала меня, прикрыв ладонью мой рот. Она уселась верхом мне на колени, обхватила ладонями мое лицо и покрыла его пятьюдесятью поцелуями. То есть их было порядка пятидесяти.

Мария лежала голая, с привязанными к кровати щиколотками и запястьями. Так получилось. Мы сделали это осторожно, не обменявшись ни словом.

До этого было соскользнувшее на пол черное платье, изящная фигурка с вызывающе выгнутой спиной, упавшие вдоль тела руки; потом она сложила их за спиной и подтянула к самым лопаткам, как будто преподнося себя в дар. Ее глаза сверкали, разжигая мой взгляд и словно заслоняя своим сиянием ее наготу. Наверное, поэтому мои руки не спешили прикоснуться к ее телу. Но наконец они заскользили по изгибам бедер, легли на ягодицы, обхватив их и порой с силой сжимая, увлеченные желанием поиграть и просто желанием.

Когда она легла на кровать, ее руки сами собой вытянулись вверх, к металлическим перекладинам изголовья. Сначала одна рука, потом другая. Мой ремень и ее шелковый платок, привязанные к дальним углам, закрепили ее раскинутые руки так, как она мне указала.

Мы не отрываясь смотрели друг на друга.

Я гладил ее лодыжки, и она знаком дала мне понять, что их тоже пора привязать. Я обмотал их шнурами от штор и закрепил концы на ножках кровати так, чтобы ноги были расставлены как можно шире.

В ее взгляде я видел доверие и беспомощность, но еще и легкое, едва заметное облачко страха, оно было почти неуловимо и очень мне нравилось.

– Ты ведь не сделаешь мне больно, правда, Гаспар?

Я сделал вид, будто сомневаюсь, и не стал ей отвечать, чтоб не испортить наслаждение от сочетания ощущений.

Пошевелив руками и ногами, она проверила, насколько прочно я ее связал.

Мои пальцы заскользили по ней, по ее животу, по влажным розовым складкам вульвы. Она закинула голову, и беззвучная мольба, словно крик, исказила ее лицо.

Больно. О чем ты? Я хотел для нее только самого прекрасного.

Автобус отошел в восемь сорок пять от автовокзала Портоначчо и оставил позади северные пригороды Рима.

Он был на три четверти пуст. В салоне из скверных динамиков звучала эстрадная музыка, и поначалу нас это развлекало, но вскоре изрядно утомило. Мы рассеянно осматривали пейзажи за грязноватым окном, к которому я прижимался лбом. Мария прислонилась головой к моему плечу и положила руку мне на живот. Мы все время моргали от слишком яркого света и оттого, что не успели выспаться.

Довольно скоро на горизонте стали вырисовываться плавные синусоиды, потом они заслонили собой большие пространства неба. Еще немного, и нас окружили горы. Приземистые, округлые, но с обрывистыми склонами, голыми выветренными вершинами и зелеными лесистыми склонами.

– Настоящий рай для затворников, – с улыбкой заметил я, покосившись на Марию.

Она промолчала, потом тихо проговорила:

– Для анахоретов.

Пожала плечами и вздохнула.

– Ты меня раздражаешь, – сказал я.

– Чем? Анахоретами?

– Анахоретами и всем прочим. Камю, анаграммами… и так далее. Не говоря уж о шахматах. Тебя невозможно загнать в тупик.

– Наоборот, очень легко.

– Да, так обычно говорят ученые.

– Вспомни лучше свою теорему Ферма.

– Эээ…

– Но это же не страшно? – нежно промурлыкала она, немного помолчав.

– Не очень.

Ее рука ласково гладила мой живот.

Дорога бежала по склону горы, тесно прижавшись к нему.

– Мария, я все думаю. Шахматные партии, которые были сыграны так давно. А потом ты нашла их здесь, в горах.

Она немного помолчала.

– Как ни крути, в этой истории все выглядит неправдоподобно. С самой первой минуты. Начиная с того, где они были сыграны и что в том месте происходило. То, что они нашлись здесь, – пожалуй, наименее фантастичное событие из всех.

– Это как посмотреть, – сказал я.

Мы прибыли в Сульмону в одиннадцать ноль-ноль, точно по расписанию.

Мария на секунду остановилась перед автобусной станцией и показала мне рукой, где находится деревня Пачентро. Оттуда была хорошо видна группа маленьких домиков, прилепившихся к склону, чуть ниже вершины большой горы, которая напоминала спину гигантского кита.

– Поедем на такси, – сказала Мария. – Если я правильно помню, мы будем на месте минут через пятнадцать.

Церковь Мадонны-деи-Монти стояла поодаль от деревни, на несколько сотен метров ниже, в тугой петле из двух дорог, в конце концов сливавшихся в одну. Водитель высадил нас на стоянке для туристов, и мы пошли вниз прогулочным шагом, любуясь видами. Солнце лилось на нас сплошным потоком, и нам пришлось снять легкие куртки и нести их в руках. Сделав несколько шагов, мы развеселились, глядя друг на друга и на то, как мы радостно и беззаботно шагаем вперед.

Церковь была до того неказиста, что, если бы не крест на крыше, ее можно было бы принять за обычный толстостенный дом с редкими окнами и не самыми удачными пропорциями. Ниже по склону, метрах в двадцати, стоял крошечный каменный домик с маленьким садом, спускавшимся по склону террасами, на которых росли три высоких хвойных дерева, кажется, черные сосны, но это не точно. Два окна, слева и справа от лакированной деревянной двери, были забраны решетками.

– Это здесь, – объявила Мария.

Мы неспешно поднялись по ступенькам, ведущим ко входу. Мария набрала в грудь побольше воздуха, приподняла дверной молоток, отпустила его, и он стукнул о металлическую пластинку.

Изнутри послышались какие-то слова, но мы не сумели их разобрать. В нерешительности переглянулись. Мария опять постучала в дверь.

– Открыто, – послышался более твердый и громкий голос.

Мы толкнули дверь.

Отшельник сидел прямо напротив нас, в глубине маленькой комнаты, съежившись в продавленном кожаном кресле, он запрокинул голову, прищурился, наморщил лоб и напряженно пытался нас рассмотреть. Жиденькие седые пряди свисали вдоль щек до самой груди.

– Что такое? – растерянно спросил он.

Мария шагнула к нему. Я остался стоять позади нее.

– Здравствуйте, Витторио. Я Мария. Вы меня помните? Мария, внучка Симона Паппа. Я была у вас год с лишним назад.

– Мария?

Отшельник всего лишь прошептал ее имя, но его лицо засияло.

– Мария, – повторил он. – Значит, ты приехала. Подойди, Мария.

Он протянул к ней руки:

– Ты принесла мне великую радость. Иди сюда, мне нужно убедиться, что это и вправду ты. Глаза мне уже не помощники.

Мария метнулась к нему, наклонилась. Он сжал ее лицо в ладонях, стал гладить щеки, виски, волосы.

– Да, это действительно ты, – вздохнул Витторио.

Он потянулся к ней, и они прижались лбами друг к другу.

– Да, Витторио, это действительно я, – сказала Мария.

Они так и замерли на минуту, соприкасаясь лбами.

– Но ты ведь не одна приехала, да? – спросил отшельник, отпустив Марию.

– Я приехала с Гаспаром, – объяснила Мария.

– А. Ну что же, добро пожаловать, Гаспар, – сказал отшельник. – В этом доме вас встречают добром, хотя на первый взгляд так не кажется. Берите стулья и садитесь поближе, вот сюда.

Я окинул взглядом помещение. В углу к стене была придвинута узкая кровать, над ней висело распятие, украшенное веточкой самшита, на столе из белого дерева стояла тарелка со стершимся рисунком, керамический кувшинчик с водой и походная электроплитка, рядом лежал почти нетронутый круглый хлеб, на краю раковины громоздилась небольшая стопка посуды, урчал маленький, не больше метра, холодильник, полки двух длинных, во всю стену, стеллажей угрожающе прогнулись под тяжестью книг и журналов.

Я поставил стулья по обе стороны от кресла, в котором расположился отшельник. Мария обеими руками сжимала иссохшие руки старика. Он устроился поудобнее, откинувшись на спинку кресла.

Они начали легко и непринужденно болтать. О здоровье Витторио, о том, как его подводят глаза, как стало невозможно читать и как ему этого не хватает, о студеной зиме в Пачентро, когда с гор дует обжигающе холодный воздух. Мария говорила об итальянском вине, которое научилась любить и которое приносит немного солнца на суровые равнины Венгрии.

– А знаете, Витторио, я выбрала для вас бутылку вина, – сообщила она.

Она вытащила из сумки привезенную для него бутылку и вложила ее ему в руки.

– Вы любите вино?

Он не ответил, потом заговорил:

– Как вам сказать? Да, конечно, люблю. Но вообще-то я скорее люблю мысли о вине. Об этом детище виноградной лозы. Вино, виноградник – эти слова часто встречаются в Библии. Что касается самого вина, то мне не часто доводилось его пить. Думаю, оно быстро ударит мне в голову.

Он затрясся от смеха и почти сразу закашлялся.

– Это итальянское вино?

– Нет, – произнесла Мария. – Это белое венгерское вино. Токай 2007 года. О нем говорят, что это вино королей и король среди вин.

– Ой, не многовато ли королей для одного бедного отшельника? – усмехнулся Витторио. – Может, попробуем его вместе? Мне было бы приятно. Гаспар, достаньте, пожалуйста, стаканы, они где-то рядом с раковиной. И если вам повезет, то вы где-нибудь найдете штопор.

Я расставил на краю стола три маленьких желтоватых стаканчика и не без труда открыл бутылку при помощи складного ножа со штопором.

– Я часто думал о тебе, – сказал отшельник. – Обо всей этой истории. Очень часто. Об утонченности одних, о варварстве других.

Мария заговорила о пяти партиях, записи которых забрала у него в прошлом году. Она снова поблагодарила его, сказала, что это очень важно для нее, и теперь эти листки хранятся у нее в Венгрии под стеклом, вставленные в рамки.

Отшельник покачал головой, глядя в пустоту:

– Сколько зла мы совершили…

Мария положила руку ему на плечо.

– Как мы дошли до такого? – продолжал старик, ни к кому не обращаясь. – Как это могло случиться?

Я разлил вино по стаканам под пристальным взглядом Марии. Отшельник осторожно провел по волосам Марии дрожащей рукой, и на его лице засветилась слабая улыбка.

– “Волосы твои – как стадо коз, сходящих с горы Галаадской…”[6] – внезапно продекламировал он и от этого усилия снова закашлялся. – “Песнь песней”, – отдышавшись, пояснил он. – Текст для влюбленных. Вы согласны?

– Если вы не сочтете это непростительной ересью, мы могли бы чокнуться и выпить за эту песнь, – предложил я, сунув стакан в руку старику.

– Прекрасный повод, – одобрил он.

Мы подняли стаканы.

– Спасибо, Мария, – сказал Витторио, попробовав вино.

– Оно хорошее, – проговорила она.

– Хорошее? И это все? А еще что? – возмутился я.

И я объяснил Витторио, что обычно Мария посвящает вину целые поэмы.

– Вы его не слушайте, – возразила Мария. – Это просто шутка.

Мы одновременно сделали по паре глотков.

– Кстати, о реванше, – заговорил отшельник. – Кажется, мы его друг другу пообещали, не так ли, Мария?

– Я помню, – отозвалась она. – Мы тогда сыграли вничью.

– Мы могли бы выполнить это обещание, пока я еще не захмелел. Если, конечно, Гаспар не сочтет это неуместным.

– Ничуть, – сказал я. – Если мне разрешат изредка подливать себе вино.

– Гаспар сам играет, – сообщила Мария отшельнику.

– Я почти всегда ей проигрываю, – уточнил я.

– Наверняка такова воля ее деда, – сказал Витторио.

В конце концов я уселся прямо на пол, на грязный линолеум, держа в руке стакан и прислонившись к стулу и бедру Марии, которая закрыла глаза. Время от времени она машинально ворошила мне волосы. Как и в первый раз, они играли вслепую, не садясь за доску. Я старался следить за их ходами.

– Пешка на h6, – произнес отшельник, игравший черными.

– Ферзь на b3, – ответила Мария.

– Ферзь на c7.

– Пешка берет на d5.

Насколько я мог понять, отшельник играл уверенно, опираясь на значительные теоретические знания.

После получаса игры Мария обошла последнюю ловушку, расставленную отшельником на ферзевом фланге. И оказалась в бесспорно выигрышной позиции.

Отшельник обхватил лоб всеми десятью пальцами. Я смотрел на его голубоватые кисти с узелками вен.

– Я сдаюсь, – наконец произнес он. – Ничего не могу противопоставить превращению вашей пешки на h, правильно?

– Да, это так, – подтвердила Мария. – Это была красивая партия.

В знак согласия отшельник часто закивал, наклоняясь вперед всем торсом, потом замедлил это монотонное движение, как будто собираясь проститься с Марией. Мы заметили на его лице легкую улыбку.

– Глаза вас, может, и подводят, но только не память, – добавила Мария.

Отшельник выпрямился.

– Мне не на что жаловаться, – сказал он. – Впрочем, поскольку ты заговорила о памяти, должен тебе сообщить, что она мне помогла приготовить для тебя подарок, и я счастлив, что могу тебе его вручить. Сам Господь тебя послал ко мне.

Мы одновременно посмотрели на него.

– Ты помнишь маленький керамический горшок?

– Тот, в котором были спрятаны записи партий?

– Да, – кивнул Витторио. – Принеси его, он стоит на полке.

Мария встала, взяла горшок.

– Достань то, что лежит внутри.

Мария достала из горшка свернутый в трубочку листок бумаги. Вопросительно посмотрела на старика.

– Я говорил тебе о необыкновенной партии, о которой мне подробно рассказывал Фланцер. Миниатюра в семнадцать ходов. Он проиграл ее Симону Паппу. Ее, к сожалению, не было среди тех пяти, что я сохранил и передал тебе. Мы с ним разыгрывали ее несколько раз, восхищаясь ее красотой и мощью комбинаций.

– Да, я помню, вы мне об этом рассказывали, – подтвердила Мария.

– Так вот, я вспомнил ее, всю целиком. Вскоре после твоего прошлогоднего визита я проснулся утром и понял, что все ходы этой партии выстроились у меня в голове.

– Невероятно! – воскликнула Мария. – После стольких лет!

– Сама партия – вот что действительно невероятно. Когда ты ее изучишь, тоже запомнишь на всю жизнь. Я попросил Анджелу – это хозяйка галантерейного магазина, старая женщина, которая навещает меня каждый день, – записать ее на бумаге под мою диктовку. Этот листок, конечно, не документ эпохи, в отличие от тех, что у тебя уже есть. Но эту партию сыграл твой дед, наверняка там же, где и те, другие. И в то же самое время.

Он немного помолчал.

– Она принадлежит тебе.

Мария приоткрыла рот, словно собираясь что-то сказать. Но в итоге не произнесла ни слова.

– А теперь старый отшельник устал, – проговорил Витторио.

– Да-да, конечно, – отозвалась Мария.

Мы встали.

– Ступайте, – ласково произнес отшельник.

Мария на миг замерла, потом наклонилась и прижалась лбом ко лбу старика совершенно так же, как раньше, когда мы только приехали. Я догадался, что она шепнула ему что-то, но не разобрал, что именно.

Я почтительно и немного смущенно попрощался со старым отшельником, обратившись к нему по имени.

XVI

Мы зашли в первую попавшуюся тратторию в центре Пачентро. Молодая женщина проводила нас к столику, стоявшему отдельно от остальных, в маленьком круглом зале на антресолях.

– Столик в Башне, – торжественно объявила она. – Мы его еще называем Королевским, отсюда открывается вид на горы.

Мы взяли на двоих салат с моцареллой и пиццу “Четыре сезона”, а к ним монтепульчано, от которого Мария поморщилась. Мы говорили об отшельнике, о том, сколько ему может быть лет, и о его прекрасно работающих нейронах.

У меня в кармане завибрировал телефон. На экране высветилось имя Амандины. Я выключил аппарат.

Мы допили по второй чашке ристретто.

Мария изо всех сил скрывала свою радость. А между тем я без труда ее распознал по блеску в ее глазах, по ее торопливой речи и мягким движениям.

– Тебе не хочется взглянуть на партию? – спросил я.

– Нет. Не здесь. И не сейчас.

Она окинула взглядом пейзаж.

– Может, погуляем немного? – предложила она. – Такси приедет за нами к шести. Время еще есть.

К нашему удивлению, свет снаружи изменился. Солнце скрылось. Тяжелые тучи клубились над хребтами, цепляясь за самые высокие вершины.

Мы невольно стали подниматься вверх по улочкам – узким желобкам в плотной массе домов. Асфальтовая дорога, вся в трещинах и глубоких выбоинах, закончилась на краю деревни. Дальше по склону между деревьями петляла каменистая тропа, ведущая к перевалу Сан-Леонардо.

Мы бодро поднимались в гору. Мария шагала стремительно и была полна энтузиазма. Выходя из зарослей на очередную полянку, громко восторгалась красотами пейзажа и заставляла меня любоваться необычными видами или шумно взлетающими птицами.

Ветки то и дело клонились под порывами ветра. Стало ощутимо прохладнее. Я посматривал на небо: оно еще больше потемнело.

Первый, еще далекий и неуверенный раскат грома долетел до нас, когда мы выходили из леса. Мы остановились, прижались друг к другу и стали прислушиваться к затихающему рокоту. Над нами простирались пологие голые склоны, тянувшиеся длинной полосой и терявшиеся в медленно ползущих облаках.

– Мы одни в целом свете, – прошептала Мария.

Мы еще какое-то время вглядывались в огромное пустынное пространство. Я чувствовал плечо Марии и думал вовсе не об одиночестве, как раз наоборот.

За черной громадой туч полыхнуло зарево молнии. И почти сразу же громыхнуло так, что мы вздрогнули. Странный туман подполз к нам сверху и вмиг поглотил нас. Упали первые тепловатые капли дождя, редкие и тяжелые. Не прошло и пары минут, как все изменилось, и на нас обрушился настоящий потоп.

Я схватил Марию за руку, потащил ее вниз по склону, чтобы укрыться под деревьями на краю леса.

Она села на корточки, прижавшись к стволу дерева с густой кроной, торопливо открыла сумку, достала свернутый в трубочку листок с записью партии, убрала его в пластиковую косметичку с герметичной застежкой и закрыла.

– Я думала, прятаться под деревьями во время грозы не рекомендуется, – сказала Мария насмешливо-вызывающим тоном.

– Молнию скорее заинтересуют окрестные вершины, и только потом она обратит свое внимание на наш скромный бук, – ответил я.

– Неужели? – не унималась Мария.

Дождь шумел оглушительно, без передышки. Молнии вспыхивали одна за другой, заставляя нас моргать.

Мария прислонилась к дереву и, заведя руки назад, обхватила ствол.

– Гаспар.

Мы секунду смотрели друг на друга, по нашим лицам сбегали струйки воды.

– Иди сюда.

Я скользнул к ней, стараясь прикрыть ее от дождя.

В один миг мы оказались почти голыми, прикрытыми только кроной бука. Я спросил, не холодно ли ей. Она не ответила. Сняла руки с гладкой коры и обхватила меня за плечи.

Немного позже ее тело, изогнувшись, прильнуло к выпуклому стволу, и ее крик взлетел над неистовым грохотом стихии.

XVII

Солнце поднималось, а следом постепенно просыпалась улица. В доме напротив, в квартире танцоров танго, ставни были закрыты.

Я сидел на балконе в номере Марии и пил уже третью кружку растворимого кофе, держа ее обеими ладонями и впитывая тепло. Через полуоткрытую створку позади меня я видел голое плечо и руку Марии, лежавшую поверх одеяла. Она еще спала.

Накануне вечером в автобусе по пути в Рим она говорила о шахматной партии, которую воспроизвел и подарил ей Витторио. О том, что она воспринимала это событие как рукопожатие через десятки прошедших лет. Ее голос слегка дрожал. Возможно, от мысли о рукопожатии, а может, потому что наша промокшая под проливным дождем одежда никак не высыхала и липла к телу.

Она несколько раз вытаскивала из сумки бумажную трубочку. Передвигала туда-сюда стягивающую ее резинку, но не снимала ее. Я сказал, что она, видимо, не слишком любопытна и я на ее месте давно не выдержал бы и посмотрел, что там, на листке. Но она заявила, что хочет сделать это одна, в тихом уголке своей квартиры в Эстергоме, в более подходящей обстановке, чем та, в которой она прочла первые пять записей.

– Понимаешь, Гаспар, мне хочется – как бы это выразить? – провести некий обряд, чтобы подчеркнуть значение этого момента, – сказала она.

Устроить церемонию, подобающую серьезности события, – вот чего она желала. Она не представляла себе в точности, как это будет. Знала только одно: она не собиралась расшифровывать запись второпях, в полутьме автобуса.

Я снова заглянул в комнату. Мария приподнялась, опершись на локти. Ее спутанные волосы закрывали лицо, из-под них виднелся только один глаз. Она смотрела на меня удивленно и радостно, еще мутным от сна взглядом.

Я свернул сигарету и закурил, не сводя глаз с Марии.

Она встала, надела свитер, открыла балконную дверь, обвила руками мою шею и положила щеку мне на макушку, словно собираясь снова уснуть.

Мы так и замерли на некоторое время, не произнося ни слова. Я не донес до рта сигарету, она догорела и потухла.

– Мария!

– Что?

– Я тут кое о чем подумал. Мне пришло это в голову ночью, а потом, вот только что, я опять вернулся к этой мысли.

– Да?

– Это касается скромной церемонии, которую мне хотелось бы устроить. По поводу партии.

Она отстранилась, взяла мою кружку с кофе, отпила глоток и только потом села.

– Ты слышала о Джордано Бруно? – спросил я.

Она задумалась:

– Имя знакомое. Он астроном, да?

– Угадала! – ответил я. – Ну, почти. И это бесит.

Оставаясь по-прежнему серьезной, она старалась что-то припомнить. Да, она слышала это имя несколько лет назад, когда благодаря своему другу, научному журналисту, заинтересовалась загадочной смертью в Праге астронома Тихо Браге.

– Ты это к чему? – спросила Мария.

Я рассказал ей о Джордано Бруно. Ну, то немногое, что узнал.

О его концепции устройства космоса, о его фантазиях и гуманистических идеях. О его невероятной памяти и исследованиях в области запоминания. Но прежде всего о его борьбе с Церковью, непобедимой отваге и трагическом конце.

Когда я договорил, Мария какое-то время молчала.

– Да, это, несомненно, значительная фигура, – наконец произнесла она.

– Ты видела его статую на Кампо-деи-Фьори? – спросил я.

Она неуверенно посмотрела на меня:

– Вроде бы да. Я не обратила внимания. Какой-то монах в облачении, кажется, с суровым лицом.

– Да, так и есть.

Я немного помолчал.

– Это он. Джордано Бруно.

– Правда?

– Да.

– Он совсем не похож на того человека, о котором ты рассказал.

– Я с тобой полностью согласен. Однако это он.

Она сморщила нос. И опять замолчала.

– Теперь я тебе расскажу, о чем я думал сегодня ночью. А потом еще утром, пока ты спала. Мне показалось, что это удачное место для того, чтобы снова разыграть партию твоего деда. На Кампо-деи-Фьори, рядом с памятником Джордано Бруно. С учетом того, что мы о нем знаем. Он мог бы стать достойным участником этого события, пришедшим из глубины веков. Ты могла бы поставить стол прямо у подножия статуи. Можно договориться с хозяином “Вирджилио”. Нужно будет, конечно, найти благоприятный момент. Я прикинул, что здорово было бы устроить это ночью. Поздно ночью, когда площадь почти пустая и народу совсем мало. Можно расставить вокруг свечи, чтобы доску было хорошо видно. Они символизировали бы сопротивление темным силам и мракобесию. Как-то так. Понимаешь, Мария?

Она смотрела мне прямо в глаза долгим взглядом и, по-моему, потерялась где-то в их глубине.

– Такой неяркий, колеблющийся свет, – добавил я. – Но он будет гореть и не гаснуть. Мы как будто перешагнем через века. Для того и понадобятся свечи.

Я взял пачку табака и скрутил очередную сигарету. Несколько раз затянулся, потом продолжал:

– Это как вариант. Если хочешь, мы можем сыграть эту партию вместе. Когда я обдумывал эту возможность, мне показалось, что для тебя лучше было бы ознакомиться с этой партией, если бы я держал листок в руке. Ты играла бы за Фланцера, я указывал бы тебе, куда переставлять фигуры. А я молча делал бы ходы за Симона Паппа: так ты могла бы в полной мере насладиться каждым из них.

Я потихоньку дымил сигаретой, поглядывая на нее и ожидая, что она скажет. Она медлила.

– Это очень красиво, – наконец произнесла она.

И снова повисла пауза.

– В самом деле, – вновь заговорила она, – мне было бы очень приятно сыграть ее с тобой.

Я с трудом сдержал довольную улыбку.

– Вот только есть одно обстоятельство, – начала Мария.

Я повернулся к ней.

– Есть одно обстоятельство: нужно сделать это сегодня вечером.

– Можно сегодня вечером, можно завтра или еще когда-нибудь, – сказал я.

– Нет. Сегодня вечером.

– Почему сегодня?

– Потому что завтра утром я уезжаю. Мой самолет на Будапешт вылетает в семь часов.

Мне словно закатили пощечину. Оплеуху.

Я глубоко затянулся, окурок обжег мне пальцы. Я раздавил его. Взял новый листочек, начал сыпать на него табак. Не закончил и остановился.

– Ты не можешь взять билет на другой рейс?

Она не ответила.

– А, Мария?

– Мы сделаем это сегодня вечером, – сказала она.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Не волнуйся, Гаспар. Завтра я уезжаю, но знаю, что мы снова встретимся. Если, конечно, ты захочешь.

– Когда?

– Попозже. Не волнуйся.

– Ну разумеется.

– Я кое-что заметила, – проговорила Мария. – Одну общую для нас черту: мы оба умеем помнить. У нас обоих цепкая память. Может, не такая уникальная, как у Джордано Бруно, тем не менее она есть. Но если мы оба, ты и я, сумеем запомнить эти дни в Италии, каждый проведенный здесь миг, значит, мы с удовольствием встретимся снова. Как ты думаешь?

Я ничего не ответил. Она попыталась поймать мои руки. Я отстранился, свернул сигарету.

– В любом случае у нас впереди еще целый день, – заявила Мария. – Целый день – это ведь что-то значит, правда, Гаспар?

– Мне нужно зайти к себе в отель, – проворчал я. – У меня вся одежда грязная.

– Значит, встретимся на Кампо, как только ты сможешь. В полдень, хорошо? Можем позавтракать и более подробно обсудить наше ночное событие.

Она прижалась ко мне, стала ласкаться. Я по-прежнему упрямился: будь что будет. Тщательно подбирая слова, она шепотом поблагодарила меня за идею ночной игры, за этот важный для нее да и для нас обоих момент, и я окончательно перестал сопротивляться.

XVIII

Когда я шел в гостиницу и уже добрался до улицы Джуббонари, мой телефон завибрировал. Я заметил скамейку, перешел на другую сторону, сел и на этот раз от ветил Амандине.

Первые слова дались нам мучительно, они застревали в глотке. Я почувствовал, что в ней накопилось раздражение, а поскольку я не отвечал на ее звонки, оно лишь нарастало.

– Чем ты занимаешься целыми днями? – спросила она.

– Так, всем понемножку.

– И это немножко, видимо, мешает тебе говорить по телефону. Во всяком случае, со мной.

Я вздохнул:

– Я уехал, Амандина. Если можно, я хотел бы воспользоваться тем, что я далеко.

– Что ж, ладно, – продолжала она. – Послушай, я не буду надоедать тебе всякими новостями, которые валятся на меня в связи с проектом “Все еще жив”. Не беспокойся, новости только хорошие.

– Тем лучше.

– Тебе удалось поработать над Даргером?

– Даргером?

– Да. Над твоей лекцией. Звонили из Лозанны. Они просят перенести твое выступление на две недели раньше. У тебя остается мало времени.

Я заколебался.

– Нет, – сказал я.

– Что – нет?

– Я не работал. Честно говоря, ни минуты не думал об этой работе.

– Гаспар. Вот черт!

Я набрал побольше воздуха и выпалил:

– Если тебе так уж хочется знать, я расскажу, чем занимался все эти дни. Сначала играл в шахматы.

– Чтоб они провалились, твои шахматы!

Я выложил все остальное – или почти все. Рассказал о встрече с Марией, об истории Симона Паппа, о нашей поездке в Абруццо, о старом отшельнике, о записи партии. Наконец, о скромной церемонии, которую мы наметили провести ближайшей ночью на Кампо-деи-Фьори, у подножия памятника Джордано Бруно. Конечно, ни словом не обмолвился о наших с Марией отношениях.

Амандина терпеливо все выслушала, не перебивая меня. После моего рассказа долго молчала, и я слышал ее дыхание.

– Ты в нее влюбился, в эту Марию? – в конце концов спросила она.

– Вопрос не по делу, – сухо отрезал я.

Она снова немного помолчала.

– Хорошо. Так что мне сказать Лозанне?

– Просто напомни им, что на озере пожара быть не может.

– Умничаешь! Ты меня достал, Гаспар.

И она положила трубку. Амандина как она есть, в чистом виде. Я свернул сигарету, ожидая, когда она перезвонит: это должно было случиться с минуты на минуту. И еще ждал ее обычных извинений сквозь зубы.

Она перезвонила гораздо позже, когда я уже входил в свой номер.

– Да, Амандина.

– Гаспар! Твоя ночная церемония – это гениально!

Ее голос звучал совсем по-другому – громко, с воодушевлением.

– Ну да, – отозвался я. – Неплохая идея.

– Говорю тебе, это гениально! Потрясающий перформанс. Это само по себе произведение искусства!

– Да, но я не уверен, что стоит так суетиться по этому поводу. Просто кульминация всей этой истории.

– Произведение искусства, – не унималась Амандина. – Мы можем сделать из этого нечто особенное.

– Как это?

– Это событие должно обязательно оставить след. Я подумала. У меня есть парочка знакомых видеоблогеров в Риме или поблизости. Прикинь, сейчас только двенадцать часов. Может, еще успеем попросить их, чтобы они сняли десяток кадров прямо на месте. Получится потрясающе. Рим, тем более ночью. Я уже прикидываю, какие галереи захотят показать их здесь, в Париже.

– Амандина, погоди. Ты-то тут при чем? Это только наше с ней дело, к тому же это ее личная история. Не нужно мне было тебе рассказывать.

– Тебе нужно только с ней поговорить, – продолжала Амандина, которая уже вошла в раж. – Может, ей самой захочется поучаствовать, откуда ты знаешь? Еще один способ прикоснуться к истории своего деда. К истории вообще.

– Я хочу, чтобы все осталось как есть, – произнес я, стараясь придать голосу как можно больше твердости.

Разумеется, этого оказалось недостаточно, чтобы ее остановить. Я рухнул на кровать, а она завела долгую песню о сути произведения искусства, о его эфемерности, нематериальности, об эстетическом высказывании, наследии старых мастеров, о Марселе Дюшане и Йозефе Бойсе – и далее в том же духе.

– Между прочим, Дюшан инсценировал шахматную партию, которую играл с обнаженной женщиной, ты знал?

– Извини, – перебил ее я, – но давай закончим этот разговор. К сожалению, мне придется напомнить, что решения принимаю я. И если сегодня ночью замечу рядом или даже в отдалении хоть что-то похожее на камеру, пусть даже любительскую с пленкой “8 Супер”…

– “8 Супер”! Какая чудесная мысль! – как ни в чем не бывало подхватила Амандина. – Да, зернистое изображение, элемент несовершенства…

Совершенно выбившись из сил, я отключил связь.

На сей раз окончательно.

XIX

Мы с Марией вышли из моей гостиницы в час ночи. Несколько шагов – и мы на Кампо-деи-Фьори.

Было тепло, безветренно. Кафе и рестораны давно закрылись, сложенные штабелями стулья громоздились в углах террас, столы были придвинуты вплотную к фасадам домов. Редкие пешеходы торопливо пересекали площадь и исчезали в глубине улиц.

Я прихватил два стула и круглый стол на террасе “Вирджилио”. Под наблюдением Марии поставил их у подножия статуи Бруно, с передней стороны. Устремленный к земле взгляд ученого создавал волнующее ощущение, будто он за нами наблюдает.

Мария достала из сумки свечи, которые мы купили днем. Она красиво расставила их по краю стола, а я зажег их своей зажигалкой. Я разложил шахматную доску, установил фигуры. Еще раз проверил, работает ли фонарь, который я позаимствовал у хозяина “Вирджилио”.

Я поцеловал Марию в лоб.

– Хорошо получилось, да? – спросил я.

Она кивнула.

У нее был гордый вид. Я тоже подтянулся, чтобы ей соответствовать. Мы решили одеться по такому случаю как можно элегантнее, и у нее это отлично получилось. Горничная отутюжила ее блузку молочного цвета. Сверху Мария накинула мягкий алый жакет, если ночью вдруг похолодает. Надела туфли на высоком каблуке и черные брюки. Тщательно причесала распущенные волосы, немного подкрасилась – чуть сильнее, чем в последние дни, загнула ресницы, тонко подвела глаза, удлинив уголки. А я просто надел белую рубашку, серые брюки в неброскую клетку и до блеска начищенные кожаные ботинки.

Мы сели за стол. Еще раз подняли глаза на суровую, нависающую над нами фигуру Джордано Бруно. Потом Мария опустила подбородок на сложенные ковшиком ладони, как будто готовясь по-настоящему сразиться за шахматной доской.

Я взял листок. Направил на него луч фонарика.

– Ты готова, Мария?

– Да.

– Симон Папп играет белыми, – объявил я.

Я молча сделал первый ход: пешка на e4.

– Пешка на e5, – произнес я.

И Мария, в соответствии с моими указаниями, передвинула черную пешку на e5, точно так же, как сделал Ахилл Фланцер три четверти века назад.

Итак, партия началась, и мы вели ее преувеличенно медленно, чтобы прочувствовать весомость каждого хода, в первую очередь, конечно, Симона Паппа.

Мы больше не поднимали глаз от доски и не обращали внимания на стук подошв по мостовой Кампо-деи-Фьори. Вполне вероятно, что, пока мы играли, парочка зевак незаметно подошла к нам, привлеченная необычным зрелищем, которое мы собой представляли.

1. e4 e5

2. Кf3 d6

3. d4 Cg4

4. dxe5 Сxf3

5. Фxf3 dxe5

6. Cс4 Кf6

7. Фb3 Фe7

8. Кc3 c6

9. Cg5 b5

10. Кxb5 …

Мария вздрогнула. Я спросил, не холодно ли ей. Она поднялась со стула, не отрывая взгляда от доски, как будто хотела посмотреть на нее по другим углом. Она прижалась к моей спине, как сегодня утром, когда проснулась и пришла ко мне на балкон. Сказала, что не замерзла, что холод тут ни при чем.

Я впервые вспомнил о том, что Амандина хотела позвать видеоблогера, чтобы он нас снял. И невольно огляделся по сторонам, чтобы проверить, не появился ли он. Однако площадь была совершенно пуста.

Мария вернулась на свое место. Вытаращив глаза, она, как и я, пыталась прикинуть последствия жертвы белого коня.

10. … cxb5

11. Сxb5+ Кbd7

12. 0-0-0 …

План Симона Паппа прояснялся. Могло ли быть, чтобы… Это было бы невероятно… Мария несколько раз подняла глаза к небу, словно ища там решение, пока еще от нее ускользавшее.

12. … Лd8

13. Лxd7 Лxd7

14. Лd1 Фe6

15. Сxd7+ …

Она прижала ладонь ко рту. Ее глаза затуманились: я увидел это в дрожащем свете свечей. У меня засосало под ложечкой. Я перевел глаза на доску. И в свою очередь понял всю силу этой композиции: ее кульминацией будет жертва ферзя, за которой неминуемо последует мат.

15. … Кxd7

16. Фb8+ Кxb8

17. Лd8#

Мат. Мария зажала в руке принесенного в жертву ферзя и не выпускала его еще долго, после того как мы разыграли партию до конца. У нее потекла тушь, под глазами расплылись небольшие темные ореолы. Она то и дело озабоченно стирала их платком.

– Конь b5, – прошептала она тусклым голосом. – Он нашел его. Сделал этот блестящий ход среди беспредельной тьмы. Понимаешь, Гаспар?

Я поймал ее руку, ту, в которой она сжимала белого ферзя Симона Паппа. Мы так и застыли, наклонившись друг к другу и нависая над последней позицией на шахматной доске.

Пламя свечей колебалось. Одна из них в конце концов погасла. Становилось все прохладнее, нас пробирала дрожь.

У меня сдавило грудь, и я почувствовал, что причина вовсе не в холоде, не в шахматах и даже не в трагической истории Симона Паппа.

– Итак, Гаспар, поступим, как договорились, да? – немного помолчав, прошептала Мария.

– Ну да.

Значит, нам предстояло расстаться прямо здесь, на Кампо-деи-Фьори. В два или три часа ночи. Соблюдать договоренности, воздерживаться от лишних слов и разговоров.

Привести все в порядок, вернуть на место стулья и стол, сложить доску и свечи, что мы и проделали. И попрощаться с великим Бруно.

И напоследок, разумеется, обняться.

Потом Мария, не оборачиваясь, ушла.

Я почти не колебался. Она сделала шагов двадцать, не больше. Я бросился за ней:

– Мария!

Она уставилась на меня с чуть заметной усмешкой в глазах:

– Гаспар, вы нарушаете наш договор.

– Ты помнишь Понте-Систо? – спросил я.

– Конечно.

– Мои слова насчет того, как бы я поступил, если бы ты упала в воду?

– Да, помню.

– Я просто хочу сказать, что теперь все по-другому.

– Гаспар…

– В смысле, если бы ты упала в воду. Сейчас все изменилось.

Она рассмеялась. На секунду прижалась лицом к моей груди. И снова зашагала прочь.

Не успела она скрыться из виду, повернув за угол, как я стал жалеть об этой последней минуте. И злиться на себя. За свои нелепые оправдания, которые испортили финал нашего соглашения о расставании. И вызвали это внезапное выканье, прозвучавшее как похоронный звон, нарушив очарование прощальных мгновений.

Черт. Все-таки я мудак.

Мне показалось, что огонь стал слабеть. Зрелище надолго приковало внимание зрителей. Они почти перестали двигаться, переговариваться, комментировать. Ветра по-прежнему не было, стоял густой дым. Силуэт Бруно на костре, все еще в ореоле пламени, оставался едва различимым.

Я повел плечами и высвободился из рук Амандины, показав, что мне не холодно.

Все лето я пахал как проклятый. Амандина разбилась в лепешку и нашла подходящую площадку – заброшенный заводской цех на краю района Берси. Место мрачноватое, зато прохладное, мне там хорошо работалось.

День за днем я подгонял, резал, гнул, паял длинные полосы металла, придавая им нужную форму, чтобы собрать фигуру Джордано Бруно и придать ей достойную форму. Устремленную ввысь, исполненную страдания, благородную.

Как только был готов каркас, едва ли не единственный важный элемент, я набил его недолговечной плотью из папье-маше, соломы и вощеной ткани и наспех соорудил одеяние, несколько раз обернув фигуру тканью, похожей по цвету на облачение доминиканца.

Всему этому суждено было сгореть осенью, на глазах у зрителей, в центре Парижа перед мэрией, на месте бывшей Гревской площади. Все, что не истлеет в огне, станет собственно скульптурой. В таком виде она будет стоять на том же месте несколько дней, а затем ее перевезут в Городок науки и индустрии в парке Ла-Виллет. Об этом договорилась Амандина, она не скрывала, что ей есть чем гордиться.

Неделя за неделей я работал на износ, и дело медленно, но неуклонно подходило к финалу. Если можно так сказать. Мысли о Марии не без сопротивления отступили на второй план. Я перестал ощущать ее отсутствие как ножевую рану, пронзившую меня острой болью наутро после ее отъезда. Я тогда рухнул в пучину одиночества и три дня блуждал по Риму, стараясь затуманить мозг разными способами, о которых сохранил лишь смутное воспоминание.

Между тем Мария по-прежнему была где-то совсем близко. Я видел ее то здесь, то там с такой ясностью, что меня это приводило в оторопь.

Мы обменивались сообщениями, нечасто, поскольку она так решила. На мои длинные путаные послания она отвечала с запозданием и, по-моему, слишком коротко. Она читала в интернете новости обо мне, выражала искреннее восхищение моим творчеством, подкрепляя эмоции аргументами. Однако на мои вопросы, которые я переформулировал по нескольку раз, отвечала невнятно, а то и вовсе не отвечала.

Однако по некоторым уклончивым фразам я догадывался, что ее ни разу не высказанное чувство ко мне не исчезло, что оно, скорее всего, еще живо. Подразумевалось, что это очевидный факт и не стоит к этому возвращаться.

Последнее письмо от нее я получил девять дней назад и помнил каждое слово.

Гаспар, невероятный Гаспар!

Надеюсь, мне удастся приехать в Париж и вместе с тобой посмотреть на сожжение “твоего” Джордано Бруно (не сердись, но я чуть было не написала “нашего”). Понаблюдать, как он горит, но еще больше – увидеть то, что уцелеет в огне. Нечто непоколебимое, стойкое, способное противостоять неистовому пламени и навечно сохраняющее живой след от костра.

М.

Я с нетерпением ждал, когда она появится. Ждал какого-нибудь сигнала, телефонного звонка. Ничего.

Марии не было.

Завеса огня начала опадать, сначала почти неуловимо, едва заметно, потом все более явно, пока костер не превратился в красную раскаленную площадку, над которой уже не поднимались языки пламени. Только слабый ветер сдувал с поверхности и уносил в сторону отдельные струйки уже белого дыма.

На переднем плане на фоне ярко-голубого неба четко вырисовывалась тонкая монументальная фигура Джордано Бруно.

Костер перестал трещать, и ничто не нарушало тишину. Казалось, я слился воедино со всеми этими людьми, в центре которых я находился, и мы вместе неотрывно рассматривали металлический силуэт, словно диковину, попавшую к нам из космоса.

Диковинный вид придавала фигуре воздетая к небу рука, вздымавшаяся над свитыми из железных полос торсом, шеей и головой, составлявшими единое целое.

Поднятая рука словно была призывом восхититься поэзий, многообразием и бесконечностью мира. Многих миров. Миллиардов солнц.

Поднятая рука приказывала бороться. С глупостью, с кабалой догм, произволом слепой власти.

Я невольно поднялся на ноги, как будто собирался подойти поближе, и мне показалось, что многие из тех, кто сидел в креслах, тоже встали.

Пока я неотрывно смотрел повлажневшими глазами на эту руку, бросавшую вызов небесам, раздались первые аплодисменты. Сначала робкие, потом все более громкие, порой сопровождавшиеся звонкими криками “браво!”. Но даже когда они стали оглушительными, меня не оставляло чувство, будто я по-прежнему нахожусь в отдалении, на удобном для меня расстоянии. Мне было трудно отвести взгляд от верхней точки руки Бруно.

Восторг и борьба. Разве нужно что-то еще?

Я спиной почувствовал чье-то присутствие.

Еще до того, как ощутил долгое легкое прикосновение.

Внезапно рука Джордано Бруно указала на нечто другое. Я продолжал смотреть на нее, больше не пытаясь оторваться.

К моей спине ласково прижалась щека.

– Очевидно, возникла гипотеза, – пробормотал я, не оборачиваясь, с бешено забившимся сердцем.

Прошло несколько секунд, прежде чем голос Марии подтвердил верность моей догадки:

– Одна из множества возможных. Не так ли, Гаспар?