Джакомо Санти бросил взгляд в окно: ушедшее за соседнюю крышу Солнце намекало о скором завершении рабочего дня. Этой весной ясные, погожие дни были достаточно редки — большую часть времени над землей висели тяжелые тучи изредка исторгая из себя холодный дождь, иногда даже переходящий в мокрый снег — и оттого неожиданный теплый денек повлиял на настроение Джакомо сугубо положительно.

Прикинув вероятность того, что в вербовочную контору кто-нибудь еще сегодня надумает зайти и оценив ее как незначительную, итальянец улыбнулся и облизав в предвкушении губы полез в небольшой ларь стоящий тут же возле стола. Сыр, лепешка, горсть изюма, бутылка дешевого прошлогоднего вина: нехитрый ужин в мгновение ока перекочевал на освобожденный от бумаг стол. Тихий хлопок вытащенной из горлышка бутылки пробки и мерное бульканье наливаемой в стакан желтоватой жидкости.

Тихий стук в дверь застал Джакомо с поднесенным ко рту стаканом. Чертыхнувшись про себя, итальянец шустро спрятал вино и снедь и, постаравшись принять максимально деловой вид, произнес.

— Да? Входите, открыто.

Деревянная дверь, краска с которой по причине старости уже наполовину облупилась, тихонько скрипнула и на пороге показался невысокий мужчина лет тридцати-тридцати пяти. Дешевая одежда из некрашеного полотна, обветренное лицо, потемневшие, узловатые пальцы — все выдавало в посетителе работника физического труда. Череда прокатившихся за последние двадцать лет по северной Италии войн, крайне негативно отразилась на благосостоянии местных жителей. Плюс отношение к этим территориям, формально находящимся в личной унии с Францией через одного правителя, а по факту оказавшимся на положении таких себе полуколоний, было сугубо потребительским. Итальянцы должны были давать метрополии налоги, продовольствие, солдат, конечно же, покупать идущие оттуда промышленные товары и поменьше бунтовать. Ни о каком экономическом развитии Итальянского королевства в этих условиях, по сути, и речь не шла.

— Добрый день, господин…

— Джакомо, — будучи сыном такого же небогатого крестьянина и отличаясь только тем, что умудрился научиться сносно читать и писать, Санти с большим удовольствием слышал обращение к себе «господин», пусть даже от нищего работяги. — А как тебя зовут?

— Франческо, господин, — посетитель сделал неопределенное движение головой, как будто не зная, нужно ему кланяться или и так сойдет. — Я узнал, что в этом месте можно наняться для переселения на восток. Это так?

— Все верно, — Джакомо слегка поморщившись при мысли о налитом стакане вина коротко кивнул. — Присаживайся, рассказывай о себе.

— Да, господин, — Франческо осторожно присел на стул. — Я крестьянин, у меня четыре гектара тут недалеко, от Равенны.

— Женат, дети есть? — Вооружившись пером, вербовщик сразу же начал делать пометки на специально отпечатанном в типографии бланке.

— А как же, — кивнул крестьянин, — жена, детей пятеро. Трое парней и две дочки.

— Ясно… И что, ты Франческо, знаешь о предложении русского императора? Ты же не наобум сюда пришел, я правильно понимаю?

— Все так, господин, — уже чуть более уверенно ответил потенциальный переселенец. Он понял, что заживо его тут никто есть не собирается, и даже как будто горбиться стал меньше. — Рассказывали, что можно переселиться на восток, что там есть пустые земли, что налогов там нет. Что с переездом помогут и вообще… Но, право слово, звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, боимся, чтобы обмана не была какого-то.

— Понятно… — Скривившись протянул Джакомо, понятное дело, что молва как обычно все приукрашала. Порой он такие поразительные истории выслушивал, что просто диву даешься, откуда у малообразованных крестьян такой полет фантазии. — Значит так. Землю дают, но не бесплатно, а в рассрочку. Правда беспроцентную, да и стоимость земли в тех местах куда как меньше чем здесь, так что в этом деле все действительно не плохо. На одного взрослого мужчину от четырнадцати весен, полагается по пятнадцать десятин… Э… Ну считай гектаров, разница там не большая, пахотной земли. Сколько твоим сыновьям?

— Старшему как раз пятнадцать исполнилось, — пробормотал крестьянин, пришибленный названными размерами.

— Ну вот гектаров под сорок-пятьдесят на двоих получить и сможете, — пожал плечами Джакомо. — Как мне объяснили, кроме пахотной земли еще и всякие неудобья попадаются: овраги там или ручьи… Но размер участка именно по площади пригодной для земледелия определяется.

— Пятьдесят гектар на семью… Не верю! — Вскинулся удивленный донельзя Франческо, — не бывает такого. Чтобы в рассрочку да без процента! Где это видано, чтобы такие условия были?

В эти времена уже широко была распространена практика переселения на другой берег Атлантического океана, однако условия там были, сложно подобрать другое слово — рабские. Поскольку денег на переезд у новых колонистов обычно не было, их везли в долг, а потом где-нибудь в Нью-Йорке банально продавали в работники до погашения взятых на себя обязательств. Формально рабством это конечно не было, но скотское отношение, мизерная оплата труда и бесконечные штрафы делали жизнь белых переселенцев из Европы зачастую не сильно лучше, таковой у черных африканских рабов с плантаций юга. Естественно, в сравнении с этим условия, предложенные русским императором, выглядели даже слишком щедрыми.

— Смотри сюда, — тяжело вздохнув, вербовщик поднялся на ноги. Такие вопли недоверия ему за последнее время пришлось выслушать не один десяток раз и он уже хорошо знал, что на это нужно отвечать. Джакомо подошел к дальней стене и рывком отбросил в сторону матерчатую шторку не слишком красивого мшистого цвета. За ней скрывалась большая под два метра в ширину карта Европы от Атлантического океана до Уральских гор. — Карту читать умеешь?

Франческо неуверенно пожал плечами, на что Санти еще раз тяжело вхдохнул и взял в руки короткую деревянную указку.

— Мы вот здесь, — вербовщик ткнул деревяшкой с неаккуратно обломанным кончиком на север итальянского сапога. Чтобы рассмотреть подробнее посетителю пришлось встать и подойти поближе. — Вот Равенна, вот Милан, а тут южнее — Рим. Масштабы понятны?

— Масштабы? — Не понял слова крестьянин. Вербовщик только задрал голову вверх и беззвучно спросил того к то наверху, за что ему такое наказание.

— Да, ты знаешь, сколько времени ехать в Рим? Или в Милан? Хоть куда-нибудь?

— В Болонье был, — втянув голову в плечи ответил стушевавшийся Франческо, — там родичи живут, дальше нигде не был.

— Понятно… — Пробормотал вербовщик, прикидывая, как объяснить крестьянину, всю разницу в размерах двух стран. — До Болоньи два дня пути.

— Ну да, где-то так, господин.

— От Болоньи до Милана — это вот от этой точки до этой — еще семь. Представил себе расстояние?

— Да… — Не слишком уверенно ответил Франческо. Было явственно слышно, как у него в голове поскрипывают от напряжения давно не смазываемые шестеренки.

— Ну вот а это европейская часть Российской империи, — вербовщик сделал шаг вправо и широким жестом очертил внушительные по любым меркам границы восточного государства. — А если брать еще азиатскую часть, то она бы закончилась где-то возле стены. Чего-чего, а земли там в достатке, могут ее позволить раздавать кому угодно. А вот подданных русскому императору не хватает, вот он и предлагает людям из Италии, Франции, Испании переселяться под его руку.

Франческо аж сделал полшага назад, чтобы было удобнее визуально сопоставить размеры двух территорий — России и всей остальной Европы. Сравнение было явно не в пользу последней.

— А наш император видел эту карту, когда четыре года назад собирал армию для похода на Москву? — Удивленно пробормотал крестьянин, продолжая рассматривать политическую карту.

— Хороший вопрос, — согласился вербовщик и добавил, — но я бы на твоем месте не стал бы его задавать за пределами этих стен. А то мало ли…

Крестьянин только молча кивнул, соглашаясь с тем, что предупреждение вербовщика вполне справедливо, после чего оба мужчины вернулись за стол и продолжили обсуждение условий возможного переезда.

— Ну и насчет обмана… Тут не стоит волноваться. Никакой благотворительности не будет. Все путешествие — сначала по морю потом по суше пойдет в качестве долга. Так же в долг русский император готов выделить двести рублей на одно хозяйство, для обустройства, закупки скота и всего прочего. На первое время, в общем. Зерно опять же на первое время обещали выделить, так что голодать не будете.

— Двести рублей — это сколько?

— Считай, что один рубль — три франка, примерно.

— Солидно, — покачал головой итальянец.

— Ну и в качестве приятного дополнения все переселенцы будут на десять лет освобождены от налогов — выплачивать будете только долги. Впрочем, их будет не мало, так что работать придется за двоих.

— Ну работать это дело привычное, работой нас не напугаешь, — вскинулся было крестьянин, но быстро увял, добавив гораздо тише, — главное, чтобы толк от этой работы был.

— Это да… — Пробормотал Джакомо, который и сам прекрасно осознавал всю тяжесть сложившейся ситуации.

Весна и начало лета 1816 года в Европе выдались холодными и дождливыми. Настолько, что уже к началу июня стало очевидна, все бесполезность надежд на хоть сколько-нибудь приличный урожай. Ночные заморозки во второй половине апреля, что для севера Италии, где обычно в это время уже вполне тепло, выморозили добрую половину неокрепших еще молодых всходов озимых, а постоянные дожди сделали практически невозможным посев яровых. Дураков, чтобы бросать зерно в болото, в которое превратились поля по всей западной Европе, без надежды на всходы, не было. Пострадали от непривычно холодной погоды не только зерновые, но и виноградники и даже оливковые деревья, непривычные к таким климатическим вывертам. К началу лета даже недоумку стало ясно, что следующий сезон будет голодным.

Вербовочные конторы в по всей Европе начали открываться еще в прошлом, пятнадцатом году. Тогда поток желающих сменить место жительства был, прямо скажем, невелик, несмотря даже на войну, которая, казалось, никогда не закончится. Таково уж свойство человеческого разума, необходимость что-то менять осознается только когда становится уже совсем плохо.

В общем, тоненький пока что ручеек переселенцев, в основном тех, кто умел смотреть в будущее и понимал, что ближайшие пару лет в западной Европе будет крайне тяжело, уже потек, позволяя оперативно заселять подготовленные для этого земли Северного Кавказа, Кубани и нижнего Поволжья.

— А что с верой? — Встрепенулся Франческо, вынырнув из глубины фантазий о новой жизни.

— С верой?

— Да. Русские — схизматики. Нас будут заставлять принимать их веру или мы сможем молиться так как привыкли?

— Перекрещиваться в ортодоксы вас никто не заставит, мне это гарантировали, — слегка усмехнулся Джакомо, который сам по жизни был совершенно не религиозен, хоть и понимал важность этого вопроса для своих соплеменников. — В России живут отнюдь не только ортодоксы. Там много магометан, есть протестанты, иудеи… И католики тоже. Так что насильная смена вероисповедания вам не грозит. Но и строить храмы вам никто не будет. А учитывая плотность населения в тех краях…

— Что? — Не сразу понял крестьянин.

— Вполне может так случится, что твоя семья будет единственной, кто исповедует католицизм на день-два пути вокруг. Так что хочешь — ходишь в православный храм, хочешь — не ходишь ни в какой. Разве что в магометанскую веру перейти, там, говорят, их не мало.

— Чур меня, чур! — Франческо широко перекрестился, всем видом демонстрируя негодование от такого предложения.

— Что касается обязанностей, которые на тебя будут возложены, — продолжил обрисовывать картину вербовщик, — то ничего такого, чтобы выходило за рамки разумного. Понятное дело, что придется выучить русский язык, как ты понимаешь итальянский в тех местах не в ходу.

— Это понятно, — тяжело вздохнул крестьянин, которому любая умственная деятельность давалась с определенным трудом.

— В армию в Российской империи свободных крестьян призывают по жребию. Тебя как переселенца и отца пятерых детей — это касаться не будет, а вот твоих сыновей уже вполне могут забрать. Впрочем, шанс на это и у нас не маленький.

Еще один тяжёлый вздох от Франческо. Его брат был одним из тех бедолаг, кто поддавшись уговорам французского императора подался за ним на восток, рассчитывая на славу и хорошую добычу. И, как и многие тысячи других таких же неудачников со всей Европы, он остался лежать где-то там посреди бескрайних снегов огромной северной страны.

Есть в этом определенная насмешка судьбы, в том, что теперь и Франческо собирается — собственно пока только размышляет над этим — отправиться в Россию. С иной совершенна целью, но тем не менее.

Собственно, в эти времена из Европы был только один основной путь для переселения. Те отчаюги, которые искали лучшей жизни или просто не могли усидеть ровно там, где родились, двигали за океан, в Новый Свет. Там была страна возможностей, край с богатой землей и отсутствием традиционного для старушки Европы сословного гнета. Вот только и все риски соответственно ложились на переселенца: сможешь выплыть — молодец, не сможешь — попадешь в рабство и будешь работать от зари до заката без шансов на просветление. Естественно, семейному человеку было достаточно сложно решиться рвануть за океан. Так что появление еще одного потенциального пути — на восток — где еще и какие-никакие «социальные гарантии» предлагают, было воспринято сугубо положительно.

— А как там с погодой, господин? Я слышал, что Россия — северная страна и там постоянно холодно. Что там вообще растет? — Последовал еще один насущный вопрос, который крестьянина не мог не интересовать.

Джакомо встал и еще раз подошёл ка карте.

— Переселение идет вот в эту область, они ее только несколько лет отвоевали у вассальных османам диких горцев и спешат заселить своими крестьянами, чтобы земля не лежала впусте. — Вербовщик ткнул пальцем в область на юге большого зеленого пятна, обозначавшего на карте Российскую империю, после чего провел горизонтальную линию и ткнул в северную Италию. — Как видишь, территории эти находятся на одном уровне с нами не севернее, соответственно и погоды там будут примерно такие же. Можно выращивать зерно, виноград и вообще все что душе угодно.

На самом деле это конечно не совсем так и на фактический климат в конкретной местности влияет далеко не только широта его нахождения на земном шарике. Вот только сам Джакомо за пределы родной Италии ни разу не выезжал и о таких подробностях соответственно и не задумывался никогда. Ну а наниматели его тоже не спешили раскрывать всех карт, руководствуясь старой как мир сентенцией о том, что лишние знания только преумножают скорбь. С другой стороны, даже знай вербовщик о том, что климат севернее Терека далеко не столь похож на итальянский, вряд ли бы он стал об этом рассказывать потенциальным переселенцам. Как опытный продавец он естественно старался показать свой товар с лучших позиций, деликатно обходя стороной подводные камни.

— Понятно… — Задумчиво пробормотал Франческо, невидящими глазами уставившись в стену с картой. Мыслями он был уже очень далеко отсюда. Вербовщик, глядя на это только криво усмехнулся — он получал жалование в зависимости от количества людей которых удастся сманить в Россию, причем итоговое вознаграждение рассчитывалось по сложной тарифной схеме, где учитывалось не только количество переселенцев но и род их деятельности, здоровье, образование и так далее. Отдельно русский император платил за специалистов, которых правда в этих краях было не так уж много, все же Италия в эти времена была сугубо сельскохозяйственным регионом и до промышленной революции ей было еще очень далеко. Ну разве что художников, там всяких, скульпторов было в достатке, а вот с металлургами и механиками — не особо. Крестьянин тем временем отвис, вернувшись в реальность, поднялся со стула и с коротким кивком начал прощаться. — Спасибо, господин. Я все понял, буду думать, разговаривать с женой…

— Думай, конечно, — Джакомо откинулся на спинку стула и сделал в воздухе неопределенное движение рукой, как бы благословляя посетителя на этот непростой труд. — Но учитывай, что самые лучшие участки получат те, кто решится на переезд первыми. Ничего странного в этом нет, просто сначала заселяются места до которых добраться проще — они ближе к дорогам, к рекам, к морю опять же… Ну а те, кто прибудет позже — а как ты понимаешь, учитывая нынешние погоды, желающих переселиться в этом и особенно в следующем году будет не мало — достанутся делянки похуже.

Франческо задумчиво посмотрел в окно, там солнце уже плотно опустилось к горизонту и над городом повисли сумерки.

— Я понял, господин, еще раз спасибо. До свидания.

Когда за незадачливым крестьянином закрылась дверь, Джакомо вновь достал ждущее его вино и снедь, сделал несколько глотков алкогольного напитка и мысленно вернулся к состоявшемуся разговору.

То, что крестьянин не бросился тут же соглашаться на переезд на восток, это нормально. Было бы наоборот странно и подозрительно, больше похоже на убегающего от чего-то человека, чем на основательного отца большого семейства. И тем не менее вербовщик был уверен, что смог зацепить собеседника, и что тот вскоре вернется. Более того, зная своих соотечественников, Джакомо был уверен, что кроме сегодняшнего посетителя, к нему обязательно придут несколько его соседей, тоже заинтересованных возможностью обретения лучшей жизни. Понятное дело, большая их часть в итоге предпочтет синицу в руках, совершенно неопределенным перспективам, но все же, но все же…

На улице из набежавших к вечеру тучек опять начал накапывать мелкий, холодный, «ноябрьский» дождик.

— Здравия желаю, егеря! — Я спрыгнул с лошади, перебросил поводья адъютанту и во всю мощь легких поприветствовал выстроенных по случаю моего приезда егерей.

— Здрав! Жела! Ваш! Император! Высоч! — В едином порыве ответствовали мне полторы тысячи луженых солдатских глоток.

— Молодцы, чудо богатыри! — Я махнул рукой генерал-майору Авдееву и тот двинул за мной вдоль строя. Совершивший как для мелкого нетитулованного дворянина просто головокружительную карьеру — от капитана до гвардейского генерала за неполных десять лет — Иван Васильевич был, возможно, самым преданным моим сторонником. Он как нельзя лучше понимал, что исчезни завтра великий князь Николай, его мгновенно сожрут, и никакие прошлые заслуги этому не помешают.

Собственно, генеральские погоны, Авдеев по факту получил за подавление прошлогодней попытки переворота, когда его егеря сработали максимально эффективно даже в тех условиях, к которым их в общем-то не готовили. Естественно в представлении было написано не это, но все всё понимали.

Я же искренне наслаждался моментом. Все же есть что-то в этом, даже большим мальчикам нравится играть в солдатики, а уже если появляется возможность экстраполировать эту игру на фигуры масштабом 1к1 — удовольствие вырастает до заоблачных величин. Ну и конечно отличная погода: ненавязчивое майское солнце приятно пригревает сверху, легкий свежий ветерок приносит отдаленные запахи цветущих яблонь, трава насыщенно изумрудного цвета шуршит под ногами. Птицы поют. А уж как хорошо выбраться на природу из душных дворцовых стен, когда в бумажных делах практически живешь, просиживая за столом по десять часов в день, словами не передать.

Поводов для моего приезда в полк было несколько. Во-первых, я хотел лично вручить буквально месяц назад введенные с моей подачи в армии отличительные знаки «За беспорочную службу» и «За отличную подготовку». Рядовые бойцы наградами были не избалованы — хоть некоторые в строю и щеголяли крестами на черно-оранжевой ленте — и поэтому даже такие псевдонаграды должны были бы стать достаточно ценными среди обычных солдат. Особенно если наградные знаки были вручены самим великим князем.

Я прошелся вдоль строя, всматриваясь в лица стоящих бойцов. Некоторым, с кем был знаком лично, а таких за десять лет набралось не так уж и мало, кивал приветствуя как старых друзей.

Не смотря на мои изначальные задумки по комплектованию егерей формой исключительно исходя из принципа удобности и практичности, в итоге все равно пришлось вводить отдельный парадный вариант одежды. Впрочем, и тут я постарался обыграть более поздние по времени тенденции: поменьше золота, шиться и прочих аксельбантов, побольше строгости и стиля. Сложно сказать, насколько все в итоге получилось с общественной точки зрения, но мне нравилось.

— А это что у нас за герой? — В середине строя среди других егерей заметно выделялся один боец, награжденный сразу двумя крестами, что, учитывая молодость награды, было крайне редким случаем. Ну и две нашивки за ранения — желтая и красная — тоже намекали, что человек не привык прятаться за чужими спинами. Погоны, что характерно, были чистые как солдатская совесть.

— Сергеев у нас воистину герой, — с какой-то непонятной интонацией откликнулся генерал, наконец догнавший званием занимаемую должность. Так-то еще лет пятьдесят назад, формально командирами первых гвардейских полков числились непосредственно монархи, а какой-нибудь фельдмаршал вполне не гнушался носить почетное звание подполковника Преображенского или Семеновского полка. Но понятно, егеря, проходившие пока по лини «молодой гвардии», таких привилегий на данный момент не имели. — Практически в одиночку захватил французскую батарею в двенадцатом году, за что пожалован первым крестом и премией в сто рублей.

— Помню, — премии егерям я подписывал из своих средств, поэтому такие случаи чаще всего откладывались в памяти. Александр смотрел на такие действия откровенно без восторга. Учитывая богатую историю дворцовых переворотов в России за последние не полных сто лет, прикармливание гвардии не могло не напрягать действующего монарха. И только то, что я подчеркнуто сторонился официальных постов и вообще не тянул одеяло на себя, примиряло императора с такой самодеятельностью. Или не примиряло, но он молчал. — А второй за что?

— За спасение своего ротного. Тот пулю в ногу поймал, а Сергеев его буквально на себе вынес под огнем. Ну и сам тоже схлопотал, — генерал мотнул подбородком указывая на нашивку за ранение.

— А чего такой герой до сих пор рядовым числится? — Ехидно спросил я, догадываясь, какой будет ответ.

— С дисциплиной проблемы есть, — сквозь зубы ответил командующий полком. — Два раза уже разжаловали. Если бы не кресты…

— Понятно, — ухмыльнулся я, глядя на тянущегося во фрунт здоровяка. Кроме прочих привилегий георгиевский крест защищал своего владельца от телесных наказаний, что было особенно актуально в эти времена. Тут вполне могли выписать в качестве особо жесткого наказания тысячу шпицрутенов, что на практике означало ту же смертную казнь. Я повернулся к рядовому и похлопав того по плечу произнес, — служи, егерь. Чтоб, когда следующий раз увидимся, уже унтером был, понятно?

— Так точно, — гаркнул дважды награжденный и, кажется, вытянулся еще сильнее. Хоть не уверен, что это вообще возможно.

А дальше я вызывал по очереди внесенных в список бойцов и сам вручал им свежеотлитые наградные знаки, сопровождая их небольшими — впрочем, тут как посмотреть, стоимость денег все же была совсем другая — премиями в десять рублей. Учитывая, что годовое жалование рядового было что-то около двадцати рублей серебром, премии для солдат получались более чем солидные. Всего на этот раз в список отличившихся офицеры полка внесли четыре десятка имен. Что характерно ни среди отличников подготовки ни тем более среди отличников дисциплины рядового с двумя крестами не значилось.

Дальнейшая программа включала в себя попойку с офицерами полка, часть которых, и это была вторая причина моего визита, в ближайшие дни должна была отправиться на Кавказ. Ермолов там буквально с первых дней вступления в должность развил бурную активность, что естественно местным горцам совершенно не понравилось. Это вылилось в учащение набегов — в том числе страдали недавние переселенцы в те края — и открытых вооруженных столкновений. В такой ситуации наличие даже батальона егерей, умеющих не только сражаться грудь в грудь, но и обученные «малой войне», было скорее не прихотью, а жестокой необходимостью.

Ну и вот было принято решение, что егерский полк будет побатальонно «дежурить» на Кавказе, помогая Алексею Петровичу в его не легких трудах ну и за одно тренируя молодое пополнение. Не теорией же одной, как говориться, реальная практика тоже нужна.

— А вам, господа офицеры, — когда уже выпили и за Россию, и за императора, и за русскую армию, настало время и мне толкнуть тост. — Я тоже припас подарки. Пусть все знают, что великий князь Николай щедр и ему ничего не жалко для своих людей. Дениска, тащи коробки!

К этому времени шампанское уже немного дало в голову, и я стал говорить чуть больше чем следовало бы. Впрочем, в круг офицеров егерского полка случайные люди не попадали, поэтому тут я всегда чувствовал себя среди своих.

Мое объявление о подарках вызвало среди господ офицеров живейший интерес, и они — даже те, кто уже потихоньку начал отбиваться от основного действа, откалываясь мелкими компаниями — сразу потянулись обратно к столу.

Через несколько минут адъютант вернулся обратно в столовую, где проходила маленькая попойка, таща стопку из нескольких лакированных ящичков. Размером примерно сорок на тридцать и на десять в высоту, если в сантиметрах измерять. Егеря быстро освободили место на столе, куда эта башня и была водружена.

— Итак, — я вновь взял слово. — Поскольку я ценю жизни каждого из своих егерей, то по случаю отправки на войну хочу снабдить вас вот этим прекрасным оружием.

Я взял верхний ящичек из стопки и жестом фокусника продемонстрировал его содержимое. Там в подложке из красного бархата лежал «Бульдог» с парой запасных барабанов и комплектом всего необходимого для его использования и обслуживания. По залу пронесся вздох удивления. Учитывая стоимость такого «подарочного» набора в тридцать пять рублей и гвардейский месячный оклад скажем капитана в сорок рублей, казалось бы, каждый из присутствующих вполне мог бы себе позволить такое оружие.

Вот только служба в гвардии была сама по себе достаточно дорогим делом, хоть именно к егерям это относилось и не в полной мере. Учитывая необходимость, например, строить форму за свой счет, содержать как минимум одного слугу, тратить деньги на развлечения и досуг, приличествующий высокому званию гвардейского офицера, большинство из них — кроме отпрысков богатых семейств, которые собственно и задавали тон бесконечному мотовству — находились в состоянии постоянного роста долгов без каких-либо шансов на их погашение. Часто гвардейские офицеры были вынуждены переводиться в армию — там расходы были меньше — ну или искать выгодой женитьбы. Сюжет сватовства обнищавшего, но гордого дворянина к дочке богатого купца, желающего таким образом повысить свой социальный статус, взялся отнюдь не на пустом месте.

— Какая красота! — Капитан Шванк, стоящий радом, первый озвучил пришедшую на ум большинству офицеров мысль. — Можно?

— Конечно, — я ухмыльнулся. — Для того и привез. По комплекту на каждого офицера полка. Обратите внимание: удлиненный восьмидюймовый ствол, в свободную продажу такие не поступают. Во всяком случае пока. Шагов на сорок вполне можно пять пуль в тарелку положить.

Я смотрел как взрослые мужики радуются подаркам подобно маленьким детям, а внутренний голос, тем временем ехидно уточнил, сколько я собираюсь теперь поднять на продажах револьверов собственным офицерам. Если до этого объемы продаж именно в армию совсем не поражали — как раз из-за высокой стоимости — то теперь револьверы сразу должны стать модными, что не могло не сказаться на выручке. В общем, как я люблю — несколько целей одним действием. И егерей осчастливил и себя не забыл, приятно.

В середине вечера, оставшись с полковником и начальником штаба наедине я решил затронуть вопрос, над котором уже давно раздумывал сам. Вопрос систематизации воинской подготовки рекрутов, которой на этом историческом этапе еще практически не существовало.

— А что вы скажете Иван Васильевич, если я попрошу вас письменно изложить ваши мысли насчет тренировок свеженабранных рекрутов. Чему по-вашему нужно учить бойца, как это делать, к какому результату необходимо прийти. Пожалуй, в империи сейчас у вас в этом деле опыта больше чем у кого либо, — я взял бокал с соком и сделал глоток. Я в отличии от гвардейцев столько шампанского пить просто не мог. — Хорошо бы распространить ваш опыт на другие части, а то сами знаете, как многие офицеры к задачам воспитания воинов относятся.

— Ну… — Авдеев был таким предложением явно ошарашен. Ну и бутылка шампанского, которая в нем плескалась, явно усложняла мыслительный процесс. — Это сложный вопрос, Николай Павлович. Так и не скажешь. Впрочем, это скорее к Сергею Сергеевичу, все же подготовка рекрутов скорее проходит под его приглядом, чем под моим.

Полковник Колоколов, начштаба полка при упоминании своего имени поднял голову от тетради для записей, с которой почти никогда не расставался и пожал плечами. Сергей Сергеевич мало походил внешностью на типичного русского офицера, больше напоминая учителя уездной гимназии. Сходство подчеркивали очки в тонкой проволочной оправе, невысокий рост и как будто легкая растерянность во взгляде. При всем при этом начштаба вполне умел быть жестким, а за кампанию двенадцатого года имел боевой орден.

— Пожалуй, я бы смог подготовить такой документ, ваше высочество, — Колоколов так и не смог себя заставить называть меня по имени отчеству, хоть я несколько раз об этом напоминал. — Опыта за прошедшие десять лет действительно насобиралось не мало. Пожалуй, егеря сейчас самые обученные бойцы в империи.

Как я уже говорил, в эти времена какая-то приведенная к общему знаменателю система подготовки просто отсутсвовала. Понятное дело, в полку проводилась строевая подготовка, рекруты обучались обращению с оружием, получали минимальные навыки штыкового боя, но все это не имело никакой системы и в полной мере зависело от сознательности командиров. Причем даже не офицеров — нынешние офицеры могли даже в полк являться не каждый день, особенно это касалось гвардейских офицеров — а старослужащих унтеров, на чьи плечи и были возложены задачи непосредственного командования солдатами.

В армейской среде было распространено мнение, что тренировки и учеба — это все от лукавого. При необходимости они конечно пойдут на врага, не жалея своего живота, не кланяясь пулям, естественно, положат жизнь за отечество, свою и солдатиков, как же без них, а до этого — увольте. Меня это бесило просто неимоверно, хотелось взять, разогнать всех к чертовой матери, а потом просто набрать новых и сделать по уму. Но это было объективно невозможно, поэтому приходилось двигаться вперед мелкими шажками. Есть слона кусочек за кусочком.

— Я хочу, чтобы вы подумали над вот таким предложением, — я задумчиво глянул в окно. Там над Финским заливом медленно опускалось Солнце. В отличии от других полков, почти все лето егеря проводили в полевых выходах за городом, что одновременно повышало боеготовность и делало службу тут не слишком интересной для отпрысков всяких высокородных семейств. — Хочу попробовать развернуть на базе егерского полка учебный центр. Идея заключается в том, чтобы рекруты перед распределением в полки сначала попадали сюда, и проходили начальное обучение. Сколько на это нужно времени?

— Ну… — Офицеры удивленно переглянулись и начштаба пожав плечами ответил, — зависит от того результата, который вы хотите получить, ваше высочество. От трех месяцев до полугода.

— Отлично, — я продолжил мысль, — составьте проект такого учебного центра. Что для этого потребуется. Средства, люди. Какая опять же польза от такого обучения будет. Посмотрим, что император на это скажет. Будет егерский полк учебно-боевым. Четыре действующих батальона и скажем еще четыре учебных. А может и не четыре, нужно прикинуть по количеству людей, которые в окрестностях можно разместить с соответствующим увеличением хозяйства.

— А почему именно на базе егерского полка, ваше высочество, — поправил очки начштаба и вопросительно приподнял бровь. — Нет я понимаю, обучение и все прочее, но у нас большая часть армии все же состоит из линейных полков. Их солдатам такие тренировки, в общем-то ни к чему.

— Есть причина, — кивнул я, признавая резонность вопроса. Как не крути егеря в императорской армии были силой сугубо второстепенной, выполняющей достаточно узкий круг задач, мало пересекающийся с задачами линейных полков. — Вы знали, господа, какие потери несет русская армия от болезней? В мирное время?

— Нет, ваше высочество, у нас нет таких сведений, — Авдеев, который явно никогда об этом не задумывался, только пожал плечами.

— От восьми до тринадцати процентов солдат. В год! И это сидя на квартирах. В походе число умерших от болезней легко доходит до трети. Десятки тысяч человек. Мужиков, которые могли бы пахать, сеять, растить детей в конце концов.

— Это очень много, — Авдеев мотнул головой. — Насколько точны эти числа?

— Достаточно точны. Но дело не в точности, дело в том, что в егерском полку за все время количество смертей от болезней не превышало трех процентов в год. В среднем полтора-два. Вы помните в каком году была отпечатана памятка по сохранению здоровья солдата?

— В десятом? — Чуть нахмурившись попытался напрячь память Колоколов.

— В восьмом. Восемь лет назад! И как вы думаете, много офицеров применяют ее на практике? Хрена с два! Причем они искренне не понимают, какой смысл в сохранении здоровья солдат. Умрет сегодня один — завтра пришлют другого, делов-то. Такая вот история, господа егеря, — я с усилием взял себя в руки, благо не так много выпил, чтобы окончательно потерять контроль. Хоть тема была конечно тяжелая и максимально злободневная. — Так что думайте. Если дело пойдет, будут вам и ордена, и звезды на погоны, обещаю.

К сожалению, никакие более глобальные реформы русской армии пока существовало крепостное право были абсолютно невозможны. По чисто экономическим причинам. В эти времена рекрутов набирали преимущественно именно из зависимых крестьян — государственных, помещичьих и удельных. Они составляли от восьмидесяти до девяноста процентов рекрутского набора. Все остальные — мещане, свободные крестьяне и прочие инородцы составляли в войске величину достаточно незначительную. Естественно, в таком случае призыв каждого крепостного бил по мошне помещика, забирая у того имущество, что русскому дворянство нравиться не могло. Я и уменьшение срока службы до десяти лет — с пребыванием в запасе в течении еще десяти лет — сумел пробить только на волне сокращения армии после войны двенадцатого года.

В недрах Михайловского замка потихоньку разрабатывались проекты реформы способов комплектования войска, которые не должны были привести к большим социальным потрясением. Например, в качестве подобной меры прорабатывалось распространение призыва на иудеев, которые нынче от службы в армии были избавлены и вместо этого платили взнос деньгами. Распространение на иудеев рекрутской повинности должно было способствовать еще и интеграции членов их закрытого общество в социум Российской империи.

Так же рассматривались варианты сокращенного срока службы для добровольцев и лиц, имеющих образование. Рассматривались самые экзотические варианты вплоть до разрешения добровольной службы женщинам, что, конечно, как на начало девятнадцатого века было тем еще авангардом. Впрочем, все это были, по сути, полумеры, не способные полноценно решить проблему без отмены крепостного права.

Летом 1816 года произошло еще одно значимое событие, которое повлияло на, не побоюсь этого сказать, ход мировой истории. Во всяком случае, в области хирургии — так точно.

В один из не слишком погожих июньских дней я, оторвавшись от бумажного завала, решил чуть развеяться и заскочить в Аничков, где во всю шла подготовка к первому в истории недавно основанного электротехнического института приёму студентов.

Мостовые Питера были покрыты обширными лужами после недавно закончившейся грозы, а в воздухе висел приятный запах свежести, который в столице случается, к сожалению, не так часто. Тут и скученность людей, и примитивность канализации, сливающей свои стоки прямо в каналы и «выхлоп» четвероногого транспорта. Конские каштаны естественно старались с улиц убирать как можно быстрее, вот только запах…

Учитывая теплую, но не знойную погоду и хорошее настроение, я решил прогуляться пешком, благо от Михайловского замка до Аничкового было меньше километра. Десять минут пешком.

Последнее время такие прогулки я стал позволять себе гораздо реже. Смерть Воронцова… Убийство Воронцова еще раз показало, сколь хрупка человеческая жизнь и сколь глупо пренебрегать банальнейшими мерами предосторожности.

В начале девятнадцатого века как таковой службы охраны первых лиц в империи не существовало. Этим занимались солдаты гвардейских полков, отдельные конвойные команды, однако именно к охране в понимании человека из двадцать первого века это все имело достаточно посредственное отношение.

Подготовленные к нормальному общевойсковому бою солдаты в плане охраны первого лица, по сути, не делали ничего. Ну разве — «демонстрировали флаг» отбивая у случайного прохожего желание связываться с объектом охраны. Никаких действий, направленных на предупреждение и предотвращение возможных покушений охрана и не думала предпринимать: им банально не ставили подобной задачи. Этим очевидно предстояло заняться в будущем, но пока на организацию еще одной спецслужбы просто не было ни времени, ни подходящих людей, поэтому пришлось просто сократить потенциально опасные для себя выходы в люди. Теперь такие вот короткие прогулки по городу я совершал не чаще чем раз в неделю и то исключительно спонтанно, дабы неизвестные недоброжелатели, буде такие найдутся, не имели возможности подготовиться. Ну а большую часть времени я передвигался на обшитой тонкими листами железа карете. Причем по моему настоянию в «кортеже» всегда двигалось две единицы идентичного на вид транспорта. Во втором сидела вооруженная и готовая к максимально оперативной реакции охрана. Впрочем, все это была пока еще натуральная самодеятельность, слепленная буквально на коленке, нормальной службе охраны еще только предстояло возникнуть в будущем.

В самом дворце, который неожиданно сменил «профессию» во всю шел ремонт. Там обустраивались лекционные аудитории, оборудовались лаборатории, завозилась мебель и все необходимое для учебного процесса. Я сам в детали не вникал — благо хватало чем заняться и в других местах — только подписывал платежки, одним глазом приглядывая, чтобы расходы не выходили за рамки разумного.

Внутри отданного на расправу студиозам дворца пахло краской и недавно распиленным деревом. Такая себе типичнейшая смесь запахов для ремонтируемого помещения, мгновенно навевающая ужасные воспоминания о своих экспериментах с этим делом из прошлой жизни. Наверное, каждый человек переживал эпизоды с ремонтом и лично у меня они ничего кроме ужаса не вызывают. Огромное количество потраченных нервов и еще большее количество потраченных денег. Ну и ощущение неудовлетворенности как награда за все пережитое, когда начинают потихоньку вылезать всякие мелкие косяки, ради исправления которых нужно сносить все к чертям и строить заново. А еще пришедшее «с опытом» понимание, что можно было сделать лучше в качестве вишенки на торте.

Отбросив в сторону вдруг нахлынувшие воспоминания, я углубился в недра будущего храма науки в поисках Василия Владимировича. Охрана на входе в здание подтвердила, что Петров находился где-то внутри.

— Что значит не завезли⁈ — Голос ученого, волей судьбы переквалифицировавшегося в администратора, я услышал на приличном расстоянии от кабинета ректора, — в смысле не успели сделать⁈ Ты понимаешь, что из-за тебя весь ремонт задерживается. Мы к отделке перейти не можем, сроки горят синим племенем!

Я, ориентируясь на голос, перешагивая через наваленные тут и там мешки с чем-то строительным подошел к кабинету ректора. Там разыгрывалась классическая, практически не меняющаяся во все времена сценка «разгневанный заказчик и нерадивый подрядчик». Клянусь, если бы не одежда, я бы подумал, что вернулся в будущее, настолько это все было знакомо.

— Приветствую, Василий Владимирович. Что замучали вас строители окончательно? Вы бы поберегли свои нервы, они вам еще пригодятся, — ухмыльнувшись заглянул я в кабинет.

— Ваше императорское высочество, — Петров церемониально поклонился, косясь на невысокого горбоносого мужичка явно семитской наружности, который при этом обращении явно дернулся и слегка побледнел. — Поверите, достали меня эти прохиндеи. Глаз да глаз за ними, то недовезут обещанное, то сроки профукают, то под шумок слямзить что-то попытаются. Работать в лаборатории было куда как спокойнее.

— Так вы не нервничайте, — я, демонстрируя максимальное спокойствие, пожал плечами. — Обращайся напрямую к Александру Христофоровичу, вы же знакомы?

— Были представлены с год назад, — кивнул ученый.

— Ну вот путь Бенкендорф и разбирается, ему это по должности положено. — Упоминание фамилии главы СИБ заставило безымянного подрядчика окончательно спасть с лица. Казалось еще секунду и его хватит удар, — дело-то государственной важности, ему и карты в руки.

— Завтра, — пропищал покрывшийся потом мужичек. Голос ему изменил, поэтому получилось достаточно жалко. — Завтра все привезу. Не надо к Бенкендорфу обращаться.

Глава СИБ прославился во время разбирательств по делу неудачного переворота. Именно ему в заслугу было вменено раскрытие заговора и его нейтрализация. Как это обычно бывает молва — мои газеты тут тоже постарались, не без того — тут же раздула масштаб возможностей нового «Малюты Скуратова» до просто заоблачных величин. А также его свирепость и безжалостность к врагам короны. Так что теперь именем Бенкендорфа, который так-то в личном общении оставался вполне приятным человеком, можно было пугать детей. Ну или вот нерадивых подрядчиков, например.

— Кыш отсюда, — я указал рукой мужичку на дверь, и крикнул уже в удаляющуюся спину, которая как-то при этом еще и кланяться на ходу успевала, — и смотри, ты завтра обещал.

— Добрый день, Николай Павлович, — улыбнулся Петров, когда мы остались наедине. — Давно вы нас не навещали.

— Дела, чертовы дела, верите — некогда даже голову поднять. Ну а вы тут как? Как успехи со всем этим бедламом? — Я сделал круговое движение рукой, как бы обводя весь будущий институт.

— Вроде бы успеваем, — усмехнулся ученый. За прошедшие десять лет он изрядно изменился, немного раздобрел и как бы это сказать… Заматерел что ли. Если до встречи со мной Василий Владимирович больше напоминал классического кабинетного ученого, которого ничего кроме своих экспериментов не интересует, то приобретенный им администраторский опыт явно изменил мировоззрение ученого. И, как мне кажется, пошел ему на пользу.

— А как же этот? — Я кивнул в сторону убежавшего мужика семитской внешности.

— Ну мы же не первый раз, — пожал плечами Петров, — все сроки с изрядным запасом взяли. Остались на самом деле мелочи: отделка кое где ну и мебель расставить. К началу августа управимся.

— Резонно, — был вынужден признать я. — Я собственно вот по какому вопросу. Вы мне обещали соорудить для телеграфных машин устройство, позволяющее записывать код на бумажную ленту. Как в этом направлении продвигаются изыскания.

Первая «длинная» телеграфная линия, соединившая столицу и Великий Новгород, открылась еще в начале весны, после чего ее сразу же потащили дальше в направлении Первопрестольной. К середине лета должны были подсоединить Тверь, ну а собственно Москву — в начале осени.

С началом практического использования телеграфа начали вылезать и мелкие проблемы, незаметные при испытаниях прототипа. Например, далеко не все свежеобученные телеграфисты могли сходу на слух принимать без ошибок длинные сообщения. Система записи точек и тире для последующей расшифровки в такой ситуации становилась просто жизненно необходима.

Вообще с телеграфистами была натуральная беда. Для полноценного функционирования одной станции нужно было хотя бы человек пять грамотных и хорошо натренированных специалистов, а только на строящейся линии Питер-Москва предполагалось минимум четыре станции — Новгород, Вышний Волочек, Тверь и Клин — с дальнейшим их увеличением. И это еще железная дорога между двумя столицами строиться не начала, там телеграф придется устанавливать на каждой станции, просто для нормальной работы всей системы. С грамотными же людьми в России была все еще настоящая беда. Если на работу чиновничьего аппарата их кое-как хватало, то на низовом уровне практически отсутствующий уровень образования потихоньку становился настоящей проблемой. Пришлось даже открыть курсы телеграфистов, вот только для нормальной подготовки нужно было время, а станции телеграфа уже работали, хоть и в тестовом режиме. Поэтому любое упрощение было бы более чем уместно.

— Заканчиваем, Николай Павлович. Конструкция готова, испытываем на прочность, ищем возможные недоработки, — Петров кивнул и еще раз оглядевшись, извинился. — Прошу прощения, сесть не предлагаю, выпить тоже, сами видите.

Кабинет и правда выглядел полуразгромленным. Вернее, будет сказать — еще крайне далеким от конца ремонта. Стены светили голой штукатуркой, на полу горой лежали какие-то тюки, даже дверь еще зияла пустым проемом.

— Да ничего, Василий Владимирович, я все понимаю. Один ремонт как два пожара!

— Именно так, именно так, — оживился было ученый, которому фраза явно понравилась. — Впрочем, мы тут комнату отдыха подготовили, там наши молодые светила любят проводить время. Так что, если вы не против, могу вас туда позвать.

В голосе ученого проскользнули заметные нотки обиды, достаточно сложно было объяснить ему, прошедшему немалый путь от экспериментов «на коленке» до признания и собственного института, почему каких-то иностранных «щеглов» мы приглашаем без достаточных на то оснований.

Ну как можно объяснить послезанание и то что Фарадей и Ом в физике — охренеть какие величины. С другой стороны, далеко не факт теперь, что те открытия, которые совершили эти двое в этот раз будут сделаны теми же людьми. История-то уже совсем по другому руслу идет, и кто знает, что еще может измениться. С другой стороны, такими талантами при любых раскладах было грешно разбрасываться.

— А пойдемте, Василий Владимирович, — я пожал плечами. — Действительно, что может помешать двум благородным донам выпить чашечку чая. Даже если это не чай, а коньяк.

Петров немного удивленно покосился на меня, но смолчал. Уже привык к моим странным порой высказываниям.

Комната отдыха — такая себе кают-компания — место где собирался будущий преподавательский состав пока еще не функционирующего института. Поскольку, не смотря на идущий ремонт и отсутствие студентов заведение уже формально работало — во всяком случае научная деятельность не прекращалась ни на день — немалая часть работников института каждый день ходили сюда на работу.

— Господа! — В небольшом, обставленном довольно уютно, помещении сидело трое мужчин и негромко о чем-то общались, перемежая слова веселым смехом. О чем они говорили я не понял, только услышал конец фразы «и он смеялся целых пол часа не мог остановиться». Причем разговор шел на немецком, который, видимо, был общим для собравшихся. — Его императорское высочество.

Троица, услышав слова ректора подскочила на ноги и обернулась в нашу сторону. Тут была пара наших иностранных «молодых дарований» и русский немец Павел Шиллинг. Каждый из них в меру своих возможностей изобразил положенный по такому случаю поклон.

— Добрый день, — я тоже в ответ кивнул. — Как вы тут, обживаетесь?

— Да, Ваше высочество, — первым ответил Ом. — Мы очень благодарны вам за полученную возможность. Признаться, когда я получил предложение поработать в самой продвинутой электротехнической лаборатории в мире, то был настроен крайне скептически. Россия в Европе совершенно не известна в качестве двигателя научного прогресса. Однако все оказалось именно так. Исследования господина Петрова ушли вперед на годы по сравнению с тем, что изучают и преподают в Баварии.

Пока шел дежурный обмен комплиментами, ректор успел выловить пробегающего мимо служку и отправить его за самоваром. Тот через несколько минут принес пузатого, и еще минут через пятнадцать мы уже могли наслаждаться ароматным напитком. С шоколадом моей фабрики, что особенно приятно.

Кондитерский проект был одним из немногих направлений, к которому я вообще практически не прикасался, обеспечивая лишь своим существованием административный зонтик, закрывающий от чиновничьего произвола и иногда подкидывая новые идеи. Все остальное кондитеры, превратившиеся за пятнадцать лет в матерых промышленников, к счастью, делали сами, лишь присылая мне в установленные сроки положенные дивиденды. Красота.

За пятнадцать лет сладкая империя выросла до более чем солидных масштабов. Кроме пяти кондитерских фабрик, обеспечивающих продукцией все крупные города империи и поставляющие шоколад на экспорт, была организована сеть магазинчиков, занимающихся розницей. Более того, на волне попытки осваивать трансатлантические маршруты мы приняли решение наладить самостоятельные поставки заокеанского сырья дабы не завесить от посредников.

От такой организации бизнеса можно только мечтать, к сожалению большинство направлений требовало постоянного пригляда и въедливого руководства.

— А что вы такое интересное рассказывали, когда мы с Василием Владимировичем вошли? — Буквально за двадцать минут беседы видя, что великий князь позволяет разговаривать с собой достаточно свободно, ученые освоились и немного расслабились. Во всяком случае перестали напоминать механических болванчиков, кивающий и произносящих протокольные фразы.

— О! — Немного смутившись ответил Фарадей, — Мы обсуждали с коллегами разные странные эффекты, с которыми сталкивались во время нашей научной деятельности. Иногда результаты исследований бывают более чем необычными и сильно отличающимися от предполагаемой цели.

— Очень интересно, — я кивнул, предлагая продолжать. Какой-то подозрительный зуд в районе мозжечка, намекам мне, что тут я случайно ухватил что-то важное. Я еще не понял что, однако натренированное годами шестое чувство прямо выло о том что нужно продолжать расспросы.

— Да, так вот, — обрадованный интересом самого главного начальника, Фарадей воодушевленно продолжил, — это я рассказывал коллегам о моем друге и учителе мистере Деви. Он как-то случайно исследуя свойства газов и их воздействие на человеческий организм, обнаружил один, вдыхание которого вызывало неконтролируемый смех. Мистер Деви рассказывал, что смеялся целых полчаса, не мог остановиться. Как много нового и необычного можно обнаружить в природе!

«Вот оно!» — Мысль молнией стрельнула в мозгу, — «веселящий газ. Окись азота… Или нет, окись азота — это то что для ускорения машин применяют, а веселящий газ — это закись азота, знать бы чем первое от другого отличается».

О возможных способах наркоза или хотя бы глубокой анестезии я думал давно. О том, что где-то в середине 19 века в этих целях начали применять эфир, я помнил. А вот что это за зверь такой — эфир — нет. Более того, при осторожных расспросах местных специалистов, оказалось, что эфиры — это целый класс веществ, в который их входит сотни видов. Так что заход с простой стороны вышел неудачным, пришлось идею наркоза отложить в долгий ящик, тем более, что и других забот было выше крыши. Я только приказал своему отделу, мониторящему журналы в поисках потенциально интересных новинок, отслеживать новости по этой теме. Впрочем, за прошедшие пять лет, ничего дельного по этому вопросу они мне так и не накопали. Ну а про веселящий газ как про возможный анестетик, я признаться, совершенно забыл, тем более что в наших краях он вроде как не сильно был в будущем распространен. Только в фильмах видел, как закись азота используют американские дантисты, у нас же все больше игла и ледокаин в ходу были.

— Закись азота, — озвучил я свои мысли, чем немало удивил Фарадея. Он явно не ожидал от брата императора таких познаний на стыке химии и биологии.

— Да, ваше высочество, именно так. Откуда вы знаете? Вы что знакомы с работами мистера Деви?

— Работа у меня такая, знать все, — не без некоторого показного самодовольства. — Вы же не думаете, что я просто так приглашаю ученых из других стран к нам, не будучи уверенным в их потенциале.

Немного мелкой лести, никогда не будет лишней, тем более что мне она ничего не стоит. Все по Карнеги.

— Не думал, что ваше высочество столь глубоко погружено в жизнь научного сообщества, — удивленно вскинул брови Ом.

— Кстати, Майкл, вы поддерживаете со своим другом связь? Не знаете, как у него дела? — Мысль переманить первооткрывателя, интересующего меня соединения созрела в голове буквально мгновенно. Наверное, можно было насадить производство «веселящего газа» и собственными силами, но зачем изобретать велосипед, если все уже придумано. — Как вы думаете, его может заинтересовать переезд в Россию.

— Мы состоим в переписке, — кивнул англичанин. — Однако насчет переезда… Не могу ответить. Когда я решился сменить Туманный Альбион на эти северные края, большинство моих знакомых, в том числе и мистер Деви, были изрядно удивлены.

В голосе Фарадея промелькнули нотки сомнения. Видимо не смотря на отличную зарплату и доступ к самым передовым разработкам, он все равно еще не был уверен в правильности своего решения.

— Попробуйте написать вашему другу, что в его услугах заинтересован брат императора. Я ни на чем не настаиваю — просто предложите. Возможно он согласится.

— Хорошо, ваше величество, — кивнул Фарадей. — Я напишу ему насчет вашего предложения.

После убийства Воронцова сеть агентов, выстраиваемая на островах и завязанная на моего бывшего воспитателя, понесла серьезные потери. То, что убийство это не было случайным, в этом никто даже не сомневался. Но когда стали просто пропадать люди, прямо или косвенно работающие на меня, стало очевидно, что мы имеем дело не просто с местью за сравнительно честный — а самое главное в рамках уголовного кодекса — отъем денег, а целенаправленным противодействием. В таких условиях я посчитал правильным на время свернуть всякую активность на островах, дабы не лишиться тех людей, который еще оставались «в строю». Естественно, ни о каком прощении тут речь не шла, просто временно пришлось сменить вектор приложения усилий. Вместо действия через высшее английское общество, силы были брошены на налаживание контактов с многочисленной ирландской общиной. Как говорится, враг моего врага — мой друг. Тут это правило работало на все сто.

Вообще отношения Российской и Британской империй за последний год так и не сдвинулись с точки максимального охлаждения. Ситуация вокруг островов в Ионическом и Карибском морях, передачу которых России Великобритания не признавала, не перерастала в открытый вооруженный конфликт только по одной причине. Этой причиной была Франция и Наполеон в качестве ее императора. Лишившись всех союзников на континенте, англичане просто не могли позволить себе окончательно толкнуть Россию в объятия французов. Это при том что потепление отношений между двумя сильнейшими на континенте государствами было мгновенно замечено во всех соседних странах. И замечено, надо признать, с серьезной долей тревоги. Немецкие государства — Австрия и Пруссия — не могли не подозревать возможность того, что в один прекрасный день их территории просто поделят между собой два императора, и на этом для них все закончится. Забавный, однако, выверт истории, обычно в таком положении оказывалась Польша.

Что же касается Гемфри Деви, то он в итоге ехать в Россию отказался. Возможно Фарадей не смог найти подходящие слова, а может не счел нужным. Скорее всего Деви и в Англии было достаточно хорошо, чтобы не думать о возможном переезде, к этому времени он уже был достаточно известным и уважаемым исследователем и преподавателем. Не голодным, во всех смыслах этого слова.

В любом случае изобретать веселящий газ нам пришлось самостоятельно, благо это оказалось не так чтобы очень сложно сделать. Сразу после того посещения института я отправился к Севергину, который сам уже, на самом деле, изысканиями почти не занимался, но курировал все химическое направление моей деятельности.

Внедрение закиси азота в медицине же в итоге изрядно затянулось. Как это обычно бывает, по очереди вылезали десятки проблем, которые нужно было как-то решать. Сначала лабораторное получение соединения и предварительные исследования дабы убедиться, что это оно. Длительные клинические испытания, непонимание и недоверие врачей. Обучение хирургов работе с новым веществом. Проблемы массового производства газа, его хранения и транспортировки. Постоянные неполадки газового клапана, дающие утечку закиси азота и так далее. Непосредственно в практической хирургии анестезия начала применяться только в начале двадцатых годов пройдя сложный и тернистый путь.

Переоценить же значимость открытия воистину невозможно. Сколько жизней было потеряно на хирургическом столе от болевого шока за все предыдущие века, посчитать сложно. Если раньше верхом достижений в этой области был алкоголь и деревянная киянка, которой специально обученный человек мог достаточно аккуратно приложить пациента, временно отправив в небытие, а чаще обходились и вовсе без этого просто фиксируя человека чтобы тот не дергался, то теперь все изменилось. Можно было проводить сложные операции. Можно было делать это не торопясь, вдумчиво, не пытаясь отрезать все как можно быстрее, пока пациент не загнулся от боли. Да и просто, любой кому хоть раз в жизни сверлили зубы, понимает, насколько анестезия важна.

Весла в ровном темпе поднимались и вновь опускались в воду, практически не поднимая брызг и не создавая шума. Было видно, что гребцы, ворочающие своими деревянными орудиями труда, делают это далеко не первый раз в жизни.

Николай Сергеевич Аксаков, больше известный среди соседей по лодке как Ник Сак, с легкой дрожью в теле всматривался в темноту, туда, где из воды должны были подниматься прибрежные скалы Корка. Вот только ночная темень и привычная местная пасмурная погода не позволяли что-то видеть дальше своего носа. Оставалось только надеяться, что местные моряки — контрабандисты, кого уж тут обманывать — знали свое дело, и деревянная скорлупка, в которой они сейчас находились, не напорется дном на какую-нибудь острую скалу. Окончить свое путешествие таким вот бесславным образом было бы крайне обидно.

Николай Сергеевич прибыл в Париж еще в середине весны и почти два месяца искал выходы на поддерживаемых Парижем переселенцев с зеленого острова. Связи Наполеона с этой постоянно бунтующей — не безосновательно, если уж говорить совсем честно — провинцией в Европе не были секретом. Французский император, который тогда еще собственно не был императором, достаточно активно снабжал оружием и деньгами «Соединенных ирландцев» и даже планировал в 1796 году десант на этот остров. Как обычно это бывает, разыгралась непогода и смешала французам все планы. Вот уж действительно тут поверишь, что островитянам сам черт ворожит.

После того как удалось установить с ирландцами кое-какой контакт — в этом неожиданно помог обретающийся в Париже граф Толстой, не сам конечно, но люди от им присланные — было решено, что нужно отправляться непосредственно на зеленый остров для переговоров с местными лидерами. Ирландцы, не раз битые англичанами, к любому новому «доброжелателю» относились с немалой долей подозрительности, поэтому вести переговоры с ними было сущим мучением.

После событий конца прошлого века, связанных с неудачным восстанием, его разгромом, очередным завинчиванием гаек и как результат — официальным присоединением Ирландии к Великобритании, католическое подполье сидело по самым глубоким норам и даже не пыталось как-то отсвечивать. Собственно, именно это Николаю Сергеевичу и предстояло изменить.

— Долго еще? — Наклонившись к тому островитянину, который сидел на руле, спросил посланник.

— Нет, десять минут, — ирландец ответил с таким жутким акцентом, что русский скорее догадался, чем действительно понял, что тот говорит. Официальным языком на острове естественно был английский, однако простой народ все больше разговаривал между собой на гэльском, что порождало порой дикую лингвистическую смесь, которую и сами уроженцы островов не всегда могли разобрать.

Впрочем, рулевой не соврал, действительно через несколько минут буквально из темноты во что-то осязаемое соткались выступающие из воды скалы, кои и были промежуточной целью их путешествия. Подрагивающий от нервов и холода — ночью на воде в этих местах было даже летом совсем не жарко — посланник немного приободрился, ожидая, что тяжелый морской переход скоро закончится.

После переговоров в Париже, ему пришлось отправиться Нант и уже там ожидать подходящей оказии, которую ему обещали устроить рыжие островитяне. Казалось бы, почему Нант, неужели нет портов поближе, от того же Кале Ла-Манш можно разве что не переплюнуть. Однако самые короткие пути, как известно, далеко не всегда являются самыми быстрыми.

Канал плотно патрулировался английским флотом, проскочить мимо которого даже ночью было делом непростым и крайне рисковым, поэтому все профессионалы, живущие с регулярных рейсов между континентом и островами, предпочитали закладывать солидного крюка, дабы не искать себе лишних неприятностей на пятую точку. Были правда по слухам еще и «полуофициальные» торговые контакты, на которые таможни двух государств дружно закрывали глаза, однако после того как система континентальной блокады окончательно развалилась, они, опять же послухам, практически сошли на нет.

Лодка меж тем, направляемая твердой недрогнувшей рукой, уверенно приблизилась к береговой линии и нырнула в какой-то невидимый в темноте отнорок.

— Все, можно зажигать свет, — Аксаков опять же скорее догадался, чем понял, что сказал капитан их маленькой посудины.

Почти неслышный пшик спичек — явно российского производства, как мимоходом обратил внимание посланник — и огонь осветил уходящие вертикально вверх темные скалы, угрожающе нависающие над людьми. Впрочем, моряки не смущаясь направили лодку к только им видимому месту.

Еще спустя пару минут посудина, обогнув опасно выглядящий скальный выступ, заскрежетала дном об узкий галечный берег. С моря догадаться о том, что здесь есть подходящее для высадки на сушу место было, вероятно, просто невозможно. Идеальное место для контрабандистов.

— Все, мистер, прибыли, — ирландец поднялся на ноги и махнул рукой в сторону берега, — выгружаемся.

Аксаков кивнул и стараясь не навернуться — учитывая, что лодку все еще покачивало а так же наличие огромного количества разнообразных тюков и коробок, наваленных на дно суденышка, о содержимом которых можно было только догадываться, сделать это было куда сложнее чем сказать — начал пробираться в сторону носа лодки.

Пару раз чуть не прицепившись через груз, Аксаков все таки смог достичь суши без дополнительных приключений. Почувствовать под ногами твердую поверхность после почти недельного плавания для человека, до этого с морем почти не сталкивавшегося, оказалось крайне приятно.

Посланник еще раз прокрутил в голове события последних дней, осложненных штормом — просто крепкий ветер по мнению оказавшихся с ним на одном судне «морских волков» — и стремительным побегом от английского сторожевика — мелькнувший на горизонте парус, который Аксаков как бы не пытался рассмотреть, так и не смог. Вроде бы ничего страшного, но и губы сами собой начали шептать вбитую еще в детстве молитву — поблагодарить бога за промежуточный успех тоже было совсем не лишним.

— Вот, — здоровый рыжебородый детина протянул ушедшему на минуту в себя русскому, пару набитых чем-то мягким тюков. — Туда.

Ирландца совершенно не смущал «дипломатический» статус пассажира. Если у него была возможность загрузить кого-то работой, он ее никогда не упускал.

Русский посланник только хмыкнул и принял ношу. Давненько ему не приходилось исполнять обязанности грузчика. Впрочем, после морского путешествия можно было и размяться, да и ссориться по пустякам явно не входило в его планы.

Вырубленная в скале тропа, не смотря на крутизну, была довольно удобной, а ступеньки до блеска отполированы сотнями ног. Еще через десять минут группа мужчин достигла вершины скалы, где в одиночестве находилась большая деревянная постройка.

— «Адмирал Бенбоу», — присмотревшись внимательно прочитал Аксаков простенькую, без изысков, вывеску. — Трактир что ли?

— Прикрытие ничем не хуже другого, — пожал плечами ирландец, скидывая груз возле порога. — Проходите внутрь, скажите, чтобы вас устроили на ночь. Нужно будет отослать несколько писем и чуть подождать. Дня два, может три, так что чувствуйте себя как дома.

Судя по кривой ухмылке ирландца, ожидать высочайшего сервиса тут было бы излишне оптимистично. Так и оказалось.

Внутренности трактира так же не отличались изысканностью. Комната, которую ему предложили — ну как предложили, собственно возможность какого-то выбора особо не предполагалась — представляла из себя небольшую каморку две на три сажени на втором этаже. Деревянная, крепкая на вид кровать, сундук запирающийся на замок, небольшой стол и стул. Колченогий, опасно поскрипывающий при попытке на него сесть.

В общем, не дворец, но пару дней перекантоваться вполне можно, тем более что на корабле ему вообще пришлось спать в гамаке. В одном помещении с остальной командой: отдельных кают там банально не предполагалось конструкцией. Главное, чтобы крыша не текла — просыпаться от того что на тебя сверху капает не хотелось совершенно — ну и клопов не было. Впрочем, насчет последнего у Аксакова были очень нехорошие подозрения.

Ждать в итоге пришлось не два дня, а все четыре. Никаких развлечений в округе не предполагалось, да и светиться на улице русский посчитал слишком неосмотрительным, поэтому пришлось коротать время за книгами — кроме библии тут неожиданно нашлось еще несколько томов нестареющей английской классики — и отвратительным местным виски. Виски был настолько плох, что каждый глоток тут же просился обратно, но за неимением альтернативы пришлось благодарить хозяйку и за это.

На пятый день, когда Аксаков уже был готов начинать выть на луну, в трактир на обычный вид деревенской повозке, приехала группа крепких парней и забрав с собой посланника отправилась на встречу с неизвестными «старшими». Куда именно его отвезли Аксаков не знал — ему предусмотрительно завязли глаза, что было скорее хорошим знаком, чем наоборот. Это означало, во-первых, что они действительно не хотят светить место встречи, и соответственно — разговор будет вестись не с первыми встречными. А во-вторых, что ирландцы более-менее серьезно подходят к своей безопасности. Что в принципе хорошо для дела.

— Добрый день, — для разнообразия поприветствовал посланника старик лет шестидесяти, задумчиво покусывающий в зубах трубку. — Меня зовут Джон… Ну, пожалуй, этого будет достаточно, обойдемся без фамилий. Нам передали, что у вас есть для нас какие-то предложения?

Аксаков, с глаз которого сняли повязку уже внутри помещения, перемогался привыкая к свету и оглядел собеседников. За длинным прямоугольным столом сидело пятеро мужчин в возрасте от сорока лет и до… Ну пусть семидесяти, сколько лет было старику, сидящему на дальнем конце стола, было крайне затруднительно. Объединял собравшихся подозрительный взгляд, которым они смотрели на гостя и то, что каждый не заморачиваясь пыхтел трубкой, от чего в небольшом в общем-то помещении дым висел уже достаточно плотной завесой.

— Без имен, так без имен, — кивнул Аксаков. — Что касается целей моего визита на ваш остров, то думаю они вам примерно известны. Я привез послание от своего государя. Мы в России смотрим на борьбу ирландского народа с полным пониманием и сочувствием и конечно же готовы по мере сил оказывать вам поддержку.

Как не трудно догадаться, главной целью, ради которой Аксакова отправили на второй по величине Британский остров было именно минимальное установление связей с местными патриотами. Никто не ждал, что получится с самого начала договориться о чем-то принципиально важном.

— Смотрите, Николай Сергеевич, — перед отъездом посланника инструктировал сам великий князь, который по слухам лично приложил руку к созданию СИБ. — Наша цель создать под боком у английского короля постоянную незаживающую рану. Чтобы Ирландия постоянно требовала войск, средств и просто внимания, не принося британской короне ни капли пользы. Вы понимаете?

— Да, ваше императорское высочество, — механически кивал Аксаков, выбитый из колеи уровнем возложенной на него задачи. — Нужно сформировать из местных боевые отряды и начать атаки на английские гарнизоны. Для этого мы сможем отправить на острова трофейное французское оружие.

— Оружие мы отправим, тут как раз проблемы не возникнет, — мотнул головой Николай Павлович, — но идея сама по себе заключается совсем в другом. В открытое противостояние с войсками англичан ввязываться смысла нет. Бриты ирландцев раскатают и не заметят, как это, впрочем, уже не раз бывало. Не то чтобы жизни людей с острова святого Патрика мне были очень важны, но нам-то от того никакого прибытка.

— Так… — Не очень уверенно протянул будущий эмиссар, — а что я тогда должен сделать?

— Нужно организовать партизанскую войну. Небольшие отряды нападающие на чиновников из метрополии, солдат, сборщиков налогов, любых представителей власти и при этом не устраивающих полноценную войну. Англичане будут в ответ проводить карательные рейды, но страдать от них будут в первую очередь не прячущиеся по лесам боевики, а обычные крестьяне. Это опять же подогреет градус недовольства и создаст подходящую почву для появления новых боевиков. Ну и кроме того, — великий князь задумчиво прикусил нижнюю губу, — кроме того разгул насилия не позволит ирландцам, которые выступают за парламентские методы борьбы, достичь хоть какого-то успеха. Таких, кстати нужно клеймить предателями и тоже по возможности уничтожать. Меньше всего нам нужно чтобы рыжие договорились с англичанами и получили какой-нибудь вид самоуправления. Свобода или смерть!

Все это, с поправкой на то, что ирландцам явно ненужно так уж подробно знать резоны далекого северного союзника, Аксаков собеседникам и выложил.

— Мы можем предложить поставки оружия, печатных материалов, золото, в конце концов никогда лишним не будет.

— Мы не наемники, — высунув трубку изо рта прокомментировал это предложение один из безымянных собеседников. Судя как поморщились пара других, мнение это разделяли не все.

— Конечно, — покладисто согласился эмиссар русских спецслужб. — Вот только золото нужно не только чтобы класть его себе в карман. Разузнать, что-то обеспечить бойцов провизией, подкупить английского чиновника в конце концов. Крепость, которую нельзя взять сталью, часто легко покоряется перед ослом, груженным золотом. Как известно за желтые кругляши протестанты продадут душу дьяволу, а потом еще и расскажут, что совершили богоугодное дело.

Такой выпад в сторону переселенцев с соседнего острова в большинстве своём исповедующих именно эту ветвь христианства, собравшимся тут добрым католикам понравился. Впрочем, рассматривающие Ирландию исключительно как кормовую базу англичане, действительно славились своим мздоимством, достигавшим порой совершенно неприличных значений.

— Это да, — одобрительно зашумели местные, — англичане они такие.

— Кроме того, мой государь предлагает некоторым вашим бойцам отправится в Россию для обучения военному делу. Храбрость и самоотверженность на поле боя — это конечно очень важно, однако знания и умения тоже не стоит недооценивать. В России есть целый полк, который специализируется на малой войне. Засады, диверсии, удары по коммуникациям, действия малыми группами. Это именно те люди, которые оставили полмиллиона солдат Наполеона практически без снабжения. Они могли бы обучить и ваших ребят, чтобы те потом вернувшись на родину уже передали знания дальше.

— Это интересно, — кивнул тот который представился Джоном, — таких предложений нам еще не поступало.

— Ну и последнее, по счету, но не по важности, — продолжил выкладывать на стол предложения Аксаков. — Наш государь предлагает вашим людям, вернее их женам и детям, убежище в России.

— В каком смысле, — не понял ирландец.

— На сколько я понимаю, основная проблема крестьян в Ирландии — малоземелье, высокие налоги и произвол англичан, — посланник дождался согласных кивков и продолжил. — Так вот в России земли столько, что не хватает для ее обработки рабочих рук. Плюс для переселенцев положены налоговые льготы на первое время, ну а после — они будут точно такими же, как и у всех других подданных императора.

— Если ты еще скажешь, что ваши чиновники взяток не берут, и вообще призирают золото, то мгновенно отравишься обратно, получив смачный пинок под зад, — один из ирландцев, тот который выглядел помладше вытащил изо рта трубку, выпустил густую струю табачного дыма, заставив Аксакова поморщиться и скептически ткнул курительным прибором в сторону посланника.

— Этого я конечно говорить не буду, — ухмыльнулся русский, — у нас не царство божие на земле, и живут обычные люди. Люди, которым не чужды и обычные человеческие пороки, это так. Вот только в империи живёт огромное количество подданных, исповедующих разные религии, поклоняющиеся Христу, Мухаммеду и даже Будде, про разницу в обычаях даже упоминать смысла нет. Поэтому никто вас за веру, язык, обычаи и цвет волос не будет там упрекать. Сможете жить как сами захотите… Ну в рамках законов Российской империи, конечно.

О том, что, как и всех других переселенцев, ирландцев, буде такие решаться переезжать в Россию, предполагается размазывать тонким слоем по всей территории, дабы они не образовывали замкнутых общин, Аксаков естественно умолчал.

— Зачем нам переезжать? Мы тут хотим жизнь наладить, а не уезжать со своего острова, — нахмурился Джон, а другой ирландец ему поддакнул.

— Только вот англичан вышвырнем с нашего острова и заживем.

— Без сомнения, — поддакнул посланник. — Вот только ситуации разные бывают, а война — это всегда кровь. И я уверен, вашим мужчинам будет гораздо проще воевать против англичан, если они будут знать, что их семьям ничего не угрожает. Что, чем бы не закончилась борьба для него самого или всей Ирландии, английские картели не придут к нему домой и не смогут навредить его жене и детям. Согласитесь, это тоже немаловажно.

Обсуждение продлилось еще несколько часов. Ирландцы к потенциальным «благодетелям» относились максимально подозрительно, и в этом их было сложно обвинить.

Кроме всего прочего, обсудили возможность перенесения боевых действий на главный остров Британского архипелага и непосредственно в столицу империи. Там в Лондоне проживала немалая община ирландцев, причем по большей занимали они самые низшие ступени социальной пирамиды. Поэтому предложение русского сорганизовать выходцев с Зеленого острова, помочь им с работой и жильем, а в замен получить преданную сеть осведомителей и просто готовых на многое людей, показалось местным шишкам вполне заслуживающим внимания. Они даже пообещали помочь с выходом на лидеров общин в Англии и с необходимыми для такого знакомства рекомендациями.

В целом встреча прошла более чем продуктивно и заложила фундамент для последующего многолетнего сотрудничества. Сотрудничества, от которого у многих членов английского парламента многие годы была стойкая изжога. А другие его просто не пережили.

Я склонился над гитарой, тронул пальцами струны и взял на пробу пару аккордов. Инструмент звучал весьма посредственно, к сожалению, часто играть времени не было, поэтому за гриф я брался в лучшем случае раз в пару месяцев. Когда в очередной раз накатывала тоска, и черная меланхолия начинала рвать душу.

Я подкрутил колки и еще раз взял ноту. Местные струны, сделанные из кишок животных, были далеки по удобству использования от своих коллег из будущего. Стоило бы их уже поменять… Но учитывая, что играть я собирался только для себя — и так сойдет.

Фаддей Фаддевич Беллинсгаузен стоял на мостике своего флагманского фрегата «Минерва» и с замиранием сердца смотрел на приближающуюся полосу суши, которая была конечной целью его растянувшегося чуть ли не на год перехода через полмира. Не без приключений, но слава Богу — капитан-командор размашисто перекрестился — дошли. Дошли без потерь в вымпелах, что было особо приятно. Беллинсгаузен непроизвольно скосил глаза на свои эполеты, где в скором времени должны были появиться знаки различия контр-адмирала. Они были подготовлены еще до выхода из Кронштадта и даже был подписан соответствующий императорский приказ, оставалось только вставить правильную дату. Условием же присвоение очередного звания был именно благополучное окончание перехода из столицы в виднеющийся где-то там на горизонте Форт-Росс.

Караван судов из восьми единиц покинул Кронштадт 27 марта. 29 марта возле Риги они подхватили еще шесть судов с переселенцами и товарами для Американской колонии. 11 апреля весь караван из четырнадцати судов пришвартовался в Копенгагене, где догрузились свежей провизией и водой. Казалось бы, такое незначительное действо, распространенное, однако на множество кораблей, растянулось аж на два дня. Датские воды они покинули только 13 числа.

Следующей контрольной точкой на маршруте следования был Фалмут на Британских островах. Туда растянувшаяся эскадра прибыла 19 апреля, проскочив Ла-Манш почти без проблем. Пролив всегда считался коварным местом, где нашла свою кончину не одна сотня кораблей. Даже, наверное, не одна тысяча. Фаддей Фаддеевич вспоминал свой опыт прохождения этих вод во время экспедиции Крузенштерна, когда даже два шлюпа смогли потерять друг друга во время непогоды, и искренне радовался нынешней удаче. Тогда, правда, они шли осенью, в самый сезон штормов, но все же.

Из Англии караван судов, пополнившийся купленными на островах еще двумя транспортниками, двинул на юг, пересек Бискай и высадил в Бильбао посольство к испанскому королю Фердинанду. На Пиренеях, не смотря на окончание войны, было не спокойно, трон под вернувшимся из французского пленения монархом шатался только в путь. Самое время было договориться о возможном сотрудничестве в колониях западного полушария, когда еще вообще не понятно, получится ли эти колонии испанцам вообще удержать. Из Бильбао опять же догрузившись водой и провизией вышли 8 мая.

Дальше был переход через Атлантику с промежуточной остановкой на Канарских островах, шторм, раскидавший караван судов на десятки миль, месячная стоянка в порте Десто, что на острове Санта-Катарина, где суда вновь собирались в кучу и латали нанесенные непогодой повреждения.

Непривычные к местному климату русские крестьяне, плывущие в Америку в качестве переселенцев, жестоко страдали от жары, непривычных продуктов, плохой воды и не слишком здорового экваториального климата. Плюс двухмесячный переход через океан со всеми сопутствующими приключениями в целом дался всем не легко и людям нужен был отдых.

15 августа эскадра вновь подняла якоря и продолжила свое путешествие. Магелланов пролив прошли без особых приключений — благо заранее были подготовлены достаточно подробные лоции этих вод — и 18 сентября оказались в Тихом океане. Следующей промежуточной точкой, где предполагалось вновь пополнить запасы воды и провизии был порт Консепьсен. Южная Америка в эти времена вся кипела в буре войн за независимость, но этот участок побережья все еще контролировался правительственными войсками и был относительно безопасным. Тем более что именно вдоль побережья проходило холодное перуанское течение, которое изрядно ускорило движение эскадры. Без него плавание в добрых 8 тысяч морских миль могло затянуться еще на добрых полгода.

Трехмесячный переход вдоль западного побережья обеих Америк с несколькими короткими остановками дался всем очень тяжело. Люди даже привычные к морю, не говоря уж об обычных крестьянах, с большим трудом переносили тяготы морского путешествия, тяжелые бытовые условия, скученность и просто каждодневный однообразный вид простиравшийся на все четыре стороны куда только хватало взгляда. За эти три месяца по разным причинам погибло тридцать четыре человека, что, с какой стороны не посмотри, нужно было признать отличным результатом, достигнутым исключительно благодаря тому, что организаторы перехода не поскупились на закупку качественного продовольствия. И просто не поскупились.

Пару раз караван судов понемногу трепала непогода, смыв за борт несколько человек. Что при этом происходило в трюмах, где зеленеющие крестьяне цвета молодых весенних всходов пытались бороться с собственным вестибулярным аппаратом — словами описать невозможно. Да и не нужно, пожалуй.

Уже на широте Мехико от эскадры отделилось четыре корабля во главе с одним из фрегатов и двинулись в сторону Сандвичевых — тех которые Гавайи — островов. Одной из целей этой экспедиции было установление протектората над островами и организация там постоянно действующего русского поселения. Ну а фрегат должен был стать той дубиной, которой впоследствии подданные русского императора стали бы отгонять промышляющих в тех краях английских и американских пиратов, контрабандистов и нелегальных добытчиков зверя. Зачастую, что не было ни для кого секретом, это были одни и те же люди.

И вот наконец спустя девять месяцев, 21 декабря почти под новый 1817 год они наконец приблизились к цели.

Караван из двенадцати судов встречали в Форт-Россе с необычайной радостью. Люди, живущие в отрыве от цивилизации, на краю мира, окруженные с одной стороны воинственными индейцами, с другой — английскими разбойниками а с третьей — далеко не дружелюбными испанцами, которые, в общем-то справедливо, считали эти земли своими, рады были бы видеть даже одно новое православное лицо. А тут их пожаловало больше тысячи.

Не смотря на зимнее время — в Калифорнии температура даже зимой очень редко падает ниже нуля, держась днем на уровне около 10–14 градусов, а ночью опускаясь до 2–5 — новоприбывшие тут же развили бурную деятельность. Нужно было подготовить жилье для резко увеличившегося населения колонии, а также подобрать места для еще нескольких поселений южнее и севернее по берегу океана.

— Что скажете, Иван Александрович, — когда стихли торжества по поводу прибытия в пункт назначения, и жизнь вновь вошла в более-менее рабочее русло был собран общий совет колонии и новоприбывших. — Где лучше расположить новые поселения? Так чтобы по максимуму береговую линию за собой застолбить, чтобы оборонять место было удобно и чтоб базой для флота служить место могло.

С появлением в этих водах нескольких больших боевых кораблей, расстановка сил мгновенно изменилась. Теперь русским не нужно было бояться налетов недружественно настроенных разбойников, наоборот можно было самим открыть сезон охоты. Очень скоро, кто-то должен был почувствовать эти изменения на своей шкуре.

— Есть тут место, — ответил Кусков, который в вживую был совсем не похож на классического русского чиновника средней полосы. Окладистая борода, обветренное лицо, одежда, сшитая из шкур местных зверей, мозолистые руки рабочего человека. Очевидно, что ему работа на свежем воздухе была куда как более привычна, чем орудование пером и чернилами за столом в кабинете. — Очень удобное, верстах в восьмидесяти к югу, но там уже небольшое испанское поселение стоит.

Прозвучало двусмысленно. Видимо выражение «закон-тайга, прокурор-медведь», для этих диких мест было тоже более чем применимо.

— С испанцами ссориться не стоит, — обтекаемо ответил Беллинсгаузен, — мы через их территории еще поселенцев переправлять собирались.

— Ну если не стоит… — Кусков задумчиво глядя на карту почухал бороду. — Вот здесь место есть доброе. Сорок примерно верст к югу. Там в сушу врезается длинный узкий залив. Корабли от непогоды прятать удобно будет, лес по берегу растет, но его смотреть нужно, точно не знаю, на сколько он подходящий. Если поселение на полуострове основать, то и с суши будет его нелегко взять.

— Ладно, все посмотрим, — кивнул адмирал, когда они сообща прикинули несколько потенциальных мест в полосе сотни миль южнее и севернее Росса. Не лишенный простого человеческого тщеславия он уже перешил контр-адмиральские знаки различия себе на форму и теперь иногда неосознанно касался пальцами новеньких эполет. — А что по женскому вопросу? У меня на кораблях четыреста восемьдесят три мужских души списочного состава переселенцев. Мы предполагали набрать им жен из местных… Индианок.

— С этим проблем не будет, — расплывшись в довольной улыбке мотнул головой Кусков. — Два-три топора, нож, несколько ниток бус, отрез ткани. За такой калым, тут невест приведут целую толпу. Устанешь от желающих отбиваться.

Вообще отношение между русской колонией и индейцами были достаточно дружественными. Были конечно инциденты, да и равными себе краснокожих православные переселенцы не считали, это понятно. Но в отличии от обосновавшихся севернее протестантов, которые с легкостью уничтожали или обращали в рабство целые поселения, русские предпочитали торговать к выгоде обеих сторон.

Индейцы так же активно привлекались к работам внутри поселения, и часть из них со временем даже принимала православие и оседала в основанных русскими поселках по берегу океана. Собственно к моменту описываемых событий в «русских» поселениях на Американском континенте краснокожих зачастую жило уже больше нежели собственно белых людей из метрополии. Даже если к последним причислить немногочисленное пока потомство от смешанных браков.

— Хорошо, а то через год прибудет новая партия переселенцев, нужно будет к тому времени всех обустроить и приставить к делу.

Кусков в ответ на такое заявление только покачал головой. Прожив на этих берегах два десятка лет, он привык, что далекой власти империи в Санкт-Петербурге эти дикие места совершенно не интересны. Что-то, видимо, там резко изменилось, раз к ним проявляют такое внимание.

В течение нескольких следующих месяцев было сделана целая куча мелких, но оттого не менее важных дел. Было основано три новых поселения, одно из которых Александров-Тихоокеанский, заложенное именно в указанном Кусковым заливе в сорока верстах к северу от Сан-Франциско, должно было стать будущим центром русского судостроения на Тихом океане. Во всяком случае уже в марте там заложили две пока еще совсем небольших, пригодных только для каботажного плавания и связи между русскими поселками парусных ладьи. В крепости Росс был заложен полноценный каменный храм, поскольку раньше тут обходились небольшой деревянной церквушкой, которая совсем не тянула на центр православия Русской Америки. Были разбиты огороды, засеяны поля, подготовлены помещения для немоногочисленной привезенной из России племенной живности, отправленной «за три моря» для улучшения породы местных коров и лошадей.

Часть кораблей и сотня поселенцев ушла севернее на Аляску, где так же чувствовалось жесткая нехватка белого православного населения, боевые же корабли вышли на патрулирования вдоль берегов Американского Континента. Уже спустя несколько месяцев — а также десяток потопленных и запризованных кораблей — всем в округе стало ясно, что с русскими теперь нужно считаться. Для этого пришлось совершить несколько карательных рейдов, сжечь пяток поселений принадлежавших раннее черствевших тут себя хозяевами англичанам, повесить несколько десятков особо отъявленных мерзавцев. Вообще межгосударственные взаимоотношения в этих водах напоминали таковые в Карибском море века эдак шестнадцатого-семнадцатого. Не важно какие отношения у вас там в Европе — здесь любой встречный корабль под чужим флагом становился законной добычей, а напасть и ограбить соседа считалось делом чуть ли не обыденным.

Одновременно с активно развернувшейся деятельностью непосредственно на Американском побережье, появление русских кораблей на Гавайях сдвинуло с мертвой точки проект присоединения этих островов к Российской империи. Еще в 1816 году тут во всю развернулся барон Егор Николаевич Шеффер, сумевший уговорить короля Камеамеа I принять покровительство далекой северной империи. При этом не имея значительной военной силы, барон был вынужден постоянно лавировать в отношениях с гавайцами и считавшими эти земли своими американцами. Приход же сорокапушечного фрегата и сотни русских поселенцев, мгновенно полностью изменил расклад сил. Так попытка пиратского набега, совершенная уже в 1817 году американцами на четырех кораблях, была жестко отбита появившимся на Гавайях русским флотом. Два корабля утопили, один взяли в качестве приза, а последний только Божьим попустительством сумел удрать, бросив товарищей на произвол судьбы.

Видя такие дела и гавайский король, начавший было сомневаться в силах своих новых покровителей, мгновенно стал абсолютно покладистым. Официально Гавайское королевство вошло в состав Российской империи в качестве протектората в только 1820 году, когда с очередной партией переселенцев на острова прибыл назначенный Александром генерал-губернатор, а на Большом острове была заложена будущая столица губернии — Порт-Ушаков. В честь недавно скончавшегося русского адмирала и флотоводца Федора Федоровича Ушакова.

Что же касается самого короля Камеамеая, то его пока никто смещать или каким-либо образом ущемлять в правах не собирался. Согласно подписанного с гавайцами договору, в ведении островных властей оставалась вся внутренняя политика, а генерал-губернатор должен был лишь ведать военными и таможенными делами расположенных в стратегическом месте островов.

Откровенно говоря в начале 19 века польза от затерянного посреди Тихого океана архипелага была для большинства современников одного попаданца совсем не очевидна. Для понимания того что из этого места в будущем можно будет контролировать весь север Тихого океана, нужно знать о скором вытеснении паруса паровой машиной. Да и возможность прохождения через эти воды важнейших торговых трасс тоже выглядела более чем фантастично. С кем тут торговать-то? Китайцам практически ничего ненужно, японцы и вовсе закрылись на своих островах и носа не кажут, а население всей Океании даже включая в нее Австралию вряд ли превышало пару миллионов человек. Поэтому установление протектората над Гавайями прошло в международных отношениях практически незамеченным.

История колонизации Тихого океана окончательно выпрыгнула из проторенной колеи и двинулась по неизведанному ранее маршруту. Каким он будет теперь уже не мог предсказать никто.

Сказать, что я нервничал — не сказать ничего. Наверное, я так не мандражировал даже во время Бородинского сражения, когда сдуру попер отбивать захваченный французами редут. Там было все понятно, а главное совершенно не оставалось времени, чтобы хорошенько себя накрутить. Впереди прорвавшийся враг, его нужно уничтожить — алга!

Вокруг суетились люди, в двух шагах передо мной стоял с одухотворенным лицом митрополит. Принцессу Шарлотту ко мне подвела Елизавета Алексеевна, поставила рядом и сдала пару шагов назад. В воздухе висел тяжелый запах ладана и прочих благовоний, от которого быстро начинала болеть голова. Началась церемония.

В прошлой жизни мы с бывшей так и не дошли до венчания, обойдясь регистрацией в ЗАГСе, да и то только тогда, когда это понадобилось для «общения с государством». Поскольку жили мы тогда вместе уже несколько лет, хозяйство вели совместное, а лишних денег на пышное торжество тратить стало жаль обоим, было решено пригласить только самых близких друзей, да и отпраздновать потом в ресторанчике по соседству. Деньги мы тогда потратили на свадебное путешествие в Южную Америку. Солнце, фрукты, океан, пляжи, клубы, сальса, «куба либре». Мулатки, поразительным образом обходящиеся практически без одежды, которые соблазняют туристов внушительными выпуклостями… Хм, впрочем, это уже немного из другой оперы.

Тут же было понятно с самого начала, что без пышной церемонии мы не обойдемся. С другой стороны, денежный вопрос для нас совершенно не стоял, поэтому я, отдавшись на волю женской части семьи, просто поплыл по течению. В организации свадьбы активно учувствовала императрица плюс по такому поводу Александр вызвал из Москвы мамА, где та находилась в полудобровольной ссылке, после чего они развернули бурную деятельность по подготовке столицы к празднеству.

— И увидишь сыновей у сыновей твоих. Мир на Израиля, — закончил меж тем вступительную молитву митрополит и повернулся к нам. Хор при этом подхватил.

— Слава тебе Боже наш, тебе слава!

Я честно попытался перед церемонией выучить, что там нам будут говорить, но не справился и плюнул. Как сказал Александр: «главное стой и делай вид, что все происходящее тебе очень нравится, а все остальное — походу дела тебе подскажут». Ну вот я и стоял, не слишком вслушиваясь в слова священника, механически крестясь в нужных местах.

Обручение было назначено на день моего двадцатиоднолетия. Почему так? Кто знает. Мне, человеку из будущего такое наложение дат виделось довольно странным, однако все остальные воспринимали это как само собой разумеющееся.

Я встретил будущую жену на границе России и Пруссии 9 июня, а 22 числа Шарлотта торжественно въехала в Санкт-Петербург. К этому дню столицу нарядили, как только это было возможно. Выстроенные вдоль маршрута следования принцессы гвардейцы в начищенных донельзя мундирах сверкали на солнце надраенными медными пуговицами, золотым шитьем и отполированными штыками. Принцесса ехала в золотом ландо, запряженном шестеркой лошадей. Все сверкало и даже мальчишка-форейтор сидящий верхом на передней лошади и выполняющий сугубо техническую функцию, был одет в мундир преображенского полка.

С принцессой вместе ехали встретившие ее за городом обе императрицы. По бокам верхом камер-пажи и руководящий всей этой богадельней шталмейстер. По проезду главного экипажа, расставленные по дороге гвардейцы следовали за ним на дворцовую площадь, где потом проходили под балконом, на котором стоял сам император.

24 июня принцесса Шарлота приняла православие и официально стала Александрой Федоровной. 25 числа прошла торжественная церемония обручения. Само же венчание назначили на первое июля. День рождения Шарлотты!

Углубившись в свои мысли, я чуть не пропустил вопрос.

— Имеешь ли ты, Николай, намерение доброе и непринужденное и крепкую мысль взять себе в жену эту Александру, которую здесь пред собою видишь?

— Имею, честной отче, — машинально ответил я.

— Не давал ли обещаний иной невесте?

— Не давал, честной отче, — те же вопросы были заданы и стоящей рядом принцессе.

При всей торжественности, церемония была устроена относительно камерно. Проходила она не в одном из многочисленных соборов столицы, а в дворцовой церкви Зимнего, где присутствовали только самые приближенные. Человек двести не больше.

Бракосочетание потенциального наследника — мы с Александром договорились, что об этом будет объявлено, когда у меня родится наследник, поскольку передавать корону бездетному брат не хотел — и прусской принцессы ознаменовало существенное сближение двух государств.

Далеко не все монархи Европы при этом были рады образованию нового союза. Бонапарт, который сам подписал согласие на «отпадение» Пруссии в зону влияния России еще 1813 году, воспринял это как должное. Без восторгов, скорее, как логичное закрепление давно сложившегося положения. Англичанам в принципе любая стабилизация ситуации на континенте при живом Наполеоне была как нож к горлу. Они, оставшись в эти годы с Бонапартом один-на-один, внимательно следили за медленным восстановлением французского флота. Дело это было не быстрое: Франция и в лучшие времена была в долгах как в шелках, а ряд поражений, голод и эпидемии так и вовсе подкосили ее финансовую систему, заставляя латать дыры в бюджете перераспределяя деньги с менее приоритетных направлений. Естественно флот часто попадал под секвестр одним из первых. Так что пока островитяне могли чувствовать себя в полной безопасности.

Ну а больше всех недовольными остались австрияки. Во-первых, у самого Франца было куча дочек, которых нужно было как-то пристраивать, и потенциальный наследник Российской империи был в этом плане крайне перспективной партией. Но это как раз было не так важно. Гораздо важнее, — и это во-вторых, — что австрияки сами хотели бы «взять шефство» над сильно сдавшим за последние два десятка лет прусским королевством. Как показала практика вдвоем — ну если еще английские деньги добавить — немецкие государства вполне могли противостоять Бонапарту. А там глядишь и до восстановления Священной Римской Империи Германской Нации недалеко. Благо упразднили ее всего десять лет назад, и память о таком образовании еще не успела стереться из голов властьпридержащих.

Отпадение же Пруссии к России полностью ломало такой сценарий, оставляя австрияков один на один со всеми своими проблемами.

Остальным — всяким Шведам, Туркам и прочим Испанцам — женитьба потенциального наследника Российской империи на прусской принцессе и вовсе была безразлична.

— Ибо подобает Тебе вся слава, честь и поклонение, Отцу и Сыну, и Святому духу, ныне и всегда и во веки веков, — продолжал, тем временем, свой речитатив митрополит.

Я скосил глаза влево, туда, где стояла моя будущая жена. Девушка с широко раскрытыми глазами следила за всем происходящим, и казалось была мысленно полностью поглощена действом.

Шарлотта в целом производила скорее хорошее впечатление. Молоденькая шебутная девчонка. Красивая опять же, приятный бонус, с какой стороны не посмотри. Особо пообщаться за последние три недели нам не дали: сначала переезд, потом подготовка ко всем церемониям ну и про приличия, конечно, в этом мире никто и не думал забывать.

Принцесса, надо сказать, была совсем не в восторге, когда поняла, что выходит за возможного наследника империи. Девочка была начисто лишена политических амбиций и отнюдь не горела желанием принимать себе на голову корону. Она бы явно предпочла провести следующие тридцать лет в балах, развлечениях и путешествиях, хоть разумом и принимала свой долг, как дочери короля. Нельзя было назвать Шарлотту — вернее теперь Александру — легкомысленной… Скорее просто — легкой.

Все действо в церкви заняло как бы не целый час. Надо признать, что выдержать все это, как физически, так и морально, было тяжело даже мне, не то что хрупкой девушке. Когда все закончилось, и к нам начали подходить близкие с поздравлениями, я уже ничего не чувствовал кроме усталости и радости, что все скоро закончится.

— Ты как? — Наклонившись к жене, теперь уже жене, я тихонько спросил ее на немецком. Принцесса уже начала учить русский и даже старалась по возможности использовать язык своей новой родины, однако это был явно не тот момент, чтобы устраивать лингвистический экзамен.

— Устала очень, — также тихо ответила Александра, не переставая при этом обворожительно улыбаться и отвечать на поздравления. Сразу видно королевское воспитание.

— Потерпи немного, сейчас уже поедем домой. — Принцесса коротко кивнула, на лице ее при этом я увидел определенное смущение. Очевидно, что Михайловский замок называть домом ей было еще только суждено привыкнуть.

Быстро однако не получилось. Если бы это зависело только от меня, то я бы просто закинул жену в карету и через десять минут — благо ехать от одного дворца до другого совсем немного — мы были бы уже на месте. Но вот эта вся придворная шушера…

Вообще 1817 год, первая его половина выдалась непростой и крайне насыщенной. В Европе на фоне небывалых холодов и разразившегося из-за этого голода — ну и из-за только недавно закончившейся войны, конечно — вспыхнула масштабная эпидемия тифа. Пришлось для всех переселенцев хлынувших к нам оттуда устраивать карантинные мероприятия. Причем далеко не все были в восторге оттого, что прибывших искать лучшей доли беженцев прямо на границе заставляли вываривать все вещи, тщательно вымываться и в добавок — бриться наголо. Особенно из-за последнего страдали женщины, понятное дело. Вот только русское Министерство общественного здоровья было непреклонно: как лечить тиф я, предположим, был не в зуб ногой, а вот то, что он вшами переносится — помнил, и не стеснялся применять эти знания на практике.

Благо а продолжал курировать переселенческую программу — в том числе и так сказать ее «импортную» часть — поэтому мог напрямую влиять на связанные с переселением людей процессы. В противном случае добиваться выполнения своих далеко не всегда очевидных для местных распоряжений было бы гораздо сложнее.

Из-за этого кстати накрылось мое традиционное предсвадебное путешествие. По традиции перед вступлением в брак Романовы отправлялись в большую поездку по Европе, людей посмотреть себя показать. С родственниками опять же пообщаться бывает не лишним. Мне же пришлось оставаться в России и продолжать тащить все навалившиеся дела. Просто потому что настал очередной важный исторический момент, и свалить работу с ним связанную оказалось банально не на кого.

Впрочем, был в этом во всем и кое-какой позитивный момент. Учитывая образовавшийся у меня избыток денег, получилось прикупить кое-какие активы в Европе буквально за копейки. На подставных естественно лиц. Ничего такого: земля, недвижимость, кое-какие производства. В будущем все это обещало пригодиться для действий, которые лучше совершать без огласки.

Еще в феврале произошла первая большая буча за историю Александровского лицея. Сработала мина, которую я подложил под нее, когда составлял устав будущего учебного заведения. Заключалась она в возможности принятия на учебу детей обладателей солдатского Георгия. Поначалу, когда лицей только основывался, таких наград было выдано всего ничего, поэтому никто на этот пункт особо внимания не обратил. Но потом случилась Отечественная война 1812 года и чуть больше десяти тысяч наград обрели своих новых хозяев. Ну и как результат — через несколько лет количество детей их владельцев стало составлять достаточно заметную долю в составе учащихся. Осенью 1816 года четырнадцать мальчиков из ста поступивших были детьми георгиевских кавалеров. И это при том, что в лицей брали исключительно после сдачи достаточно сложного экзамена. Казалось бы, имеющие гораздо лучшие стартовые позиции дворянские дети тут должны были не оставить незнатным конкурентам ни шанса, но тем не менее с каждым годом солдатских детей становилось все больше.

Не смотря на дворянский бунт, нам — мне в основном как автору всего замысла — удалось удержать ситуацию в рамках статуса «кво». В конце концов мне одаренные солдатские дети, готовые рвать глотки за место под солнцем, казались гораздо более перспективным ресурсом нежели ленивые и зажратые дворянские сынки, всю жизнь получающие желаемое на блюдечке и способные только проматывать накопленные предками состояния. Выбор тут, как мне кажется, был очевиден.

— Двигай, — спустя добрых два часа, мы с Александрой все же смогли вырваться из этой круговерти и заняли место в ожидающей нас карете. Вернее, это было открытое ландо, изукрашенное резьбой и к тому же позолоченное. Сам я в такой транспорт не сел бы ни в жисть. И вот этот цыганско-ампирный фасон совершенно не вписывался в мое понятие о прекрасном, да и повторить судьбу Франца-Фердинанда тоже желания не было никакого. Тем более что улицы по маршруту следования были забиты приветствующими нас обывателями, которые махали руками, кричали что-то и вообще представляли из себя весьма непредсказуемую человеческую стихию. Благо ехать было совсем не далеко: по Невскому и потом еще немного по Садовой.

— «Этим же маршрутом, только в обратном направлении, шестнадцать лет назад мы ехали после убийства Павла», — совершенно не к месту пришла неожиданная мысль, тем более странная, что за эти годы весь центр столицы был изъезжен вдоль и поперек. — «Может дело в том, что и тогда, и сейчас эта поездка обозначала начало нового этапа в моей жизни?»

В Михайловском нас вновь попытались было взять в оборот слуги, лакеи и прочие любители суетиться, я даже не знал, что у меня во дворце их столько вообще есть. Тут уж я не стерпел и рыкнул, что уж как-нибудь сам разберусь что мне со своей женой в личных покоях делать.

— Прочь! Все прочь! — Я подхватил жену на руки, Александра только тихонько пискнула и сжалась комочком, и таким макаром поднялся к себе на второй этаж. Учитывая мои сто килограмм живого веса и в лучшем случае шестьдесят жены, я даже не запыхался.

Вообще для будущей императрицы — если ничего в истории по этому поводу принципиально не поменяется — были выделены отдельные покои радом с моими. Отдельная спальня, будуар, туалетная комната, комната для слуг — в общем все что нужно для жизни молодой аристократки. Никогда не понимал смысла такого разделения, предпочитая спать с женщинами в обнимку, но раз нужно — то пусть будет. Однако сейчас я ничтоже сумняшеся отнес новоиспеченную жену в собсвенную спальню.

— Будем считать, что самое страшное мы сегодня пережили, — облегченно выдохнул я, когда мы остались одни. — Нужно приказать принести ужин сюда, выходить наружу нет никакого желания.

— Хорошо, — кивнула принцесса. Видимо с тем, что самое странное уже позади, она была не совсем согласна. Не удивительно в общем-то, учитывая местные достаточно жёсткие и патриархальные нравы. Не хочу даже думать, какие советы ей там надавали перед первой брачной ночью. В любом случае было видно, как девушку мелко потряхивало от волнения, — можно мне что-то попить.

— Конечно можно, — я подошел к барному столику, взял стакан и налил в него из графина воды.

— Спасибо, — руки принцессы заметно подрагивали.

— Не беспокойся, — никогда не любил и не умел успокаивать женщин. Слова тут чаще всего просто бесполезны, поэтому я просто подошел и обнял свою уже жену, — я тебя не обижу.

Несколько минут мы вот так простояли — молча, прижавшись друг к другу. Потом я отстранился вгляделся в лицо Александры — та вроде немного успокоилась, во всяком случае откровенно дрожать перестала — и осторожно ее поцеловал. Принцесса сначала несмело, но уже спустя несколько мгновений достаточно страстно ответила на поцелуй.

В общем и в целом, если не вдаваться в подробности, первая брачная ночь прошла как надо. Принцесса, вернее теперь уже великая княгиня, была понятное дело, неопытной, но весьма прилежной ученицей и к счастью не относилась к тем девушками, которые предпочитают «лежать на спине и думать об Англии». Учитывая современное половое воспитание, вернее его отсутствие, я бы ничему не удивился.

Единственное что немного смазало вечер — это обилие хитросделаных застежек на свадебном платье, которые доставили, надо признать, изрядное неудобство. Прокляв все, тихо ругаясь на себя, за то, что решил разбираться с ними самостоятельно без помощи прислуги, я трудом смог снять это белое кружевное чудовище со своей жены, за что, впрочем, был немедленно вознагражден.

Так началась моя семейная жизнь в этом мире.

— Николай Павлович?

— Да, Николай Николаевич? — Я поднял взгляд на просунувшегося в кабинет Муравьева.

— К вам Александр Христофорович, — в голосе секретаря послышалась вопросительная нотка. Мол пускать или нет: о визите глава СИБ не предупреждал, да и виделись вроде как неделю назад на заседании Госсовета.

Муравьев, оказался просто неоценимым сотрудником, быстро превратившись из просто секретаря и помощника в руководителя канцелярии. Сначала он подмял всех буквально явочным порядном, а потом принес проект придания структуре официального вида. Все как я люблю — здоровое честолюбие и умеренная инициатива.

— Ну приглашай, — я пожал плечами. — Александр Христофорович не тот человек, который будет по пустякам тратить свое и мое время.

Муравьев кивнул и исчез за дверью. Через несколько секунд на его месте возник Бенкендорф собственной персоной.

— Доброе утро, Николай Павлович, прошу прощения за такой набег, однако у меня новости… В общем я подумал, что такое не грех будет сообщить и лично, — глава СИБ выглядел немного смущенно, но при этом явно пребывал в прекрасном расположении духа.

Новая форма СИБ мне очень нравилась. Стильная и минималистическая, лишенная большей части шитья, тесьмы и прочих галунов с клапанами. Темно-синяя основа с красной оторочкой, строгий стоячий воротник, погоны вместо эполет. Все говорило о том, что эти люди не на парад вырядились, а дело делать.

— Доброе утро, присаживайтесь, чем вы собираетесь меня сегодня радовать? Может чаю? Или кофе?

— Благодарю, с удовольствием выпил бы чаю, не успел сегодня позавтракать. Вот, — Бенкендоф протянул свернутую трубочкой газету, а сам присел на стул для посетителей по ту сторону рабочего стола, — на первой же странице.

Газетой, отпечатанной на не очень приятной на ощупь желтоватой бумаге — я машинально сравнил ее с моей «Правдой», причем сравнение получилось в пользу русского издания — оказалась британская Times.

— Ну давай посмотрим, что пишут про нас островные вражины, — я встряхнул газету, поворачивая к себе лицевой стороной и моментально отметил, как усмехнулся в ответ на мои слова Бенкендорф. При русском императорском дворе у меня сложилась репутация достаточно нейтрального человека, ровно относящегося ко всем участникам большого европейского концерта, и только близкие люди знали, что англичан я среди прочих выделял, причем в отрицательную сторону. — Ага! Ого! Ничего себе, какой интересный поворот.

На передовице большими буквами заголовок сообщал о взрыве неустановленной еще природы в доме семьи известного банкира Натана Майера Ротшильда. Статья была естественно на английском, причем на английском газетном, поэтому мне понадобилось некоторое время чтобы вчитаться в текст и поймать его суть.

— 'Вчера 18 августа во время семейного ужина в доме на Брук-стрит стрит, принадлежащем известному банкиру и финансовому спекулянту Натану Ротшильду, произошел мощный взрыв. В результате дом загорелся через несколько минут обрушился внутрь, погребя под собой всех членов достаточно известного в Сити семейства. К счастью пожар удалось быстро остановить и потушить, не позволив перекинуться на соседние строения. Если не считать выбитые в радиусе ста футов стекла остальные здания по Брук-стрит не пострадали.

Пожелавший остаться анонимным чиновник из Лондонской Ратуши, сообщил что, по всей вероятности, взрыв произошел в подвальном помещении под домом, что с одной стороны и привело к быстрому обрушению всей конструкции, а с другой — уберегло жителей города от больших разрушений.

«Примерно двести фунтов пороха, вряд ли меньше», — добавил чиновник, комментируя возможное количество устроившего переполох огненного зелья.

По предварительным данным кроме самого отца семейства под завалами могут находиться его жена и пятеро несовершеннолетних детей в возрасте от двух до десяти лет, а также неустановленное количество домашней прислуги. Вероятность того, что кто-то из находившихся в доме в момент взрыва выжил — крайне мала. К сожалению человеческая плоть просто не способна сопротивляться таким высоким температурам'.

Дальше шли долгие рассуждения о том мог это быть несчастный случай или все же убийство, а также то, кому это выгодно. В целом журналисты сходись на том, что Ротшильд был далеко не самым приятным человеком, и желающих отправить его на тот свет могло быть более чем достаточно.

Быстро прочитав статью до конца, я поднял глаза на сидящего напротив главу разведки.

— А не слишком это… — Я сделал неопределенный жест рукой, — громко. Дети опять же. Мы разве воюем с детьми?

Не то чтобы у меня действительно сильно расшалилась совесть, скорее меня волновал другой, не озвученный еще вопрос. Александр Христофоровоч был верным псом, начисто лишенным дурной инициативы и никогда бы не решился на такую акцию без соответствующей на то санкции. Я ее не давал, значит ее дал император. При том, что куратором СИБ от правящей фамилии был все-таки я, да и создавалась структура изначально моими руками, ситуация выглядела достаточно скверно. Как будто меня потихоньку от рычагов влияния на спецслужбу оттирают. Не хорошо.

— Не было других вариантов, мы все перепробовали. Хотели изначально повара подкупить, но там подойти не удалось. На улице пытаться перехватить, так он, собака, постоянно с охраной, можно было бы еще и прохожих зацепить, да и получилось бы еще громче на выходе, — было видно, что Бенкендорф сам не в восторге от решения этой задачки, но при этом не капельки не сомневается в правильности своих действий. Он немного подумал и добавил, — мне его императорское величество приказал действовать.

Все-таки за эти годы я слишком сильно повлиял на брата. Рупь за сто, в той истории, он бы разрешение на такую операцию не дал бы ни в жисть.

— Понятно… — Я откинулся на спинку кресла и попытался понять, что чувствую. Радость? Облегчение? Удовлетворение? Можно ли сказать, что я доволен таким исходом? Пожалуй, что и доволен. Понятное дело, что Воронцова это не вернет, да и никак принципиально на общую ситуацию не повлияет: на место выбывших быстро встанет еще десяток. Но с другой стороны и оставлять убийство своего человека без отмщения я тоже не мог. Глядишь, следующий раз желающий сыграть грязно подумает не два раза, а тридцать два. — Пусть будет так. Спасибо вам Александр Христофорович за эту операцию. От меня лично спасибо.

— Рад стараться, ваше императорское высочество, — Бенкнедорф подскочил со стула и молодецки щелкнул каблуками вызвав у меня приступ неконтролируемого смеха.

Бабах!

— Твою мать! — Я инстинктивно втянул голову в плечи и обернулся в ту сторону откуда раздался взрыв.

— Не беспокойтесь, Николай Павлович, это горы взрывают.

— Я не беспокоюсь, — немного ворчливо ответил инженеру. — Просто неожиданный громкий звук. Расскажите лучше, как дела продвигаются. Знаете, читать сухие строчки отчетов — это совсем не так интересно, как слушать собственными ушами.

— Да, конечно, ваше императорское высочество, — Рерберг переступил через валяющееся прямо на дороге бревно, — и указал рукой на небольшой домик, казавшийся небольшим островком стабильности посреди бесконечного хаоса стройки. — Давайте пройдем в дирекцию, там и бумаги все в наличии и потише все-таки будет.

Я только недовольно покачал головой. Не смотря на бравурные отчеты, стройка — уже на стартовом этапе — начала отставать от графика. Местные на это смотрели философски, а вот мне растягивать «удовольствие» совсем не хотелось. Поэтому в сентябре 1817 года я решил совместить приятное с полезным. Схватил новоиспеченную жену в охапку и устроил круиз по российским рекам в сторону Нижнего Тагила. С какой стороны не посмотри сомнительного свойства свадебное путешествие, однако ничего лучше все равно в ближайшее время не предвиделось.

В Европе на фоне происходящего катаклизма, а по-другому это назвать было просто невозможно, потихоньку начал бунтовать народ. Кое-как пережившие зиму 16–17 годов люди надеялись на хороший урожай, однако погода вновь подвела. Пусть не так как в шестнадцатом году, но урожаи были очень далеки от ожиданий. Ну а запасов-то на вторую голодную зиму уже просто не осталось.

Сначала доведенные до отчаяния люди, которым просто нечего было жрать, стали выходить на большую дорогу. В городах стихийно возникающие толпы стали грабить магазины. Особенно в этом плане отличилась Вестфалия, где продолжал просиживать штаны на троне непутевый брат Наполеона Жером. Потом кто-то бросил клич, что во всем виноваты дворяне и особенно французы, причем эта сугубо политическая уже мысль достаточно быстро овладела массами, что намекало на солидную подпитку ее дензнаками. Не нужно было быть гением, чтобы понимать, чьи островные уши за этим торчат.

В итоге Бонапарту пришлось поднимать армию и вводить ее на территорию всего Рейнского союза, пока бунты не переросли в полномасштабную общенародную революцию. За всей этой катавасией с интересом наблюдали Австрия и Пруссия, которые и сами готовы были всегда прийти не выручку. Была бы выручка.

Было неспокойно в Испании. Противостояние между Королем Фердинандом и кортесами постепенно переросло в открытую гражданскую войну. Пока стычки были только локальными, стороны копили силы готовясь к окончательному решению вопроса, но чувствовалось, что полыхнуть может буквально в любой момент.

В такой ситуации отправленное в еще в прошлом году посольство на Пиренеи добилось полнейшего успеха. Поначалу, пока ситуация в самой Испании была неопределенной, Фердинанд долго-долго мурыжил наших послов, не говоря ни да ни нет, выставляя заведомо неприемлемые условия и всячески уклоняясь от конкретных решений. Он был явно не в восторге от активизации Российской империи на том направлении, очевидно, что еще один сильный игрок на Тихом океане Фердинанду не был нужен совершенно.

Так продолжалось до начала 1817 года, когда на фоне голода в Европе и на полуострове тоже начались заметные проблемы. Скачком выросли цены на продукты, бедняки начали в прямом смысле умирать с голоду, но хуже того — в казне просто не оказалось денег на выплаты жалования солдатам и офицерам. Это не могло не иметь значительных последствий.

В январе вспыхнуло восстание в Галисии, через две недели взбунтовались солдаты в Кадисе. Посланные из столицы на юг полки 19 февраля были разбиты в стычке у моста через Гвадалквивир у селения Монторо. Битвой это безобразие назвать язык не повернулся бы даже у самого оптимистичного хрониста. С обеих сторон встретились две примерно одинаковой степени оборванности банды и победила та, которая была более голодной. Когда жрать нечего порой открываются невиданные ранее вершины храбрости.

Фердинад, окопавшийся в северных провинциях страны мгновенно стал куда более сговорчив, благо один раз он уже кусок страны отдал, так что подписывать сомнительного свойства соглашения ему было не привыкать. Король к этому времени уже готов был на многое — чуть ли не на все — ради получения хоть сколько-нибудь существенной помощи со стороны.

26 марта был подписан договор между Российской империей и Испанским королевством о сотрудничестве и совместных действиях в колониях. По нему Испания отказывалась от претензий в пользу России на все земли в Северной Америке лежащие севернее 42 параллели. Учитывая, что там не было испанских поселений и близко, это была такая себе уступка. Кроме того, Испания передавала в аренду на сто лет земли Северной Калифорнии от 38 до 42 параллели. Тут уже испанские поселения имелись, хоть и не многочисленные, и главным условием было не притеснение местных испанцев и не ущемление католической церкви на этих землях.

Кроме того, договорились о том, что Россия получит возможность наладить транзит грузов и переселенцев через Центральноамериканский перешеек, с тем условием, что наши войска будут охранять указанную территорию, а также при необходимости содействовать лоялистам в войне против местных сепаратистов. Ну и по мелочи — поставки оружия, продовольствия в кредит, мир, дружба, жвачка. Жаль только, что договор подписали поздно и вторая группа переселенцев, отправившаяся в Русскую Америку, вынуждена была последовать по стопам первой. По длинному маршруту в обход всего Южноамериканского континента. Хотя с другой стороны маршрут через Никарагуа все равно раньше года эдак девятнадцатого, а то и двадцатого вряд ли бы заработал. Слишком уж велики расстояния и слишком уж медленно в эти времена двигается транспорт. А туда и войска нужно перекинуть и снабжение наладить и с местными как-то договориться. Маршрут опять же проработать заранее. Быстро все это не организуешь.

Пока, в общем, не было понятно, чем все закончится, однако для путешествий по Европе время было совершенно точно не самое лучшее.

На Урал мы отправились на одном из первых больших грузопассажирских пароходов, предназначенном не только для кротких местных рейсов вокруг столицы, но и для длительных переходов по большим Российским рекам. Девяностосильная машина с определённым трудом тянула пузатую плоскодонную баржу, иногда почихивая черным дымом, однако это было все равно гораздо быстрее чем под парусом или на веслах. Александра была в восторге: чего-чего, а пароходов пока еще кроме России мало, где можно было встретить. А так чтобы это были не просто игрушки, рассчитанные на увеселение почтенной публики, а действительно рабочие лошадки, так и вовсе. В Нижний Тагил мы прибыли 27 сентября под аккомпанемент зарядивших мелких осенних дождей.

— Вот присаживайтесь, Николай Павлович, извините за беспорядок, сами понимаете…

— Не особо, если честно, — то что я видел вокруг, мне не очень нравилось. Стройка стройкой, но и полный кавардак разводить тоже — последнее дело. — С чем связано отставание от утверждённого графика?

— Сложный рельеф, ваше императорское высочество, — Рерберг уловил в моем голосе приближающуюся грозу и перешел на более официальный язык. — Холмистая местность, приходится много проводить взрывных работ.

— Я думал с появлением нитроглицирина, эти работы наоборот ускорятся? — Я недоуменно поднял бровь, — на сколько я понимаю, новая взрывчатка куда более подходит для подобной деятельности чем тот же пироксилин, не говоря уже про черный порох.

Да, у нас наконец-то появился нитроглицерин. Пока еще в совсем небольших количествах и с большими проблемами — минимум два случая гибели рабочих, это то, о чем я знал, о всяких мелких инцидентах мне даже не докладывали — но тем не менее это был прорыв. Как оказалось, теоретически технология производства нитроглицерина сама по себе не слишком сложная. Основная проблема была в чистоте используемых компонентов, в которых даже наличие небольшого количества посторонних примесей изрядно увеличивало шанс на спонтанный взрыв. А вот с эти как раз дела обстояли весьма и весьма посредственно. Ну и конечно, не смотря на десятилетний уже опыт работы со взрывчаткой на нашем химическом заводе, подготовленных кадров все равно постоянно не хватало. Даже открытие вечерней школы для рабочих и отдельно — такого себе техникума при производстве никак не успевало закрывать кадровый голод постоянно расширяющихся фабрик. Привлекать же переселенцев из-за границы к «стратегическим» и «секретным» производствам я все еще считал слишком опасным. Тем более, что химическое производство пока еще оставалось под Питером — хоть мысль перенести его куда-нибудь в глубь страны уже имелась, — а значит всяких посторонних глаз тут было как блох на собаке.

— Это конечно так, ваше высочество, — пробормотал Рерберг. Инженер был в сущности еще очень молодым парнем и опыта управления такими большими стройками у него не было. Проблема была только в том, что подобного опыта еще не было ни у кого в мире. До нас столь масштабных железнодорожных строек еще просто никто не затевал. — Вот только с применением нитроглицерина на практике существуют известные проблемы. Не смотря на все меры предосторожности за четыре месяца у нас шесть несчастных случаев, четыре человека погибли.

— Понятно… — То, что с нитроглицерином начнутся проблемы, было очевидно с самого начала, однако изготовить из него динамит оказалось тоже не так просто. Над этим сейчас активно трудились мои химики, но до получения результата было еще достаточно далеко. К сожалению, с чем нужно смешивать капризную взрывчатку для придания ей большей стабильности, я не помнил, приходилось работать методом тыка. Научного и не только. — То есть проблема только во взрывчатке?

— Не только, — пожал плечами инженер. — Остро не хватает рабочих рук, местность вокруг не самая густонаселенная.

— Тааак… — Чувствуя, что нащупал корень проблемы протянул я, — и сколько сейчас человек работает на стройке.

— Не знаю, — пожал плечами Рерберг.

— В каком смысле не знаете?

— Ну… Они то приходят, то уходят.

— А зарплату вы скольким людям платите? — Я нехорошо прищурился, глядя на мгновенно вспотевшего инженера. То, что на стройке будут воровать — очевидное дело. Вот только вопрос в проценте сворованного и в соблюдении сроков а также качества строительства. Пока воруют по чуть-чуть, и это глобально не вредит работе, я был готов мириться с традиционным русским недугом. В конце концов всех казнокрадов не пересажаешь, но тут воровство явно пошло во вред делу. — Где у вас зарплатные ведомости? Сколько вообще получают тут работники?

— Не знаю, ваше императорское высочество, я такими вещами не интересуюсь.

— А чем вы интересуетесь, могу я поинтересоваться?

— Непосредственно ходом строительства, ваше императорское высочество.

— Понятно… — Я пробарабанил пальцами по столешнице, — а ну ка пойдем за мной!

Я поднялся и решительно двинул на улицу. Никогда не любил делать разносы, однако порой без хорошего пинка было просто не обойтись.

Строительная площадка выглядела такой себе гусеницей, медленно ползущей вдоль размеченной трассы. Где-то там впереди еще подрывали скалы, чуть ближе занимались формированием насыпи, потом укладкой шпал и рельс. По уже построенному железнодорожному полотну к месту строительства от Нижнего Тагила подвозили все необходимое: стройматериалы, инструменты, провизию. Пока повозки были на конной тяге, но уже в следующем году мы собирались переправить на Урал первый экспериментальный магистральный паровоз, способный тянуть несколько полноценных гружёных вагонов. Это должно было значительно упростить всю логистику стройки.

С началом дождей местность начала стремительно размокать, что явно тоже не добавляло скорости строительству. При этом отсыпать дороги щебнем — простейшее и напрашивающееся само-собой решение — почему-то никто не озаботился. И это при том что при взрывных работах этого добра должно было оставаться с запасом. Понятно почему — исключительно по общей русской безалаберности.

— Ты, — я подошел к одному из рабочих только что закончивших укладку очередной шпалы и засыпающим ее щебнем.

— Я, ваша милость… — Мужик выглядел совершенно обыденно: суконный кафтан, перепачканный пылью, такие же штаны, лапти с обмотками, на голове почему-то теплый не по погоде треух. Впрочем, выглядел головной убор столь потрёпанным, что вероятно уже мог считаться скорее всесезонным, чем зимним. Обветренное лицо и растрепанная борода затрудняли идентификацию возраста, но на первый взгляд я бы дал рабочему лет тридцать.

— Ваше высочество, — перебил мужика Рерберг.

— Да какая разница, — отмахнулся я. Вот бы еще сейчас перед мужиком с лопатой титулами хвастаться. — Тебе сколько платят за работу?

— Дык это… — Мужик, явно не ожидавший такого вопроса немного растерялся. Почесав затылок здоровой мозолистой пятерней, он потупил несколько секунд и выдал ответ, — четыре копейки в день. Ваше высочество.

— Что за херня⁈ — Вызверился я на Ремберга, — почему у нас по смете двадцать копеек заложено, а он четыре получает.

— Не могу знать, ваше высочество, — и так не очень высокий инженер казалось съежился до совсем карликового состояния.

— Тебя кто на работу нанимал? — Я вновь повернулся к мужику. С ним я постарался говорить максимально спокойным голосом. У простых мужиков было неприятное свойство замыкаться в себе и кивать болванчиком, если на них начинаешь давить, а мне нужны были подробности. Да и не виноват был мужик совершенно ни в чем, чтобы на него кричать.

— Не нанимались мы, — пожал плечами рабочий. — Из крепостных мы Пермской губернии. Приехали к нашему барону деловые купчишки, он нас и сдал на работы. Обещали платить десять копеек в день, но тут кормежка, жилье, штрафы всякие… Вот и выходит копейки четыре на круг, может меньше даже.

— Тааак… — Это явно выходило за рамки десяти условных процентов воровства, которые я готов был терпеть. Если тырят три четвертых от выделенной суммы, то это точно выходит за все мыслимые и немыслимые пределы.

При детальном рассмотрении оказалось, что вместо найма свободных рабочих — благо это Урал и кроме крепостных крестьян тут были еще и свободные, плюс в эти места за последние несколько лет было переселено около сорока тысяч душ — за деньги, руководство стройки предпочло договориться с помещиками из центральных губерний и притащить оттуда бесплатную рабочую силу. По документам деньги шли как жалование в полном объеме, а на практике рабочих даже кормили как попало. Все это быстро привело к тому что горе строители начали умирать пачками и пытаться отсюда сбежать. Естественно все утвержденные графики быстро стали съезжать «вправо».

Пришлось отправлять Александру в столицу, а самому оставаться на месте и брать контроль за стройкой в свои руки. Не то, чтобы я действительно в этом что-то смыслил, но само присутствие великого князя, двух десятков шныряющих по округе егерей и нескольких служащих из СИБ — их я вызвал уже когда понял, что сам не справлюсь — изрядно дисциплинировало местных махинаторов. Нет, нескольких особо отъявленных казнокрадов пришлось конечно отправить на каторгу, куда же без этого, но остальные, более вменяемые, быстро научились работать нормально.

— Федор Иванович, — записывающего в журнал результаты качественных испытаний последней партии начальника участка, окликнул молодой посыльный. Забавный вихрастый паренек, напоминал пробившемуся с самых низов рабочему себя в молодости. Такой же бойкий и неунывающий, — вас это… К директору зовут. Срочно.

— Что там? — Подняв голову от уходящих вниз рядами чисел спросил Федор. Парнишка только плечами пожал, потом задумался на несколько секунд и выдал дополнительную информацию. — Начальство приехало большое. Всех разогнали, чтобы никто просто так по территории не слонялся.

— Понятно, иду. — Рабочий со вздохом закрыл журнал, сунул его в несгораемый шкаф к кипе прочих различной важности бумаг, закрыл ключом и пару раз хекнув на мягкий восковой кружок, придавил ее личным оттиском.

Безопасность на заводе была поставлена во главе угла. Логично, учитывая, что производство работало с порохом и другими взрывчатыми веществами. С одной стороны, нужно было защищать рабочих от самих себя, чтобы они по дурости не взорвались и не подняли на воздух весь завод. Это, по правде говоря получалось это не всегда. Мелкие происшествия случались регулярно: оторванным на работе пальцем или ожогом на щеке тут кого-то удивить было сложно. За несоблюдение техники безопасности на заводе нещадно штрафовали, а порой и вовсе выставляли за забор без лишних разговоров, что, впрочем, остальными воспринималось с определенным пониманием. Отправиться на тот свет из-за чужой глупости желающих было не так много.

С другой стороны, шныряющие тут и там охранники, набранные из недавних отставников, пристально наблюдали за соблюдением секретности. Чего-чего, а всяческих интересных секретов на заводе было более чем вдоволь, поэтому тут существовала достаточно жесткая система безопасности, направленная на недопущение утекания важной производственной информации на сторону. Производственная площадка была обнесена высоким забором, периметр которого патрулировали накрученная начальством стража, через проходную можно было пройти только по предъявлении соответствующего документа, а весь завод был поделен на участки. Каждый работник имел доступ только к своему рабочему месту, просто так слоняться по территории было строжайше запрещено.

Ежемесячно охране завода устраивалась проверка, специально нанятые великим князем люди пытались проникнуть на охраняемую территорию или подкупить кого-нибудь из работников, чтобы пролезть в святая святых и условно выкрасть хранящиеся там секреты. Попервой аудиторам нередко сопутствовал успех, что выливалось в массовом депремировании всей службы охраны, а несколько откровенно нерадивых работников и вовсе лишились своих — весьма нужно признать теплых — мест. Со временем охрана наблатыкалась перехватывать разных темных личностей еще дальних, что называется подступах, и откровенные провалы стали совсем редки. Впрочем, полностью они не исчезли, что позволяло держать заводскую стражу в известном тонусе.

— Добрый день, господа, — поздоровался Федор с начальством, войдя большую комнату для переговоров. Там за массивным овальным столом красного дерева сидел директор завода Ющевич, руководитель всего химического направления деятельности великого князя граф Севергин и еще несколько неизвестных начальнику участка персон. Судя по их дорогим одеждам — один из гостей, весьма молодо выглядящий на лицо, щеголял даже генеральскими эполетами и именно его облик показался вошедшему смутно знакомым — посетители были людьми высокого статуса.

— А это наш Федор Иванович Попович, — представил остальным вошедшего Ющевич. — Именно о нем мы я вам и писал. Молод, талантлив, работоспособен. Уважаем среди работников, но при этом не допускает панибратства. Не брезгует самообразованием. Хороший работник с задатками руководителя. Все как вы любите, ваше императорское высочество.

В этот момент, Федор наконец вспомнил откуда ему знакомо лицо молодого генерала. Это именно он десять лет назад отправил его на тайное задание, которое принесло в итоге двести пятьдесят рублей — трехлетний его оклад на секундочку на тот момент, если без премий и доплат считать — и особое расположение начальства.

Тот короткий эпизод во многом изменил жизнь мастерового. На полученные деньги он смог нанять преподавателей и сдать экстерном курс столичного коммерческого училища, что открыло перед молодым рабочим перспективы карьерного роста. Теперь, став руководителем участка и имея в подчинении два десятка рабочих, Федор мог с уверенностью сказать, что воплотил свою детскую мечту. Он обретался в столице, хорошо зарабатывал, жил в выделенных от завода меблированных комнатах, которые деревенским родителям и не снились. Счастливо женился недавно на дочери купца третьей гильдии и уже имел двух маленьких детей.

— Мы кажется знакомы, — прищурившись посмотрел на вошедшего великий князь. — Во всяком случае лицо я ваше уже точно где-то видел.

— Да, ваше императорское высочество, — кивнул Федор, присаживаясь на указанный ему стул. Сорочка на спине под шерстяным сюртуком, не смотря на холодное время года, мгновенно повлажнела: сидеть со столь высоким начальством за одним столом бывшему рабочему еще не доводилось. — Десять лет назад, я по вашему распоряжению передал какие-то образцы неким темным личностям. О чем мне было в последствии приказано молчать под страхом увольнения.

— Ах да, помню, — улыбнулся князь. — Англичане после этого тысяч двести фунтов и три года, по моим данным на бессмысленные эксперименты потратили. Хорошая была подстава.

Николай Павлович довольно улыбнулся, откинулся на спинку кресла и жестом указал директору самому вести разговор с подчиненным. Юшкевич, который в присутствии высокого начальства видимо тоже чувствовал себя не слишком комфортно, постоянно суетился, поправлял воротник сорочки и немного покашливал, кивнул и озвучил причину вызова.

— Тебя пригласили сюда Федор Иванович, чтобы поговорить о твоем будущем, — начал было директор, отчего начальник участка мгновенно напрягся. Заметил это и Юшкевич. — О нет, не переживай. Ничего плохого. Дело в том, что нитроглицерин над технологией промышленной выделки которого вы с вашими подчиненными трудились последние три года, можно сказать, прошел проверку практическим применением. Я же правильно понимаю, ваше императорское высочество.

— О, да, — кивнул великий князь. — Максимально полезное изобретение. Только очень нестабильное и очень опасное.

— Да, так вот мы столкнулись с необходимостью, — продолжил Юшкевич, — существенно нарастить выпуск нитроглицерина, для чего планируется создание отдельного производства. Собственно, это будет полноценный завод на две-три сотни рабочих. И именно на твоей кандидатуре в качестве директора, Федор Иванович, мы посовещавшись решили остановиться. Что скажешь?

Такое предложение мгновенно выбило из колеи Поповича. Нет, он конечно мечтал когда-нибудь вырасти до директора «собственного» предприятия, однако, будучи человеком здравомыслящим, смотрел на такую возможность весьма умозрительно.

— Кхм-кхм, извините. — Откашлялся Федор, вытащил из нагрудного кармана платок и аккуратно промокнул неожиданно выступивший на лбу пот. — Я, конечно, согласен. Только… Почему я? Я со своими людьми же больше исследованиями занимался чем производством. Не уверен, что потяну… Да и, если честно, кто всерьез будет слушаться крестьянского сына, когда среди рабочих и инженеров не только мещане, но и дворяне попадаются?

— А что с этим есть проблемы? — Николай Павлович удивленно посмотрел на Юшкевича. Тот только поморщился и неопределенно пожал плечами.

— Случается-с, к сожалению.

— Понятно… — Протянул наследник, причем прозвучало это весьма и весьма нехорошо. — Ну с местничеством мы будем беспощадно бороться. А от всяких дурных мыслей у меня средство есть.

Николай Павлович встал, — все присутствующие тоже автоматически поднялись со своих мест — протянул руку в которую ему сопровождающий тут же вложил бархатную коробочку и какой-то официального вида документ.

— Что это, ваше высочество, — открыв коробочку Федор тупо уставился на ее содержимое. Когнитивные функции неожиданно отказали бывшему рабочему.

— Орден Александра Невского, — усмехнувшись такой реакции ответил наследник. — Третьей степени. Поздравляю.

Этот орден только годом ранее получил вторую и третью степени и начал вручаться за важную не героическую работу обычным людям. В тех случаях, когда «Владимира» было слишком много и по статуту он был не положен. Третья степень «Александра» быстро стала «популярной» среди мелких чиновников, разночинцев, изобретателей и прочих работников тыла. Учитывая девиз ордена «За Труды и Отечество» — достаточно логичный выбор.

Забавно и немного парадоксально, учитывая то, что сам Александр Невский был известен ширнармассам в первую очередь как полководец и защитник русской земли от иностранных захватчиков. Все врученные до 1817 года «Александры» были автоматически приравнены к первой степени согласно обновленному статуту ордена.

— Э… — Только и смог проблеять Федор, — извините не знаю, что нужно отвечать в таких случаях.

— Ну, учитывая, что вы погон не носите и военным уставам подчиняться не обязаны, думаю, простого «спасибо» будет более чем достаточно.

— Спасибо, — окончательно смутившись и залившись густой краской, ответил будущий директор завода. И добавил спохватившись, — ваше императорское высочество.

— Ну теперь, поскольку орден дает право на личное дворянство, никаких вопросов насчет подчинения возникнуть не должно. А если все же возникнут, можешь ссылаться лично на меня, я вполне способен всем все доходчиво объяснить, — Николай Павлович сел обратно на стул, после чего за ним опустились все остальные. — Что касается предыдущих озвученных вопросов… Вы не могли бы не курить, не переношу запах табака.

— Да, прошу прощения, ваше высочество, — Юшкевич, потянувшийся было за папиросой торопливо сунул ее обратно в портсигар.

— Так вот, — продолжил мысль наследник. — Работа над нитроглицерином не закончена. Да, да, вы не ослышались. К сожалению, использовать его в таком виде чрезвычайно сложно. Просто опасно. Поэтому вам предстоит продолжить работу и найти способ флегматизировать вещество дабы детонация была более предсказуемой. От огня или от капсюля детонатора.

— Думаете это возможно? — Первый раз подал голос, сидящий чуть дальше Севергин.

— Без сомнения, — кивнул великий князь. Почему собравшиеся люди, явно гораздо более сведущие в химии нежели представитель царствующего дома столь доверяли его мнению, осталось для Федора загадкой. Выяснять такие тонкости он естественно не собирался. — А теперь ложка дегтя в бочке меда. Новый завод будет строиться не в столице — заниматься производством опасной взрывчатки в большом городе — просто глупо.

— А где, ваше императорское высочество? — Вырвалось у Федора.

— Поедешь ты Федор в Самару.

— В Самару? — Удивленно воскликнул будущий директор. — Но… Я там даже не был ни разу.

О том, что он не был нигде дальше двухсот верст от столицы Федор предпочел вообще умолчать.

— Ничего, — мотнул головой Николай Павлович. — Дадим тебе хороших помощников, архитектора толкового, строителей опытных. Земельный участок уже выкуплен, подготовительные работы начаты, так что как вскроется река, передашь тут дела и двинешь на юг. Аль не хочешь переезжать?

Вопрос был, что называется, с подвохом. Федор немного помолчал, но все же ответил.

— Переезжать конечно не хочется, тут быт налаженный, жена, дети маленькие, но раз надо так надо. Приложу все усилия дабы оправдать доверие, ваше императорское высочество.

— Молодец, — кивнул наследник и вновь поднялся на ноги. Все тут же тоже встали. — По всем техническим вопросам можешь консультироваться с Василием Михайловичем. Он человек опытный, и по стране поездить успел и производств наладил уже поди не один десяток. В случае же возникновения каких-то серьезных проблем, не стесняйся обращаться в мою канцелярию, мне обязательно сообщат.

На этом встреча закончилась. Наследник со свитой попрощался со всеми и покинул завод, Федор же остался сидеть в переговорной зале, переваривая все случившееся. Его жизнь неожиданно вновь совершила резкий поворот. Оставалось надеяться, что поворот этот будет к лучшему.

Я стоял опершись на каменный парапет и рассматривал лежащий внизу город. В огненных лучах закатного Солнца Питер был особенно прекрасен. В воздухе одуряюще пахло весной. Как раз начали распускаться вишни, и сладковатый запах цветов буквально переполнял обитателей столицы. Еще и погода выдалась на редкость удачной, температура несколько дней держалась в районе двенадцати-четырнадцати градусов, что для города на Неве, да еще и в эти времена — названные в будущем Малым ледниковым периодом — было огромной редкостью.

Конец зимы и начало весны 1818 года прошло под знаком большого аудита собственных предприятий. То что я увидел на строительстве железной дороги натолкнуло меня на мысль о том, что и в других местах стоит перепроверить бухгалтерские книги. И не зря.

Воровали буквально все. Начиная с последнего поваренка Михайловского замка, который таскал с кухни «сэкономленные» продукты — причем даже отличное по меркам Питера жалование или вернее боязнь его потерять людей совсем не останавливала — и заканчивая кое-какими партнерами по совместным предприятиям. Я даже оторопел, когда ознакомился с итоговым отчетом специально для этого дела нанятой команды счетоводов.

Пришлось устроить показательный разгон. Обслуга дворца враз сменилась на 70%. Часть людей просто вылетели на улицу с волчьим билетом, часть — те которые вовсе совесть потеряли — попросту уехала на каторгу. Так же пришлось пересмотреть условия сотрудничества с некоторыми партнерами, например в «Русском шоколаде» теперь мне принадлежала доля в 60% капитала, и господа Вольф и Беранже были чертовски рады тому,что проскочили мимо «казённого дома» а отделались только потерей денег.

С лестницы ведущей на облюбованную мной башенку, которая в общем-то была совсем не предназначена для посещений посторонних, поскольку венчала замковую церковь, послышались шаги. Я сделал большой глоток из откупоренной недавно бутылки шампанского — прямо из горла — и повернулся к визитеру. Из люка в полу показалась голова императора всероссийского, на лице которого застыло выражение искреннего недоумения. Мол как так получилось, что он подобно молодому пацану стал лазить по чердакам.

— В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой утром четырнадцатого числа восьмого месяца нисана в крытую колоннаду левого крыла дворца Ирода Великого вошел пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат, — неожиданно пришел на ум кусок из любимого в прошлой жизни произведения.

— Лучше бы руку подал, — проворчал брат, отряхивая ладони от пыли. Убирали здесь наверху отнюдь не каждый день. — И еще нисан — седьмой месяц, а не восьмой.

— Да? — Я удивленно приподнял бровь. Не замечал за императором таких познаний в древнееврейской истории.

— Да. А вообще красиво. Откуда цитата?

— Да так… Навеяло… Как там? — Я неопределенно мотнул головой, но Александр естественно понял вопрос.

— Рожает. В процессе. — Роды в это время все еще были делом сугубо женским, и о том, чтобы при этом присутствовал мужчина, не шло даже и речи. Брат неодобрительно посмотрел на бутылку в моих руках, — а ты тут пьешь в одиночку.

— А что еще остается делать?

— Ну да, твоя правда, — император протянул руку, взял бутылку и тоже сделал добрый глоток. — Фу, шипучая кислятина, как ты это пьешь?

В этой истории Заграничный поход не случился, русские войска не распробовали распространённое во Франции игристое вино и не привезли привычку его пить в Россию. Боюсь «Вдова Клико» в этот раз не станет такой популярной. Ну и ладно, глядишь советским шампанским обойдемся.

— Под правильное настроение вполне подходит, — я пожал плечами, и вновь облокотился на парапет. — Веселое, с пузырьками. Тем более повод есть.

— Ну ты не торопись, пусть сначала родит, потом будешь праздновать, — буркнул Александр, у которого рождение детей было больной темой. — Вот прочитай.

Я взял протянутый мне лист бумаги, который брат достал откуда-то из-за пазухи. Быстро пробежал текст глазами. Это был манифест о признании меня наследником в обход Константина. Дата стояла сегодняшняя.

— Если ты думаешь, что я буду прыгать от радости — нет, это не так, — я подумал секунду и добавил. — А Александра вообще предпочла бы находиться от власти как можно дальше.

— Знаю, — кивнул император, — и поэтому думаю, что ты станешь хорошим правителем.

— Понятно… И когда ты собираешься это опубликовать? — Учитывая ситуацию сложившуюся прошлый раз, у меня были все основания предполагать, что и здесь меня будет ждать какая-нибудь засада. И я не ошибся.

— Хотел попросить тебя… Пусть это будет тайной до моей смерти. Об этом документе знает несколько человек, которые при необходимости выступят свидетелями, а до того… Я бы хотел, чтобы всё осталось так как есть сейчас.

— Нет, — я повернулся к брату и посмотрел прямо ему в глаза. Александр выглядел уставшим. Хоть ему еще только-только исполнилось сорок, выглядел он заметно старше. Но сильнее всего императора выдавали глаза. Потухшие и какие-то безжизненные. Глядя в них можно было поверить, что этот человек к возможной своей смерти относится как к избавлению. — Мне такое не подходит. Во-первых, не рано ли ты заговорил о наследовании, еще лет двадцать ты вполне на троне просидеть можешь. А то и тридцать. А во-вторых, я против хранения сего манифеста тайным порядком. В случае… Хм… Твоей смерти, это может привести к смуте. Кто-то недалекий или наоборот излишне хитрый может начать кричать, о том, что я узурпирую власть, пойдет поднимать гвардию, как это уже было не раз и не два. Мне бы не хотелось начинать правление с подавления бунта.

— В этом есть резон, — помолчав немного согласился император. — А насчет еще двадцати лет на троне… Я просто не выдержу. Устал. Думаю, отречься в твою пользу, в конце концов пятнадцать лет я этот груз на себе выдержал, хватит.

Естественно, даже моих не слишком великих познаний в истории хватало, чтобы понять, что этот разговор рано или поздно случится. Слишком уж часто в книгах упоминалось желание Александра удалиться от дворцовой суеты, вот только я думал, что этот момент настанет лет на пять позже. Но видимо мои успехи на ниве коммерции и государственного управления натолкнули брата на мысль, что он может выйти на пенсию пораньше.

— Давай не будем суетиться, — возможность того, что я могу занять место императора уже завтра, меня откровенно напугала. Все же позиция великого князя давала огромные привилегии и при этом не налагала слишком уж большой ответственности. Брать на себя всю текучку управления государством означало похоронить десятки проектов, которые были еще только в планах. Очевидно, что у императора на это просто не хватит времени. Я немного подумал и выдал приемлемый, как мне показалось вариант. — Предлагаю, когда ты поймешь, что действительно не тянешь, не отрекаться полностью, а сделать меня соправителем. Такое уже было в истории России минимум два раза…

— Петр и Иван, — кивнул Александр. — А кто еще?

— Борис Годунов и его сын Федор.

— Сомнительные примеры, тебе не кажется?

— Ха, — не смог я сдержать смешка, — это да. Но мы попробуем все же сделать более удачно. Да и…

— Что?

— Ты просидел на троне семнадцать лет и хочешь отречься. Если ты сделаешь это сегодня… То мне придется мучиться минимум двадцать пять, пока я не смогу передать его сыну. Давай все же попробуем распределить эту ношу более справедливо.

— Хм… Не смотрел на этот вопрос с такой стороны, хорошо, я подумаю над твоим предложением. — Александр задумчиво потер переносицу. — На меня давят. Многим не нравится, то что мы делаем.

— То что я делаю? — Приподняв бровь уточнил я.

— Да, — кивнул крестный. — После попытки переворота проявлять недовольство открыто в основном боятся, но исподволь… Количество докладных, намекающих, что ты расшатываешь устои государства я уже устал считать. Слишком много ног ты успел оттоптать в свои неполные двадцать.

Это было действительно так, сколько желающих присоседиться к строительству той же железной дороги, которую мы с Демидовым пока вообще-то тянули на свои собственные деньги, пришлось — где мягко а где и грубо — отшить, я даже не берусь считать. Почему-то немалая часть вельмож в стране продолжала считать, что их участие в том или ином проекте будет для меня огромным счастьем. Причем, на мелочь всякую — типа тех же сахарных заводов или канцелярской мануфактуры — наши князья, генералы и министры не разменивались, сразу хотели влезть с ногами в что-то более серьезное.

— Ничего. Перетопчутся.

— Это не добавит тебе любви.

— Пусть ненавидят пока боятся, — ответил я удачно подвернувшейся цитатой, и на этом темя сама собой увяла. Александр после нескольких не слишком удачных попыток затянуть меня в круговорот жизни высшего света, от которого я сознательно дистанцировался, бросил это неблагодарное дело. Благо я уже сумел доказать брату, что все, чем я занимаюсь, идет в итоге на пользу стране и династии, и что на меня можно положиться, не слишком контролируя все подряд.

Мы вновь замолчали, только передавая друг другу бутылку шампанского. Она достаточно быстро показала дно.

— Граф Кэткарт вчера на аудиенцию напросился, — спустя несколько минут нарушил тишину брат.

— Что англичанам нужно?

— Мне передали ноту английского правительства насчет увеличения присутствия наших переселенцев в Мексике и на Тихом Океане.

— Не нравится лордам что мы начали более активную экспансию, хорошо.

— Хорошо?

— Если враги нас ругают, — выдал я известную фразу Сталина, — значит мы все делаем правильно.

— Это да… Кэткарт намекнул, что следующая партия переселенцев вполне может не доплыть до места назначения, исчезнув где-нибудь в Ла-Манше.

— Думаешь они готовы пойти на открытый конфликт? — Я удивленно вздернул брови. Мне казалось, что до тех пор, пока на троне в Париже сидит Наполеон Бонапарт, Лондон на открытую конфронтацию идти не станет.

Отношение между Россией и Великобританией все так же оставались крайне холодными, но тут островитяне попали в настоящий цугцванг. С одной стороны, они не могли себе позволить улучшение двусторонних отношений — Петербург все время поднимал вопрос о занятых англичанами островах в Ионическом и Карибском морях, так что это уже стало вопросом принципа для двух столиц. С другой стороны, любое давление на русских толкало нас в объятия Наполеона, а учитывая, что последние три года корсиканец всерьез озаботился постройкой флота — французы с удовольствием закупали наш лес, пеньку, деготь и все остальное необходимое для этого дела, что попутно еще и снижало нашу зависимость от внешней торговли с англичанами — полноценный союз двух империй островное государство могло и не пережить. Но опять же в гробу я видел Францию с Наполеоном во главе, способную вырваться в своей экспансии на мировые просторы. Лично меня максимально устраивал сложившийся статус кво, при котором Бонапарт оставался главным пугалом на континенте а мы могли спокойно развиваться не отвлекаясь на международную политику.

— Кое-кто из Сити изрядно вложился в дело Мексиканской революции, — пожал плечами император. — Сложно сказать, на что они готовы пойти чтобы сохранить свои инвестиции.

— Как обычно, самая чувствительная точка на теле британского льва — его кошелек, — хмыкнул я, в очередной раз поражаясь, на сколько ничего не меняется даже спустя пару веков.

— Это точно! — Александру такое определение явно понравилось. — Не думаю, учитывая совершенно отчётливый призрак второго булонского лагеря, что англичане могут пойти на открытую конфронтацию. Но вот корабли наши до Америки перестанут доплывать совершенно точно.

— Хреново…

После трех лет относительного мира в Европе — вялотекущее противостояние Англии и Франции тут вынесем за скобки — на континенте вновь запахло войной. К сожалению, на долго сохранить секрет гремучей ртути и колпачковых пуль нам не удалось, и теперь все европейские страны со всех ног бросились перевооружать свои армии на передовое вооружение. В этом деле мы имели изрядную фору в добрых восемь лет, поэтому могли себе позволить не только наблюдать за тараканьими бегами свысока, но и потихоньку приторговывать оружием. Те же пруссаки, поломавшись немного — кое-кого пришлось подкупить, на кого-то надавить, а кое-где сыграл сам фактор русско-прусского союза — заказали у нас пятьдесят тысяч стволов. Хоть в каком-то варианте истории высокотехнологичные товары идут в обратную сторону.

В общем было уже с одной стороны понятно, что новой войны не избежать, а с другой — пока европейцы не перевооружатся, вряд ли всерьез начнут боевые действия. Так что года два-три у нас по любому в запасе было.

— В кабинете Дженкинсона очень болезненно отреагировали на наш с Испанией договор о разделении сфер влияния на тихоокеанском побережье Америки. Они-то эти земли считают почти своими.

— Ну да, это пока американцы их оттуда не вышвырнули.

— Думаешь вышвырнут?

— Обязательно. Канаду британцы конечно не отдадут, а все что южнее — не удержат. Хорошо бы и с англичанами договор подобный заключить, только чтобы им пообещать взамен… — Вопрос был не праздный, к сожалению, на данном этапе мы очень мало что могли предложить Великобритании. Разве что удар в спину Наполеону, но на это уже мы были не согласны.

Вернее, были в Петербурге политические круги, особенно в среде армейцев, которые спали и видели искупать коней в Сене, однако пока мне удавалось убеждать брата, что нейтралитет и торговля с обеими сторонами конфликта для нас банально выгоднее.

— Прикажу Ивану Антоновичу этот вопрос обдумать и составить меморандум.

— Пусть радуются, что наши корабли уходят с Балтики, а то, когда Наполеон попробует перепрыгнуть Ла-Манш, еще неизвестно в чью сторону они будут стрелять. Если конечно французы все-таки сумеют построить более-менее приличный флот.

— Пожалуй, что и так, в любом случае вопрос не простой, — резюмировал император и последним глотком добил бутылку шампанского.

— Ну вот, а говоришь шипучая кислятина.

— Ничего так, быстро привыкаешь, — Александр подошел к люку в полу и крикнул туда, где явно остались сопровождающие императора. — Еще бутылку вина принесите, да поживее.

— Может и бокалы тогда.

— К черту бокалы. Будем сегодня по-гусарски, из горла, благо повод есть. Кстати насчет гусар, — брат быстро переключился на новую тему. — Прочитал я доклад Авдеева, что ты мне передал. Толково, толково. Только непонятно, сколько это будет стоить. Ну и главное — если один тренировочный городок открыть, то большинство рекрутов до него вовсе не доедут. Сам знаешь — либо сбегут, либо помрут, либо кто-то из помещиков себе на работы пристроит.

Проблема рекрутского набора в России стояла традиционно весьма остро. Поскольку служба в армии — даже после сокращения ее до десяти лет действительной службы — особой популярностью не пользовалась, общины старались выпихнуть из своих рядов разный человеческий мусор. Часто в рекрутов отдавали пьяниц, дебоширов, больных, иногда откровенных инвалидов. Военные на местах за долю малую закрывали на такие вольности глаза, не смотря на все старания СИБ. При этом средства, выделенные на кормление и ночлег этапируемых — а по-другому это и не назвать — бедолаг нещадно разворовывались. Действительно, зачем полноценно кормить рекрута, если его завтра все равно отправят дальше. Можно же половину — хорошо если половину — выделенных денег положить себе в карман. А то еще договориться с помещиком и сдать бессловесную человеческую скотину ему на работы. А в списках обозначить, что рекрут сбежал. Или помер.

В итоге до полков в худшие годы добиралась только половина рекрутированных крестьян, что меня приводило в ужас, ну а местные непостижимым образом считали такое положение дел чем-то само собой разумеющимся. Впрочем, справедливости ради следует признать, что за последние лет тридцать в этом деле все же были сдвиги в лучшую сторону, и процент рекрутов «доезжающих» до боевых частей с каждым годом неуклонно рос.

— И поэтому, таких централизованных тренировочных лагерей должно быть несколько. Но для обкатки этого дела сначала обустроим один. Посмотрим несколько лет на его работу, уберем все шероховатости, а потом масштабируем. Как говорят китайцы, путь в тысячу ли начинается с первого шага.

— Ли?

— Ну это что-то типа полверсты, примерно, если по-нашему.

— А на должность начальника все этой богадельни ты хочешь протолкнуть Авдеева?

— Именно так.

— Чего ты его так тянешь, — удивленно спросил Александр облокотившись спиной на парапет. — Есть много гораздо более талантливых, умелых, родовитых…

— Вот бы еще в девятнадцатом веке начать местничество вспоминать, — недовольно дернулся я.

— И все же?

— Заскочи завтра без предупреждения куда-нибудь… Скажем в гренадерский, — немного раздраженно ответил я императору. В армии после победы над Наполеоном наблюдались не очень хорошие процессы, на которые я, к сожалению, никак повлиять не мог. — Посчитай сколько офицеров будет присутствовать на службе, а сколько будет отсутствовать по разным причинам. Результат тебе не понравиться, а вот если сделать тоже самое с моим егерским полком, то там на службе будут все.

— Так уж и все?

— Ну может не все, — кивнул я, принимая укол, — но прошлый раз из списочного состава офицеров отсутствовало двое.

— Понятно… — Протянул император. Из люка показалась голова одного из Александровых конвойных казаков. Вихрастый сын донских степей отыскал взглядом императора и протянул ему бутылку. Не откупоренную, — ты что дурак⁈ Думаешь, меня штопор тут с собой есть?

— Виноват, ваше императорское величество! — Гаркнул казак и вновь нырнул в люк.

— Ну вот как с такими? — Пожалился мне брат, на что я только пожал плечами. Не в первый раз и не последний, глядишь. Впрочем, парень быстро исправился и уже через минуту протянул императору бутылку с вытащенной пробкой. — Свободен.

— Есть еще мысль интересная, — я сделал глоток вина, оказавшимся весьма недурным белым мозельским. Не сказать, что я был большим специалистом в плане дегустации вин, но за время жизни в этом мире уже научился отличать хорошее от плохого. Впрочем, было бы странно, если бы императору принесли плохое. — В Греции в ближайшие годы обещает быть неспокойно. Можно бросить клич среди русских греков, может кто-то горит желанием помочь в освобождении своей родины от турецкого владычества. Набрать хотя бы пару батальонов, обучить хорошенько партизанской тактике… Не мало проблем султану они в горах Пелопоннеса могут создать.

— Думаешь будет война с османами? — Александр явственно напрягся от моих слов.

— Обязательно, — я пожал плечами. История уже пошла по другому руслу, и теперь предсказывать будущее становилось гораздо сложнее. В той жизни война между Россией и Турцией была где-то в конце двадцатых, но совершенно не исключено, что сроки ее могли «съехать». — Рано или поздно нам придется разбираться и с Балканами, и с Проливами. Почему бы не соединить приятное с полезным.

— Эк ты конечно загнул, — крякнул император. Мысль о взятии проливов витала в Петербурге уже не один десяток лет, еще со времен Екатерины Великой, но до его практического ее воплощения было еще очень далеко. — Мы вроде бы от греческого проекта бабушки уже отказались.

— А что, посадим Михаила на трон где-нибудь в Афинах, глядишь и появится у нас база для флота на Средиземном море.

— А чего не в Константинополе сразу?

— Потому что сами греки его отбить не смогут, — не принял я шутливого тона Александра, — а если его возьмут на штык русские войска, то отдавать Царьград кому-нибудь будет полнейшим идиотизмом.

— Подожди, — император нахмурил брови и внимательно посмотрел мне в лицо. Солнце к этому времени уже окончательно скрылось где-то за водами Маркизовой лужи, и на город упали сумерки. — Ты это сейчас серьезно, что ли?

— Ну… Почти, — я ухмыльнулся и сделал глоток вина. — В Греции так и так будет неспокойно. Глупо было бы этим не воспользоваться. Я бы даже сказал — преступно глупо.

— Это точно?

— Это точно, — я кивнул. Александр к таким моим прогнозам в последние годы научился относиться максимально серьезно. — Поэтому либо движение возглавим мы, либо англичане с французами.

— Ну да, в плане отношения к возможному нашему овладению Проливами они поразительно солидарны. Даже и не скажешь, что воюют последние двадцать лет практически без перерыва.

— Что поделать, — я пожал плечами, находя такое положение веще само собой разумеющимся. — У империй нет постоянных союзников или врагов, только постоянные интересы.

— Хорошо сказано, — покачал головой Александр. На улице меж тем совсем стемнело, и с залива потянуло сыростью и холодом. Все же апрель в Питере — далеко не летний месяц. — Так что ты конкретно предлагаешь?

— Пока ничего масштабного. Собрать по армии солдат греческого происхождения в отдельный полк, доукомплектовать его добровольцами, потренировать хорошенько и перекинуть на Корфу. Там пролив между островом и материком — переплюнуть можно, глядишь начнут потихоньку стекаться под наши знамена отчаянные ребята и с территорий, которые османы держат. Даже если глобально ничего не выгорит с греческим королевством и троном для Михаила, всегда приятно сунуть шпильку под зад султану.

— Ну да, ну да, как бы это к войне не привело только, — пробормотал Александр, закрывая тему таким образом.

Удивительно, насколько может измениться человек за пятнадцать лет. Где только тот парень, желавший славы полководца и без сомнений шедший на конфликт со всеми подряд: персами, турками, французами, шведами. А ведь в этой истории даже Москву не сожгли, страшно даже представить, какие проблемы с головушкой были у императора Александра в той истории. Тяжела шапка Мономаха, ничего не скажешь.

Затянувшийся наш разговор — впрочем, учитывая две приговоренные бутылки, он получился весьма душевным — был прерван самым неожиданным образом. Ну или вернее максимально ожидаемым, если посмотреть на это с другой стороны. Из люка показалась голова одного из дворцовых лакеев, который повернувшись ко мне, слегка заикаясь от волнения доложил.

— Ваше императорское высочество, Александра Федоровна успешно разрешилась. Это мальчик.

Так весной восемнадцатого года я стал отцом. Вновь и одновременно впервые.

Совершенно точно быть отцом и великим князем гораздо приятнее, чем отцом и наемным рабочим. Наверное, впервые я так четко понял всю прелесть своего положения именно после рождения Александра. Да, мальчика назвали Александром. Как по мне, слишком много Александров на квадратный метр площади, но это был как раз тот случай, когда при всем богатстве выбора, альтернатив в общем-то и не было. Не поняли бы меня просто. Ну и ладно, не так это принципиально.

Так вот о чем я… Как же это прекрасно, когда не нужно по ночам вставать к плачущему ребенку, кормить, укачивать его, менять пеленки и вот это вот все. Когда для всего этого есть слуги и даже в плане кормления ребенка в отсутствие молочных смесей всегда можно взять кормилицу. А себе оставить только приятное общение с малышом. Красота.

Кстати насчет молочных смесей. Надо бы подумать насчет возможности их изобретения и производства. Крайне полезная штука в деле снижения уровня детской смертности, который в империи, не смотря на все мои усилия все так же зашкаливал. Впрочем, таких вот «надо изобрести» пунктов у меня в загашнике было как бы не под сотню. И по каждому есть какие-то проблемы, мешающие его немедленному воплощению в жизнь.

Я потянулся и открыл глаза — за окном было уже светло — пора вставать. Поцеловал выглядывающее из-под одеяла плечо Александры — жена мурлыкнула и перевернулась на другой бок — и поднялся с кровати. Нашарил ногами теплые тапочки — что ни говори, а весна в Петербурге в эти времена еще далеко не теплое время — накинул халат и пошел умываться, стараясь сильно не шуметь.

Заглянул в соседнюю комнату к малому — возле его кроватки сидя дремала нянька, — полюбовался на спящего ребенка. Маленький Саша за прошедшие недели немного увеличился в размерах и перестал выглядеть как сморщенный баклажан.

Отправился умываться и завтракать.

Пока наминал яичницу с колбасой быстро просмотрел газеты. Первое что бросилось в глаза: отсутствие «ер» на концах слов. Мне наконец, спустя чуть ли не двадцать лет удалось добиться своего и провести реформу орфографии. Не в полном, правда, объеме: госсовет не согласился на отмену букв «і» и «Ѣ», ограничившись только совсем уж архаичными «Ѳ» и «Ѵ», которые и так на практике почти нигде не использовались. И все равно я считал даже такой усеченный вариант реформы своей победой. Выгода была хотя бы в экономии бумаги, времени работы наборщиков и стоимости каждого отдельного комплекта печатных шрифтов. Что же касается букв «і» и «Ѣ», то борьбу с ними я собирался продолжить и в дальнейшем, глядишь еще лет через десять доберемся и до этих рудиментов.

На передовице «Правды» была расположена большая статья, посвященная соединению прямой телеграфной линией Москвы и Нижнего Новгорода. Линия Москва-Варшава, тянущаяся через Смоленск и Минск должна, была войти в строй осенью. Одновременно тянули ветку на юг, на Кавказ, что было особенно актуально ввиду непрекращающихся там боевых действий. Получивший карт-бланш Ермолов взялся за горцев двумя руками, те пищали, пытались огрызаться, устраивали набеги и засады, однако неотвратимо накатывающая с севера волна крепостей и поселений постепенно отжимала их на юг за Большой Кавказский Хребет. Очевидно, что процесс этот продлится еще не один год, но уже сейчас прогресс был очевиден.

Вообще поначалу появление телеграфа совершенно не вызвало ажиотажа. Слишком в этом времени скорость течения жизни была низкой, чтобы люди всерьез заморачивались насчет быстроты передачи информации. Ну будет доставлено сообщение не в этот день, а через два дня, какая разница?

Первыми активно пользоваться проводной связью стали, что не удивительно, мои структуры, потом — государственные. Как оказалось, чиновник чувствует себя совсем иначе, когда в любой момент может поступить срочный, требующий немедленного ответа или тем более действия, запрос из столицы. Нескольких нерадивых градоначальников и чиновников разлива помельче быстро отправились осваивать восточные рубежи необъятной только потому, что решили подзабить на подобного рода телеграфные запросы из столицы. Новость об этом мгновенно распространилась среди чернильной братии, что заставило их шевелиться чуть более активно. Впрочем, тут я не обольщался, пройдет немного времени, и они и здесь научатся, как правильно имитировать бурную деятельность не слишком при этом напрягаясь.

Тем не менее, первый телеграфный опыт показал себя исключительно удачно — особенно и об этом писалось в статье «Правды» — важное значение имело соединение столицы империи и такого важного центра торговли как Нижний Новгород, где ежегодно проходила самая большая в России ярмарка. Так в прошлом 1817 году ее торговый оборот превысил 60 миллионов рублей, что на цены двадцать первого века было бы примерно 3,5 миллиарда долларов. В этом же году «эксперты» — да, тут тоже были свои «эксперты» — прогнозировали увеличение товарооборота в связи с запуском еще пяти паровых самоходных барж, курсирующих по Волге от Астрахани до Твери до 70 миллионов рублей.

Надо признать, выбор Берда в качестве руководителя «пароходного» направления — хоть и были у меня изначально немалые на его счет сомнения — оправдал себя на все сто. В качестве непосредственного строителя речных паровых судов Карл Николаевич оказался совершенно никакущим организатором, и вместо него достаточно быстро пришлось подыскивать другого управляющего нашими общими верфями. Зато в качестве именно директора транспортной компании человек буквально нашел свое место. Тут, правда, надо отметить, что в эти времена реки России были естественными торговыми и транспортными артериями, поэтому конъюнктура рынка русскому шотландцу более чем благоприятствовала. Тем не менее нельзя было не признать, что за не полных три года вырасти с одного маленького пароходика до флотилии из двадцати двух судов, стабильно работающих и приносящих прибыль — достижение немалое. При этом в постройке сейчас находилось еще четыре речных самоходных баржи, а также первый в мире морской военный пароходофрегат. Вернее, правильнее было бы сказать пароходобриг, поскольку именно этот корабль нам отдало на растерзание военно-морское ведомство.

Зимой флотские чиновники выделили нам старый двадцатипушечный бриг «Гонец» — подозреваю, учитывая его состояние, что корабль ждало списание и разбор не дрова — и заказало установку на него нашей стандартной паровой машины мощностью в восемьдесят лошадей. Причем в техзадании было указанно требование о сохранении парусного вооружения, что на мой взгляд было полнейшим идиотизмом. Учитывая водоизмещение корабля примерно в 200 тонн, снятие мачт дало бы среднюю скорость при тихой погоде в 7–8 узлов, что для нынешних времен более чем солидно. Какую же скорость «Гонец» сможет развивать если все парусное хозяйство оставить, не брался предсказать буквально никто. В любом случае спуск на воду кораблика — его пришлось разбирать и собирать чуть ли не заново ввиду ветхости отдельных элементов конструкции — намечался на октябрь. Как бы то ни было, появление первого боевого парового корабля ознаменовывало собой переход в новую эпоху морских войн. Это же кстати стало причиной начала разработки паровой машины нового поколения, мощность которой должна была достичь ста пятидесяти лошадей. Очевидно, что одним бригом флотские не ограничатся, а для какого-нибудь 40–50 пушечного фрегата под 1000 тонн водоизмещения 80 лошадей уже не просто мало, а мало до смешного. Там собственно и 150 лошадей будет не хватать, но тут уж приходилось соизмерять желания с возможностями: вмиг перепрыгнуть через несколько стадий развития техники у нас точно не получилось бы.

В «Финансах и политике» основной темой было обсуждение снижение европейских цен на зерно и продовольствие в целом. После двух неурожайных лет, в восемнадцатом наконец в Западной Европе смогли вырастить достаточное для самообеспечения количество пшеницы, отчего объемы русского хлебного экспорта сразу же значительно просели. За 1816–1817 годы Россия экспортировала чуть меньше 80 млн пудов зерна, что в сумме, учитывая резко выросшую его стоимость на западных рынках — местами до десяти-двенадцати раз, — дало около ста пятидесяти миллионов рублей экспортной выручки. А еще на продаже сахара неплохо заработали, хоть тут объемы были заметно скромнее.

Впрочем, и у нас вслед за парой достаточно приличных с точки зрения урожайности лет произошла просадка по сбору зерновых, поэтому уже в 1818 году этот источник заграничных денежных поступлений — хотя справедливости ради стоит сказать, что преградой для нашего хлебного экспорта в Европу были не объемы производства, а заградительные пошлины, которые отменили только на время бедственного положения — обещал пересохнуть. Более того, не вводи мы в оборот каждый год новые сельскохозяйственные площади, уже в России вполне могли бы начаться проблемы с продовольствием.

Вообще тема постоянно голодающего крестьянства в Российской империи была в начале девятнадцатого века все более актуальна. Численность населения страны росла сумасшедшими темпами, прибавляя по миллиону ртов в год, при этом площадь пахотных земель росла далеко не столь стремительно, ну а методы ее обработки и вовсе были максимально, на сколько это вообще возможно, архаичными. Ни о какой механизации, удобрениях, сложных севооборотах 90% российских крестьян в эти времена даже и не слышали. Исключение составляли, что логично, крепостные относящиеся к крупным помещичьим латифундиям, соответственно и дающим большую часть товарного зерна.

В таких условиях не трудно догадаться, количество конечного товара на одного человека неуклонно год от года снижалось, что к началу девятнадцатого века начало приводить к относительно частым случаям голода. Если за весь 18 век было зарегистрировано всего 34 «неурожайных» года, то уже к 18 году 19 столетия таких годов было 8. Налицо кратное ухудшение ситуации с продовольственной безопасностью страны.

Так вот ситуацию несколько исправляла набравшая максимальные обороты переселенческая программа, благодаря которой в южные пределы страны за десять лет было переселено примерно миллион триста тысяч человек. Суммарно с их помощью в хозяйственный оборот было введено чуть меньше четырех миллионов десятин пахотной земли, что к сожалению, только немного сглаживало проблему, но никак ее принципиально не решало.

Для примера возьмем Таврическую губернию. В 1810 году, до начала активного туда переселения в ней проживало примерно 250 тысяч человек. За десять лет на ее территорию переехало чуть больше 200 тысяч душ обоего пола и уже в 18 году тут числилось население 610 тысяч. По собранной нами статистике средняя семья, переселенная в Причерноморье и получившая тут надел в 15–20 десятин пахотной земли, за пять лет прирастала тремя детьми. Да, статистика детской смертности все еще была удручающей, однако даже при этом население росло как на дрожжах. Как их всех кормить на дистанции в ближайшие двадцать-тридцать лет, было решительно не ясно.

— Ваше императорское высочество, еще чаю? — Вырвал меня из пучины размышлений тихо подошедший лакей, я заглянул в чашку — там еще было пару глотков ароматного напитка, однако он уже успел остыть. Запивать же свежие ватрушки холодным чаем, когда есть возможность добавить горячего…

— Да спасибо, — лакей подхватил чашку и спустя две минуты вернулся с новой, над которой вился прозрачный пар.

В третьей же газете — литературной — гвоздем номера была поэма Пушкина — насквозь заказная, но при этом оттого не теряющая в качестве — об отношениях крепостных, их помещиков и центральной власти в лице проезжающего мимо принца. Что сказать… Ну стихи Пушкин писать умел, тут не придерешься. Драматургия, кончено, слабовата, но общий посыл проглядывался более чем прозрачно: добрый царь-батюшка может и желал бы дать народу волю, вот только злые помещики сильно-сильно против. Пикантности ситуации добавлял тот момент, что семья Пушкиных вполне себе относилась к тем самым помещикам-крепостникам, которые давать волю своему двуногому имуществу совсем не торопились

Понятное дело, что одной поэмой настроения в обществе не поменяешь кардинально, однако я планировал и дальше пропагандировать идею того, что крепостное право — это зло. Глядишь, через несколько лет — ну ладно лет через десять-пятнадцать вряд ли раньше — владеть людьми станет не модно и отмену крепостного права можно будет провернуть без больших потрясений.

Позавтракав, я спустился вниз, взял экипаж, сопровождение и отправился в Зимний на заседание Госсовета. С тех пор как я официально стал наследником — было одновременно опубликовано отречение Константина и назначение меня на эту без сомнения почетную, но весьма сомнительную с точки зрения возможности прожить спокойную жизнь «должность» — мое присутствие на всех заседаниях стало обязательным. Тем более что в этот раз обсуждались переговоры с англичанами и американцами насчет разделения сфер влияния на Тихом океане.

Наши контакты с Испанским королевством ни одним ни другим совершенно не понравились. Как и то, что Российская империя стала отравлять на те дальние берега переселенцев и главное — флот. Доктрина Монро еще не была сформулирована, но на практике молодой хищник, не так давно появившийся в западном полушарии, уже достаточно смело заявил свои права на все земли американского континента. Иронично, что при этом и в отношениях между собой англосаксы понимания не находили. Воспоминания о сожжении Белого дома в 1814 году были еще слишком свежи.

Наша позиция на переговорах что с теми что с другими сводилась к следующему — отдайте нам все Тихоокеанское побережье Америки и не суйтесь под руку, тогда и проблем не будет. Более того Александр даже опубликовал манифест о принятии под руку Гавайского королевства — ратифицировав таким образом договор, подписанный между Шеффером и королем Камеамеа I — а также всех земель от Аляски до 38 параллели западнее водораздела Скалистых гор. Очевидно, что такая позиция вела к охлаждению отношений и с США, и с Великобританией, однако с первыми у нас и так в общем-то особых контактов не было, а со вторыми портить что-то уже было в любом случае поздно. Только фактор Наполеона не давал Англии плотно заняться Российской империей.

Госсовет в эти годы еще не превратился в синекуру, место почетной ссылки и пристанище для престарелых генералов, коим он станет к концу века. Ну или не станет, над смыслом русского протопарламентаризма мне еще предстояло много думать. В конце концов реально надеяться, что удастся проскочить через бурные годы слома сословного феодального общества и перехода к буржуазному сохранив власть полностью в своих руках — глупо. Самодержавие — это конечно прекрасно, но к сожалению, с усложнением общественного устройства, с каждым годом становилось понятнее, что один человек просто не может объять все, а значит властью так или иначе придется делиться. А вот в какой форме — вопрос, что называется со звездочкой. Я бы предпочел начать все-таки снизу, провести земскую реформу по примеру Александра II, дать местным общинам немного полномочий и посмотреть, что получится. Глядишь и подрастет поколение способное не только болтать, но и делом доказывать свою полезность.

Небольшое помещение в классическом стиле. Белые, отделанные мрамором колонны, большой круглый стол, напоминавший мне каждый раз легенду о короле Артуре, резные, стулья, оббитые красным бархатом. Канцелярские приборы расставлены напротив каждого рабочего места. Моего, что приятно, производства. Лакеи незримыми тенями стоящие по углам помещения и готовые отреагировать на малейший жест.

По сложившейся традиции я приехал на заседание одним из первых и занял место подле императорского. Мне нравилось смотреть, как все потихоньку собираются, приветствовать каждого, перебрасываться несколькими фразами, заранее чувствовать общее настроение совета, которое незримо пропитывало помещение вместе с подтягивающимися государственными мужами.

Министры, генералы, руководители служб и департаментов, лица все знакомые и известные даже по учебнику истории за десятый класс. Ну или за девятый, не помню точно.

— Добрый день, Алексей Андреевич, — поприветствовал я вошедшего мужчину, щеголявшего гордым орлиным профилем.

— Добрый день, ваше императорское высочество, — коротко кивнул вошедший и проследовал к своему месту.

Аракчеев — в этом варианте реальности не получивший пока такого влияния и заведовавший только Имперской канцелярией. При всей своей определенной показной дубовости, не чужд и веяниям перемен, сторонник отмены крепостного права. Классический пес самодержавия, будет лаять в том направлении, в котором ему укажет хозяин. Может быть максимально полезен как толковый исполнитель, но абсолютно лишен фантазии для самостоятельной работы.

Следующим зашел Голицын. Высокая залысина, слегка растрепанные волосы, один из немногих штатских, одетых не в мундир, а в гражданского вида сюртук. Орден Александра Невского на груди — с обер-прокурором Синода у меня отношения так и не сложились.

Потом появился Бенкенодрф, Барклай — после позорной отставки проворовавшегося Горчакова Михаил Богданович вновь занял пост Военного Министра — и все остальные. Забавно было наблюдать как члены совета кучковались по «фракциям». Если до манифеста о моем назначении наследником, условно «мои» были разбросаны по другим группам, то последние месяцы они потихоньку сблизились и образовали полноценную команду поддержки наследника.

Кроме этого была фракция Александра: тот же Аракчеев, Голицин и некоторые прочие личности верные лично императору, а также «английская» и «французская» партии. Немецкой, что характерно и немного смешно, учитывая, что чуть ли не половина собравшихся тут имели немецкие корни, а кое-кто и вовсе был природным немцем, не было. Вот что значит отсутствие политической самостоятельности…

— Итак, господа, — слово взял Иван Антонович Каподистрия — министр иностранных дел, — первый вопрос сегодняшней повестки дня относится к переговорам с Великобританией и САСШ о разграничении зон влияния в северо-западной части Северной Америки. Манифест Его Императорского Величества о принятии под руку земель по берегу океана вплоть до 38 параллели вызвал серьезное противодействие со стороны двух вышеназванных государств. Боюсь жесткий экспансионистский курс, взятый Россией в последние два года, может… Хм… Судя по всему однозначно приведет к дальнейшему ухудшению отношений с Великобританией и возможно — началу войны.

Каподистрия был странным министром — не рыба не мясо, как он вообще смог занять такую должность для меня оставалось величайшей загадкой. Природный грек, по-русски говоривший с заметным акцентом и достаточно вяло представлявший наше государство на международной арене. Не Талейран, в общем, не Талейран. Хотя с другой стороны, одного такого Талейрана местного разлива — Нессельроде — мы три года повесили к чертям именно за излишнюю инициативу, так что может оно и к лучшему.

— Таким образом, я считаю, что выгоды от приобретения территорий столь удаленных от Центральной России вельми сомнительными, на данный момент расходы на сохранения там нашего минимального присутствия становятся казне слишком дорого, а доходы и вовсе практически отсутствуют. Заявление своих претензий на территории где фактически присутствуют американские поселения ставит нас на порог конфликта с САСШ, если подходить к вопросу совсем формально, мы этим объявили им войну. Кроме того, поступившись в такой мелочи, тем что нам, по сути, не принадлежит мы можем существенно улучшить отношения с Великобританией, что, учитывая не простую ситуацию в Европе, изрядно укрепит наши позиции.

По мере доклада министра я все чаще ловил на себе заинтересованные взгляды членов совета: все присутствующие отлично знали, что Тихоокеанский проект — это лично мое детище. Именно я настоял на ускоренной колонизации и даже частично финансировал из своих денег переселение крестьян и выделение для их конвоирования боевых кораблей. У Российской казны для этого как обычно денег не было, хоть, если быть совсем честным, финансовое состояние империи сейчас было как никогда крепким. Спасибо Наполеону. Ну и Ротшильдам, конечно, земля им стекловатой.

Сам я тоже внимательно наблюдал за реакцией собиравшихся и вынужден был констатировать, что не меньше половины явно поддерживали Каподистрию. Радовало только то, что «мои» почти все были совершенно точно против, и для того чтобы это понять, не нужно даже было быть хорошим физигномистом.

— Кто еще имеет, что сказать по данной проблеме? — Отстраненно осведомился Александр. Он естественно был в курсе основных «за» и «против», однако как обычно максимально старался переложить ответственность за принципиальные решения на других. Кое-что в этом мире не менялось.

За уступки ожидаемо выступил министр финансов и почему-то министр внутренних дел, хотя, казалось бы, какая ему разница. Я сидел, слушал этот бред и внутри меня потихоньку разгорался пожар, вероятно будь я немного моложе — слава богу подростковый период с нестабильной гормональной системой остался в прошлом — я бы уже устроил полноценный разнос, а будь я императором, кто-то сегодня точно лишился бы должности. Впрочем, эти «кто-то» должности просто не получили бы.

— Разрешите задать министру иностранных дел пару вопросов, ваше императорское величество? — Я как прилежный ученик обратился к императору, на что тот только кашлянул и скупо кивнул. Будь я проклят, если на его устах не промелькнула в этот момент ехидная улыбка, да и вот этот кашель не был с трудом сдерживаемым смехом. — Иван Антонович, я правильно понимаю, что вы как дипломат рассматриваете императорский манифест как casus belli? Что мы фактически отнимаем у Североамериканских Штатов их территорию?

— Да, ваше императорское высочество, — медленно кивнул Каподистрия уже понимая, что вызвал высочайшее неудовольствие, но еще не понимая, чем именно.

— При этом американцы нам войну официально не объявили, — продолжил я свою мысль, — поскольку воевать в открытую с европейской страной у них сил явно недостаточно. А втихую они нам гадили и раньше: вооружали враждебных нам индейцев, нападали на наши поселения и корабли, били зверя в наших землях и водах. Но вы все равно хотите пойти им на уступки. Вероятно, чтобы показать нашу слабость, если я все правильно понимаю…

— Но мы несем убытки, ваше императорское высочество…

— Кто вы? — Перебил я министра. — РАК — насколько я помню — акционерная компания. Во всяком случае так было, когда я там выкупал долю. Когда я на свои деньги снаряжал корабли в Америку, казна тоже не торопилась прийти на помощь, а вот с груза пушнины я все таможенные пошлины заплатил до копеечки, тут почему-то обо мне стразу вспомнили.

В зале раздались тихие несмелые смешки, многие из присутствующих были боевыми офицерами, традиционно скептически относящимися к «профессиональным дипломатам».

— Но Великобритания… — Опять попытался перехватить инициативу министра.

— Эта та Великобритания, которая уже удерживает десяток принадлежащих нам островов? Именно поэтому мы хотим еще и землю в Америке им отдать? Я правильно понимаю?

— Ну предположим британцы объявить войну России не побоятся, — как бы между прочим вставил Александр, явно получающий от происходящего настоящее удовольствие.

— Не думаю, — я мотнул головой, отбрасывая этот довод. — Пока жив Наполеон, пока Франция крепко держит Ганновер, война между ними не закончится. Получать во враги еще и Россию островитяне не захотят. Полноценный союз между нашими двумя странами — страшный сон Букингемского дворца. Так что за здоровье Бонапарта нам нужно пудовые свечи каждый день ставить, да требы заказывать.

— Не богохульствуйте, ваше императорское высочество, — подал голос, молчащий до того Голицын и неожиданно добавил. — Но я с вами согласен, предложение бросить живущих на тех берегах православных дурно пахнет.

— «Ага, а вот и официальное мнение императора подъехало», — высказывание обер-прокурора Синода в этом ключе воспринял не только я, поскольку следом за сохранение нашего присутствия на Тихом океане стали высказываться по очереди все члены совета.

В итоге постановили продолжить договариваться, стараться по возможности дополнительно не обострять, но при этом до последнего сопротивляться консолидированному нажиму англосаксов. Тем более что шесть отправленных на Тихий океан фрегатов позволяли русскому флоту чувствовать себя там весьма вольготно.

Ну а косвенным следствием этого заседания стала отправка Каподистрии в отставку и назначение нового министра иностранных дел.

Большую часть лета я опять провел на востоке, мотаясь по Уралу и контролируя работу над начатыми там проектами. Слишком много было завязано в моих планах на металлургию и железную дорогу, чтобы просто так пустить дела на самотек. В августе спустился по Волге на юг и проинспектировал земли севернее Терека, которые постепенно заселялись в рамках переселенческой программы.

Тут на удивление все было без больших косяков. Конечно, отдельные проблемы присутсвовали, куда же без них, но видимо десятилетний опыт по перемещению больших масс крестьян начал сказываться, и откровенных просчетов или серьезных злоупотреблений на мой взгляд видно не было. И не только на мой, в деле проверок я давно перестал полагаться исключительно на свои знания, поэтому недочеты искала специально привезенная команда аудиторов… И не находила.

Нет пара выделившихся со знаком минус чиновников средней руки в итоге все же уехали в сторону Байкала, еще десяток отделались отставкой и другими менее значимыми взысканиями, но в целом, результат вышел куда более благостным, чем я рассчитывал. Поэтому не дождавшись окончательных результатов ревизии я плюнул на все и рванул обратно в столицу к семье, которую не видел уже больше трех месяцев.

В октябре 1818 года был выпущен на ходовые испытания первый боевой паровой корабль. Бриг «Гонец» — имя ему оставили старое — получился, по правде говоря, тем еще уродцем. Сохранившееся парусное вооружение, большое колесо, приводящее в движение корабль при использовании паровой тяги, складная короткая труба. Учитывая небольшой размер кораблика, впихнуть в него значительное количество угля было совершенно невозможно, а паруса в свою очередь требовали сохранения палубной команды. Плюс пушки кто-то должен был обслуживать. Для двухсоттонного кораблика это было явным перебором.

Впрочем, даже в такой ситуации он сумел выдать при движении под парами — при легком правда попутном ветре — стабильные шесть узлов скорости, что для этих лет было вполне солидно. Да, более-менее ходкий кораблик при хорошем ветре в корму легко мог развивать скорость в 12–13 узлов, однако при этом он, понятное дело, сильно зависел от погоды. Штиль, ветер с носовых курсов — и вот движение замедляется до смешных 2–3 узлов.

— Что скажете, Иван Иванович? — Я повернулся к нашему морскому министру, который высказал желание присутствовать на испытаниях. Императору, что характерно, это оказалось не слишком интересно.

— Сложно сказать, — не смотря на русские имя и отчество, адмирал был французом. При рождении он получил длинное, состоящие из нескольких частей имя, по нашей традиции сокращенное до стандартного. Маркиз де Траверсе по-русски говорил плохо, поэтому предпочитал изъясняться на французском. — Не вижу пока особых преимуществ перед парусной оснасткой. Мы могли бы сейчас идти по ветру на пару узлов быстрее, если бы не ваша дымящая машина, ваше высочество.

— Нужно просто взять корабль побольше, — спорить было сложно, учитывая, что преимущества пара для местных пока действительно были не очевидны, а конкретно на этом экземпляре еще и не проявляли себя хоть сколько-нибудь должным образом. — Поставить машину мощнее. Или даже две. Срезать мачты, избавиться от части команды, которая предназначена для их обслуживания, вместо колеса поставить гребной винт, взять побольше угля и тогда на хорошей скорости в те же десять-двенадцать узлов можно будет ходить хоть до Англии, не завися от ветра.

— Возможно, — не стал спорить француз. — Вот только денег, которые выделяет морскому ведомству казна, решительно не хватает на подобные эксперименты. Боюсь их не хватает даже на достойное содержание тех кораблей, которые у нас есть в наличии. Про качественную подготовку команд, зачетные стрельбы, полноценные учебные походы я даже и не говорю.

С этим действительно были большие проблемы. Учитывая то, что последние двадцать лет Россия практически не воевала на море, проводя все кампании на сухопутном ТВД, да еще и Англию имела в качестве союзника большую часть времени, на развитие флота откровенно говоря был положен здоровенный болт. Кое-как строились новые корабли по старым чертежам, что-то плавало, как-то стреляло, ну и все считали, что этого глобально достаточно.

Логика в таких рассуждениях была — на Чёрном море с турками можно было справиться и наличными силами, а на Балтике воевать было просто не с кем. У немцев, шведов и датчан флота-то практически не имелось, а с англичанами воевать на море… Ну в общем не самая это хорошая идея.

Очевидно, что на этом этапе исторического развития Россия просто не могла тягаться с Великобританией силой флота. У нас на это банально не было необходимого количества денег. Для примера, переделка «Гонца» с учетом разработки проекта, всех материалов и работ обошлась в восемьдесят тысяч рублей. Постройка корабля с нуля водоизмещением в тысячу тонн, мощностью паровых машин лошадей эдак в триста, гребным винтом и прочим хай-теком легко могла вылезти за полмиллиона. Это при том, что таких кораблей нужно много — плюс обучение экипажей, постройка угольных и ремонтных станций, а также остальной инфраструктуры — а весь государственный бюджет России едва переваливал за двести пятьдесят миллионов рублей.

Самому же финансировать постройку столь дорогих игрушек мне тоже было слишком накладно. Для сравнения железная дорога Нижний Тагил-Пермь обещала встать нам с Демидовым в примерно двенадцать-четырнадцать миллионов рублей. Вот и выбирай, что тебе важнее: железные дороги, которые тут же сами начнут прямо и косвенно генерировать прибыль или флот, на который придется постоянно выделять дополнительные средства, и который будет стремительно устаревать не по дням, а по часам, а без надлежащего ухода быстро превратиться в кучу дров.

В общем, понятно, что большой океанский паровой флот для империи — дело совсем не близкого будущего. Пока оставалось тренироваться на кошках.

Были, впрочем, у нас и достижения. Летом 1818 года впервые был успешно осуществлен процесс вулканизации каучука серой. К большому сожалению каучук на данном этапе был все еще настоящей диковинкой и ни о каком стремительном создании целой новой отрасли промышленности речь не шла и близко. Пока нам удавалось закупать ценное — только для нас, всем остальным это было совсем не очевидно — сырье буквально сотнями килограмм. В Бразилии, родине каучукового дерева пока еще не было плантаций, поэтому добыча его даже там была связана с серьёзнейшими трудностями, не говоря уже про необходимость потом везти ценный груз через полмира.

Все это приводило к тому, что резиновые изделия производились буквально в штучном количестве. В первую очередь резина пошла на прокладки и уплотнители для паровых машин, что мгновенно позволило поднять их технологичность и мощность. Ну и цену заодно, куда без этого.

Забегая немного наперед, эксперимент с установкой паровой машины на бриг был признан успешным. По итогам испытаний «Гонца», которые продлились более чем полгода и закончились только весной 1819 года, морское министерство выдало нашим верфям заказ на переделку под пар одного из 800 тонных фрегатов балтийского флота. В техническом задании было поставлено условие о достижении средней скорости в семь узлов на спокойной воде во время хода под парами. Поскольку убрать мачты и превратить корабль в чисто паровой нам так и не разрешили, во весь рост встал вопрос о разработке новой паровой машины большой мощности. Для движения таких тяжелых кораблей уже нужно было «сердце» мощностью в триста-четыреста лошадей, что для нашего производства, только недавно вышедшего на стабильную сборку «восьмидесяток» выглядело настоящим вызовом.

— Господин адмирал, парус на горизонте! — Молоденький матрос, взятый в команду уже тут в Америке, просунул голову сквозь дверной проем и с горящим взглядом уставился на Фаддея Фаддеевича, сидящего в своей маленькой каюте за писчим столом. Паренек был сыном русского переселенца и местной индианки и многое взял от обоих родителей. От отца ему достались светлые вихрастые волосы, голубые глаза и русское имя Матвей, а от матери горячий дикий нрав и любовь встревать во все подряд передряги. Адское сочетание.

— На каком курсе?

— Впереди, по левому борту, курс двести семьдесят примерно, — предчувствуя возможную стычку бодро ответил матрос. Ему было едва ли шестнадцать, однако с какой стороны не посмотри, исходив не одну сотню миль паренек уже вполне мог считаться настоящим морским волком.

— Передай приказ — поднять все паруса, команде быть готовой к бою. Идем на перехват. Ступай, Матвей.

— Мож помочь вам приготовиться?

— Ступай, — усмехнулся адмирал, — прицепить перевязь со шпагой и достать пистолеты я и сам смогу.

Матвей только кивнул и бросился передавать озвученный приказ. На самом деле никакой необходимости в спешке не было — все же скорости парусного флота превращали порой увлекательные морские погони в многодневные регаты, но куда еще девать подростку энергию в небольшом замкнутом пространстве? Вот и носился в качестве посыльного, шлепая босыми пятками по деревянному настилу палубы туда-сюда.

Беллинсгаузен откинулся на спинку кресла с удовольствием потянулся. Жизнь контр-адмирала за последние два года вошла в определенную колею. Он постоянно мотался со своим отрядом из четырех фрегатов по северу Тихого океана, отлавливая американских контрабандистов, нанося им ответные визиты вежливости, картографируя побережье и многочисленные россыпи мелких островов, основывая новые форты и поселения, и вообще демонстрируя русский флаг везде, где это было необходимо.

В общем, было достаточно весело и не скучно. А учитывая прущую в гору во всю мощь карьеру, а также широкие возможности для заработка на этих диких еще берегах, так и вовсе жаловаться было совсем не на что.

Неожиданно для себя в сорок лет Беллинсгаузен стал командующим самого молодого флота Российской Империи — Тихоокеанского. Пока отдельным флотом эти корабли не числились, только отдельной Тихоокеанской эскадрой, но учитывая удаленность от остальных сил и подчинённость напрямую главному морскому штабу, это уже, по сути, был самый натуральный флот. Силы под его рукой пока были сосредоточены небольшие — а учитывая огромные размеры зоны ответственности, термин «сосредоточены» вообще вызывал лишь нервный смешок — однако контр-адмирал делал все, чтобы именно флот России стал в этих водах доминирующей силой.

Сейчас же эскадра, состоящая из двух фрегатов и трех транспортников, двигалась от Гавайских островов на запад в сторону русского побережья. Во-первых, нужно было доставить кое-какие товары, привезенные с последней партией переселенцев в Охотск, а заодно заглянуть на остров Иессо, где великий князь Николай Павлович просил обустроить острог, долженствующий служить южным форпостом русских земель на этом направлении.

Россия никогда раньше на эти земли не претендовала и поселений там не имела, однако приказ главного акционера русской Америки был на удивление точен. Беллинсгаузен даже удивился, откуда человек сидящий на другой стороне земного шара может знать так много об этих закрытых для западного взора землях.

Так вот Николай приказывал найти на острове народ, называющий себя «айнами». В отличии от других обитателей тех мест, айны якобы отличались светлой кожей и европейским разрезом глаз. А еще будучи по натуре миролюбивыми, они жестоко страдали от набегов жителей южных островов. Именно на этом и было предписано адмиралу сыграть: предложить защиту, дружбу и торговлю, продемонстрировать мощь порохового оружия, отвадить воинственных соседей от посягательств на «братский айнский народ». Ну и за одно зафиксировать границу — на будущее, так сказать. Чтобы вопрос принадлежности островов, лежащих севернее даже не стоял. Для этих целей в трюме фрегата «Кастор», что шел под адмиральским вымпелом, лежало пяток старых пушек, полтысячи кремневых ружей, порох, свинец и все необходимое для крепкой обороны от агрессивных туземцев.

Беллинсгаузен был, как любой хороший военный, достаточно честолюбивым человеком. Новая мода называть поселения на Тихоокеанском побережье именами знаменитых русских адмиралов, флотоводцев и морских исследователей ему откровенно пришлась по душе. Так вслед за Порт-Ушаковым, на тихоокеанском побережье Америки появились Порт-Орлов — в честь адмирала Алексея Орлова-Чесменского — и Порт-Спиридов. Более того, было понятно, что на этом никто останавливаться не собирается. Во всяком случае, в том списке, который по дружбе показал адмиралу капитан Гагемейстер, были также фамилии Апраскина, Беринга и других. Фаддей Фаддеевич при этом где-то глубоко в душе, не признаваясь в этом даже себе, мечтал, чтобы и в его честь когда-нибудь был назван город и поэтому рвал на службе жилы буквально изо всех сил. Его моряки проводили три четверти года в море носясь по всему северу Тихого океана подобно бешенным собакам, старались успеть везде и рвали жилы за себя и за того парня.

— Ну что там за парус? — Еще минут через двадцать адмирал поднялся на баковую надстройку, щелчком разложил подзорную трубу и направил ее в ту сторону, куда указал вахтенный. В мутноватом увеличивающем стекле разобрать принадлежность корабля на горизонте не представлялось пока возможности.

— Марсовый говорит, что видел «Юнион Джек», — лейтенант пожал плечами, как бы ставя под сомнение эту информацию.

— Ну «Юнион Джек» так «Юнион Джек», нам собственно без разницы, — кивнул в ответ Беллинсгаузен. В северной части Тихого океана сейчас полноценно работало только одно право — право сильного. Ограбить в такой ситуации любой встреченный корабль вообще не считалось проблемой, и взаимоотношения стран на другой стороне шарика вообще не имели значения. Во всяком случае, те же англичане русские суда призовать не стеснялись совершенно и, надо сказать, были весьма недовольны появлением в этих краях больших военных кораблей России.

Преследование неизвестного корабля — в итоге это оказалась шхуна Северо-Западной торговой компании неизвестно какими судьбами оказавшаяся так далеко от основных мест их промыслов — затянулось на добрых четыре часа. Пузатая шхуна была далеко не лучшим бегунком, но и старый фрегат давно не демонстрировал ходовых качеств, коими он обладал сразу после постройки. Откровенно говоря, «Кастор» был той еще калошей, если бы не необходимость отправлять боевые корабли на другой конец мира, его бы вероятно и вовсе уже разобрали на дрова. Вместо этого были проведены кое какие ремонтные работы, позволившие кораблю еще походить под Андреевским флагом, обновлен такелаж, почищено днище и вперед… Защищать интересы двуглавого орла на краю Земли.

На английском корабле меж тем естественно тоже заметили преследователей — не известно правда только лидирующий фрегат или весь караван плетущийся за ним тоже — и вывесив все паруса попытались оторваться. Получалось откровенно плохо, дистанция на глазах сокращалась, делая столкновение неизбежным.

Первым ход сделали англичане, приняв правее неизвестный капитан разменял дистанцию на возможность сделать первый залп всем бортом. Идея в общем-то была очевидна: врезать по такелажу, порвать паруса, если повезет сбить мачту, а дальше вновь пытаться оторваться от стреноженного уже фрегата. Понятное дело, что шхуна, имеющая едва ли полтора десятка пушек, просто не сможет соревноваться в прямом столкновении с боевым кораблем у которого даже по одному борту орудий больше.

Получилось у англичан паршиво. Никак, если уж говорить совсем честно не получилось. Поторопились: весь залп пропал втуне, только одно ядро, пущенное каким-то особо удачливым артиллеристом, ткнулось с левую скулу фрегата, не нанеся кораблю никаких повреждений — пара треснувших досок обшивки не в счет — остальные же просто подняли фонтанчики воды по курсу русского корабля.

— Правый борт заряжай картечью! — Во всю мощь глотки скомандовал адмирал, его приказ тут же подхватили уже находящиеся на палубе и готовые к бою офицеры. Фаддей Фаддевич меж тем обратился к рулевому, — левее закладывай, от ветра их отрезай.

Сосредоточенный вплоть до слияния с рулевым колесом матрос только кивнул и принялся потихоньку доворачивать свое орудие труда. Через несколько минут, когда расстояние между кораблями уже сократилось метров до двухсот, англичанин вновь попробовал сделать залп, на этот раз левым бортом. Эта попытка получилась удачнее, но не на много: несколько дырок в парусах, перебитый канат, один матрос, легко раненный отлетевшей щепкой. Может если бы погоня продлилась дольше, такие мелкие повреждения в итоге и слились бы во что-то серьезное. Но вот именно времени никто противнику давать не собирался.

— Огонь! — Не сдерживая эмоции выкрикнул адмирал.

— Огонь! — Тут же отрепетовали офицеры, после чего левый борт фрегата окутался плотным облаком дыма, выпустив в сторону английского корабля пачку картечи.

Борт фрегата был существенно выше чем у противника, поэтому картечь, пущенная практически с пистолетной дистанции — что такое сотня метров для тяжелых корабельных орудий — буквально метлой вымела с палубы англичанина все живое. Шхуна тут же потеряла управление, а об ответном огне никто уже даже не помышлял.

— Спустить марсели! Давай правее! Экипажу быть готовым к абордажу! — Команда корабля и так делала все практически на автомате, не первая это была стычка в этих водах, но Беллинсгаузен все равно отдавал положенные по случаю приказания. Не хватало еще чтобы кто-то затупил и накосячил в самый неподходящий момент.

Раздалось несколько отдельных ружейных выстрелов. Это бойцы из абордажной партии шугнули попытавшихся высунуться из трюма англичан. Те потеряв еще двоих, нырнули обратно и больше о сопротивлении не помышляли.

— Как бы крюйт-камеру не рванули, — вполголоса произнес вахтенный как бы себе, но явно так, чтобы адмирал слышал.

— Не ссы, молодой, — лейтенанту на вид еще и двадцати не было. — Не будут они взрываться, не та порода людей. Герои в королевский флот идут, дабы с врагом грудь в грудь биться. А те, кто вот так разбоем и контрабандой по задворкам мира промышляет, они за жизнь цепляться станут до последнего.

Так в общем-то и получилось. Перепрыгнувшая на палубу англичанина абордажная команда особого сопротивления не встретила. Не меньше трети команды включая капитана осталось лежать, истекая кровью после картечного залпа, те же, кто успел укрыться под досками палубы скорее изобразили попытку отбиться, чем всерьёз на что-то рассчитывали. Несколько неприцельных выстрелов по русским морякам, короткая схватка в рукопашную и вот уже оставшиеся в живых британцы стали бросать оружие, надеясь на милость победителей.

Когда шхуна оказалась крепко-накрепко принайтована к фрегату — благо волнение на море было минимальным, что позволяло такие маневры — на захваченный корабль перешел и адмирал. Так сказать, чтобы осмотреть новое имущество хозяйским взглядом.

— Господин адмирал, разрешите доложить, — к Беллинсгаузену тут же подскочил лейтенант Бессонов, командир абордажников.

— Удиви меня, лейтенант, — разрешил адмирал.

— Команда британца — полсотни человек, восемнадцать, включая капитана и первого помощника остались тут на палубе. Еще трое получили свое внизу, остальные сдались. Мы потеряли двоих — одного наповал, прими Боже его душу, второй может вычухается.

— Многовато людей для такой посудины, — задумчиво протянул Беллинсгаузен и уточнил. — Груз смотрели?

— Так точно, ваше высокопревосходительство, меха в основном, — лейтенант запнулся на секунду и добавил. — Мы тут поспрошали по-быстрому, говорят из Америки идут в Китай.

— Это хорошо, — улыбнулся адмирал, а на удивленный взгляд подчиненного пояснил. — Еще год назад его императорское величество Александр I именным манифестом объявил все северо-западное побережье Америки территорией России, а значит, мы имеем дело с браконьерством и контрабандой. Так что очищайте палубу, будем формировать призовую команду и гнать шхуну в Охотск, там с ней разберутся.

Естественно никакие манифесты русского царя на англоязычных жителей, постепенно заселявших территорию между пятьдесят первым и примерно сорок первым градусом северной широты особого впечатления не произвели. Сил на то чтобы крепко взять эти земли у русских, по сути, не было, англосаксы, впрочем, тоже сбросить наглых восточных варваров в океан не могли. Учитывая огромные расстояния и малочисленность населения, противостояние это обещало затянуться на десятилетия. Дикий запад, как он есть.

Закончив разбираться со свалившимся неожиданно в руки новым имуществом, увеличившийся на одну единицу караван продолжил движение на северо-запад. В начале ноября 1818 года на северной стороне острова Иессо был заложен острог Южный. Небольшая деревянная квадратная в сечении крепостница с четырьмя десятками мужиков постоянного населения. Такие же крепостницы во множестве ставили предки, осваивая в шестнадцатом веке огромные просторы Сибири.

Колонистам выделили пушки, ружья и огневой припас с изрядным избытком, предполагая высокую вероятность столкновения с агрессивными налетчиками с южных островов архипелага.

Дальнейшая история острога и правда получилась весьма боевой и кровавой. Не один раз к его стенам подходили вооруженные луками и странного вида изогнутыми шашками узкоглазые воины, но каждый раз пасовали перед силой огнестрельного оружия. Потом было налаживание отношений и торговли с айнами, которые действительно сильно отличались на лицо от прочих обитателей окрестных земель. Совместные сражения, заключение союзов и в итоге принятие руки далекого белого императора.

В 1855 году, после смерти адмирала Беллинсгаузена, острогу Южному, в коем тогда проживало уже четыре тысячи человек постоянного населения, было присвоено имя его основателя. Порт-Беллинсгаузен.

Отгремели рождественские праздники, пролетел январь, февраль. Последние годы, особенно с появлением в моей жизни Александры игнорировать высший свет со всеми его приемами, балами, посещением театров и так далее стало просто невозможно. Приходилось выделять время и на эту сторону жизни.

Неожиданно для себя я пристрастился к театру. Не сказать, что и в прошлой жизни я был совсем равнодушен к деятельности служителей Мельпомены и Талии, однако все же бывал там от силы раз в год. Исключительно в рамках духовного развития и роста над собой, все же в двадцать первом веке на фоне прочих активно развивающихся визуальных искусств театр медленно, но неуклонно превращался в сугубо нишевое развлечение. Здесь же на театральные постановки ходили все, ведущие актеры и актрисы были действительно знамениты, а премьеры становились заметными событиями в жизни общества. В общем, приходилось соответствовать.

Война с Турцией, против которой я возражал всеми жабрами своей души все же началась весной 1819 года. Этому предшествовало весьма поспешное бракосочетание великой княгини Анны и эрцгерцога Фердинанда — обычно такое все же устраивают летом, а не в январе — и обширная дипломатическая работа, к которой меня никто особо пока не допускал. Я, впрочем, и сам не пытался влезть, заваленный по самое нехочу собственными делами.

Поводом стало жестокое и кровавое подавление турками очередного сербского восстания. Из прошлой истории я этих моментов не помнил совершенно, поэтому и как-то сравнить разошедшиеся уже достаточно далеко реальности не мог. Единственное что я помнил, что русско-турецкой войны в эти годы точно не было.

Начали поднимать кипишь еще на излете осени 1818 года как не странно не мы, а австрияки. Видимо очень уж им горело немного округлить свою империю новыми землями, а за одно и испробовать «на кошках» свою новую армию. Франц все же смог собрать — произвести самостоятельно, закупить у нас и у англичан — тысяч сорок штуцеров, вооружить ими передовой корпус и очень хотел испробовать их в деле.

Так вот австрияки выкатили османам ультиматум насчет недопущения резни христианского населения, поставив таким образом Александра — как же, как же, русский царь просто обязан вписываться за православных и славян, абсолютно не считаясь со своей выгодой, — в достаточно неловкое положение. Приемлемого выхода, позволяющего сохранить лицо, не нашлось, поэтому Россия была вынуждена присоединиться к ультиматуму.

Тут нужно сделать небольшое пояснение, почему с геополитической стороны я считал войну с Турцией в данных раскладах для России не выгодной. Османы последние несколько десятков лет достаточно плотно «лежали» под Францией. Именно посланцы из Парижа во многом определяли вектор направления турецкой внешней политики, поэтому открытое столкновение с нашим южным соседом автоматически приводило к охлаждению отношений с Наполеоновской империей. А вот этого не хотелось уже совсем. Только не тогда, когда Россия закусилась с Англичанами из-за спорных островов и ситуации на Тихом океане. В общем, без турецкой войны международное положение находилось в зыбком равновесии, позволявшем России динамично развиваться, не отвлекаясь на лишние авантюры, ну и понятно, что весной 1819 года все это полетело в тартарары.

Анализируя ситуацию в будущем, прокручивая в очередной раз всю цепочку событий я склонялся к выводу, что за плечами австрийцев, которых использовали как таран против сложившегося консенсуса, вполне могли торчать уши британцев. Островитяне страх как горели желанием собрать очередную — седьмую по счету — коалицию против Наполеона, но пока желающих потягать для Лондона каштаны из огня никак не находилось, можно предположить что война с османами была своеобразным гамбитом, призванным изменить расстановку сил на континенте в пользу… В пользу кого надо, в общем. У меня так и не нашлось этому серьезных доказательств, и только по общему стилю проведенной комбинации можно было догадаться о наличии постороннего выгодоприобретателя.

Россия не торопясь сформировала два корпуса: 25-тысячный на Кавказе под командой Ермолова и 40-тысячный в Молдавии под командованием Каменского 2-ого. Вернее, после смерти отца уже первого. Австрияки выставили армию в 60 тысяч человек, поставив во главе генерала Фримона.

Надо признать, что выбор времени именно в плане военной готовности был близок к идеальному. Корпус янычар, который в былые года составлял костяк и самую боеспособную часть турецкой армии, к концу десятых годов 19 века разложился окончательно. Насколько я помнил из истории, его в итоге должны были разогнать либо в конце 20-х либо в начале 30-х, но конкретно сейчас гвардия султана представляла собой весьма печальное зрелище. Янычары из регулярного войска превратились частью в купцов, частью в придворных, а частью в откровенных бандитов, занимающихся в основном крышиванием мелких лавочников Стамбула. Имея в своем численном составе под 200 тысяч человек — сколько из них были «мертвыми душами», нужными только для обворовывания казны, история умалчивает — реально на поле боя могли выйти едва ли тысяч 50. И то без особого желания.

Иррегулярная конница и прочее «ополчение», составляющее вторую по величине часть турецкой армии, имела так же ценность крайне сомнительную. Некоторые соединения состоящие, например, черкес или албанцев, были вполне боеспособны. Особенно если речь шла не о прямом столкновении, а о «малой войне». Другие могли лишь создавать массовку и готовы были разбежаться при первых же выстрелах. Впрочем, ради справедливости, Османская империи пока еще была достаточно большим и многочисленным в плане населения государством, поэтому, кого выставить на поле боя, там всегда можно было найти.

Ну и конечно про то, что новейших капсюльных штуцеров в турецкой армии не было ровным счетом нисколько, тоже серьезно влияло на общий расклад сил. Османам оставалось рассчитывать на силу своих крепостей, лучшее знание местности и доблесть отдельных воинов.

Австрийская империя объявила войну туркам 18 марта и сразу двинула войска на юг. Первый австрийский корпус численностью в 45 тысяч человек сходу — турки не ожидали что Фримон отважится переправляться через Дунай по высокой воде — форсировали реку и атаковали Белград. Второй корпус численностью в 15 тысяч штыков действовал из Далмации и должен был ударом на Сараево отсечь все турецкие силы, прикрывающие границу в районе Боснии, вынудив таким образом противника к отступлению.

Россия объявила о вступлении в войну 26 марта. Поскольку ни Каменский, ни Ермолов приказа к стремительному наступлению не получили, — Александр в кой это веки проявил благоразумие и оставил честь сразиться с основной турецкой армией союзнику — оба военачальника занялись неспешными осадами пограничных крепостей. Каменский — дунайских, а Ермолов — причерноморских.

Как потом оказалось, начиненные пироксилином ракеты можно использовать не только по атакующей французской гвардии, а еще и для захвата укреплений. Пять десятков упавших в пределах крепостных стен реактивах подарков, имеющих в качестве начинки полпуда пироксилина и мелкую железную обрезь в качестве приправы, не только прекрасно уничтожают тела и души защитников, но и служат причиной большого количества пожаров. Турки просто не знали, как бороться с новой напастью и, как показала практика, до конца войны противоядие русскому оружию они найти так и не смогли.

В целом поначалу события войны развивались достаточно неспешно и никак на жизнь в столице не повлияли. Можно сказать, что публика в Петербурге не заметила начало боевых действий на далеких южных окраинах империи.

Тем не менее война, что достаточно логично, подстегнула интерес власть предержащих к возможным техническим новинкам в деле убивания себе подобных, что вылилось в один примечательный и имеющий далеко-идущие последствия разговор.

— Поехали в Сестрорецк, познакомлю тебя с моими оружейниками, — сказал я Михаилу и крикнул Муравьеву, чтобы тот распорядился закладывать выезд.

Брат с рождения занимал высокий пост генерал-фельдцехмейстера Российской армии. Оставив в стороне все, что я думаю по поводу таких назначений младенцев на важные государственные должности, можно в любом случае констатировать, что в реальности выполнять подобные обязанности ребенок не может.

До одиннадцати лет Михаил воспитывался вместе со мной под приглядкой Воронцова, а после был сдан в Царскосельский лицей, где и провел чрезвычайно увлекательно и вероятно с пользой следующие шесть лет. Сложно сказать, зачем начальнику артиллерии было учиться среди будущих гражданских чиновников — ну разве что для повышения авторитета самого учебного заведения — однако закончив его Михаил постепенно приступил к вышеобозначенным обязанностям. Сначала боле-менее формально, вникая в тонкости без возможности что-то сломать, а потом и реально, полноценно — опять же на сколько это возможно для двадцатилетнего парня без какого-либо военного опыта — взяв в свои ладони управление Российской артиллерией в конце 1818 года. Естественно у него тут же зачесались руки внедрить что-нибудь передовое и провести какую-нибудь реформу. В очередной раз, когда брат ввалился ко мне в Михайловский с просьбой придумать какое-нибудь улучшение в артиллерии, я решил, что логичнее всего будет познакомить его с Иваном Сергеевичем Марковым, который заведовал у меня на заводе разработкой нового оружия.

Проблема состояла в том, что я в упор не помнил ничего про артиллерию девятнадцатого века в промежутке между чугунными пушками времен Наполеоновских войн и уже казнозарядными орудиями конца века. Очевидно, что ничего подобного хотя бы пушке Барановского мы пока изобразить были просто не в состоянии, а на что-то иное у меня не хватало знаний. Была вроде еще какая-то Крупповская пушка, с помощью которой пруссаки одолели французов во франко-прусской войне, однако, как она выглядела я не представлял вовсе. Бомбические же орудия относились к флоту и к полевой армии никакого касательства не имели.

Марков был опытным уже конструктором, не имеющим правда никакого опыта работы с артиллерией. Он уже несколько лет работал над будущей казнозарядной винтовкой под бумажный патрон, которая должна была прийти на смену штуцерам лет через десять по моим прикидкам. Пока работа продвигалась весьма и весьма неторопливо.

— Николай Павлович? Господин генерал? — Иван Сергеевич встречал нас у ворот экспериментального цеха. Так-то завод в основном выделывал стандартные шестилинейные штуцера и собирал ракеты, а уже изобретательство шло лишь побочным направлением. — Вы к нам с ревизией?

Оружейник нацепил на лицо максимально приветственное выражение, однако по глазам было видно, что от внезапного приезда высокого начальства на заводе не ждут ничего хорошего. Века идут, но есть вещи, которые не меняются. Желание находиться подальше от начальства, поближе к кухне — одно из них.

— Нет, Иван Сергеевич, — я пожал изобретателю руку. — Хотел познакомить вас с моим братом. Михаил Павлович, генерал-фельдцехмейстер.

— Очень приятно, ваше императорское высочество, — Марков почтительно склонил голову, как того требовал этикет. Это я позволял подчиненным в рабочей обстановке опускать церемонии, брат же такого дозволения пока не давал.

— Иван Сергеевич, покажите пожалуйста винтовки, над которыми вы работаете. Мы тут рассуждали с великим князем о возможных инновациях в артиллерии… Возможно ваши работы помогут натолкнуть нас какие-нибудь интересные, дельные идеи.

Оружейник кивнул и жестом предложил проследовать за ним.

— Если хотите просто посмотреть, то это можно сделать здесь, если хотите испробовать наши игрушки, нужно будет пройти на стрельбище.

Я бросил быстрый взгляд на Михаила и увидел в его глазах недюжинную заинтересованность. Не удивительно, в общем-то, всем мальчикам нравится возиться со стреляющими игрушками, ну а в эти времена — и подавно.

— Давайте попробуем пострелять, покажем генералу товар лицом, так сказать, — улыбнулся я.

Марков спокойно кивнул, подозвал одного из рабочих и приказал принести экспериментальное оружие к оборудованному непосредственно за корпусом завода тиру. Собственно, тиром это назвать было сложно — выкопанная в земле канава длинной в сто саженей, заканчивающаяся валом-пулеуловителем — просто и надежно. Как и на других производствах, я старался неуклонно внедрять нормы техники безопасности.

Долго ждать не пришлось: буквально через семь минут тот же рабочий появился, неся в руках пять опытных образцов.

— Уже пять, — удивился я. — Прошлый раз было четыре.

— Работаем, Николай Павлович, — конструктор в ответ криво ухмыльнулся.

Я его недовольство и даже где-то негодование полностью разделял. Не смотря на множество перебранных конструкций, ни одного доведенного до возможности серийного производства образца изготовить пока не удалось. Оружейник справедливо опасался того, что наследник и великий князь в какой-то момент — посмотрев на расходную ведомость, например — может банально плюнуть и свернуть все опытно-конструкторские работы. Он-то не понимал, что я вовсе не ожидал результата здесь и сейчас, а хотел играть в долгую, сформировав полноценную конструкторскую школу. К этому времени оружейное КБ насчитывало уже два десятка человек среди которых кроме самого Маркова было трое молодых инженеров, несколько чертежников, пяток опытных мастеровых и столько же более-менее толковых учеников.

— И чем вы меня порадуете?

— Попробовали револьверный тип заряжания, — пожал плечами оружейник. — Схема отработанная, проблем с ней на короткоствольном оружии нет, так что…

— И как?

— Не очень хорошо, — вынужден был признать конструктор. — Прорыв газов между барабаном и стволом сильно мешает целиться. В короткоствольном оружии этот недостаток не так критичен, а тут после второго-третьего выстрела линию прицеливания уже плотно закрывает дымом.

— Попробуйте снарядить патроны пироксилином, — посоветовал я, прикинув все «за» и «против», — это скомпенсирует потери мощности от прорыва газов, уберет мешающий дым, плюс механизм у барабанок куда более простой и крепкий, глядишь и выдержит.

— Отдача-то останется, — скривился оружейник.

— Вероятно придется уменьшать калибр, — пожал я плечами. Какая разница — все равно это не более чем демонстратор технологий. Об этом я правда оружейнику говорить не стал, что бы его не расхолаживать: пускай к каждому образцу относится со всей серьезностью.

Все наши винтовки разрабатывались пока исключительно под дымный порох поскольку калибр в пять линий — не много не мало — 12,7 мм — при использовании бездымного пороха давал такую чудовищную отдачу, что плечо уже после нескольких выстрелов говорило «до свидания». Да и механизмы винтовок от таких нагрузок быстро разбалтывались и приходили в негодность. С массовой же сверловкой стволов меньше пяти линий у нас по-прежнему ничего не получалось.

Конечно с появлением относительно дешевой Демидовской стали все, в том числе и опыты с оружейным производством, изрядно упростилось. Но надо понимать, что в отсутствие твердой научной базы продираться вперед нам приходилось буквально на ощупь. Науку металлографию еще предстояло создать с нуля. Подбор состава сплавов, технологии закалки, обработки металла, нанесение защитных покрытий… Куда не плюнь — сплошное белое пятно, требующее дополнительных исследований.

Да что там говорить, если все операции требующие фрезеровки выполнялись, по сути, вручную. Напильником, надфилем и еще какими-то инструментами, название которых я даже и не знал никогда. Ну и какой-то матерью, куда без этого. Только в прошлом 1818 году был сконструирован с моей подачи первый в России станок, имеющий относительное право зазываться фрезерным. На самом деле, мне он больше напоминал большую бормашину, запитанную от паровика, но даже это можно было считать серьезным прорывом. Стимпанк как он есть.

В общем, едва мы преодолевали одну вставшую во весь рост проблему, как за ней сразу вырастали еще десятки новых. И конца-края этому процессу видно не было.

— Разрешите попробовать? — Подал голос Михаил, явно впечатленный обилием технических подробностей.

— Конечно-конечно, — засуетился Марков. — Давайте начнем вот с этого образца. Он у нас считается наиболее перспективным на дальней дистанции, хотя и проблем с ним пока больше всего. Калибр пять линий, продольно скользящий поворотный затвор, скорострельность восемь-десять выстрелов в минуту. Начальная скорость пули около ста пятидесяти саженей. Прицельная дальность — двести пятьдесят.

Михаил после короткого инструктажа самостоятельно зарядил патрон, щелкнул затвором, приложился и аккуратно нажал на спуск. Бахнуло — я предусмотрительно заткнул уши пальцами, — вылетело облачко порохового дыма. Брат дернул затвор, дунул внутрь, избавляясь от несгоревших остатков бумажной гильзы, вложил еще один патрон и сделал следующий выстрел.

— Изрядно, — после двух десятков итераций вынужден был признать великий князь. — Гораздо удобнее чем с дула заряжать. Даже и сравнивать невозможно.

В воздухе остро пахло сгоревшим порохом, начисто перебивая другие «весенние» запахи.

— Заметьте, ваше императорское высочество, — осторожно принял винтовку из рук Михаила изобретатель и любовно погладил свое творение по ложу. — Заряжение с казны позволяет вести постоянный огонь не только стоя во весь рост, но также с колена, лежа или из-за укрытия.

— И что? — Не понял Михаил, к сожалению, среди местных офицеров все еще бытовало мнение, что пулям кланяться — зазорно, а атаку врага следует встречать широкой грудью. Ничего, изобретём пулеметы и шрапнельные снаряды и посмотрим, как эта глупость быстро уйдет в прошлое.

— А то, что огонь из-за укрытий позволяет существенно снизить потери, — вместо оружейника ответил я. — Ну а скорострельность в десять выстрелов в минуту делает лобовую атаку конницы практически невозможной. Пока эскадрон приблизится на сабельный удар, рота солдат успеет выпустить по противнику больше тысячи пуль. Боюсь, что такого обстрела конница может и не пережить.

— Ну да, ну да, — вынужден был согласиться Михаил. Еще некоторое время мы потратили на отстрел остальных винтовок и обсуждение их преимуществ и недостатков. Почти всегда одно было, что логично, продолжением другого, — хорошо, вижу с ручным оружием в России в ближайшие годы все будет прекрасно. Ну а насчет артиллерии вы мне подсказать что-то можете?

— Извините, ваше императорское высочество, — Марков пожал плечами. — Никогда этим не занимался, боюсь, помочь здесь будет проблематично.

— Хорошо, давайте начнем с простого, — я оперся на верстак, на котором были разложены образцы и принялся рассуждать. — Нынче орудия льют из чугуна, и с этим связаны известные проблемы.

— Да, — кивнул оружейник. — Чугун хрупкий, поэтому толщина стенок должна быть взята с запасом. Ну и конечно сверлить чугун — та еще морока.

— Если взять сталь, будет проще?

— Конечно. Вес снизится, да и просто со сталью обращаться легче.

— Ну вот, — я повернулся к брату, — тебе первая идея. Заменить чугун на сталь. Предрекаю тебе дорогу дальнюю по реке великой к горам высоким.

Михаил посмотрел на меня немного странно, все же мы с ним не так много общались и к моей манере донесения мыслей он был не столь привычен, как Александр.

— В смысле?

— Нужно тебе ехать в Нижний Тагил к Демидову и с ним обсуждать постройку прокатного стана под заготовки для пушечных стволов. Я бы еще на твоем месте дернул пару опытных мастеровых из Тулы, чтобы обсуждать вопросы более предметно.

Производство стали на Урале увеличивалось с каждым месяцем. Вводились в строй новые конверторы, перестраивались старые. К началу девятнадцатого года годовое производство стали составило примерно 500 тысяч пудов и уперлось в нехватку топлива. Не смотря на огромные по площади лесные дачи, приписанные к заводам, сам процесс изготовления древесного угля был достаточно долгим и трудоемки. Темпы производства угля никак не поспевали за темпами производства стали. Нужно было переходить на каменный уголь — это было очевидно мне и не было очевидно Демидову, которого и так все устраивало — и вот с ним были определенные проблемы. В том, что где-то на Урале есть каменноугольные залежи я нисколько не сомневался, иначе не сформировался бы там огромный производственный кластер. Вот только годе именно… И можно ли туда будет относительно быстро и относительно недорого пробросить железнодорожную ветку? В общем пока я организовал несколько геологоразведовательных партий и надеялся, что ждать результата нужно будет не очень долго. В противном случае придется вплотную заниматься Донбасско-Криворожским районом, благо там и руду, и уголь и искать особо не нужно.

— Я? — Удивился великий князь.

— Ну а кто? Ты уже большой мальчик. Если носишь эполеты генерала — будь добр соответствуй. Или ты хотел подать идею, и чтобы кто-то другой вместо тебя доводил ее до ума? — Судя по выражению лица именно так Михаил и думал. Все же ему еще было только двадцать лет и какого-то реального опыта самостоятельно деятельности у него пока еще не накопилось. Впрочем, как известно, молодость — это тот недостаток, который быстро проходит, так что ничего страшного — научится. — Пообщайся сначала с тем же Аракчеевым, с другими артиллеристами. Узнай, чего бы они хотели. Сам подумай, что можно сделать в первую очередь, потом выбей на это дело финансирование у военного министерства, подбери людей, производственную площадку и вперед. Я в тебя верю.

Я хлопнул ошарашенного такой отповедью младшего брата по плечу и вновь повернулся к разложенным винтовкам. Взял ту что с болтовым затвором, открыл коробку с патронами и не отказал себе в удовольствии выпустить еще полсотни пуль по расположенной на том краю дистанции мишени. В конце концов, не могу же я сам тащить все направления. Пусть и другие напрягутся немного ради будущего страны и всего человечества.

— Господа! — Я в сопровождении незаменимого Муравьева быстрым шагом влетел в помещение, где за круглым столом уже сидело несколько человек. При появлении наследника они разом поднялись на ноги. — Прошу всех садиться. Вероятно, у собравшихся сегодня здесь есть много вопросов, о причинах данного заседания, однако прежде чем оглашать их я бы попросил Александра Христофоровича раздать собравшимся подготовленные формы о неразглашении.

Бенкендорф кивнул и раскрыв папку быстро протянул «коллегам» листы на подпись.

— Что это, ваше императорское высочество? — Удивленно поднял на меня глаза генерал Киселев. Он в отличии от некоторых других, видел подобные бумаги в первый раз.

— Это стандартная форма, подписывая которую вы соглашаетесь нести ответственность за разглашение услышанных сегодня сведений, — я обвел глазами собравшихся. — Не хочу никого пугать и не сомневаюсь в честности присутствующих здесь государственных мужей, однако вопрос, который будет сегодня здесь обсуждаться слишком важен, чтобы полагаться исключительно на доброе слово. Если у кого-то есть предубеждения по поводу таких вещей, он может покинуть собрание прямо сейчас.

— Подписывайте, это не страшно, — хмыкнул Сперанский и размашисто поставил автограф на плотной слегка желтоватой бумаге. Стандартным стальным пером моей фабрики, что приятно, — я уже таких с десяток подписал, пока, видите, жив и даже в Сибирь не уехал.

Комментарий Михаила Михайловича добавил остальным решительности, и они тоже расписались на своих бланках.

— Итак, господа, хочу вас обрадовать, — в протянутую руку Муравьев вложил подколотый скрепкой документ. — Его императорское величество Александр Павлович постановил создать секретный комитет по поводу решения крестьянского вопроса. Под моим руководством и с привлечением ограниченного количества специалистов. Можете ознакомиться, если интересно, — я толкнул обозначенный указ в середину стола и продолжил мысль. — Можете так же считать, что принципиальный консенсус насчет необходимости освобождения крестьян из крепостной зависимости достигнут. Теперь необходимо подготовить проект реформы, который бы позволил осуществить задуманное без больших социальных потрясений.

Ох как я кричал! Как я бесился! Мое возмущение просто невозможно было передать словами! В апреле 1819 года Александр подписал указ об упразднении крепостного права в Лифляндской и Эстляндской губерниях. В Прибалтике, короче говоря.

О чем-то подобном я помнил и из своей истории, но без подробностей, поэтому, когда оказалось, что всяким нацменам в империи опять создают условия лучше, чем коренному населению, я высказал брату все что думаю по этому поводу. Приводить этот монолог не буду, поскольку содержательного наполнения там было мало, а матерных конструкций — много.

Нет, императора в некотором смысле тоже можно понять. В Прибалтике сложилось сразу несколько факторов, делающих такой эксперимент менее болезненным. Во-первых, там исторически крепостного населения было меньше, во-вторых, непосредственно от надела там кормился не столь значительный процент жителей, как, скажем, в какой-нибудь Тамбовской губернии, поэтому крестьянам свобода была куда важнее сама по себе даже в отрыве от земли. Ну и в-третьих, на это дело поступил запрос от помещиков, которые постепенно переходили от аграрной модели к промышленной и нуждались в свободных руках. Все это понятно, но ведь должна же быть в стране и справедливость!

В итоге я получил разрешение на формирование комитета для выработки предложений по крестьянскому вопросу. Было у меня вполне обоснованное сомнение в том, что вся эта бодяга закончится чем-то конкретным, однако в любом случае нужно было с чего-то начинать. Даже если Александр в итоге не пойдет на отмену крепостного права, все равно накопленный материал будет полезен для меня в будущем.

— А почему комитет секретный, — задал вопрос генерал Киселёв. — Не лучше ли вынести важнейший вопрос на всеобщее обсуждение?

Павла Дмитриевича Киселева в отличии от других здесь собравшихся, мне рекомендовал сам Александр. Оказалось, что еще пару лет назад этот генерал подавал на высочайшее имя собственной разработки проект отмены крепостного права. Было бы сущим расточительством не использовать такого перспективного и мотивированного кадра.

— Лучше, — я кивнул, — но представьте, что начнется, если этот вопрос выплеснется за рамки этого кабинета. Мы просто утонем в обсуждениях и в итоге не добьемся никакого реального результата.

— Какой результат вы хотите получить, Николай Павлович? — Сперанский оказался единственным кто непосредственно заинтересовался самим текстом царского указа. Михаил Михайлович внимательно прочитал текст, отложил бумагу в сторону и задал вопрос. — Судя по тому, кто здесь присутствует, вернее не присутствует, вы не рассчитываете на одобрение нашей работы высших чиновников империи?

— Это так, — я откинулся на спинку кресла и задумчиво протарабанил пальцами по столешнице несложный ритм. — Мое предложение состоит в том, чтобы сосредоточиться пока исключительно на государственных крестьянах. Удельных и помещичьих отставить пока в сторону.

— В чем смысл? — Это подал голос Егор Францевич Канкрин. С ним я раньше знаком не был и пригласил его в комитет исключительно по старой памяти. У меня висело в голове откуда-то подчерпнутое знание, что этот экономист занимал пост министра финансов дольше всех прочих в истории Российской империи. Совершенно не помнил даже близко, в чем именно состояли его реформы, однако руководствовался достаточно простой логикой — идиот так долго на посту не продержался бы. Ну а ежели он умный, то человека всегда можно употребить с пользой, даже если в некоторых моментах расходишься с ним во взглядах.

— Смысл в том, чтобы начать, Егор Францевич, и при этом ничего не сломать. Не вызвать бунта или попытки переворота, — в узком кругу я мог позволить себе говорить относительно прямо. — Например в некоторых северных губерниях, где государственные крестьяне с трудом способны прокормить сами себя, давать волю можно хоть сейчас. Это никак на наполнения казны не повлияет.

— Мне такой подход нравится, ваше императорское высочество, — кивнул экономист. — Очень важно не навредить большим хозяйствам, которые в первую очередь и кормят империю.

— Вы хотите отпускать крестьян с землей или без земли? — Задал вопрос Киселев.

— С землей, конечно.

— То есть пример ликвидации крепостного права в Прибалтийских губерниях за основу взять не выйдет, — нахмурился генерал.

— Давайте я объясню, что хочу получить от вас по итогу, — Муравьев передал мне принесенную с собой папку, я открыл, достал оттуда листок со своими законспектированными соображениями и принялся их излагать почтенной публике. — Мне нужна комплексная программа наделения государственных крестьян северных губерний, в первую очередь столичной, возможно Архангельской, Пермской, Новгородской, Псковской или других, которые будут сочтены подходящими землей и волей. Необходимо определить, какой размер надела позволит крестьянской семье не голодать, определить, какое количество крестьян имеет смысл оставить на нынешнем месте жительства, а какое переселить на юг и восток страны. Размер необходимых на переселение и освоение новых земель сумм, возможно определить рамки каких-то переходных периодов, которые позволят сгладить потрясение от реформы.

Перечисляя задачи, я внимательно смотрел за реакцией собравшихся, никто на первый взгляд, возражений озвученному не высказывал.

— Вы хотите совместить процесс раскрепощения с переселением? — Переспросил Киселев, подумал несколько секунд и признал, — толково, ваше высочество, я на эту проблему под таким углом не смотрел.

— Да, часть уедут осваивать новые земли, а часть уйдут в города. Уже сейчас даже мои предприятия постоянно сталкиваются с нехваткой рабочей силы. Причем не только чернорабочих «подай-принеси», но в первую очередь — минимально квалифицированных рабочих.

— Кхм-кхм, ваше императорское высочество, — Канкрин немного поерзал на стуле, но все же высказали свою мысль. — Вы говорили, что ставите себе задачу не допустить социальных потрясений…

— Да именно так.

— Однако увеличение количества рабочих в городах, тем более образованных вполне может стать причиной таких потрясений.

— Без сомнения, — я бросил на потенциального министра финансов оценивающий взгляд. Канкрин, как и многие другие чиновники Российской империи, перед уходом на гражданскую службу успел поносить армейский мундир. Он несколько лет служил главным интендантом сначала первой западной армии, а потом и вообще всех вооруженных сил империи. Получил чин генерал-лейтенанта и несколько орденов. Барклай отзывался о нем как об очень дельном человеке, что из уст военного министра звучало более чем солидной рекомендацией. — Однако боюсь, что отсутствие промышленности и с ней рабочего класса погубит нас куда более вернее.

— Кхм-кхм, — Канкрин откашлялся, но промолчал. Было видно, что моя реплика его не убедила.

— Вам нужно более глубокое обоснование? Извольте, — я встал из-за стола, жестом приказал остальным сидеть и принявшись расхаживать по кабинету, начал излагать свою мысль. — Возьмем для примера вторжение Наполеона. На стороне француза была численность, лучшая выучка войск и сам гений Бонапарта. На нашей стороне — удачная стратегия, народное единение и лучшее оружие. Лучшее оружие, которое получилось создать благодаря рывку в промышленности. А если бы его не было? Не было ракет, штуцеров, воздушных шаров, мин и всего остального. Полевых кухонь, например, или медицинской помощи. Какие тогда были бы потери русской армии, отстояли бы мы тогда Москву или ее пришлось бы сжигать так же как Минск и Смоленск? Вы, Егор Францевич, в курсе уровня небоевых потерь русской армии в текущей войне с турком, что скажете?

— Скажу, что санитарные потери от болезней необычайно низки в этот раз. В несколько раз ниже нежели в прошлую турецкую войну.

— Чем вы можете это объяснить?

— Ну, во-первых, русские армии до сих пор не углубились в турецкие земли, отчего снабжение видится достаточно простым делом. За предыдущие годы мы накопили изрядное количество припасов в магазинах, обустроенных между Днестром и Прутом, поэтому армия не имеет ни в чем нужды, — принялся рассуждать Канкрин. — Кроме того в южные армии было еще с осени отправлено половина всех имеющихся в войсках полевых кухонь, кои пришлось изымать даже из некоторых гвардейских полков. Увеличение численности полковых лекарских команд сказалось конечно же. Много факторов.

— Видите! Полевые кухни пришлось изымать из незадействованных полков. А все по причине неразвитости промышленности, — я вернулся к своему месту, оперся руками на спинку резного, оббитого жёлтым бархатом стула и еще раз обвел взглядом собравшихся. — К сожалению… А может к счастью, остановить прогресс в мире у нас не получится. В наших силах затормозить его к одной конкретной империи, но тогда… Есть вероятность, что рано или поздно мы разделим участь американских дикарей, к которым приплыли из-за океана бледнолицые и большеносые завоеватели, вооруженные гром-палками и тоже исчезнем с лица земли. Мне бы этого не хотелось.

Возражений насчет этого пожелания ни у кого не нашлось.

Я потянулся — в спине что-то отчетливо хрустнуло — и встал из-за стола. За окном, не смотря на летнее время было уже совсем темно. Сложил разбросанные по столу бумаги в стопку и сунул в закрывающийся на ключ ящик. Не слишком надежная защита от тех, кто действительно захочет пошарить на моем столе, скорее дань привычке. В конце концов случайных людей в моих личных покоях просто не бывает. Одним глотком допил остывший чай и вышел из кабинета.

В отличие от прочих дворцов — того же Зимнего или Екатерининского в Царском Селе, — где до сих пор комнаты были расположены длинными сквозными анфиладами, я при въезде в Михайловский тут же провел небольшую перепланировку. Теперь княжеские покои выглядели не как цепочка проходных комнат, а в виде отдельных помещений, соединенных длинным коридором. Система, при которой мимо тебя постоянно кто-то шлялся, а для того чтобы уединиться необходимо было ставить ширму мне казалась отвратительной и неудобной.

Тихонько приоткрыл дверь спальни — Александра развалившись на кровати по диагонали тихонько посапывала. Жена была на втором месяце и вновь жестоко страдала от токсикозов. Я притворил дверь и прошел по коридору чуть дальше в гардеробную. Сказал бы мне кто-нибудь в прошлой жизни, что мне понадобится гардеробная — засмеял бы. Но нет, как же можно поставить платяной шкаф в спальню — не положено и все тут.

Сменил домашний халат на полковничий мундир Измайловского полка, благо, не смотря на летнее время, температура по ночам опускалась в район пятнадцати-шестнадцати градусов, а когда ветер поддувал со стороны залива — бывало и меньше. В любом случае жарко не будет.

Прицепил форменную шпагу — давно пора отправить этот шампур на свалку истории, только ходить мешается — сунул в карман барабанник, натянул на голову фуражку и двинул в сторону бокового выхода из дворца.

На выходе меня перехватила пара егерей. Ничего не говоря, они молча пристроились чуть сзади и двинули следом. Ну да, было бы глупо считать, что получится проскользнуть незамеченным, когда я сам годами дрючил охрану на предмет важности постоянного наблюдения за объектом.

Вышел на улицу, свернул на лево и оказался на набережной Фонтанки. Вообще такие прогулки, памятуя о судьбе Александра II, я себе позволял крайне редко. Редко и нерегулярно, что делало подготовку и планирование покушения на меня крайне маловероятной. Да и вообще, не принято тут было пока стрелять великих князей на улицах, слава Богу. А если я все сделаю правильно, то глядишь до этого и вовсе не дойдет. Впрочем, все эти рассуждения от барабанника в кармане и охраны следующей на отдалении меня в любом случае не избавляли.

Повернув еще раз налево я двинул в сторону набережной Невы. Не смотря на поздний час улицы столицы не были совсем пусты: навстречу попадались припозднившиеся — а некоторые еще только стартовавшие — гулены, парочки, мимо прошел патруль. Несколько раз громыхая по брусчатке мимо пронеслись открытые ландо. Откуда-то издалека доносились звуки разухабистой пьянки — кто-то явно уже добрался до состояния «щас спою».

Перешел по мосту через Мойку. Летний сад по ночному времени был закрыт, поэтому пришлось обойти его слева по краю Марсового поля. Традиционное место столичных гуляний и парадов сильно отличалось от того что я помнил из прошлой жизни. Не было еще вечного огня и каре из гранитных стен вокруг него. Фактически просто площадка с утоптанной землей: источник пыли в жару и грязи в дождь, стоило бы задуматься над тем, чтобы ее замостить чем-нибудь. А вот памятник Суворову, изображенному в виде бога войны Марса, уже находился на своем законном месте.

Вообще город в это время сильно отличался от виденного мной в будущем. Зимний был другого цвета, Исаакий, Генеральный штаб и Спас-на-крови еще вовсе не были построены. Последний надеюсь и не будет. Не было знаменитых разводных мостов. И вообще город выглядел совсем по-другому. Достаточно сказать, что напротив главной императорской резиденции на верфях адмиралтейства продолжали строиться боевые корабли для флота. Обитатели Зимнего могли каждый день «наслаждаться» звуками работающих плотников.

Ну и запахи конечно были совсем другие. Хотя к этому и прилагались всяческие усилия, полностью убрать запах конского навоза не представлялось возможным, приходилось терпеть это неудобство.

Не смотря на отличную погоду на душе было муторно. Завтра — я вытащил из кармана часы: стрелка едва-едва перевалила за двенадцать — вернее сегодня мне исполнилось двадцать три года. Двадцать три года я уже живу в этом мире.

Много ли сделано за эти годы? Оборачиваясь назад можно с уверенностью сказать — да. Одна только победа над Наполеоном в гораздо боле выгодной конфигурации чего стоит.

Достаточно ли? Явно нет. У меня постоянно присутствовало ощущение того, что все что я делаю — слишком мелко и никак на общую ситуацию в стране, на тенденции ее развития и мышление ее обитателей не влияет. Банальным, но оттого не менее болезненным примером стал полнейший провал работы Секретного комитета, который за два месяца деятельности не смог продвинуться вперед буквально не на шаг. Казалось бы — я собрал в одном месте людей, которые совершенно точно негативно смотрят на институт крепостного права, думал они относительно легко смогут прийти к общему знаменателю и начать продуктивную деятельность. Хрена с два.

На словах значительная часть дворянства империи вполне себе понимало и поддерживало упразднение института крепостного права, но едва затрагивалась минимальная конкретика, вопрос мгновенно тонул в ворохе самых разнообразных «но». И это при том, что я через газеты уже несколько лет исподволь, но неуклонно проводил идею срочной необходимости земельных реформ. Воистину Александр II был — или будет — великим человеком, если все же решился отпустить крестьян вместе с землей. Пусть даже в нагрузку шли бесконечные выкупные платежи.

Справа закончилось витое чугунное литье ограды летнего сада, и я оказался на дворцовой набережной. Внизу темнела Нева несущая свои воды в сторону Финского залива. Я остановился у воды, облокотился на каменный парапет и задумчиво обвел взглядом правую сторону реки. Слева подсвеченные огнем возвышались ростральные колонны Васильевского острова. Их закончили возводить только несколько лет назад. Впереди темнела громада Петропавловской крепости. Подсветки крепость не имела, в темноте — ну как в темноте, скорее в летней ночной питерской «сероте» — были видны только ее основные очертания.

— Ночь, улица, фонарь аптека, — пробормотал я пришедшую на ум строчку. Все кроме собственно аптеки было в наличии. — Бессмысленный и тусклый свет.

Последнее время стал замечать, что даже любимые из прошлой жизни стихи постепенно стираются из памяти. Благо за прошедшие годы все более-менее значимое — не только стихи, но в целом потенциально полезную в будущем информацию — я постарался перенести для пущей сохранности на бумагу. Получился огромный по объему архив, за обладание которым многие отдали бы обе руки. Там было все: перечисление важных событий; имена ученых, художников, писателей, политических деятелей; тенденции развития техники: оружия, кораблей, самолетов, ракет и прочего; все что я помнил из фундаментальной науки и так далее. Даже если бы меня завтра случайно пристрелили, архив стал бы для наследников величайшим подспорьем. Впрочем, я надеялся, что этого не произойдет, и еще лет сорок у меня есть.

Еще и на внешнеполитической арене происходили совсем неприятные для маня и России сдвиги. Война с Турцией привела к определенному охлаждению отношений между Парижем и Петербургом, более того по неофициальным каналам из французской столицы начали доходить слухи о возможном мирном договоре между Наполеоном и англичанами. В это я верил не так чтобы очень сильно, но с другой стороны, если Бонапарт согласится отдать представителям Ганноверского дома их родовые владения… Может Бонапарт на такое пойти? Еще десять лет назад я бы с уверенностью сказал бы — нет. После же нескольких увесистых оплеух, полученных в процессе и после русского похода — вполне. Окончание же острой фазы конфликта между этими двумя странами могло привести уже Россию к войне против половины Европы. Как бы Крымская война не началась на тридцать лет раньше.

Тем более и повод есть. Англичане и американцы собрались и подписали договор о совместном владении территориями между 49 и 42 параллелью западнее Скалистых гор, что позволило им консолидировать свою позицию против России. Пока Англия был занята Наполеоном, это было не так страшно, а вот если они сумеют развязать себе руки… Все могло закончиться весьма паршиво.

Одновременно Американцы предложили — тайно пока, без дополнительной огласки — выкупить у России права на все ее территории южнее 54 параллели. Вместе с поселениями и людьми на них живущими. Причем твари такие предложили какую-то совсем смешную сумму в пять с половиной миллионов рублей.

Понятно, что пока эти земли не то что не приносили дохода в казну, но даже постоянно сосали оттуда финансирование, и нашлись даже некоторые индивиды, выступившие за то чтобы продать «Кемску волость» американцам. Мол с паршивой овцы хоть шерсти клок. Пришлось пускать в бой тяжелую артиллерию и публично заявлять, что за такую сумму я готов выкупить эти земли самостоятельно. Лишь бы русский флаг не был спущен там, где уже был один раз поднят. Естественно мои газеты ситуацию подали в нужном ключе, и идея продажи, добытой потом и кровью землицы, мгновенно стала не популярной в обществе. Что там не популярно! За такие высказывания кто-кто даже успел получить по морде, а другой недалекий офицер был вызван на дуэль. Александру же я приватно объяснил, что мол «есть мнение», что в Калифорнии могут найтись немалые залежи золота.

Не смотря на зыбкость такого аргумента, брат уже давно привыкший к исполнению подобных моих пророчеств, тему замял. Что с другой стороны никак глобально проблему потенциальной войны не решало. Удивительным образом из-за очередной «меленькой победоносной войны» международное положении Российской империи неожиданно из бронебойного стало весьма и весьма шатким. Воистину есть поверишь в цикличность истории.

А буквально на прошлой неделе дошло до нас сообщение от нашего посла в Тегеране. Какие-то нехорошие там начали закручиваться дела. Нет так-то армия персов России не была страшна совершенно. На сколько я помню, Паскевич в той истории гонял шахские войска ссаными тряпками при соотношении чуть ли не один к десяти. С другой стороны, удар в спину в неудачный момент вполне может стать крайне неприятным сюрпризом.

— Не хватает общей концепции. Что-то простое, понятное и одновременно близкое всем и каждому. — за неимением подходящего собеседника приходилось разговориться сам с собой. — Свобода, равенство и братство уже занято. Православие, самодержавие, народность — пробовали получилось так себе. Ленин, партия, отечество? Пожалуй, такого авангардизма тут не поймут. Как там было — голосуй за триединство: Ленин, церковь, материнство. Это даже не смешно. Разве что правда в славянофильство удариться, начать носить косоворотку и красные полусапожки…

К сожалению, в прошлой жизни я не был историком, да и управлять столь крупными проектами тоже не довелось, поэтому приходилось все больше опираться на приобретенный уже в этом мире опыт. Его явственно не хватало. Все мои успехи были достигнуты исключительно благодаря послезнанию, которое постепенно во многих аспектах становилось не актуальным. Нужно было начинать учиться играть на высшем уровне самому, однако получалось это далеко не всегда.

Феерическим провалом окончилась моя попытка создать собственный банк, который должен был стать «головной конторой» консолидирующей у себя под крылом всем мои активы. Плюс у меня все еще лежала нетронутыми почти треть средств от ротшильдовской аферы. В России просто некуда было их вкладывать, а на то чтобы продолжать создавать отдельные, пусть даже более чем прибыльные дела, у меня банально не хватало времени. В такой ситуации максимально логично было бы открыть инвестиционный банк и начать вкладывать деньги в сторонние проекты. Но нет.

В Российской империи тупейшим образом частные банки были запрещены. Существовал один государственный коммерческий банк, который и сам работал через пень-колоду и другим не давал. Мое же обращение к министру финансов Гурьеву с просьбой открыть собственное финучереждение было проигнорировано. Самое смешное тут то, что на словах Дмитрий Александрович слыл большим либералом, много рассуждал о свободе, об отмене того же крепостного права, а как доходило до реального дела, министр тут же занимал максимально охранительские позиции и блокировал любые реформы. Такое вот двоемыслие. Оруэлл бы оценил.

Когда я попал в этот мир, мне казалось, что я с легкостью смогу «отыграть» лет эдак пятьдесят, подтолкнув техническое и социальное развитие общества в начало двадцатого века. Этого запаса мне казалось достаточным для того, чтобы потомки успели построить достаточно мощную космическую оборону и сбить с опасного для планеты курса проклятую каменюку. Но, видимо, нет. Тут бы как-нибудь лет двадцать в итоге одолеть, было бы отличным результатом.

Я оторвался от каменных перил и неспешно побрел вдоль Невы в сторону Зимнего. На встречу попалась какая-то загулявшая компашка в форме семеновского полка. Молоденькие, поручики, сжимая в руках бутылки с чем-то явно алкогольным пошатываясь и пытаясь затянуть строевую — у них никак не получалось начать синхронно — прошли мимо, не обратив внимания на гуляющего в одиночестве наследника престола. Остро чувствовалось одиночество.

В этом мире я так и не смог обрести настоящих друзей. В детстве дружить со сверстниками было просто невозможно по понятным причинам, — ну как дружить пятидесятилетнему дядьке с бегающими туда-сюда трехлетками, это даже не смешно — а потом я был постоянно слишком занят. Я мог назвать того же Бенкендофа или Муравьева хорошим товарищем, но не более. Разве что Александра можно было бы признать другом, однако тут все же были скорее родственные чувства. Девяносто процентов времени меня это совершенно не беспокоило, но бывало иногда, особенно по вечерам, вот как сегодня, когда что-то внутри сжималось так, что ни вздохнуть ни пернуть. Иногда помогал алкоголь, благо это тело было еще достаточно молодым, чтобы не бояться ужасных утренних последствий. Иногда помогал секс, иногда — хорошая физическая нагрузка. А иногда ничего не помогало.

— Бывают дни, когда опустишь руки, — безбожно фальшиво напел я строки старой песни.

И нет ни слов, ни музыки, ни сил,

В такие дни я был с собой в разлуке,

И никого помочь мне не просил…

Не торопясь дошел до Зимнего, полюбовался на красиво горящие в ночи факела ростральных колонн. Вытащил из кармана серебряную флягу, украшенную каменьями в виде моего вензеля, — Александра подарила мне на предыдущие именины — с коньяком, отвинтил крышечку, сделал пару глотков. Подумал, добавил еще один. Поздравил себя таким образом с днем рождения.

Алкоголь приятным теплым комком упал в желудок, стало немного веселее.

Дальше вдоль Невы не пошел. Если пройти еще километра полтора вдоль набережной, то можно мимо Адмиралтейства дойти до Матисова острова, где находился завод Берда. Там сейчас как раз заканчивали заказанную в прошлом году переделку фрегата на паровую тягу. Карл Николаевич обещал закончить к зиме, хотя и сейчас уже было понятно, что аппарат получился более чем достойным. Единственное, что не удалось сделать — установить вместо колесного винтовой движитель. Во-первых, его преимущества оказались для местных совсем не очевидными, что, впрочем, можно было бы победить простым волюнтаристским приказом. Но главное, и это во-вторых, оказалось, что изготовить винт достаточного для движения тысячетонного корабля диметра русская промышленность просто не в состоянии. Плюс сложность с центровкой и изоляцией приводных валов… Пришлось довольствоваться тем, что есть.

Возле Зимнего повернул налево и не торопясь пошел обратно. Вышел на Невский: в такое время даже на главной улице столицы было уже пусто. Пересек обратно Мойку, потом Екатерининский канал, свернул на Садовую и закруглив таким образом прогулку вернулся в Михайловский. Часы показывали два ночи.

Принял душ, опрокинул еще соточку коньку за свое здоровье и полез под бок к тихо посапывающей жене. Александра сквозь сон что-то пробурчала не просыпаюсь, перевернулась на другую сторону и закинула на меня ногу.

Жизнь продолжала течь своим чередом.

Отпраздновали мой день рождения, потом день рождения Александры… Незаметно пролетел сначала июль, потом август. На излете лета меня пригласили на загородную «прогулку», которая, как оказалось, возымела далеко идущие последствия.

Карета покачнулась на рессорах и остановилась.

— Приехали, ваше императорское высочество, — с воодушевлением произнес Киселев и полез наружу.

— Просто Николай Павлович, пожалуйста, — буркнул я и тоже спрыгнул на землю.

Поездка по проселочным дорогам вытрясла из меня всю душу. Сорок верст до Гатчины мы преодолели на поезде — спасибо тебе, Боже, за железную дорогу — ну а дальше пришлось, так сказать, своим ходом.

Деревня, выбранная Киселевым в качестве площадки для эксперимента, находилась примерно в шестидесяти верстах от Гатчины по дороге в сторону Пскова. Ничего примечательного: семь десятков дворов, старая сгоревшая лет двадцать назад так и не восстановленная церковь, полуголодные крестьяне, живущие от урожая до урожая и каждый год хоронящие умерших от недоедания детей. Можно сказать, типичный такой срез крестьянского общества России начала девятнадцатого века. Темный, безрадостный и безнадежный.

Впрочем, было все же в этой деревеньке пара моментов, выделяющих ее среди прочих, похожих как две капли воды, товарок. Деревня стояла на относительно важной дороге Питер-Псков, что все же немного оживляло местное существование. Была тут почтовая станция с кабаком и небольшим постоялым двором при ней. Проезжающие были каким-никаким, а источником дохода для местных крестьян.

А еще Долговка — так деревня называлась — находилась на удельных землях, а значит принадлежала непосредственно императорской фамилии, что развязывало руки в плане различных преобразований.

— С дорогами надо что-то делать, — проворчал я, потирая отбитые филейные части. — Пока доедешь — всю душу растрясешь.

— Это да, — кивнул Киселев. — С вашими железными дорогами ни в какое сравнение не идет. Собираетесь тянуть железку дальше?

— Собираюсь, — я кивнул и огляделся. Вокруг заехавшей в деревню кавалькады явно непростых дворян начали потихоньку собираться местные. Пока только маленькие дети — взрослые в таких случаях предпочитали держаться подальше. — Через пару лет закончим тянуть ветку от Нижнего Тагила в Пермь, после этого начнем менять чугунные рельсы на стальные. Сделаем полноценный второй путь, ну а потом будем думать, куда дальше прокладывать дорогу. Ладно, это все дело будущего. Показывайте, что вы тут напланировали.

Как я уже упоминал, деятельность Секретной комиссии меня изрядно разочаровала. Впрочем, справедливости ради нужно признать, что и совсем бесполезным эта работа не оказалась. Побочным ее результатом стала выработка некоторых норм, направленных на кое-какое облегчение жизни крестьянина без непосредственного упразднения крепостного права по всей стране.

Так, например, с 1820 года крепостным будет разрешено владеть собственной недвижимостью, а также участвовать в товариществах и вести собственное торговое или иной направленности дело. Все это с разрешения хозяина, конечно, однако при этом помещик не будет иметь права отчуждать или как-то иным образом распоряжаться личными средствами своего крестьянина. Будет убрана позорная норма о необходимости получать разрешение на брак между крепостными. А вот полный запрет телесных наказаний через Госсовет протащить не удалось — все что нужно знать о настроениях русской верхушки начала девятнадцатого века.

А еще Киселев в рамках разработки крестьянской реформы представил проект, как бы назвали это в двадцать первом веке, «инновационного села будущего». Надо признать Павел Дмитриевич достаточно плотно продумал все детали, учел финансовые возможности государства, мои пожелания, и прочие аспекты.

На бумаге выходил такой себе классический совхоз хрущевских времен. Земля принадлежала императору, однако крестьянам обеспечивался достаточный уровень жизни, чтобы этот момент не становился принципиальным яблоком раздора. Плюс использование передовых агротехнологий должно было позволить не только прокормить работников, но и создавать товарный продукт. В общем, на первый взгляд — одни плюсы. Оставалось только понять, где притаились овраги.

— Начнем с восстановления церкви, — мы не торопясь пошли по центральной улице деревни. — На это можно у Синода выбить деньги достаточно просто и таким образом сэкономить. Мелочь, но мужики сразу почувствуют о себе заботу.

— Логично, — усмехнувшись согласился я. Учитывая то, что русская православная церковь в эти времена — по сути точно такое же министерство, как и прочие, подобный подход в реальности являлся просто перекладыванием денег из одного кармана в другой. Однако чиновничья логика, она во все времена одинакова: удалось статью расходов спихнуть на соседнее ведомство — считай сэкономил.

— Перейдем на выращивание картофеля, в этих местах он даст урожай куда больший нежели рожь или ячмень, — продолжил мысль Киселев, а я меж тем поставил ему в уме маленький плюсик. Внедрением картофеля стоило заняться уже давно, но на это у меня просто не хватало времени. — Необходимо будет закупить лошадей, а к ним английские механические копалки. Это позволит увеличить обрабатываемую тем же количеством крестьян площадь в два-три раза.

— Почему английские, — учитывая напряженные отношения между нашими странами, лишний раз спонсировать англичан не хотелось.

— Так других нет, Николай Павлович, — пожал плечами Киселев.

— Безобразие, — я вздохнул. Слишком много мест куда нужно прикладывать свои силы. Я от этого уже начинал уставать.

— Так точно, безобразие, — поддакнул генерал. — Но приходится работать с тем, что есть, ваше императорское высочество. Дальше, как вы и предлагали обустроим школу для местных детишек. Первый выпуск из училища ее императорского высочества еще не скоро, однако для одной школы Александра Федоровна людей найти обещала.

Образовательный проект жены пока продвигался вперед ни шатко не валко. Я одним глазом подглядывал, но не вмешивался: пускай тренируется, мне жена не только — и не столько, если честно, — нужна в качестве матери детей, благо воспитанием в эти времена сами дворяне редко занимаются, сколько в качество соратника и помощника. Так что пускай набивает себе шишки, я ее когда-нибудь назначу министром народного просвещения, вот это будет удар по патриархальным устоям! Феминизм на марше. И пусть только кто-то посмеет возразить.

От такой мысли на лице непроизвольно расплылась улыбка.

Идеи Киселева мне показались стоящими не только и не столько с точки зрения моральности или человеколюбия. Тут эти понятия по отношению к крепостным крестьянам порой приобретали столь причудливые и отвратительные формы, что на голову не налезало. Дело было в другом. Раздавая участки земли отдельным семьям переселенцев на юге империи я таким образом развивал, как сказали бы в будущем, фермерские хозяйства. И все бы ничего, только при нынешних уровнях развития агротехники подобные мелкие хозяйства были практически неспособны создавать массовый товарный продукт. А мне же зерно нужно было для прокорма городских рабочих, будущих пролетариев, в огромных количествах, соответственно приходилось думать об организации больших хозяйств, где можно уже сейчас начинать внедрять механизацию, использование удобрений и новейшие агротехнические приемы.

Кстати насчет удобрений…

— Павел Дмитриевич, вы знакомы с последними исследованиями, связанными повышением урожайности с помощью внесения в почву различных питательных удобрений?

— Конечно! — Воодушевился Киселев, его явно радовала вовлеченность в обсуждаемую тему наследника престола, — планируется довести лошадиное поголовье до ста единиц, не считая тех, что принадлежат непосредственно селянам, плюс буренок содержать будем. А это, что называется, не только молоко, мясо, но и ценный продукт несколько иного свойства, хе-хе.

— Вы прям как о своем поместье говорите, Павел Дмитриевич.

— Ну а как же, Николай Павлович, — отозвался генерал. — Большое дело делаем. Глядишь в такие хозяйства получится преобразовать большую часть удельных земель. И государству польза оттого немалая будет и мужикам жить полегче. Да… Кстати кроме навоза еще торф воде как повышению урожайности способствует, а вы как раз недалеко от столицы торфозаготовку наладили, не так ли?

— Есть такое дело, — я кивнул, задумчиво оглядывая окружающие деревенские пейзажи.

Деревня выглядела скверно. Не то чтобы это меня удивляло, но именно этот населенный пункт отличался скорее в худшую сторону в ряду прочих. Покосившиеся серые домики, дети, одетые в откровенное рванье. Не видно и не слышно было животных — впрочем по дневному времени они могли быть на выпасе, — крыши без дымоходов говорили об отоплении «по-черному». Мрак, в общем.

Я жестом подозвал вьющегося вокруг парнишку лет семи, тот настороженно, готовый в случае чего припустить прочь, подошел, постоянно оглядываясь на один из домов, где видимо жила его семья.

— Поручик, я вам отдавал на хранение пакет, не могли бы вы мне его вернуть, — я обернулся к одному из своих сопровождающих. Тот кивнул и вытащил искомое из седельной сумки. Как известно, нет лучшего способа обеспечить хорошее к себе отношение людей, чем воздействие на детей. Не то чтобы мне сильно нужно было хорошее отношение местных крестьян, но собираясь в поездку я все же захватил с собой пять фунтов шоколадных конфет, часть которых я пареньку и отсыпал в сложенные ладошками руки. Тот сначала не понял, что нужно делать, но в итоге попробовав лакомство довольно расплылся в улыбке. Прижимая к груди обретенное богатство мальчик со всех ног бросился в сторону своего дома. Видимо захотел оказаться подальше, пока сладости не забрали обратно. — Ну вот, а «спасибо» кто говорить будет?

— Как мало нужно порой для счастья? — Ухмыльнулся Киселев наблюдавший вмиг атаковавших меня подобно человеческому цунами детей.

— Кстати? А почему нас никто не встретил? Где староста? Где управляющий? Есть тут вообще представители власти? — Только сейчас до меня дошло, что мы уже минут двадцать бродим по деревне, а встречать наследника престола никто не вышел. Выглядело это по меньшей мере странно.

— Так я же не просто так выбрал эту деревеньку, — хитро ухмыльнулся Киселев. — Проворовался управляющий бывший, его прошлым месяцем как раз на каторгу спровадили. Ну а староста вроде как с ним вместе что-то крутил… Но это не точно, в общем получил плетей, теперь отлеживается.

— Весело тут, — случай на самом деле более чем обыденный. Если копнуть хорошенько, на каторгу можно было отправить процентов восемьдесят местных чиновников. По собранным СИБ — весьма нужно признать поверхностно — сведениям из всех губернаторов центральной России взятки совсем не брали только трое: один по внутренним убеждениям а двое из-за наличия большого родового капитала. Остальных можно было хоть завтра имать в кандалы и отправлять по этапу за Урал-камень. Оставалось только где-то найти им на замену таких же только честных и можно было бы начинать большую чистку. Эх, мечты-мечты.

— Это да, — согласился Киселев. — Деревня последние годы голодно жила, дошло до того что жители письмо в удельное ведомство отправили — нашли же где-то грамотного — с описанием своих бед. Так что любому положительному изменению они будут только рады. Да, а вот тут поставим фельдшерский пункт. Мне Якоб Васильевич обещал подобрать работника. Население конечно нужно будет увеличить раза в три для начала, но это ничего. Места тут много, лес вокруг, срубить новые избы — не проблема.

— Да, кстати, насчет торфа… — мысль неожиданно скользнула обратно к удобрениям. — Вы не проводили экспериментов по поводу внесения в почву веществ неорганического, так сказать, происхождения?

— Это какие?

— Ну, — я быстренько постарался вспомнить из прошлой жизни какие бывают удобрения, — соединения, содержащие азот, фосфор, калий. То, что нужно для лучшего роста растений.

— Интересные у вас познания в агротехнической сфере, Николай Павлович, — удивленно вздернул брови Киселев. — Никогда от таких исследований не слышал.

— Ну как же, Павел Дмитриевич, — я повернулся к генералу. — Та же селитра — известное азотосодержащее удобрение.

— Хе-хе, ну вы скажете тоже, селитра, — аж подавился воздухом мой собеседник. — По тем ценам, по которым ее завозит к нам англичане, разбрасывать ценный продукт по полям было бы, пожалуй, слишком расточительно. Боюсь хороший урожай не отобьет и десятой стоимости индийской селитры.

— И то правда, — вынужден был согласиться я. — Хоть самому бери корабль и снаряжай его в Чили.

— В Чили? — Переспросил Киселёв. — Это же в Испанской Америке? Одна из бунтующих колоний? А что там?

— Ну как же, — задумавшись я не обратил внимание на вопрос генерала и потому ответил несколько неосторожно. — Самые большие в мире запасы селитры. В пустыне Намиб. Нет стоп, отставить. Намиб — это в Африке, а в Чили — Атакама.

— По правде говоря, первый раз слышу и про пустыню Атакаму и про залежи селитры в ней.

— Да? — Настало время уже удивляться мне. — Не может быть!

Меня мгновенно пробило на истерический смех, я присел на корточки, обхватил голову руками и смеялся, не имея возможности остановиться. Десять лет! Десять лет возни со всякой взрывающейся химией! Сотни тысяч рублей, угробленных на закупку дорогущей селитры, монопольно завозимой англичанами. Отсутствие возможности наладить полноценное промышленное производство пироксилина и нитроглицерина по причине нехватки сырья. Как⁈ Как я мог за это время ни разу не поинтересоваться откуда островитяне берут свою селитру, и как они стали монополистами? Почему мне не пришло в голову копнуть этот вопрос на полсантиметра глубже?

— Ваше императорское высочество, с вами все в порядке? — Киселев явно был обеспокоен странным поведением наследника трона. Егеря мои при этом, что характерно, на эксцентричное поведение шефа внимания не обратили. Привыкли ко всякому.

— Все нормально, Павел Дмитриевич, — немного отсмеявшись ответил я. — Просто… Нельзя объять необъятное, к сожалению.

— Это да… — Генерал, совершенно выбитый из колеи, немного нервно почесал бакенбарды. — Давайте продолжим осмотр?

— Ведите, мой Вергилий, — Киселев видимо не понял отсылки, но послушно двинул дальше.

В целом проект «совхоза» выглядел весьма симпатично. Было видно, что генерал не просто на коленке слепил что попало, а действительно постарался продумать все аспекты и заранее предвидеть возможные подводные камни. Вероятно, я сам бы не смог сделать лучше.

— Попробуйте найти архитектора, — когда мы уже закончили, все осмотрели, пообщались с местными, и садились в карету чтобы возвращаться обратно настало время для моих советов. — Что бы создать проект стандартного здания, в котором будет располагаться школа и фельдшерский пункт одновременно. Там же должен и персонал жить. Много работников выделить мы все равно не сможем, вряд ли будет больше одного учителя и одного фельдшера. Если досконально продумать и само здание, и его наполнение, можно изрядно сэкономить.

— Интересная мысль, — задумчиво кивнул Киселев. — Эдакий культурный центр села. Символ улучшения жизни простого мужика. Мне нравится, я займусь.

Как показала дальнейшая практика, не смотря на все проблемы организация подобных опытных образцовых хозяйств имела не только социальное, но и экономическое значение. Спустя пару лет хозяйство в Долговке удалось вывести на самообеспечение — к тому времени население села увеличилось до двухсот пятидесяти дворов — а потом предприятие стало постепенно приносить и стабильную прибыль. Этому, кстати, способствовала и моя просветительская деятельность: в течении 1819–1823 года во всех моих периодических изданиях регулярно выходили статьи, заметки, очерки и даже стихотворения, посвящённые картофелю. Информационная обработка шла из всех орудий: начиная от экономических выкладок с цифрами урожайности и сравнения себестоимости различных культур и заканчивая кулинарными рецептами из картофеля.

Более того, через Долговку впоследствии прошла не одна тысяча переселенцев, отправившихся дальше на свободные земли за Волгой и Уралом. Здесь людей учили правильному хозяйствованию, применению сельхозтехники, использованию удобрений, показывали радости жизни с доступным образованием, медициной и культурой, после чего отправляли на восток осваивать в подобном ключе новые просторы необъятной страны.

Ну а уже начиная со второй половины 1820-х годов данный эксперимент — признанный успешным — начал активно масштабироваться и распространяться на другие селения относящиеся в первую очередь к удельному ведомству. Далеко не всегда трансформация способов хозяйствования проходила гладко, однако уже к концу 1820-х годов подобных «совхозов» — имея ввиду совместное владение землей и всеми остальными средствами производства одновременно императором и работающими там же крестьянами — в северо-западных губерниях страны насчитывалось уже больше трехсот штук.

И конечно в немалой части показателем успеха стало то, что передовые методы хозяйствования, внедряемые на кабинетских землях, начали потихоньку перенимать и кое-кто из дворян-помещиков. Из тех кто вообще хоть как-то занимался хозяйством, а не только прогуливал оставшееся от предков наследство, конечно. К сожалению таких было подавляющее меньшинство, что еще раз говорило о вырождении дворянской элиты империи и необходимости вливания в нее свежей крови. Впрочем подобные глубокие умозаключения пока были распространены в высшем свете достаточно скупо, поэтому и я свои мысли в основном держал при себе. На всякий случай, дабы чего не вышло…

Остаток девятнадцатого года прошел без особых приключений или потрясений. Отправили Лазарева на поиск Антарктиды на этот раз в одиночку без Беллинсгаузена: тот к этому времени уже окончательно превратился в отбитого морского волка — грозу северной части Тихого океана. Еще одну экспедицию — эту я уже снарядил на свои деньги — отправили к западному побережью Южной Америки в поисках драгоценного чилийского сырья.

Чили к этому времени все еще была провинцией Испании, дела у тамошних революционеров шли откровенно не очень хорошо. На сколько я помнил из той истории, большинство колоний Испании к началу 20-х годов уже должны были отделиться окончательно — хоть может что-то и путаю, — но тут у них до этого было еще очень далеко. Возможно, изменение хода истории было связано с нашими поставками вооружения Испании — тысяч сто устаревших кремневых ружей мы туда уже сплавили за прошедшие несколько лет — а может причина была в чем-то другом. Может быть Англичане в этот раз оказались сильнее заняты войной с Наполеоном, или Фердинанд после потери Каталонии стал крепче закручивать гайки, выдавливая из страны большее количество отчаянных парней. В любом случае дело Симона Боливара пока было очень далеко от завершения.

Не смотря на затык с организацией собственного инвестиционного банка, в мою копилочку продолжали падать интересные и перспективные проекты.

Кое-кто, например, Петр Иванович Прокопович, обращались ко мне лично. Оказалось, что этот интересный, смахивающий толи на Гоголя то ли на Лукашенко, изобретатель и пчеловод собрал первый в мире рамочный улей и горел желанием наладить производство своей новинки. Желание, с какой стороны ни посмотри, похвальное, вот только денег у отставного армейского поручика на это не было совершенно. Он попытался было пойти официальным путем, но… Где власть предержащие, а где энтузиаст-пчеловод, носящийся по столице с каким-то деревянным ящиком. Вот только я знал, что в будущем во всем мире будут пользоваться именно подобного рода ульями для производства товарного меда. Ради справедливости, нужно сказать, что над конструкцией Прокоповича пришлось еще дополнительно поработать, для удобства пользования, а потом хорошенько отрекламировать. В общем, как обычно — без хорошего маркетинга ничего нельзя продать, даже если это очень нужная и полезная в хозяйстве вещь.

Другие изобретения приходилось вырывать из рук жадных изобретателей чуть ли не силой. Так, например, получилось с лущильным станком изобретенным профессором Фишером, благодаря которому открывались возможности для массового производства фанеры. Увидев мою заинтересованность, изобретатель поначалу наотрез отказался не только продавать привилегию, но и вовсе хоть как-то сотрудничать. Видимо посчитал, что сам способен наладить производство полезного и востребованного продукта. Пришлось изрядно потрудиться, чтобы доказать тот очевидный факт, что иметь в компаньонах наследника престола в Российской империи, да еще и способного профинансировать создание с нуля полноценного завода, а также обеспечить спрос, гораздо приятнее, чем не иметь. Или еще хуже — иметь наследника престола в конкурентах.

В общем — стандартные рабочие будни, наполненные документами, совещаниями, инспекциями и прочими крайне увлекательными вещами.

Война с Османами тем временем тоже шла своим чередом. Захватив крепости по берегу Черного моря Ермолов дождался подкреплений и не торопясь, действуя максимально, обстоятельно двинул к Карсу. К этой крепости закрывающей прямой путь в глубь Малой Азии Ермолов подошел 23 августа. Обложив ее со всех сторон и перекрыв все пути подвоза снабжения, генерал от артиллерии принялся методично равнять Карс с землей с помощью пушек и ракет. Семитысячный турецкий гарнизон продержался всего восемь дней после чего сложил оружие. Ермолову в качестве трофеев достался изрядный запас продовольствия и больше сотни разнокалиберных орудий. Впрочем, последние, учитывая их древность, приобретением были достаточно сомнительным. Ценность у них была более музейная чем реально боевая.

Дальше путь Ермолова лежал к Эрзеруму. Эрзерум был главной тыловой базой всего кавказского направления турецкой армии, поэтому просто так сдавать его османы не собирались. Тут под командованием Салих-паши находилось армия в 40 тысяч штыков, плотно закрепившаяся на высотах вокруг города. Турецкий генерал был полон решимости дать гяурам бой, и он вполне имел право рассчитывать на позитивный для себя исход сражения. Ермолов к Эрзеруму смог привести всего 18 тысяч человек: часть войск пришлось оставить в Карсе и других захваченных населенных пунктах, часть выделить для охраны флангов, а часть направить на границу с Персией. Кроме того, русские войска, далеко оторвавшись от баз снабжения, испытывали нехватку припасов и особенно боезапаса для артиллерии. Плюс ракет после штурма ряда крепостей почти не осталось.

В такой ситуации Ермолов предпочел не совершать резких движений и начать осаду Эрзерума по всем правилам военного искусства. Осада затянулась до зимы, и с наступлением холодов Алексей Петрович был вынужден отвести войска обратно к Карсу дабы избежать ненужных потерь.

На Балканском фронте события меж тем так же развивались в заданном ранее ключе. Каменский последовательно занял турецкие укрепленные пункты, прикрывающие берег Дуная: Исакчу, Тулчу, Манчин, Бабадаг, Карсу, Гирсово, Кюстенже — после чего опять же не слишком торопясь двинул южнее в сторону Варны. Прикрывающая это направление тридцатитысячная армия под командованием Хуршид-паши боя не приняла. После короткой стычки, показавшей, что туркам тут ловить нечего, османы оставили свои позиции и отошли на юго-запад. Одновременно с этим в русском войске, не смотря на все предосторожности, началась повальная эпидемия дизентерии. Далеко не все офицеры воспринимали рекомендации по обязательному кипячению воды, а также использованию мыла среди подчиненных как жесткий императив. Пришлось останавливать наступление под Варной и приводить войска в порядок.

Австрияки одновременно с этими событиями хоть и не без проблемам, но постепенно захватывали всю северо-западную часть турецких владений на Европейском континенте. Действия в горной пересеченной местности получались сложными, изматывающими, несущими большие потери обеим сторонам — цесарцы в ответ на нелояльное отношение местного населения тоже не стали церемониться — и тем не менее конечный их исход был определен заранее. Уже к середине осени стало ясно, что никаких шансов на положительный исход в войне с двумя сильными европейскими империями у дряхлеющего на глазах османского государства нет. К концу года турки — не дожидаясь подхода союзных войск к Стамбулу — запросили мира.

Для меня все происходящее на юге проходило далеким фоном. Тут своих дел навалом, конец года, рождество, соответствующие балы, гуляния, обязательные приемы и посещения, плюс жена на восьмом месяце родить должна скоро. Какая там война.

Тем более неожиданным стал для меня приказ Александра отправляться в Варну на мирные переговоры.

— Где я, а где дипломатические переговоры? — Ехать неизвестно куда, откладывая в сторону все свои дела, не хотелось совершенно.

— Ну с Бонапартием у тебя же получилось не плохо, — брат откинулся на спинку кресла и хитро прищурившись затянулся папиросой. Он был единственный кто мог курить в моем присутствии. Я запах табака не переносил и продолжал достаточно жестко изживать эту привычку в своих подчиненных.

— Наполеон — другое дело, — я возмутился такому подходу. Значит в двенадцатом году за превышение своих полномочий я выгреб по самое небалуйся, а тут оказывается, что получилось тогда «неплохо»! — Там у меня было понимание геополитической ситуации, и при этом я держал его яйца так крепко, что француз и пикнуть не мог. А тут еще с австрийцами придется разбираться.

— Ну вот и попробуешь себя на дипломатическом поприще.

— У меня жена должна родить через месяц, — достал я еще одни аргумент.

— Ничего, — пожал плечами Александр, — родит и без тебя. Дело-то в общем-то не хитрое. Смотри на это как на элемент обучения. Станешь сам императором — пригодится.

— Ладно, — я потер руками щеки, понимая, что отвертеться от поездки на юга видимо не получится. — Рассказывай подробнее — что требуется от меня?

— Формально ты будешь числиться главой дипломатической миссии. Реально переговорами будет заниматься Пален. Но и ты присматривай за происходящим — взгляд со стороны, он никогда лишним не будет.

— Охренеть, — пробормотал я, понимая, что мне придется потратить несколько месяцев на совершенно бесполезную поездку на Балканы. Я и в прошлой-то жизни те края не слишком жаловал, предпочитая отдыхать в более цивилизованных местах, а сейчас там и вовсе редкостное захолустье.

Тем более в компании Палена, которого по-хорошему давно нужно было пристрелить к чертям собачьим, как одного из активных участников заговора против Павла. Вот чего я так и не смог понять, так это почему Александр их терпел все эти годы возле себя. Загадка!

— Считай, что это такой отпуск, — ухмыльнулся Александр. Видимо у императора были какие-то свои соображения по поводу всего происходящего, и он совсем не торопился ими делиться с наследником. — Скатаешься на юга, на море. Ты же постоянно ноешь, что питерская зима тебе не нравится: считай, получил возможность вырваться отсюда.

— Я восторге! — Попытавшись вложить в голос максимальное количество сарказма, ответил я на такое предложение. Александр, что характерно, и бровью не повел, лишь кивнул, принимая как должное мой ответ и загадочно улыбнулся.

В Варну мы прибыли только восьмого марта. До празднования международного женского дня тут пока еще никто не додумался, поэтому этот весенний день в сущности ничем не отличался от любого другого. Городок представлял собой редкостную дыру, набитую русскими войсками буквально до отказа. Своего населения тут было в лучшем случае тысяч десять, — в основном крымские татары, уехавшие сюда после присоединения полуострова к России — и конкретно сейчас оно за счет «туристов» увеличилось как бы не вчетверо. Естественно это не добавляло Варне красоты удобства и чистоты. Лишь только наличие рядом моря кое-как сглаживало негативное впечатление. Что ни говори, а Черное море гораздо приятнее чем Балтийское. Даже в марте.

Поселили нас в доме богатого греческого торговца Маноласа, который от такой чести — впрочем заплаченное золото тоже явно имело своей вес — поначалу жутко смущался, а потом немного освоился и сам начал задирать нос. Было от чего, в конце концов, не каждый день у тебя останавливается наследник Российской империи со свитой.

Кроме вместительного и светлого дома грек мог похвастаться большим выводком дочерей, над которыми купец трясся как над самой главной в жизни ценностью. Как я понял, сына ему боги не дали, и теперь Манолас разрывался между желанием максимально оберегать девочек от всего на свете и выдать их удачно замуж. Переживать ему, надо признать, было за что: не знаю, что уж там намешалось в их крови, но дочери у грека получились все как на подбор миловидные и фигуристые.

— Итак, Николай Павлович, — утром 13 марта за завтраком Пален решил еще раз проговорить основные наши переговорные позиции. Вообще-то предполагалось, что вести непосредственные переговоры будет сам дипломат, однако и мне не хотелось присутствовать на мероприятии бессловесным болванчиком, о чем я сразу ему и сообщил. — Давайте еще раз пробежимся по тем позициям, которые для нас принципиальны.

На столе, застеленном белоснежной накрахмаленной до хруста скатертью был подан традиционный, достаточно нехитрый завтрак. Хлеб, масло, сыр, яйца, свежая зелень. Ну и местное легкое белое вино, которое тут пили почти как воду.

— Крепости на восточном берегу Черного моря, — я пожал плечами, — но тут и обсуждать, мне кажется, нечего, с ними и раньше у турок не было сухопутной связи, а уж теперь-то.

Мимо прошла одна из дочерей Маноласа держа в руках кувшин с вином и достаточно соблазнительно покачивая своими округлостями. Заметив мой взгляд, она только поощрительно улыбнулась и жестами предложила налить содержимого своей тары. Отказаться я естественно не смог.

— Ваше высочество! — Окликнул меня Пален, которому по возрасту женские прелести были уже малоинтересны. — Кроме этого признание наших завоеваний на Кавказе, отказ от претензий на Черкессию и подтверждение автономии дунайских княжеств.

— Зачем?

— Что зачем? — Петр Алексеевич, сбитый с толку моим вопросом застыл, не донеся до рта кусочек сыра.

— Зачем нам признание Османами наших завоеваний? На что это вообще повлияет? Какое нам дело до Дунайских княжеств, автономия которых в любом случае — полнейшая фикция. Почему бы не забрать что-то более существенное.

— Например?

— Например Варну, — я сделал круговое движение пальцем имея в виду местность, где мы сейчас находились. — Карс. Контрибуцию в конце концов наложить посолиднее. Хотя бы, чтобы затраты на войну отбить.

Надо сказать, что ко всем этим братушкам и прочим единоверцам у меня не было пиетета совершенно. Все следующие две сотни лет Россия только и делала, что спасала их задницы, в ответ получая только бесконечные плевки в лицо. На самом деле сложно даже вспомнить хоть один момент, когда помощь балканским славянам в итоге принесла нашей стране хоть какую-то пользу. А вот наоборот… Перечислять замучаешься, причем если участие той же Болгарии в обеих мировых войнах на стороне противников России было историей и мною воспринималось без особых эмоций, то вот поведение греков в двадцатых годах двадцать первого века можно было просто относить в палату мер и весов.

Сначала эллины выступали такими себе ястребами, поплевывая в Россию, а потом, когда их в 27 году прижали турки и начали нещадно бомбить, то единоверцы почему-то бросились не к союзникам по НАТО — те, нагруженные своими проблемами по самую пробку предпочли небольшой войны на юго-востоке Европы просто не заметить — а именно к русским. Как же эллины удивились, когда Москва не только предложила грекам разгребать свое дерьмо самостоятельно, но еще и продала туркам — те уже лет как десять пытались разжиться самолетами в США, но американцы усиленно своих союзников динамили — три десятка новеньких «Сушек».

В итоге Турки тогда смогли забрать несколько островов, Россия неплохо заработать на продаже оружия, и только греки, как обычно выбравшие не того союзника, оказались в полном пролете.

Все это Палену рассказать я конечно не мог, однако свое мнение о необходимости защиты угнетенных народов донес.

Сами переговоры проходили в специально устроенном для этого дела большом шатре, выстроенном близ города — в самой Варне подходящих помещений просто не нашлось, — благо к середине марта в этих местах температура уже уверенно держалась выше десяти градусов по цельсию, и такое размещение никаких неудобств не приносило.

Моя надежда на то, что дело завершится быстро, разрушилась в первый же день, когда в составе делегации от османов на переговоры заявились представители Англии и Франции. Сволочи, не смотря на длящуюся два десятилетия войну между своими странами в вопросе удержания России от выхода к проливам были совершенно единодушны. Тут, впрочем, им пришлось обломиться, поскольку никаких сверх жестких требований наша делегация выдвигать не стала, потребовав все, что мы уже захватили и еще столько же из расчёта потом от этих хотелок отказаться.

Совсем другая ситуация была у австрияков. Аппетит пришел к ним, что называется, во время еды: если изначально по договоренности с нами Австрийская империя должна была забрать себе Боснию, а в Сербии получить режим схожий с русским в Молдавии и Валахии, то теперь Меттерних привез требования об аннексии Сербии и получения «совместной опеки» над Дунайскими княжествами. Плюс контрибуцию в три миллиона утрехтских дукатов, что в пересчете на золото составляло примерно десять тонн золота. Не много ни мало. Это уже стало неприятным сюрпризом для нас.

Тут уж всполошились «союзники». Англия и Франция совсем не желали усиления Австрии. При этом, самое смешное, что Франция рассматривала Австрияков как потенциальных врагов и соперников на континенте, а островитяне, соответственно, как союзников против Наполеона. Но при этом откусывать столь жирный кусок австриякам не хотели позволять ни те ни другие. Феерия!

В таких условиях переговоры быстро зашли в тупик. Ничего не добившись за полных две недели переговоров, Австрияки начали намекать на возможность продолжения войны, однако их сдерживала позиция России. Мы же заводить всю шарманку по новой — часть войск уже была выведена за Дунай для облегчения их снабжения — не желали категорически.

В такой тупиковой по своей сути ситуации, меня на приватную беседу пригласил Меттерних. Общаться с австрийским послом, который по косвенным признакам был причастен к попытке переворота пятнадцатого года, желания не было совершенно, однако меня на сей подвиг все же «благословил» Пален.

— Отправляйтесь, ваше высочество, — старик помолчал немного и объяснил свою мысль, — поговорить, оно никогда лишним не будет. Вы за интересы России стоите крепко, тут я не переживаю, а Меттерниху давно стоит указать его место. Зарываться стал, шельма.

К австрийскому посланнику я отправился пешком в сопровождении десятка гвардейцев. Благо идти было всего пять минут, да и никакой угрозы в переполненном русскими войсками городе я не чувствовал.

Меттерних встретил меня прямо на пороге и вообще попытался создать образ максимально радушного хозяина. Я же наоборот решил включить «дурочку» и делать вид, что вообще не понимаю намеков. При этом, самое смешное, что и я прекрасно понимал игру австрияка и он в свою очередь, уверен, понимал, что русский наследник совсем не дурак. Такие вот дипломатические танцы во всей своей красе.

— Очень приятно видеть столь талантливого наследника российского престола у себя в гостях, ваше императорское высочество. Много о вас слышал. Вас описывают как исключительно талантливого молодого человека, — как любой дипломат Меттерних не забывал приправлять свою речь добрячей порцией комплиментов. Тут, впрочем, он изрядно промахнулся, поскольку дешёвая лесть меня бесила еще больше чем открытое хамство. — К сожалению, раньше нам не довелось так близко познакомиться, я заметил, что на переговорах вы по большей части предпочитаете молчать.

— Есть такое расхожее выражение, что когда молчишь, можешь сойти как за умного, так и за глупого, а излишняя болтливость быстро ставит в этом вопросе все точки над «i», — отмахнулся я.

До этого момента с австрийским министром мы почти не пересекались. Прошлый раз, когда он приезжал в Питер договариваться о свадьбе сестры, меня на переговорах не было, поэтому вот так с глазу на глаз мы смогли переговорить впервые.

— Да? Удивительно, а с виду и не скажешь.

— Я в дипломатической работе не силен, предпочитаю полагаться в этом нелегком деле на опытных сподвижников.

Называть Палена сподвижником было не слишком приятно. После его участия в убийстве Павла…

— Вы считаете графа опытным дипломатом, на которого можно всецело положиться? — Меттерних вопросительно приподнял бровь.

— Ну, в России к сожалению человека вашего калибра не нашлось, а некоторые, на кого ранее возлагались надежды… Хм… Эти надежды не оправдали, — намек был более чем прозрачен. Нессельроде, которого многие пророчили на министерство иностранных дел был к Меттерниху достаточно близок. Слишком близок, учитывая контекст.

— Кхм… Ну что поделать… Как вам рыба?

— Выше всяческих похвал, как и вино. Передавайте благодарность повару.

— Непременно, — австрияк принял похвалу как должное.

Подобная пустая переброска обернутыми в лесть колкостями продолжалась добрых полчаса, пока мне все это не надоело. Я в отличии от кадрового дипломата, который в подобном ключе с легкостью мог провести весь вечер, достаточно быстро от такого бессмысленного разговора устал.

Я отложил столовые приборы в сторону, промокнул салфеткой губы — что ни говори, а повара у австрияка действительно были отменные — и резко свернул к сути.

— Что вы хотели обсудить, приглашая меня на ужин сегодня?

— Вот так прямо, ваше высочество? — Удивился дипломат.

— Именно, — я кивнул, — или вы имеете что-то против?

— Хм… собственно — нет, — австриец тоже отложил столовые приборы и на секунду задумался как бы подбирая правильные слова. — Я хотел с вами согласовать переговорные позиции.

— Интересно, — я вздернул бровь, — мне казалось, у нас была согласованная позиция, которую мы с вами выработали еще до начала войны. Но едва почуяв возможность ободрать турок покрепче, ты тут же от нее отступили.

— В этом нет ничего странного, жизнь идет, обстоятельства меняются, — Меттерних кажется совершенно не бы смущен моим мелким наездом. — Нужно уметь подстраиваться и успевать использовать внешнюю конъюнктуру себе на пользу.

— А что вы скажете о таком изменении конъюнктуры? Завтра мы сеператно договариваемся с турками. Забираем себе крепости на Черноморском побережье и дельту Дуная, а все остальное отдаем обратно. Ну и дальше вы останетесь с ними наедине. Вернее, не наедине, там еще англичане с французами будут.

— Это было бы… Неприятно, — признал австрияк. — Но думаю, что мы бы справились.

— О! — Я обрадованно откинулся на спинку стула, — без сомнения. Только сколько это будет вам стоить. Хватит ли вам денег после этого на участие в следующей войне. Мы же с вами понимаем, что все это — лишь прелюдия.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — теперь уже австрийский дипломат изобразил дурачка. Понятно, что ссориться с французами ему пока смысла нет.

— Скажем так… — Я очень аккуратно принялся подбирать слова, — если говорить о моем мнении, как о мнении частного лица… Я не был бы против присоединения к Австрии североитальянских земель при условии, что Вена на будет требовать от Баварии возврата к границам до 1809 года.

Я б собственно был бы не против включения в состав империи даже Боснии с Сербией. Чем больше австрияки наберут территорий, населенных иными нациями, тем быстрее страна у них развалится. Уже сейчас немцы — как бы титульная нация — составляли в империи всего около 30%. Если туда вкорячить еще и сербов с итальянцами, то этот процент опустится до 20. Очевидно, что этого для скрепления «лоскутной империи» совершенно недостаточно.

— Очень интересно, — оживился Меттерних, — а что вы думаете о возможных завоеваниях Пруссии.

Тут уже нужно было говорить аккуратнее, все же с пруссаками у нас пока отношения были наиболее тесными из всех европейских стран.

— Думаю, королю Фридриху Вильгельму стоило бы в первую очередь заняться освоением уже полученных ранее территорий.

На несколько минут в столовой повисла напряженная тишина. Австрияк обдумывал мою позицию по расстановке сил в Европе.

— Я думаю, ваше императорское высочество, мы с вами сможем найти общий язык, — ответил он наконец, видимо придя к какому-то выводу.

Тут нужно сделать небольшое отступление и рассказать о взглядах самого министра иностранных дел Австрии, на которых я попытался сыграть и на геополитической почве, из которой эти взгляды произрастали. Меттерних был последовательным противником построения государств на основе национальности проживающих там жителей. Он считал, что такой подход приведет к бунтам, беспорядкам и разрухе. Это приводило влиятельного министра к парадоксальной идее, что Австрийской империи земли, населенные не немцами территории интереснее чем земли, населенные немцами. С позиции человека из 21 века звучало полным бредом, однако сама возможность построения национального государства а начале 19 века была местным не очевидна. Последние две тысячи лет своих от чужих чаще всего отделяли по тому, какому богу они молятся, а национальность… Что это вообще такое? Вот почему мое предложение было принято так благосклонно и быстро.

Что же касается именно Австрийской империи то тут все было еще более прозаично. Построение национального немецкого государства — не важно на основе австрийских земель или вокруг любого другого немецкого королевства — неизбежно вело к распаду империи, поскольку живущие в ней немцы будут инстинктивно тянуться к своим.

Так что при всей своей неприязни к Меттерниху в его лице я обретал верного союзника в деле недопущения объединения немецких земель под единым правлением.

В целом ужин, можно сказать, прошел достаточно продуктивно. Мы более-менее поняли друг друга и договорились в дальнейшем на переговорах не тянуть каждый в свою сторону, а выступать единым фронтом.

Ну а по возвращении в дом купца Маноласа уже ночью ко мне пробралась одна из его дочерей. Видимо, грек не зря над ними трясся, знал горячую южную женскую натуру. Девушка не знала ни русского, ни французского, а я соответственно — ни греческого ни турецкого, поэтому коммуникация была определенным образом затруднена. Впрочем, бывают моменты, когда все и так понятно без слов, более того — слова совершенно точно лишние.

Из командировки на юг я вернулся только в середине лета двадцатого года, как раз чтобы успеть ко дню рождения Александры. Первое время по возвращению в столицу меня захлестнули дела семейные: нужно было уделить время жене, сыну — меленький Саша уже начал вполне различимо разговаривать — и конечно же родившейся в моем отсутствии дочке Марии.

Вообще, подход к детям у меня, человека, сформировавшего свои взгляды в далеком будущем, изрядно отличался от того, что было принято среди местных хроноаборигенов. Тут принимать особое участие в воспитании отпрысков было не принято. На это существовали сначала всякие кормилицы-мамки, а потом специально назначенные воспитатели. Собственно, данный подход был мною во всю прочувствован, когда я сам был в нежном возрасте: мамА в лучшем случае тратила на меня час своего времени в день, Павел так и вовсе заглядывал совсем нерегулярно.

С одной стороны, такой подход изрядно облегчал жизнь, что тоже было не маловажно, учитывая весьма напряженный рабочий график. С другой, как мне кажется, приводил к существенным пробелам в воспитании.

Если посмотреть на задачи любого монарха в философском ключе, то, по моему мнению, у него должно быть в жизни две основных задачи: самому править так, чтобы государство крепло и развивалось, а также подготовить себе достойную смену, способную подхватить его дела и не просрать все накопленное поколениями предков. И вот именно вторую часть многие, даже очень хорошие, оставившие заметный след в истории правители, почему-то начисто упускают.

Я такой ошибки допускать не собирался, поэтому намеревался уделять воспитанию наследника максимум внимания.

К началу осени 1820 года строительство железнодорожной ветки Нижний Тагил-Пермь хоть и с определенным отставанием, все же вышло на финишную прямую. К этому времени оставалось построить один мост и примерно семьдесят километров пути, причем последний отрезок шел уже по более равниной части маршрута, то есть каких-либо принципиальных проблем с ним не ожидалось. В таких обстоятельствах была собрана железнодорожная комиссия при Госсовете для выработки стратегии развития этого вида транспорта на ближайшие десяток-другой лет.

К сожалению, без бюрократии тут обойтись было просто невозможно. В отличии от уральской ветки, шедшей по большей части по малозаселенным землям, принадлежащим государству, которые я, не мудрствуя лукаво, выкупил из казны по установленному для таких случаев тарифу, ветка, соединяющая две столицы, должна была пройти по куда более плотно заселенным территориям. Помещичьи, частные, кабинетские земли: требовалось учесть интересы всех сторон и подвести под это дело крепкую юридическую базу.

Самое смешное, что, не смотря на популярность Царскосельской дороги, — вернее Гатчинской теперь уже — далеко не всем в Госсовете была очевидна необходимость реализации этого проекта и развития железнодорожного транспорта вообще.

— Шестьдесят миллионов рублей? — Горячился Гурьев, — вы представляете себе величину этой суммы? Это четверть годового бюджета империи! На эти деньги можно снарядить двухсоттысячную армию и содержать ее несколько лет!

По традиции большая часть государственных денег в империи шла на содержание армии. В некоторые периоды на ее содержание уходило до 80% всех собираемых в стране денег, не удивительно, что столь существенные траты на прочие проекты изрядно нервировали министра финансов.

— Хорошо, — я кивнул. — В таком случае, господа, я предлагаю для постройки железной дороги учредить акционерное товарищество. Пусть за государством остается пятьдесят процентов плюс одна акция, а остальные — пустить в вольный оборот. Это позволит изыскать необходимые средства, привлечь к обороту лежащие по дальним углам дворянские и купеческие кубышки ну и на казну снизит нагрузку. В дальнейшем же можно аналогичным образом формировать необходимые капиталы на постройку дорог, которые смогут соединить самые далекие уголки империи в единую сеть.

Так далеко господа члены Госсовета естественно не смотрели, но в целом идею поддержали. Некоторые намеревались поживиться, видя в затее перспективу, другие наоборот считали железные дороги делом провальным и таким образом хотели сбросить на «частника» долю убытков. Что же касается меня, то я готов был сходу вложить в создаваемое акционерное общество миллионов десять-пятнадцать. Ко второй половине 1820 года мой личный капитал достиг восьмидесяти миллионов рублей, сделав меня, возможно, самым богатым человеком в империи. Если не считать самого императора, конечно, но его финансы все же во многом были частю государственного аппарата.

Как любая комиссия, железнодорожная начала разводить бюрократию буквально с самого первого дня. Вообще только имея дело с чиновничьим аппаратом империи, я начал понимать насколько в действительности ограничена власть монарха. Теоретически ты можешь приказать все что угодно, однако такой подход обязательно нарвется на жесточайшее противодействие, а порой и откровенный саботаж. Попытки же достучаться до голоса разума порой приводили с забавным казусам.

Например, комиссия принялась обсуждать варианты ширины колеи будущей дороги. Казалось бы, что тут обсуждать, когда в стране уже действует одна дорога и строится другая с шириной колеи в полтора метра, но нет. Понадобился месяц времени и четыре заседания, чтобы в итоге прийти к очевидному решению. Иногда очень хотелось поставить эти чернильные души — при том что я лично отбирал наиболее адекватных — к стенке и простимулировать мыслительные процессы с помощью инъекции свинца. Останавливало только то, что заменить их было просто некем.

Самую же большую дискуссию вызвал вопрос о маршруте прокладки трассы — через Великий Новгород или без захода в древний город. В прошлой жизни, насколько я помнил историю Николаевской дороги, волевым решением императора решено было строить максимально прямой — на сколько это позволяла техническая сторона вопроса — маршрут. Я же искренне считал, что лишне полсотни верст никак на общую окупаемость дороги не повлияют, а вот с точки зрения развития территории между двумя столицами, лучше было бы «нанизать» на дорогу побольше крупных населенных пунктов.

Спор затянулся еще на два месяца и в итоге не выявил лучшего решения — голоса в комиссии разделились примерно пополам. Поскольку затягивать начало трассировки маршрута я не хотел — и тем более тратить лишние средства на проработку обоих вариантов — пришлось вновь подключать административный ресурс. Без личного волеизъявления императора обсуждение грозило затянуться до весны, что ударило бы по моим планам сразу перебросить строительные бригады с Урала на новый объект. В ином случае, если бы появился «разрыв» даже в несколько месяцев, рабочие могли бы банально разбежаться, а терять накопленный за четыре года опыт мне хотелось меньше всего.

Кроме того, комиссия постановила рассмотреть возможность постройки дороги Москва-Нижний Новгород, Москва-Воронеж, а также ветку Великий Новгород-Варшава с ответвлением на Ригу и возможно Минск. Их строительство должно было начаться в случае положительного опыта эксплуатации «головного», так сказать, проекта.

— Малиновский, — лицеист оторвал от ладоней лицо и поднял взгляд на секретаря главы учебного заведения. — Проходите, ректор вас ждет.

Малиновский с трудом заставил поднять свой зад от деревянной скамьи, на которой сидел последние полчаса, поправил форму, проверил фуражку и тяжело вздохнув направился в кабинет руководителя лицея. Ничего хорошего он от этого вызова не ждал.

Андрей Малиновский был сыном первого ректора сего учебного заведения, и соответственно попадание в лицей ему было, что называется, на роду определено. После смерти отца семья осталась в достаточно сложном финансовом положении, однако Андрей сумел на вступительных испытаниях показать себя с самой лучшей стороны и как итог — получить небольшую стипендию. Не весть какое богатство, однако учитывая двух незамужних сестер, которым в будущем нужно было сообразить некое положенное по статусу приданное, а также младшего брата — его еще только предстояло куда-нибудь пристроить — любая копейка виделась существенным подспорьем в финансовом благополучии семьи.

Ректор сидел за столом что-то внимательно изучая в толстом гроссбухе, расчерченном под бесконечные таблицы. Появление ученика не заставило преподавателя оторваться от своего, видимо очень важного, занятия. Энгельгард лишь молча коротко кивнул на стул для посетителей. Малиновский сел. Сказать, что ему было не комфортно — не сказать ничего. Скажем так, поводы для вызова в этот кабинет четко делились на положительные и отрицательные. И надо сказать, что положительные случались гораздо реже.

За те несколько минут, что ректор был занят своим делом, Андрей успел хорошо рассмотреть кабинет: темные деревянные панели, несколько стеллажей с книгами — в основном классические античные авторы, — большой несгораемый шкаф. Стол заставленный массивными бронзовыми приборами, витой канделябр на три свечи с белесыми каплями застывшего воска. Зеленоватого оттенка плотные шторы, перевязанные золотым шнуром с кистями. В кабинете пахло ученостью и потенциальной выволочкой.

— Итак, молодой человек, — ректору было слегка за сорок, он был мужчиной в самом расцвете сил, но пятнадцатилетнему лицеисту казался почти что дряхлым стариком, — вы знаете, зачем вас сюда позвали?

Вопрос был, что называется с подковыркой. Любой человек имеет мелкие грешки, и попытавшись начать оправдываться можно наговорить гораздо больше, чем вопрошающий знал изначально.

— Нет, господин ректор, — мотнул головой Малиновский.

— Очень жаль, очень жаль… — Не отрываясь от гроссбуха Энгельгард продолжал нагонять напряженности. — Что вы можете сказать по поводу тайных собраний политического толка, в которых вы участвовали?

— Полит-тического? — Слегка заикаясь переспросил лицеист.

— Я что невнятно говорю? — Ректор впервые поднял взгляд и вопросительно изогнув бровь посмотрел на собеседника. Напряжение в кабинете уже можно было потрогать физически.

— Нет, понятно, однако я про тайные собрания ничего не знаю, — в панике попытался все отрицать Малиновский. — И ни в чем не участвовал.

Вообще Александровский лицей считался местом умеренно либеральным. Поскольку ориентирован он был в первую очередь на подготовку будущих служащих по гражданскому ведомству, дисциплина традиционно тут поддерживалась в относительно лёгкой форме. В отличии, например, от Кадетского корпуса, в лицее муштрой особо не заморачивались, и присмотр за учениками был мягче. Оттого разного рода тайные и не очень кружки тут появлялись и исчезали с завидной долей регулярности. Большинство из них не представляли собой ничего серьезного — говорильня восторженных юнцов не более. Впрочем, порой лицеисты заходили чуть дальше и действительно организовывали нечто более формализованное.

— А где вы были вчера с десяти вечера до двенадцати? — Малиновский от неожиданности подпрыгнул на стуле. Голос раздался из-за спины, погруженный в самокопание ученик не заметил появления в кабинете еще одного человека.

Высокий брюнет в форме поручика Московского полка. Лет двадцать пять. Открытое располагающее к себе лицо, добрые-предобрые глаза, орден Александра Невского третьей степени с мечами на груди. Самое удивительное для Малиновского оказалось то, что на такое вопиющее вторжение в свое личное пространство ректор вовсе никак не отреагировал. Он так же продолжал перебирать документы как будто все происходящее было вовсе ему не интересно.

— Я кхм-кхм, — Андрей запнулся, несколько раз перевел взгляд с одного мужчины на другого и ответил, — был у себя в комнате.

— Интересно… — Поручик сел на второй стул, напротив Малиновского, закинул ногу на ногу и как-то изучающе посмотрел на лицеиста. — А у нас есть сведения, что вчера вечером вы посещали собрание тайное общество «Петровская артель», где вели беседы весьма сомнительного свойства.

Малиновский от этих слов только сжал кулаки и побелел. По спине предательски прокатилась капелька пота.

После попытки переворота пятнадцатого года, закончившейся разгромом заговорщиков и большим судебным процессом, освещавшимся — небывалое раньше дело — в прессе, ожидаемая реакция правительства не наступила. Многие предсказывали завинчивание гаек, ужесточение цензуры и прочих радостей в стиле Анны Иоановны, однако вышло не так. Наоборот в газетах заговорили о возможной либерализации — хоть непосредственно это слово и не произносилось — облегчении участи крестьянина, полном отмене крепостного права, открытии большого количества учебных заведений и прочих радостей, о которых еще лет двадцать и мечтать-то было невозможно. Кое-кто воспринял это как должное, а кое-кто посчитал признаком слабости императорской власти.

— Первый раз слышу про такое название, — попытался все отрицать Малиновский, понимая одновременно, что он встрял по самые уши.

— Вы меня разочаровываете, молодой человек, — директор захлопнул гроссбух, сунул его в ящик стола и повернулся к военному. — Поручик, я вас оставлю наедине, такие моменты не доставляют мне ни капли удовольствия. Чувствую себя ответственным за… Все это.

— Не переживайте, Егор Антонович, чай не в первый раз, — усмехнулся поручик. — Да и не в последний. Такова природа молодости: делать глупости учишься раньше, чем думать головой.

— К сожалению, — кивнул Энгельгард и покинул кабинет. Малиновский остался с неизвестным поручиком один на один.

— Значит, вы не знаете ни о каких тайных обществах… — Продолжил прерванную мысль военный, — а вот ваша подпись на этом документе говорит об обратном.

Поручик открыл кожаную папку, лежавшую до того на столе и вытащил оттуда несколько скрепленных воедино бумажных листов. Увидев их Андрей понял, что на этом жизнь его окончена — в лучшем случае ему грозит ссылка куда-нибудь за Уральские горы. В худшем — каторга.

В руках военного находилась одна из копий устава, созданного лицеистами тайного общества. Устава, который декларировал необходимость ограничения императорской власти, введения Конституции, свободы совести, печати и вероисповедания и прочие прекрасные как казалось пятнадцатилетним мальчикам вещи. Но хуже того, что среди подписавшихся под сим ядовитым документов была в том числе и подпись Малиновского. Более того, она — поскольку Андрей был одним из непосредственных составителей данного документа — находилась на первом месте. В момент подписания Малиновский был горд возможностью поставить свой автограф первым. Теперь же понял, что задница, в которую он угодил просто неописуемо как глубока.

«Лет двадцать каторги», — мелькнула паническая мысль, — «гражданская казнь, лишение всех прав состояния. Позор на всю столицу».

Малиновский тяжело вздохнул и поднял глаза на сидящего напротив поручика. Лицо военного было совершенно непроницаемо, лишь глаза смотрели как будто с небольшой насмешкой.

— Вы понимаете, что вам грозит?

— Да.

— Хорошо, — кивнул поручик. — Суд, ссылка, возможно каторга. В любом случае ни о какой дальнейшей карьере речи уже не будет. У вашей семьи, насколько я знаю, есть определенные финансовые проблемы… Боюсь поправить их будет весьма проблематично.

Андрей представил, что скажет его мать, сестры. Одной подписью он сломал не только свою жизнь, кто теперь захочет взять в жены сестру ссыльного. Еще и бесприданницу. От жалости к себе, парень непроизвольно тяжело задышал, к горлу подкатил ком, а глаза стали влажными.

— Я понимаю…

— Впрочем, есть и другой выход, — как бы между прочим продолжил мысль поручик.

— Какой? — Малиновский поднял взгляд на собеседника и совершенно по-детски шмыгнул носом.

— Безопасность империи требует беспрестанного присмотра. Как вы понимаете, служба безопасности не может заниматься этим в одиночку. Для этого просто не хватит людей…

— Вы из Тайной канцелярии?

Недавно созданную — вернее формализованную в системе государственной власти — СИБ в народе воспринимали как правопреемника старой, овеянной ужасом конторы. Нельзя сказать, что на это совсем не было оснований. Кое-кто из сотрудников упраздненной Тайной канцелярии, некоторое время, работавший в структуре МВД, а потом при Сенате, в итоге оказался под крылом Бенкендорфа. Впрочем, «Слово и дело» на улицах теперь не кричали, и из домов людей в неизвестность не увозили, поэтому СИБ вызывала пока скорее интерес, чем страх.

— Из службы имперской безопасности, — поправил лицеиста поручик. — Тайной канцелярии уже двадцать лет как нет.

— Ну да, ее еще в первом году император упразднил, — блеснул знаниями Малиновский.

— Это так, — согласился военный, — однако необходимость охранять империю от… Всякого. Она никуда не делась. Вот.

— Что это? — Малиновский с удивлением посмотрел на выложенный перед ним документ. Вернее, бланк.

— Форма добровольного согласия на сотрудничество, — пояснил безопасник. — Подписывая ты соглашаешься негласно выполнять наши распоряжения, сообщать о возможных нарушениях и так далее.

— Я не хочу быть шпионом! Это низко и недостойно дворянина! — Андрей в возмущении взвился на ноги.

— Сядь! — Неожиданно припечатал голосом поручик, лицеист мгновенно потерял запал и сел обратно на стул. — Выбор у тебя небольшой. Ты либо служишь своей стране на том посту, куда тебя поставили, либо отправляешься под суд. Хочешь на каторгу?

— Не хочу, — вынужден был признать Малиновский.

— Вот видишь, — улыбнулся военный. — На самом деле, вот эти игры, твои и твоих дружков нам не слишком интересны. Если ты согласишься сотрудничать, то возможно никого даже не исключат. Гораздо интереснее возможные контакты с действующими офицерами и особенно с представителями зарубежных стран.

— Зарубежных стран? — Удивленно переспросил лицеист.

— А как же. Почти любая попытка свергнуть верховную власть выгодна в первую очередь нашим соседям, поскольку ослабляет государство. Ничего удивительного нет в том, что англичане, французы, немцы даже шведы с удовольствием ссуживают деньгами разных… «Юношей пылких со взором горящим», — последнее явно было цитатой но, Андрей не понял откуда. — «Петровская артель» будет работать и дальше, привлекать новых членов, поднимать острые политические вопросы… А раз в месяц от тебя будет приходить отчет обо всем, что там происходит, я доступно излагаю?

— А если я совру? Соглашусь, а в отчетах буду писать неправду?

— Конечно, — поручик усмехнулся откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу, — такая вероятность есть. Однако, кто тебе сказал, что ты один в этих стенах будешь приглядывать за порядком. Думаешь за прошедшие десять лет твое так сказать тайное общество первое? Нет, даже не десятое. Кто знает сколько твоих знакомых сотрудничают с нами. И если мы заметим, что ты недостаточно искренен, то в любой момент можем вернуться к варианту с судом и каторгой. Выбор твой.

Малиновский посидел несколько минут тупо уставившись в точку перед собой, после чего придвинул бланк, взял со стола ректора перо, обмакнул его в чернильницу и принялся вписывать свои данные. На это у него ушло несколько минут, в конце Андрей поставил дату и размашистую подпись. Этот автограф ставить было куда менее приятно. Не смотря на решимость на лице было видно, что внутри у лицеиста полнейший раздрай. Во всяком случае руки дрожали более чем заметно.

— Отлично, — поручик аккуратно вложил подписанный бланк в свою папку, после чего добавил. — Как внештатный сотрудник тебе положен месячный оклад в десять рублей серебром. Получать его будешь на счет в Государственном коммерческом банке, вклад открыт на твое имя, сейчас там лежит пятьдесят рублей.

— Пятьдесят рублей? — Удивился Малиновский. Это была месячная зарплата армейского майора, не маленькие деньги как для пятнадцатилетнего подростка.

— Конечно, — пожал плечами поручик. То, на что ты подписался — это полноценная работа, а работа должна быть оплачена иначе делать ее будут спустя рукава. Дальше… К тебе может обратиться человек сказав, что он от Павла Петровича.

— Кхм, как императора?

— Да, как отца ныне здравствующего государя. Это для простоты запоминания. Тебе нужно будет выполнять его просьбы. Может никто и не обратиться, но все же…

— Куда отсылать отчеты? — Поняв, что самое плохое оказалось позади спросил лицеист, чем заслужил одобрительный кивок поручика.

— Вот на этот ящик. До востребования, дальше их передадут куда требуется, — поручик придвинул собеседнику еще один листок. — Запомни и сожги.

— Если понадобится сообщить что-то срочно?

— Ежели срочно… Можешь обратиться либо к ректору, либо отбить телеграмму на адрес центральной конторы СИБ. Назовешься, там разберутся кому передать, и что с этим делать.

— Вы закончили? — Дверь кабинета тихо открылась внутрь вошел ректор Энгельгард.

— Да, Егор Антонович, мы закончили, — кивнул поручик и повернувшись к лицеисту скомандовал. — Все, можете быть свободны.

Малиновский подскочил на ноги и пробормотав что-то невнятное вылетел из кабинета.

— Ну как прошло? — Усмехнувшись задал вопрос ректор.

— Хорошо, впрочем, как обычно.

— И что, все это имеет смысл? — Ректор естественно был в курсе происходящего в стенах, за которые он нес ответственность. Как и многие другие относящие себя к «просвещенной» части общества Энгельгард питал к Тайной канцелярии иррациональную неприязнь, что с другой стороны не мешало ему нормально общаться с отдельными ее представителями. — Какую пользу могут принести всемогущей Тайной канцелярии пятнадцатилетние мальчики?

— Ха-ха, — принял шутливый тон безопасник, на именование его ведомства «старым» названием он, что характерно, внимания не обратил. Работники плаща и кинжала умели хранить традиции. — Ну, во-первых, пятнадцатилетние юноши не всегда будут таковыми.

— Молодость — недостаток который имеет свойство быстро проходить, — немного грустно усмехнулся Энгельгард. Он, как любой преподаватель, имел привычку привязываться к своим ученикам.

— Именно так, Егор Антонович, именно так. Ну а во-вторых, тут дело не столько в пользе, сколько в отсутствии вреда. Хотят оболтусы играть в тайные общества и все прочее — пусть играют, но делают это с пользой для империи. В лицее учится шесть сотен парней, лишний пригляд за такой сворой, он никогда не будет лишним. А там глядишь кое-кто проявит себя с лучшей стороны, мы его тогда себе на службу и заберем. Ну а сто двадцать рублей в год на такое дело — не самая большая плата.

— Звучит разумно, — вынужден был признать ректор.

— Так и есть, — кивнул поручик и поднявшись со стула протянул руку, — всего доброго, господин ректор. Был рад встрече. Пусть даже по такому, не очень однозначному поводу.

Ректор тоже поднялся и пожал руку офицеру. В этой реальности любые попытки выставлять свою неприязнь по отношению к спецслужбам сразу стали резко пресекаться. Все эти «не пожимания руки» и прочее неприятие в обществе быстро было сломлено парой демонстративно устроенных императором балов в честь офицеров службы безопасности. Умному достаточно. Глупому… Глупые стали быстро замечать, что их обходят по службе, задерживают звания, ордена пролетают мимо. А потом хлоп и перевод из столицы куда-нибудь на кавказскую линию для прочистки мозгов. Как показала практика, такой не хитрый в общем-то подход вполне работал. Во всяком случае обычай демонстрировать свою открытую неприязнь к службе безопасности среди офицеров не закрепился.

— Смотри, сейчас ты увидишь настоящее волшебство, — я достал из-под стола заготовленный заранее ящик и водрузил его на столешницу у окна.

— Волшебство? Волшебство мне нравится! — Радостно захлопала в ладоши Александра. Она, не смотря на рождение уже двух детей, мало изменилась в плане характера и все так же оставалась в общении легкой и немного взбалмошной. — Показывай.

— В темный ящик вставляем вот эту пластину, — я вытащил из футляра стеклянный прямоугольник размером примерно двадцать на тридцать сантиметров и быстро вставил его в специальную щель в коробке, соответствующего размера. — Нужно делать быстро, чтобы на нее не попал свет.

— Поэтому ты попросил задернуть шторы? — Полушепотом спросила жена, увлеченная процессом.

— Именно так. Теперь выставляем ящик поближе к окну, открываем шторы и снимаем с другой стороны заглушку, открывая меленькое отверстие.

— И…

— И ждем.

— А сколько ждать? — Александра забавно поджала губки, вот чего жена не умела делать совершенно, так это ждать.

— Не знаю, — я улыбнувшись пожал плечами. — Я же сам это в первый раз делаю. Думаю, минут десять для начала будет достаточно.

— И что получится в итоге?

— Подожди, наберись терпения и да, — я перехватил маленькую ручку сына, которую тот протянул к ящику. — Двигать устройство в процессе работы нельзя иначе все испортится.

Мальчику невозможность дотянуться до интересного объекта явно пришлась не по душе, и он принялся демонстративно угрожающе похныкивать. Я естественно на такой примитивный шантаж не повелся, вместо этого я подхватил малявку, по местной моде наряженного в уменьшенную копию мундира и принялся подбрасывать его в воздух. Саша пошел в нашу романовскую породу и явно грозился в будущем догнать мои два метра роста, однако пока я вполне мог себе позволить подбрасывать и ловить сына, не опасаясь за свою спину. Ребенку такие игры всегда нравились, и он залился звонким детским смехом, мгновенно забыв о недоступной ему игрушке. На звук из соседней комнаты прибежал Фенрир, принялся гавкать и тоже подпрыгивать. Пес вообще всегда был за любой кипеш кроме голодовки.

— Так! — Прервала наши игры Александра, — хватит беситься десять минут уже прошло.

— Да, солнышко, конечно, — я поставил сына на пол и двинул к окну. Когда жена в чем-то сильно заинтересована, лучше ей не перечить.

Я закрыл отверстие на передней стороне ящика и достал на свет божий стеклянную пластину. На ее серебрённой поверхности отчетливо проступили контуры вида на дворцовую площадь. Изображение было темновато — нужно было вероятно еще подержать — однако все объекты были прекрасно различимы.

— Ух ты! — Не смогла сдержать эмоции жена, взяв в руки фотографию. — Действительно похоже не магию.

— Да, — улыбнулся я, глядя на реакцию девушки. — Жаль, что быстро теряет контрастность. Пока еще не придумали, как закреплять изображение чтобы оно сохранялось долго. Садись поудобнее, будем снимать твой портрет!

С фотографией получилось достаточно забавно. Очень долгое время это был лишь один из пунктов моего «изобретательского» блокнота, — между зажигалкой, где было непонятно как делать «кремень», который на самом деле совсем не кремень а какой-то сложный сплав, и велосипедом, который не имеет особого смысла без нормальных пневматических шин из резины — без больших перспектив на реальное воплощение на практике.

Что я вообще знал о фотоаппаратах? Знал о камере обскура — оказалось, что эксперименты с ней уже во всю идут в этом времени — и то что нужно некое вещество для нанесения на «фотопленку», которое будет обладать свойствами фоточувствительности. Какое именно — Бог весть. Закопавшись глубоко в чертоги разума, я сумел вытащить оттуда, что вроде как на заре фотографии использовалось некое соединение серебра. С этими исходными данными я и отправился к своим химикам.

Севрегин последнее время испытывал проблемы со здоровьем и практически отошел от руководства нашими химическими производствами. Вместо этого он порой развлекался экспериментами как в старые добрые времена и именно его я попросил поискать какое-нибудь вещество на основе серебра обладающее искомыми свойствами. Понятно, что это был, по сути, выстрел в небо, сколько таких соединений может быть? Сотни? Тысячи? Скорее десятки тысяч. Единственная надежда заключалась в том, что если и в прошлой истории первые фотографии стали делать в тридцатых или сороковых, значит это вероятно все же не будет совсем уж что-то монструозное.

Каково же было мое удивление, когда Василий Михайлович выдал мне результат уже через пару месяцев.

— Вы будете смеяться, Николай Павлович, кхе-кхе, — Севергин выглядел не слишком хорошо, сильно схуд, постоянно кашлял и имел нездоровый оттенок кожи. — Первое же соединение, попробованное мною, дало нужный, кхе-кхе, эффект.

— Как же так получилось? — В чудеса я не верил, а без чуда тут очевидно не обошлось.

— Йод, — вымучено улыбнулся химик. — Я по старой памяти теперь всегда начинаю исследования с него. Как не крути — это элемент, который был впервые выделен именно мною. По вашим, конечно же, догадкам, но тем не менее. Кхе-кхе, за годы это превратилось, можно сказать, в хорошую традицию. А теперь неожиданно принесло результат. Йодид серебра, нанесенный тонким слоем на пластину, работает именно так, как вы описывали.

Химик вновь закашлялся, слышать, как он надрывается было действительно тяжело.

— Василий Михайлович, может вам лучше уехать из столицы туда где климат более здоровый? На юг, к морю? В Крым или даже куда-нибудь на Средиземное море? Местные болота сведут вас в могилу.

— Да, Николай Павлович, — медленно кивнул химик, — я так и собирался сделать. Продам свою долю и уеду. Жена уже подыскивает подходящее место для семейного гнезда.

Брак ученого оказался на редкость удачным. Женившись на купеческой дочке еще в одиннадцатом году, последнее десятилетие он наслаждался полноценным семейным счастьем, включающим кроме всего прочего пятерых детей. Жаль, конечно, было отпускать одного из своих первых соратников, с которым проработал добрых пятнадцать лет, однако было видно невооруженным глазом, что в прежнем темпе он долго не протянет.

— Не нужно продавать долю, — я покачал головой. — Я ее сохраню для вас, будет что оставить в наследство детям. Езжайте так, я прослежу чтобы дивиденды высылались вам регулярно и в срок.

— Спасибо вам, Николай Павлович, кхе-кхе, — Севергин как бы извиняясь за свое состояние пожал плечами. — В любом случае, я рад нашей встрече.

— Я тоже, Василий Михайлович, я тоже, — мы тепло попрощались, химик пообещал продолжить работу, а перед отъездом передать свои наработки подчиненным.

Забегая чуть вперед, после 1820 года мы с ним больше не виделись. На сколько мне было известно, они с семьей переехали на южный берег Крыма, где и прожили несколько следующих лет, пока Василий Михайлович не умер 1826 году.

Химический институт открытый во второй половине 1840-х годов в Самаре в последствии носил имя Севергина, а уже в начале 20 века, его имя последовательно носило сразу два океанских исследовательских судна.

— Пациент поступил прошлым вечером с жалобами на острые боли справа внизу живота, тошноту, жар. Симптоматика ясно указывает на воспаление аппендикса и соответственно — необходимость полостной операции.

Большая круговая аудитория была приспособлена под проведение демонстрационных хирургических операций. Посреди амфитеатра стоял застеленный белой тканью стол, на столе лежал мужчина лет двадцати, даже с расстояния пятнадцати метров было видно, как ему не хорошо. Он то и дело пытался свернуться калачиком, принимая классическую позу эмбриона, и тихо скулил от боли. Вокруг него деловито суетились врачи в белых хирургических халатах и масках на лице. Хирургическая часть аудитории была отделена от зрительской большими стеклянными экранами в два метра высотой. Не бог весть какая защита от летающих в воздухе бактерий и прочей дряни, однако сам подход говорил о титанических сдвигах в головах российских врачей.

— Обратите внимание на лицо пациенту надевается специальная каучуковая маска, присоединённая трубками к резервуару с закисью азота, — продолжил тем временем комментатор.

И действительно, ассистент хирурга как раз в этот момент надел стимпанковского вида приспособу на лицо страдающего мужчины и крутанул вентиль. Если прислушаться, то можно было бы услышать, как зашипел подаваемый пациенту газ.

— Как подбирается дозировка? — Прозвучал вопрос из зала.

— Вопрос дозировки очень сложен, — признал лектор, — он зависит от многих параметров — пола, возраста, массы тела пациента, а также концентрации газа и пропускной способности аппарата для его подачи. К сожалению точные дозировки выявить пока не удалось, поэтому в работе мы ориентируемся на состояние пациента.

— На сколько газ может быть опасен? — Прозвучал еще один вопрос.

— Сама по себе закись азота в используемых дозировках малотоксична, поэтому если у пациента нет особой предрасположенности или сопутствующих заболеваний, то опасность невелика. Однако, необходимо все же признать, что в процессе наработки материала несколько неприятных случаев у нас все же имело место. Как только мы сможем оформить накопленный опыт в виде полноценных методических материалов, обязательно их опубликуем.

Что подразумевалось под «неприятными случаями» лектор предпочел умолчать, а уточняющих вопросов не последовало. Большая часть присутствующих были практикующими врачами и со смертью сталкивались каждый божий день, удивить или напугать их самой возможностью смерти пациента было невозможно. Другое дело — возможность, пусть даже порой совсем призрачная, его спасти…

— Фантастика! Правда, Николай Павлович? — Сидящий рядом на лавке министр общественного здоровья наклонился ко мне и тихонько выразил свое восхищение тем, что сейчас происходит внизу.

— И не говорите, Якоб Васильевич, — я покачал головой. — Нестор Максимович, земля ему пухом, за пятнадцать лет в должности министра небывалым образом продвинул русскую медицину вперед. А ведь еще двадцать лет назад даже простейшие полостные операции для пациента означали почти гарантированную смерть.

Несмотря на то, что идея использовать закись азота в качестве анестетика появилась еще в далеком шестнадцатом году, первые более-менее серийные операции с ее использованием начали проводиться только спустя пять лет. Как это часто бывает от голой идеи до ее воплощения в жизнь путь оказался сложным и тернистым.

Сначала нужно было отработать получение искомого вещества, потом провести испытания и подтвердить необходимый эффект. Провести опыты на наличие побочных эффектов и противопоказаний, сконструировать машину для хранения газа — не будешь же проводить операции прямо в химлаборатории — а также для удобной подачи его непосредственно пациенту, определить дозировки… Все это растянулось на добрых пять лет.

— Как видите пациент перестал реагировать на внешние раздражители, — лектор приподнял руку оперируемого и отпустил. Та свободно упала на стол, — в таком состоянии человек не чувствует боли и находится в неком аналоге сонного состояния. Это позволяет хирургу работать спокойно, не торопясь не боясь потерять пациента от болевого шока.

Сотни лет до этого боль была постоянным спутником хирургических операций, из-за чего врач был вынужден работать максимально быстро. Иначе человек мог просто загнуться от боли в процессе. Доходило до того, что самые «профессиональные» хирурги могли делать операции за считанные минуты, что естественно совсем не шло на пользу точности.

Доходило до совсем курьезных в своей трагичности ситуаций. В прошлой жизни я встречал упоминание об операции закончившейся 300%-ой смертностью. Хирург так торопился, что не только убил пациента, но еще поранился сам и порезал ассистента, отчего потом оба умерли от заражения крови. Не понятно, смеяться тут или плакать.

Вообще выживаемость пациентов на хирургическом столе всегда была удручающе мала, а при проведении операций на внутренних органах смертность опасно приближалась к абсолютным значениям. Поэтому хоть первую апендектомию провели в Англии еще почти за сто лет до этого, подобные радикальные способы лечения все еще были крайне редки. Банально вероятность убить человека была выше, чем спасти.

— Обратите внимание, ассистент хирурга протирает место надреза йодовым раствором, — тем временем внизу дело дошло до самого интересного. — Конечно же все инструменты были выдержаны в кипятке по методу доктора Максимовича, а руки хирургов вымыты с мылом и протерты спиртом.

Повсеместное внедрение антисептических правил резко снизило смертность при любых врачебных манипуляциях. Так, например, женская смертность от родильной горячки в специализированных заведениях, открытых сначала в Питере, потом в Москве, а затем и в других крупнейших городах империи, снизилась за десять лет в четыре раза! К сожалению, обученного персонала все так же не хватало, темпы его подготовки упирались в скудную материальную базу и недостаточное количество грамотных людей. Видимо передовые новинки медицины достигнут отдаленных деревень нашей страны еще очень нескоро. Впрочем, в образцовой деревне Киселева, уже вполне работал первый сельский фельдшерско-акушерский пункт. Глядишь удачный опыт со временем удастся экстраполировать и на другие города и веси необъятной.

Вообще для меня стало большим шоком то, что настоящий прорыв в медицине, которого за последние десять лет добились русские врачи, остался за пределами империи практически незамеченным. Ну то есть коллеги из Франции и Англии вероятно что-то слышали о наших исследованиях, во всяком случае микробная теория происхождения некоторых заболеваний, которая теперь стала в империи основной — просто по причине хороших практических результатов — была опубликована еще в 1814 году. Но при этом за границей врачи все так же продолжали считать мытье рук, инструментов, дезинфекцию и прочие направленные на уничтожение патогенных микроорганизмов мероприятие — глупостью и излишеством. Видимо, пока еще такого авторитета как, например, русские оружейники, наши врачи не снискали. Ну да ладно, проблемы индейцев, как говорится, шерифа не… Интересуют.

Операция по ту сторону стекла тем временем проходила своим чередом. Безымянного крестьянина, которому посчастливилось попасть в лапы экспериментирующим эскулапам — в противном случае диагноз аппендицит тут в 100% случаев означал летальный исход — вскрыли, нисколько не заморачиваясь размером будущего шрама и принялись перебирать его требуху. Выглядело это — и пахло — весьма и весьма противно, впрочем, поскольку аудитория была забита доверху именно практикующими врачами, неудовольствия никто не из присутствующих не выказывал. Только искреннее всепоглощающее любопытство.

— Как видите слепой отросток имеет все признаки воспаления: покраснение, вздутие. Сейчас оперирующий хирург его удалит и приступит к зашиванию, — на дилетантский взгляд попаданца из будущего ничем принципиально интересным данная операция не отличалась. Разрезали, чикнули лишнее и зашили. Впрочем, местные хирурги вероятно считали иначе, поскольку после того как был наложен последний шов, пациента перевязали, установили дренажи и отправили в палату проходить в себя, аудитория взорвалась бурными аплодисментами.

Медицина в империи — правда, если говорить совсем честно, то в основном в столицах и нескольких других крупных городах — активно в эти времена развивалась не только «вглубь» но и «вширь». Было основано несколько трехгодичных медицинских училищ, направленных на обучение среднего персонала. В первую очередь для нужд армии ну и для гражданской сферы тоже.

В качестве эксперимента в столичном училище, получившем имя покойного Нестора Максимовича Макисмовича, в девятнадцатом году впервые была набрана небольшая женская группа. Пока женщин определили врачевать только детей и беременных, не допуская до серьезных болезней, однако даже такой немыслимый еще двадцать лет назад волюнтаризм выглядел, как мне кажется, серьезным прорывом.

— Что скажете Дмитрий Климентьевич? — Мы с министром подошли к оперировавшему за столом хирургу. Молодой мужчина был известен как протеже самого Виллие, что с другой стороны не делало его плохим хирургом.

— Это потрясающе, ваше императорское высочество, — Тарасов едва успел умыться, однако сиял как надраенный самовар. И чего уж тут греха таить — был повод, очевидно, что эта операция и вообще метод снятия боли, войдут в историю. — Честно говоря не думал, что когда-нибудь смогу оперировать с таким комфортом.

Ну понятно, что, когда пациент не кричит от боли и не дергается под скальпелем, работать куда как легче.

— Есть какие-то мысли, замечания, предложения?

— По правде сказать — да, — немного смутился хирург. — Нужно доработать систему подачи газа. Явно травит понемногу. Во всяком случае я никак не могу иначе объяснить неудержимое желание расхохотаться.

— Ну да, видимо над установкой еще нужно будет поработать, — кивнул министр. — А там глядишь и опыты доктора Хотовицкого принесут практические плоды, и тогда хирургические операции и вовсе можно будет ставить на поток.

Степан Фомич Хотовицкий так же работал в медико-хирургической академии и занимался проблемой переливания крови. В этой сфере я, к сожалению, помочь ученому практически ничем не мог — от теоретического знания про существования различных групп крови толку было откровенно не много — разве что выделить на опыты дополнительные ассигнования. Тут, по правде говоря, интерес мой был сплошь эгоистический. Вероятность моего собственного попадания на хирургический стол всегда оставалась довольно значительной, и мне естественно хотелось бы, чтобы врачи в этот момент были максимально продвинуты в своих умениях и навыках.

В принципе переливания крови — и даже иногда успешные — в эти времена уже порой осуществлялись, однако, очевидно, что без детальных исследований и понимания природы разделения крови на разные группы, это дело было сущей лотереей. Никогда не любил лотереи.

Еще одним достижением на медицинской стезе стало внедрение полноценной начальной санитарной подготовки свежерекрутрованных солдат. Под Ревелем наконец заработал в тестовом пока варианте учебный центр, куда перед распределением по полкам на полгода собирались бойцы для прохождения своеобразного КМБ. Так вот солдатам среди прочего читали лекции по основам первой помощи на поле боя, учили правильно перевязывать, транспортировать раненных и давали прочие необходимые для выживания в достаточно суровом 19 веке навыки.

Кроме того, опять же в качестве эксперимента, среди всей массы рекрутов начали отбирать наиболее сообразительных и давать более глубокие медицинские знания, из расчета получить по одному санинструктору на стандартный линейный взвод. Такой полумедицинский работник получал дополнительное содержание, что само по себе было не малым стимулом к развитию, а также не подлежал физическим наказаниям наравне с офицерами и обладателями георгиевских крестов. Кроме того, санинструкторам пообещали в случае десяти лет беспорочной службы бесплатное зачисление в медицинское училище с последующей самостоятельной медицинской практикой. Не слабый такой социальный лифт для вчерашнего крестьянина.

— У меня есть к вам отдельный небольшой разговор, как министру общественного здоровья, — когда главные действующие лица сегодняшней демонстрационной операции отправились отдыхать, я перехватил Виллие на выходе из аудитории.

— Что ж, Николай Павлович, всегда рад уделить вам время, — министр махнул рукой, предлагая следовать за ним, сделал несколько шагов и с звонким щелком, хлопнул себя по высокому лбу. — Будете смеяться, ваше высочество, чуть по привычке к себе в бывший кабинет не отправился.

— Ничего удивительного, — ухмыльнулся я, — сколько лет вы здесь ректорствовали?

— Больше десяти, — медик с ностальгической улыбкой покачал головой. — С восьмого года.

— Так чего удивляться, что ноги помнят путь сами, без участия головы. Вы сейчас куда?

— В министерство, — пожал плечами Виллие, как бы вопрошая, куда еще он может ехать.

— Не против прокатиться вместе?

Мы не торопясь вышли из здания академии. На улице было еще по-зимнему свежо, весна в этом году совсем не торопилась вступать в свои права. Под ногами противно чавкал снег, густо перемешанный с вездесущей грязью.

Лакей открыл дверь подкатившей кареты и помог министру забраться внутрь. Я запрыгнул следом.

— Так, о чем вы хотели переговорить, Николай Павлович, — с интересом поинтересовался министр, когда карета тронулась с места.

— Меня интересует холера. — Якоб Васильевич от такого начала явно опешил, что заметно отразилось у него на лице. — В России проводятся какие-нибудь исследования этого недуга?

О холере, в отличии от того же тифа или какой-нибудь дифтерии я немного знал из прошлой жизни. Вспышки холеры на азовском побережье случались достаточно часто еще в девяностых годах двадцатого века. Так что в целом способы борьбы с этим недугом были понятны, осталось только донести свое понимание до местных, что порой было той еще задачей.

— По правде говоря, нам таких задач никто не ставил, — смущенно пробормотал министр. — Возможно кто-то занимается холерой самостоятельно, этот вопрос нужно уточнить. А что заинтересовало ваше высочество именно в этой далеко не самой распространённой и смертельной болезни?

Ответ тут был достаточно прост. Когда-то давно, я читал, что одним из последствий холодных годов 1816–1817 годов стала мутация холерной палочки, сделавшая эту болезнь куда более опасной чем ранее. Я, на самом деле, до попадания сюда вообще думал, что в России с холерой не было проблем до начала 19 века. Оказалось — были. Впрочем, до масштабов эпидемий, приведших к холерным бунтам 30-х годов, раньше действительно не доходило.

Вот я и хотел подготовиться к натиску отрастившей зубы и когти болезни заранее, благо по моим прикидкам лет десять у нас еще в запасе было. Найти способы борьбы с недугом, обучить персонал, отпечатать учебную литературу и в целом купировать проблему в зародыше, не доводя до серьезных последствий.

А еще меня интересовала теоретическая возможность использования холеры в качестве биологического оружия. Учитывая тотальную антисанитарию европейских городов, великую скученность людей, отсутствие какой-то выстроенной системы санитарно-эпидемиологического контроля, а также самого понимания природы возникновения болезней… Холера вполне могла оказаться достаточно грозным оружием.

Все эти резоны я и изложил министру, опустив только ту часть, которая касалась послезнания из будущего. Виллие конечно же страшно удивился, однако пообещал представить свои предложения по озвученной проблеме так быстро, насколько сможет.

— Благодарю вас, Якоб Васильевич, — мы как раз подъехали к зданию Министерства общественного здоровья. — Рассчитываю на вас.

Министр тоже попрощался и вылез из кареты, неуклюже перепрыгнув большую лужу, образовавшуюся из-за тающего снега.

— В Михайловский, — приказал я, когда дверь кареты вновь закрылась. Дел на этот день было запланировано еще очень много.

То, что дела плохи Степан понял, когда в опустившихся на предгорья сумерках увидел полыхающую ярким пламенем соседскую ферму. Тут на левом берегу Терека уже давно не было новых поселенцев, территорию близ реки заселяли в первую очередь еще в пятнадцатом-шестнадцатом годах, поэтому соседи за прошедшее время успели прилично сдружиться, деля простые крестьянские радости и невзгоды. Впрочем, учитывая величину участков, выделенных для обработки государством, соседей было не так уж много. Фермы «первой» лини располагались на расстоянии примерно в версту между собой, что изрядно сокращало круг общения переселенцев до трех-четырех таких же семейств, получивших свой участок земли по соседству.

— Отец! — Из добротного кирпичного дома тут же появился отец семейства, среагировавший на встревоженный голос сына. Со стороны соседской фермы послышались приглушенные расстоянием звуки хлопков, ничем иным кроме выстрелов это быть не могло. Ефим тут же понял, что встревожило наследника и принялся раздавать указания.

— Хватай ружья, заряжай быстрее, а я пока мать отправлю с малыми. — Степан кивнул и бросился к чулану где у них хранилось оружие. Не бог весть какой арсенал — пара старых списанных из-за расстрела ствола гладкоствольных ружей, однако для самообороны на короткой дистанции будет более чем приемлемо. — Заставь чем-нибудь окна, чтобы пролезть было нельзя.

За прошедшие пять лет у Ефима с женой родилось еще трое детей, из которых умер только один мальчик. Теперь глава семьи со всей возможной скоростью запрягал лошадей, чтобы попробовать успеть отослать жену с младшими детьми в сторону не столь уж далекого Кизляра, к которому горцы соваться всяко поостерегутся. А в том, что это именно горцы шалят, Ефим не сомневался ни секунды.

Жизнь в пограничье, да еще и с такими шебутными соседями — дело неспокойное. Но она всяко куда более сытная чем в далекой уже полузабытой к этому времени Новгородской губернии. Тут на юге пятнадцать пахотных десятин хоть и требовали от крестьянского семейства тяжелой работы от зари до зари, однако и вознаграждали за усердие более чем щедро. В первый же год распаханная тяжелыми плугами степь — пришлось влезать в долги и нанимать специального человека с железным плугом и четверкой тяжеловозов — дала невиданный доселе урожай. Две тысячи пудов хлеба! Да не ржи какой-нибудь или овса, что в основном сеют на севере — пшеницы! При цене в двадцать пять копеек за пуд, которую дали оптовые скупщики, Ефим продал полторы тысячи пудов и заработал триста восемьдесят рублей! Серебром! Крестьянин даже не и не думал, что ему удастся когда-нибудь подержать в руках такие деньги.

Этой суммы — годовое жалование армейского капитана на секундочку — Сидоровым хватило не только рассчитаться с частью долгов, купить различный нужный в быту скарб, большую часть которого пришлось оставить на старом месте, но даже приобрести четверку так необходимых в крестьянском быте лошадей. Местные низкорослые, но при этом неприхотливые и изрядно выносливые черкесские лошади вышили семье Сидоровых всего в 150 рублей за всех.

— Отправил, — спустя минут пятнадцать отец семейства вернулся в дом, который старшие сыновья как могли превращали в натуральную крепость. Теперь им втроем предстояло продержаться в обороне до тех пор, пока не подойдет подмога. В том, что подмога подойдет, крестьяне не сомневались — система охраны рубежей была вытроена за последние годы более чем крепко. Более того, линия основных укреплений потихоньку сдвигалась к югу. Пару лет назад были заложены крепости Грозная, Внезапная, Бурная, мелкие набеги чеченов на левый берег Терека уже вроде бы почти прекратились. И вот на тебе опять… — Видно что-то?

Сумерки как это обычно бывает на юге, быстро сменились полной темнотой. Защитники импровизированного укрепления затаились и через окно, повернутое к западу с тревогой следили за догорающим у соседей пожаром.

— Бабах! — Услышав какое-то движение за окном, Степан недолго думая нажал на спуск. Ружье больно лягнуло в плечо, и помещение мгновенно заполнилось густым пороховым туманом. Впрочем, судя по вскрику боли снаружи выстрел не пропал зря. — Перезаряди!

Степан сунул ружье в руки младшего брата, а сам схватил второе. Прислушался. Снаружи было слышно, как несколько людей копошатся на подворье. Явно с не самыми добрыми побуждениями.

— Скот уводят, — с болью в голосе прокомментировал очевидное Ефим.

Последующие урожаи уже конечно не были столь богаты как в первый год. Во-первых, и земля, отдав все сразу потеряла девственную плодовитость, а во-вторых часть угодий все же в итоге оставили под паром перейдя сначала на традиционное трехполье, а потом по совету губернского агронома, который ездил по фермам и давал привыкшим к совсем другой модели хозяйствования крестьянам ценные консультации, — причем, что характерно, совершенно бесплатно, за государев кошт — на более продвинутое четырехполье. С включением в севооборот полезных для почвы бобовых.

Да и цены на зерно после «богатых» шестнадцатого и семнадцатого годов, когда торговцы хлебом скупали все до чего могли дотянуться для организации поставок зарубеж, заметно просели.

В итоге из пятнадцати десятин — на самом деле чуть больше, на четвертый год собравшиеся с силами крестьяне смогли выровнять часть неудобий и увеличить посевную площадь еще на пару десятин — зерном была засеяна только половина. Однако и этого семье хватало чтобы выстроить большой кирпичный дом — сорок рублей за материалы и двадцать за работу — добавить к нему теплый хлев, и прикупить пару буренок. Пара буренок к весне 1821 года превратилась в четверку, а забитый прошлой осенью годовалый теленок обеспечил семью мясным столом на ближайшие полгода.

— Надо попробовать перехватить, — попытался было влезть младший, но тот же получил от отца смачного подзатыльника.

— Куда? Сиди уж. Порежут тебя, в темноте и не заметишь кто.

— А если они красного петуха пустят? — Высказал резонное замечание Степан.

— Тогда попытаемся прорваться, а пока — сиди тихо, глядишь пронесет и не полезут в дом, — Ефим помолчал пару секунд и добавил, — после острастки-то.

Не пронесло. В дверь настойчиво грюкнули и на ломаном русском с характерным акцентом обитателям жилища предложили выйти по-хорошему. Иначе, дескать, они подожгут все хозяйство и вся недолгая.

— Значить так, — Ефим после короткого раздумья жестами подозвал сыновей и тихо зашептал в подставленные для этого уши. — Я дергаю дверь, вы вдвоем выскакиваете, сразу палите из ружей в тех, кто окажется с той стороны и даете деру в темноту. К реке, спрячетесь в камышах.

— А ты, бать, не с нами, что ль? — Удивился Степан.

— А я попробую их отвлечь, чтобы вам пару мгновений лишних дать… — В хате было темно, и выражений лиц рассмотреть было невозможно, поэтому Ефим, предвидя возражения, просто перехватил старшего сына за плечо и легонько его сжал, вкладывая в это движение целую гамму невысказанных эмоций. — Не подведи, сын.

Тот только кивнул хлопнул отца по плечу.

— На три, — шепнул Ефим, взявшись поухватистее за дверной засов. — Раз! Два!

«Три» ему, однако сказать не довелось. По ту сторону двери послышался стук копыт, какие-то заполошные крики на нескольких языках, потом выстрелы и сабельный звон. Дикая какофония звуков продолжалась недолго и через несколько десятков секунд все так же неожиданно резко закончилось. Было непонятно что произошло, кто победил и нужно ли теперь прорываться.

— Ах м-мать! Говно сраное! — С характерным южнорусским акцентом выматерились за дверью. — Зацепил он меня все-таки, господин урядник. Чтобы его в аду черти в сраку жарили!

Сидящие в доме крестьяне буквально вживую услышали, как гора в момент свалилась с их плеч. Свои!

Ефим потянул засов и аккуратно выглянул на улицу. Там его ожидала картина настоящего побоища: тут и там были разбросаны тела, одетые в традиционные горные черкески.

— Хозяева! Вы там живы? Воды треба и чем рану перевязать! — За Ефимом из дома высунулись и сыновья все еще сжимающие в руках ружья, — ты гляди-ка какие боевые нам попались землеробы. Можно было бы не спешить, глядишь и сами бы отбились.

Казачий десяток во главе с урядником дружно грохнул смехом, и даже тот казак, которого поранили, и который теперь зажимал рану на правом плече, из-под которой заметно подтекала кровь, не сумел сдержать улыбки, хоть и было видно, что ему сейчас совсем не до этого.

— Слава Богу! — Ефим размашисто перекрестился, — спаслись. Степка, а ну неси чистую рубаху, надобно казака перевязать.

Еще спустя десять минут суеты, раненный был перевязан, тела горцев оттащены в сторону и сложены штабелем — казаки естественно не упустили возможности пошарить по карманам убитых — а Сидоровы выяснили, что скот из хлева все же успели увести, пока они прятались в доме.

— Приютите раненного? — Закончив с неотложными делами урядник подошел к Ефиму. — День-другой, пока мы попытаемся этих шельм перенять. Надо еще посмотреть, что там с вашими соседями.

Пожар на соседней ферме уже потух и лишь тлеющие угли давали небольшой засвет, виденный в темноте издалека.

— Конечно, — кивнул крестьянин, — только рану бы зашить не мешало. Порез глубокий. А для этого дохтура надо. Перевязать я и сам смогу — дело не хитрое, а вот более того…

Ефим развел руками как бы говоря о своих ограниченных познаниях в медицине.

— Ништо, — махнул рукой урядник. — На обратном пути заберем молодца, там его и заштопают. А пока время важнее. По коням!

Последнее казак крикнул своим подчиненным, которые тут же перестали слоняться по двору без дела и принялись запрыгивать в седла.

— А можно я с вами? — Неожиданно даже для себя сделал шаг вперед Степан и чуть смутившись пояснил, — у нас скот увели. Жалко терять буренок.

Урядник нахмурился и еще раз оглядел крестьянского сына. Казаки традиционно относились к обычным землепашцам с изрядной долей высокомерия, совершенно не считая себе ровней. Впрочем, именно в этих местах, получившие богатые земельные участки крестьяне, имеющие к тому же возможность — и главное — реальную необходимость — приобретать себе оружие и лошадей, были к казакам гораздо ближе по духу чем забитые крепостные из центральной России.

— С ружжом управляться умеешь, — Степан кивнул, — а верхом ездить? Не вывалишься по дороге.

— Умею.

— Ну что, отец, отпустишь с нами казака прогуляться? — Урядник повернулся к стоящему тут же Ефиму.

— Он уже достаточно взрослый, чтобы самому за себя ответ держать, — пожал плечами крестьянин.

— Ну тогда, — урядник почесал вихрастый лоб. — Дозволяю. Обращаться ко мне «господин урядник», команды выполнять быстро и без разговоров. Накосячишь — получишь нагайкой. Потеряешься по дороге — сам виноват. За лошадь отвечаешь головой, понял?

— Так точно, господин урядник, — бодро ответил Степан и схватив ружье вскочил одним махом в седло, чем вызвал одобрительный кивок казака.

До соседней фермы добрались буквально за несколько минут. Там творился полнейший разгром: дом и хозяйственные постройки были сожжены, а судя по разбросанным тут и там нехитрым крестьянским вещам, перед сожжением ферму успели прилично пограбить.

Среди всего разорения нашлись и тела. Матвей Егоров — хозяин фермы нашелся изрубленным у входа в дом, двое его сыновей — погодки, на несколько лет младше Степана — тоже нашли свою кончину пытаясь защитить свое жилище. Причем судя по наличию пары тел горцев, брошенных своими, отбивались они отчаянно.

— Баб и скота нету нигде, господин урядник, — после которого осмотра доложил один из казаков. — Увели, видать.

— Вестимо увели, — кивнул унтер-офицер. — Они ж не ради удовольствия в набеги ходют, а добычу пограбить. Ладно тут делать нечего, с трупами без нас разберутся, то к попам дело, а нам нужно следующую ферму преревирить, мож тоже помощь надобна.

Дальние соседи Сидоровых оказались в порядке. Пожар они видели, но сами забаррикадировались в доме и от набега не пострадали.

— Ну и добре, — резюмировал урядник, луну, дававшую минимальный подсвет, к этому времени окончательно затянуло облаками, и тьма стала совсем уж непроглядной. — Баста, казаки, расседлывай коней, будем тут ночевать. Утром по свету попробуем наздогнать супостатов.

Ночь прошла неспокойно: несмотря на то, что лето стояло достаточно жаркое, и замерзнуть не получилось бы при всем желании, Степан все время ворочался и сумел заснуть перед самым рассветом. Во всяком случае ему показалось, что разбудили сразу едва он провалился в царство Морфея.

А дальше была настоящая гонка. Имевшие некоторое преимущество по времени горцы сумели за подаренную им фору переправиться на другой берег Терека. Вопрос был не в самой переправе — обмелевшую летом реку и так можно было без проблем преодолеть вброд — дело было в поиске того места на правом берегу реки, где горцы высадили с заготовленных заранее плотов свою добычу. Пришлось прошерстить берег реки на десяток верст в обе стороны прежде чем место переправы было найдено. На это ушло еще добрых полдня.

— Куда-то в сторону Ведено идут, — вытерев пот со лба и прихлопнув мелкую козявку, пожелавшую напиться казачьей крови, констатировал урядник.

— Возле Грозной перехватить не успеем, придется на территорию горцев заходить, — подхватил мысль другой казак. — А нас всего десяток. Неполный.

— Ништо, — тряхнул головой старший. — Мы аккуратненько.

Вообще за последнее время горцев изрядно прижали. Назначенный генерал-губернатором Кавказа Ермолов, взялся за дело со всем пристрастием и за прошедшие семь лет резко изменил сложившуюся ранее ситуацию. С горцами теперь никто особо не церемонился и предупреждений не выписывал. Едва только конкретный тейп замечали за чем-то нехорошим, живших там местных мгновенно настигало наказание в виде карательных походов.

Для упрощения оперирования войсками по всему Северному Кавказу прорубались многокилометровые широкие просеки, закладывались новые опорные пункты, а дороги патрулировали в том числе и присылаемые из столицы в порядке ротации гвардейские полки.

Не стеснялись русские брать заложников, а то и попросту выселять особо проблемных соседей с их жилплощади. Хочешь на равнину уходи — там и землицу выделят, но работать надо будет, а не грабежом или контрабандой жить. Хочешь — иди на юг за хребет к братьям единоверцам, а там разбирайтесь между собой кто прав, кто виноват. А нет — так и тут прикопать всех можно. В итоге к 1821 году набеги на поселения на левом берегу Терека превратились из регулярных в практически единичные случаи. Пришла пора делать новый рывок и окончательно заселить территории севернее Хребта русскими людьми. Видимо местные это почувствовали и активизировались.

— Тпру! — Едущий в авангарде казак спрыгнул с лошади и пригляделся к следам на земле. Степан, вытянув шею, постарался понять, что же там было такого интересного, но не увидел ровным счетом ничего достойного внимания — трава и трава, как в любом другом месте. — Здесь они соединились с другим отрядом.

— Сколько?

— Да шут его знает, сухо, поди пойми это они угнанный скот гонят или сами верхом. Много… Думаю человек с полсотни будет.

— Паршиво, сами не справимся, — урядник недовольно наморщил нос, прикинул расклады и скомандовал. — Матвей, скачи в крепость, пусть подмогу высылают. Раз уж проворонили все что можно. А мы пока следом двинем, дабы не упустить разбойников.

Постепенно уже ближе вечеру подошли к границе покрывающего склоны гор леса. Степан так и не понял, как они это определили, но по словам казаков они уже почти догнали отягощенный добычей отряд противника. Впрочем, сил для его атаки все равно не было.

— Стоять! — Неожиданно из-за кустов появился мужчина в диковинной пятнистой одежде, не похожей ни на что виденное крестьянином раньше. Впрочем, судя по расслабленной позе и открытым ладоням, нападать он не собирался.

— Кто-таков? — Недовольно спросил урядник.

— Майор Шванк. Гвардейские егеря. — Разница в званиях, а майор в гвардии равнялся армейскому полковнику, заставила урядника принять уставную позу и отрапортовать.

— Урядник Егоров, Кизлярский казачий полк! Осуществляем преследование налетчиков, угнавших скот и вероятно захвативших гражданских, — Степан удивленно посмотрел на урядника. Куда только делся расслабленный увалень, «гэ»-кающий и разговаривающий практически по-деревенски. А тут смотри, как по писанному шпарит!

— Знаю, я урядник, что вы тут делаете, — кивнул егерь. — Слазьте с коней обустраивайтесь на ночлег.

— Но, как же это, ваше высокоблагородие? Уйдут же.

— Не уйдут, — усмехнулся майор. — У меня тут две роты егерей, подождем пока они на ночь встанут и перебьем без шума и пыли. Ждем только чтобы захваченный полон риску не подвергать.

— Разрешите поучаствовать, ваше высокоблагородие? — Видимо в том, что егеря способны и сами справиться казак не сомневался.

Майор аж скривился, как будто укусил лимон, но потом махнул рукой и разрешил.

— Только вперед не лезьте, урядник, а то вон у вас ополченцы в составе наличествуют… Чтоб под руку не попались.

— Так точно, вашсокбродь! — Козырнул урядник и приказал своим бойцам устраиваться на отдых. Поскольку противник был совсем не далеко, костер решили не разводить, обойдясь сухпайком — вяленным мясом, хлебом, подвявшими уже за два дня овощами. Ну и легким разбавленным вином, которое в этих местах часто употребляли вместо воды.

— А что это за егеря, — набравшись храбрости и выбрав момент, спросил Степан, — господин урядник.

— А… — казак привалился спиной к дереву прикрыл глаза и приготовился подремать пару часов до тех пор, пока совсем не стемнеет и обретенное неожиданно командование не даст приказа к атаке. — Это я тебе, Степан, скажу, те еще звери.

— Так уж и звери, — засомневался крестьянин, — а на вид офицер как офицер. Разве что одет диковинно.

— Это чтоб в лесу незаметным быть, — пояснил Егоров. — А вообще… Бают, егеря — личная гвардия государя-наследника. Туда берут только самых лучших рекрутов и гоняют не до седьмого пота, а до двадцатого. Учат каждого егеря чуть ли не как офицера, чтобы не только сам в штыковую с криком «Ура» ходить мог, но и головой кумекать. А еще — лучшее оружие, снабжение, и денежное снабжение двойное по сравнению с другими гвардейскими полками. Но зато и воюют они постоянно. Другие полки год на линии отбудут и восвояси убывают, а егеря тут все время. Побатальонно друг друга меняют.

— Да уж… — Только и смог ответить Степан. Он-то думал, что казаки — вершина воинской доблести и мастерства. А тут вон оно как.

Саму атаку на расположившийся на поляне вражеский лагерь «ополченец» запомнил плохо. Было темно, да и не пустили его вперед, чтобы под ногами не путался. Егеря сначала по-тихому перерезали всех караульных — как оказалось эти прирожденные воины к своим обязанностям относились весьма и весьма халатно — а потом подобно ангелам смерти ворвались в лагерь и накоротке перебили супостатов, не дав тем даже минимального шанса. Обошлись даже практически без стрельбы, разделавшись с не понимающими, что происходит, горцами одним только холодным оружием. Все закончилось буквально за две-три минуты.

Егеря еще долго разбирались со взятыми в плен горцами, что-то у тех выпытывали, приводили в чувство похищенных для последующей продажи женщин и детей, потом собирали разбежавшихся — благо по лесу далеко не убежишь — от переполоха трофейных коней и инвентаризировали отбитое у горцев имущество. Степан же, поутру опознав своих буренок, подхватил заодно переданных ему «за труды» соседских женщин и отправился в обратный путь. Домой.

Я взошел на деревянную трибуну, которую специально для торжественного мероприятия выстроили на перроне Пермского вокзала, — вокзальчика скорее, все же в первую очередь это было грузовое направление, а не пассажирское — и осмотрел собравшуюся внизу толпу. Тут собрались не только местные сливки общества, но и куча приезжих гостей из обеих столиц: военные, чиновники, репортеры. Всем было интересно посмотреть на окончание работ по новому «промышленному чуду света», как железную дорогу уже окрестили в прессе.

— Я приветствую вас всех, дамы и господа! — Собравшись с мыслями начал толкать речь. Мне было что сказать: всегда любил железные дороги, и в постройке этой ветки я видел фундамент для большого строительства железнодорожных магистралей, долженствующих соединить империю с запада на восток и с севера на юг. Речь была вымерена по времени и как раз к моменту, когда я начал закругляться на вокзал из-за поворота неторопливо вылез паровоз, тянущий за собой несколько открытых площадок. На площадках сидели рабочие-строители дороги и с цветами в руках приветствовали гостей собравшихся в этот день в Перми. — Почта, телеграф, дороги — это и есть империя. То, что объединяет людей и пространства в единое целое. Господа, я думаю все согласятся, что будущее наступило сегодня!

13 июля 1821 года мы наконец запустили в регулярную работу первую полноценную железную дорогу Нижний Тагил — Пермь. И сразу полезли косяки. Не то чтобы я ждал чего-то другого, но все же немного обидно.

Оказалось, что легкие пудовые рельсы, которые мы использовали на этой ветке, они слишком легкие и массу загруженных металлопрокатом двухосных платформ держат плохо. Опыт использования подобных рельс на Царскосельской дороге, где по ней бегали легкие поезда с людьми, оказался тут совсем не показательным. При массе метра рельса в пуд, предельная нагрузка на ось выходила меньше десяти тонн, что для заводской дороги было откровенно мало. Пришлось чтобы не перекладывать все рельсы, пускать товарняки недогруженными и срочно изобретать вагоны на четырех осях. Впрочем, даже такая дорога была в сто раз лучше, чем прошлый путь доставки металла от Тагильских заводов к Каме по Чусовой. Чусовая — речка весьма своеобразная: зимой замерзает, летом мелеет и даже в сезоны высокой воды имеет крайне сложный фарватер, изобилующий отмелями и подводными скалами. Баржи с металлом, курсирующие во время навигации по реке, отправлялись на дно в прошлые годы с завидным постоянством. Теперь эту проблему можно было считать решенной.

Одновременно с окончанием строительства основной ветки — подготовка работ по дороге Питер-Москва затянулась, и к середине 1821 года окончена еще не была — началось строительство трех ответвлений. Пока так же в однопутном варианте, однако изрядно расширяющих потенциал «уральской заводской железной дороги», как официально она именовалась в документах.

Первое ответвление пошло от Нижнего Тагила на север, «нанизывая» на железку россыпь построенных тут металлургических производств. Суммарная длина этой ветки, которая должна была соединить все Гороблагодатские заводы — Кушвинский, Верхнетурьинский, Баранчинский и только строящиеся Серебрянский и Нижнетурьенский — была длинной примерно в сто пятьдесят километров. Благо тут рельеф был простой, пересекать Урал необходимости не было, поэтому стоимость и сроки работ были куда ниже тех что на основной ветке.

Вторым направлением стала дорога от Перми — а вернее от станции Лысьва — на север к угольным месторождениям, расположенным близ селения Кизел. Этим угольком я собирался снабжать весь уральский металлургический комплекс и еще поставлять его в столицу водным путем.

Ну и третьим путем, по счету, но не значимости, стала ветка Нижний Тагил — Екатеринбург. Сто пятьдесят километров пути, позволяющих забрасывать людей и товары в самое сердце Уральского региона. От Екатеринбурга я планировал в будущем начинать тянуть железку одновременно на восток и на юг, но то планы были весьма далекие, все же пути в европейской части страны были куда более приоритетными. Однако раз там вышел затык, почему бы и не воспользоваться «пробелом в расписании» и не расширить местную дорожную сеть.

Конечно, пока темпы строительства железной дороги — 50–70 километров в год, — на которые мы вышли в середине этого года, можно было назвать только черепашьими, никак иначе. Все в основном упиралось в производство стальных рельс, которое пока только налаживалось и работало, можно сказать, в тестовом режиме. Тем не менее прогресс тут был на лицо: в 1816 году было откатано 30 тыс. пудов стальных рельсов, в 1817 — 80 тыс. пудов, в 1819 — 170 тыс. а в 1820 — 230 тысяч. В 1821 году Демидов обещал увеличить выделку рельсов до 500 тысяч пудов что одновременно с переходом полуторапудовую марку — типа Р24 — должно было позволить уложить примерно сто пятьдесят километров однопутной железной дороги. Тоже не шибко густо, однако в любом случае увеличение темпов строительства радовало. В планах же было увеличить выделку полуторапудового рельса до 1 миллиона пудов к 1825 году.

Вообще железнодорожное строительство стало таким себе локомотивом, потащившим за собой и другие отрасли высокотехнологического на данный момент производства. Например, паровозостроительную: в начале 1821 года в Нижнем Новгороде заработал большой завод производящий новейшую серию паровозов, получившую в качестве обозначения литеру «М» — магистральный, и год запуска в серию — 1821.

Поскольку проблема излишне легких рельсов нами была осознанна вовремя, новый паровоз получил схему 1−2–1, что при массе в шестнадцать с копейками тонн дало нагрузку на ось всего четыре тонны и не так сильно убивало полотно. Мощность паровой машины, которую удалось впихнуть в утвержденные габариты, составила сто двадцать лошадиных сил. С одной стороны, этого было явно недостаточно — с полной загрузкой такой паровоз едва достигал расчётной скорости в 20 км/ч, и то если уклон полотна не превышал 1–1.5%. С другой стороны, для местных даже такая скорость доставки грузов выглядела чем-то совершенно фантастическим, ведь ранее подобными показателями мог похвастаться только речной транспорт и то при движении вниз по течению.

Так или иначе новое предприятие, выстроенное в Нижнем буквально с нуля, по плану должно было к 1825 году выйти на производство 30 паровозов в год, что вроде как обещало перекрыть наши основные потребности.

Впрочем, тут еще бабушка на двое сказала: впервые паровоз у нас купила Пруссия. Немцы, насмотревшись на наш опыт захотели соединить Берлин с Кёнигсбергом железной дорогой, а пока во всю обустраивали свою «игрушечную» линию Берлин-Потсдам.

В связи с открытием завода мне удалось разжиться еще парой интересных личностей. Братья Черепановы — крепостные крестьяне, которые оказались вовсе не братьями, а отцом и сыном, принадлежавшие раньше Демидову, мне их буквально пришлось выкупать — прославившиеся в той истории постройкой паровоза. Не помню первого в России или нет, да и не важно это.

Я, собственно, про них бы и не вспомнил, если бы Николай Никитич сам не похвастался наличием такого актива. Черепановы занимались для Демидова изобретением и внедрением всяких мелких инженерных новинок и пока ничем революционным не прославились, поэтому мне удалось их перекупить за относительно гуманные деньги.

В Твери начало работать производство пассажирских и грузовых вагонов. Тверь для этого дела была выбрана не случайно, этот город должен был стать важной логистической базой при будущей постройке, соединяющей две столицы железной дороги. Именно сюда планировали забрасывать по Волге откатанные в Тагиле рельсы и отсюда должна будет стартовать стройка одновременно на юг в Москве и на север к Новгороду.

Рвануло вверх невиданными доселе темпами и производство самих паровых машин. По плану 1821 года мы должны были произвести восемь десятков паровиков всех типов и назначений. Кроме паровозов и пароходов, паровые машины распробовали и промышленные предприятия других направлений. Например, двенадцать паровиков были заказаны сахаропромышленниками юга России — не без моего, правда, участия, — еще пятнадцать — ткацкими фабриками Подмосковья.

Тут ради справедливости нужно сделать оговорку, что поскольку я имел солидный запас ликвидности, то мог без проблем продавать паровые машины в длительную рассрочку, что резко увеличивало круг потенциальных покупателей.

Паровыми машинами активно заинтересовалось не только частники, но и государство. Например, имперское горное ведомство заказало экспериментальный шахтный насос для откачки подземных вод, а Демидов попросил подумать над возможным принудительным дутьем на паровом приводе.

А еще у нас наконец полноценно заработала пара генератор-электродвигатель. Это открыло огромные перспективы по созданию нормальных станков на электрическом приводе. До этого все самые продвинутые станки работали напрямую от паровой машины, что создавало известные неудобства с передачей выработанной паровиком мощности на хоть сколько-нибудь приличное расстояние. По сути, такая передача в принципе была невозможна, а помещения механических цехов представляли из себя стимпанковое нечто, где у потолка располагались огромные карданные валы, передающие вращательный момент от паровика к рабочему месту станочника.

Плюс поскольку стационарная паровая машина в идеале все время должна работать на одной мощности, существовала проблема с использованием различных режимов работы станка для каждого конкретного рабочего места. Можно сказать, что каждый станок нужно было оборудовать полноценной коробкой передач. Хочешь на токарном станке увеличить обороты шпинделя — включаешь патую передачу, уменьшить — четвертую, остановить — нейтраль. Полнейшая дикость.

Рывок в прикладной электротехнике сопровождался целым валом научных публикаций наших ведущих талантов, собранных мною по всей Европе. За шесть лет весь преподавательский состав императорского электротехнического института был скопом зачислен в члены Российской Академии Наук. Плотно исследовались свойство магнетизма, проводились опыты с постоянными и электромагнитами, изучались свойства магнитного поля, описана и теоретически обоснована электромагнитная индукция. Результаты исследований публиковались в российских журналах с лагом по времени в пару лет. Такая задержка плюс мизерные тиражи позволяли надеяться на то, что в ближайшее время в Европе исследованиями в далекой варварской России никто не заинтересуется. Ну а при случае оспорить научный приоритет будет все равно практически невозможно.

Развитие электротехники тянуло за собой еще один потенциально бездонный пласт промышленности. Как минимум уже на данном этапе появилась необходимость в большом количестве медной проволоки и соответственно меди. В начале 19 века Россия была одним из основных экспортеров этого металла в Европе. Так к началу двадцатых годовой экспорт меди достиг 80 тыс. пудов и имел тенденцию к дальнейшему росту, однако даже для начала работ по электрификации промышленности нужно было в десятки… Нет, в сотни раз больше.

Было налажено — пока еще правда совсем в мизерных количествах — производство изолированных электрических проводов. Понятное дело, что лучше всего для этого подходила резина, однако привозной каучук был столь дорог, что провода выходили воистину золотыми. Пришлось переориентироваться на тканевую оплетку. Для этого пришлось изобретать новый станок, который никак не хотел работать нормально: нити постоянно путались, рвались, а процент брака превышал все мыслимые пределы. Но тут уж ничего не попишешь, невозможно разом перепрыгнуть через десятилетия прогресса. Даже если тебе известно направление, в котором нужно идти, саму необходимость эту дорогу одолеть такое знание совсем не отменяет.

И кстати насчет проводов — в мае 1821 года была запущена в работу первая в мире международная телеграфная линия. Мы наконец-то дотянули телеграф до Берлина, открыв, таким образом, совершенно новую страницу с международной коммуникации.

Тут возникла еще и организационная проблема. Поскольку телеграфом, как и почтой в России заведовало Министерство внутренних дел, взваливать на него еще и работу телеграфа в зарубежных странах было не с руки. Да и не пустили бы себе немцы хозяйничать представителей российских госструктур.

— Ты не понимаешь, — втолковывал я Александру, — если мы возьмем в руки телеграф, то сможем первыми узнавать все новости, читать их сообщения, представь, какие открываются возможности. Нужно как можно быстрее подписать договор о концессии лет на сто, пока немцы не спохватились и не начали заниматься этим делом самостоятельно.

Такие резоны показались Александру справедливыми, после чего было создано акционерное общество Российские Телеграфные Системы — РТС — которому было дано право заниматься коммерческой деятельностью по прокладке и обслуживании телеграфа за границей. Пятьдесят процентов принадлежало государству, я выкупил двадцать, остальные были пущены в свободный оборот и мгновенно разлетелись как горячие пирожки.

— Ваше величество, ваше высочество, — я нацепил на лицо максимально приветливую улыбку, на какую вообще был способен и с легким кивком пожал руки прусского короля и наследника. Сегодня я отыгрывал роль радушного хозяина так мы договорились с Александром. Он должен был играть роль злого полицейского, а я — доброго.

Большая дипломатическая делегация прибыла из Берлина в Питер в первых числах октября 1821 года. Официально — это был чисто родственный визит: Фридрих Вильгельм хотел встретиться с дочерью и посмотреть на внуков. Впрочем, реальная подоплека дипломатической активности была понятна почти всем. Наполеон уже практически не вставал с постели, в Париже начал потихоньку формироваться регентский совет, а все остальные европейские государства, сильно обиженные ранее корсиканцем, горели желанием за эти самые обиды расквитаться. Естественно и нас пытались затащить в активно формирующуюся седьмую коалицию. Ну или сделать так, чтобы мы хотя бы не мешали.

Первые несколько дней визита действительно были больше посвящены всяким мероприятиям, торжественным приемам и прочей полагающейся по статусу мишуре. Мы прокатили гостей сначала по железной дороге, потом на курсирующем по Неве больше в качестве экспоната, чем представляя реальную боевую силу паровом бриге. Первый чисто паровой фрегат все еще находился в стадии постройки и судя по лезущим там непрерывным косяком проблемам — слишком уж инновационным со всех сторон был проект — достройка «Генералиссимуса Суворова» обещала затянуться еще года на полтора-два.

В итоге непосредственно к делу мы перешли только седьмого числа. Расположились мы в Малом Фельдмаршальском зале, где посредине помещения был поставлен круглый стол и отдельно пара рабочих мест для секретарей. Поскольку переговоры проходили, как сказали бы в будущем «за закрытыми дверями», больше никто внутрь допущен не был.

Фельдмаршальский зал был выбран Александром неспроста, а с изрядной долей ехидства. Тут с больших ростовых портретов на людей взирали полководцы, которые не раз давали прикурить в том числе и прусским войскам, зарабатывая вечную славу русскому оружию. Суворов, Потемкин, Румянцев… Последний вообще брал Кёнигсберг и всю восточную Пруссию. Глядишь если бы не дедушка Петр ІІІ — земля ему стекловатой — отдавший все завоеванные у пруссаков во время семилетней войны земли, Пруссия к этому времени уже окончательно скатилась бы в разряд третьестепенных немецких государств. Куда-то между Вестфалией и Баварией.

Оба Фридриха Вильгельма историю естественно знали хорошо, и такой простой намек поняли мгновенно. Тем не менее разговор начался с прямого предложения вступить в формирующуюся коалицию.

— Великобритания, как и пришлые разы предлагает весьма щедрое финансирование, — принялся перечислять «бонусы» тот Фридрих Вильгельм, который в этот момент носил корону. Фридрих Вильгельм III. — Островитяне готовы выложить пятнадцать фунтов в год за каждого выставленного на поле боя солдата.

Пятнадцать фунтов — примерно семьдесят пять рублей серебром. С одной стороны, более чем щедрое предложение, с другой — очевидно, что такая сумма никак не сможет покрыть издержки экспедиционного корпуса, буде такой отправится воевать в западную Европу.

— О подводных течениях европейской дипломатии нам известно, любезный брат, — согласился Александр, — и то, что британцы вновь желают воевать чужими руками — тоже. Вот только выгод для Российской империи в участии в приближающейся схватке мы не видим. За все прошлые обиды с Бонапартом с лихвой рассчитались еще в двенадцатом году, с тех пор у нас с французами вполне взаимовыгодные отношения.

Это тоже было правдой. Годовой торговый оборот между Россией и Францией от года к году только рос и по итогам 1820 года составил порядка двадцати миллионов рублей. При этом оборот с той же Англией наоборот последнее время начал заметно падать. Островитяне стали заметно меньше покупать российских товаров, отказались от русского металла, существенно нарастив собственное производство, русское зерно постепенно заменяли американским. Если на пике торговый оборот переваливал за сто миллионов рублей в год, то теперь он был уже меньше восьмидесяти. Ничего не поделаешь — политика, она, как известно, — концентрированная экономика. Ухудшившиеся отношения между двумя государствами ударили и по торговле.

— А как же справедливость? Бонапарт отобрал родовые земли у десятков и сотен достойных людей. В том числе и вашего родственника принца Ольднбургского. Голландцы, швейцарцы стенают под пятой захватчика. Половина немецких земель находится под его несправедливым правлением, — вставил свой аргумент младший Вильгельм.

— То-то Максимилиан обрадуется, когда после победы над угнетателем Австрия откусит у Баварии половину территорий, — ехидно усмехнулся я, на что получил недовольный взгляд от брата. Что поделать, роль «доброго полицейского» мне удавалась традиционно плохо.

Тут понятно, в Мюнхене конечно выйти из под влияния Парижа очень хотели, но при этом территории, полученные от того же Бонапарта возвращать Вене совсем не горели желанием. Такая вот биполярочка.

— Справедливость — это прекрасно, однако точно недостаточно, чтобы Россия посылала на запад свою армию. Я так понимаю, господа, что вы представляете здесь не только Пруссию, но и Австрию с Англией. Могут ли ваши государства предложить нам что-то более… Осязаемое, нежели чувство морального превосходства в случае победы над Наполеоном. Вернее, даже, судя по тому, что война еще не началась — над его малолетним сыном.

Тут я за брата испытал самую настоящую гордость. Все же не зря я его воспитывал двадцать лет. Александр был уже совсем не тем юнцом, который не слишком долго раздумывая ввязывался в драку исключительно из желания обрести славу полководца и главного «решателя» европейских вопросов. Теперь русского имперетора так просто на мякине провести было уже нельзя.

Основной ж проблемой коалициантов в данном случае было то, что они банальным образом не могли ничего предложить России. Никаких земель на западе нам больше нужно не было, да и вообще в обозримом будущем мы вполне могли обойтись без расширений, благо и так требующих освоения земель имелось более чем достаточно. Предложить деньги ни Пруссия, ни Австрия не могли — их экономическое положение все еще было достаточно неустойчивым. Да что там — немцы были бедны как церковные мыши, а подготовка собственных армий к войне сжирала последнее с удручающей скоростью. Ну а в то, что англичане согласятся увеличить предполагаемые субсидии хотя бы раз в пять — до минимально интересного уровня — тоже верилось с трудом. Впрягаться под обещания будущих разделов сфер влияния с отпадением России вкусных кусков в Азии, Африке и Америке мы тоже не собирались. Как известно, оказанная услуга не стоит ничего. Обещанные Николаю II проливы тут не дадут соврать.

Вот и оставалось пруссакам напирать на весьма эфемерные моральные обязательства.

— И что же ваше императорское величество желает получить за вступление России в седьмую коалицию? — Король Пруссии прищурился и с подозрением посмотрел на Александра.

— Вопрос даже не в этом, — пожал брат плечами, — вопрос в том, что вы готовы предложить за то, чтобы Россия не выступила на стороне Франции.

Такая позиция оказалась для наших гостей полнейшей неожиданностью. Нет, они вероятно предполагали тяжелый торг, вот только начальная его точка оказалась гораздо дальше от приемлемого результата, чем думали пруссаки.

— Видите ли в чем дело, — попытался объяснить я, пока оба Вильгельма еще были в состоянии слушать. — При подписании Варшавского мира в 1815 году Россия выступила гарантом сложившейся ситуации. Я напомню, что Пруссия получила по тому соглашению весь Мекленбург, Шведы — Сконе а мы за свое посредничество — Рюген. Если Пруссия желает нарушить договор, то Российская империя вроде как обязана выступить на стороне Франции. Во всяком случае именно это было обещано Наполеону.

— Однако Бонапарт при смерти… — Резонно возразил Прусский король.

— И поэтому Россия в предстоящей войне так же не желает выступать на стороне Франции, — кивнул император и откинувшись на спинку кресла внимательно посмотрел на собеседника.

Классическая ситуация: как сделать человеку хорошо? Сначала сделать очень плохо, а потом вернуть как было. Так и здесь: вроде бы Вильгельм ни разу не добился поставленной изначально цели — затащить Россию в коалицию — но при этом не чувствовал себя неудачником.

— Впрочем, мы все же можем помочь Пруссии… — Вкрадчиво начал я, заходя, с другой стороны.

С пруссаками мы естественно разговаривали на французском. Не смотря на два с лишним десятка лет наполеоновских войн, этот язык все так же оставался основным языком международного общения. В общем-то мы с Александром и немецкий знали и могли более-менее менее уверенно на нем изъясниться, однако для официальных переговоров все же предпочтительнее был язык, которым обе стороны владели свободно.

А вот внутри России за эти десять лет популярность французского в качестве языка общения высшего света заметно подупала. В первую очередь это было изначально связано конечно же с отечественной войной и тем патриотическим подъемом, который она вызвала. Ну а дальше этот общественный настрой умело поддерживался императорской семьей — тут мы с братом сошлись во мнениях и дружно перешли в общении с ближайшим кругом исключительно на русский язык — а также средствами массовой информации. Мои газеты регулярно публиковали статьи, которые порой исподволь, а порой прямо утверждали необходимость общаться внутри империи исключительно на русском языке.

Не сказать, что это возымело мгновенное и тотальное действие, однако услышать нынче в коридорах министерств французскую речь было уже гораздо сложнее, чем двадцать лет назад.

— Чем же вы можете нам помочь? — Нахмурившись уточнил прусский наследник.

— Например поставками оружия, — я пожал плечами.

— О! Это может быть интересным, — вновь оживился поникший было монарх.

Переход на новые виды ручного огнестрельного оружия проходил в Европе достаточно сложно. За прошедшие годы полностью перевооружить армию на капсюльные штуцера успела только Англия. У островитян и промышленные возможности были более чем серьезными, и сама сухопутная армия оставалось небольшой. Остальные же страны на этом пути изрядно буксовали по причине, в первую очередь, сложной экономической ситуации.

За прошедшие шесть с копейками лет после окончания последней европейской войны, страны континента только-только начали восстанавливаться. Подросло новое поколение мальчиков, способных встать как к сохе или к станку, так и под ружье. Накопился кое-какой жирок. Однако денег на полноценное перевооружение все равно не хватало.

Французы за эти годы сумели перевооружить на штуцеры гвардию, благо ее размеры давно перевалили за сто тысяч, и большую часть полков первой линии. Австрияки — в том числе, закупив сорок тысяч стволов в России и около ста тысяч им отдали в кредит британцы — обеспечили новым оружием всю армию мирного времени. Пруссия и вовсе наладить своего производства пока не сумела, покупая понемногу, по мере появления денег штуцеры, выделанные у нас.

Тут нужно понимать, что Пруссия в этом варианте истории не получила огромный кусок западногерманских территорий, да еще и кусок Герцогства Варшавского тоже пролетел мимо берлинского рта. Собственные же земли пруссаков за время боевых действий с 1806 по 1815 годы были несколько раз сильно разорены.

Поэтому ни о какой немецкой экономической мощи тут говорить нельзя было и близко. Не смотря на все реформы, проводимые Вильгельмом последние пятнадцать лет, Пруссия оставалась весьма небольшим и относительно бедным государством, возможно больше всех пострадавшим за время Наполеоновских войн. Сколько раз только Берлин брали за это время? Три? Четыре? В общем экономическое благополучие пруссакам пока только снилось.

Россия в этом плане была в гораздо более приятной ситуации. Во-первых, мы начали работу над вооружением значительно раньше, поэтому имели солидную фору по времени, во-вторых, пока остальные страны воевали до середины пятнадцатого года, мы уже могли спокойно осваивать полученные от французов деньги.

Это вылилось в то, что суммарно все русские оружейные заводы — включая мой Сестрорецкий — производили около шестидесяти тысяч нарезных капсюльных штуцеров в год. Такой объем производства позволил обеспечить новейшим оружием всю русскую полевую армию, насчитывающую чуть меньше четырехсот тысяч штыков. Всякие там инвалидные команды, гарнизонные части дальних крепостей, казаки и прочие иррегуляры вполне обходились старыми гладкоствольными ружьями переделанными — а порой и не переделанными — под капсюль.

Ну и на внешнем рынке наше оружие пользовалось немалым спросом. Да что там немалым — отрывали с руками все, что Россия могла предложить. Плюс барабанники, которые, не смотря на свою дороговизну по сравнению с обычными дульнозарядными пистолями, имели на европейском рынке стабильный спрос. Понятное дело, рядовым их никто не давал, а вот многие офицеры из тех, кто побогаче, с удовольствием заказывали себе. Как не крути, а в современной войне, где часто доходит до рукопашной, наличие пяти гарантированных выстрелов нередко, в прямом смысле, спасало жизнь.

— У нас есть небольшой запас штуцеров, — я загадочно улыбнулся, — тысяч эдак восемьдесят штук. Плюс барабанники. Плюс ракеты.

— О! Ракеты! — Русские ракеты после изничтожения на бородинском поле молодой гвардии стали именем нарицательным. В Европе много кто сейчас пробовал их повторить, но сделать это было не так-то и просто. Если нам, с учетом моего послезнания потребовалось больше десяти лет, то и другие вряд ли потратят меньше. Оба Вильгельма переглянулись. — Вот только у нас сейчас нет свободных денег.

— Россия готова часть вооружений продать с рассрочкой, — этот аспект был самым скользким и обсуждался перед переговорами больше всего.

С одной стороны России не выгодна сильная Пруссия. И вообще объединенная Германия — страшный сон Европы, о котором она пока еще даже не догадывается. С другой — и Францию неплохо было бы немного пощипать. Ну а идеальным развитием событий была бы долгая затяжная война без выраженного победителя. И поэтому французам мы тоже тихонько предложили купить нашего оружия — лягушатники, что характерно, не отказались.

— Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — с сомнением протянул король Пруссии. — Что вы потребуете взамен? Душу?

— Нет, ну зачем так радикально, — усмехнулся я, действительно чувствуя себя в некотором смысле Мефистофелем. Взял стопку заранее подготовленных документов и принялся перечислять наши «хотелки». — Вот наши предложения. Открытый договор о стандартизации в деле железнодорожного строительства.

— Открытый?

— Да, с возможностью присоединения других стран, — кивнул я и пояснил более подробно. — Мы прогнозируем активное строительство железных дорог в ближайшие десятилетия и логично было бы унифицировать как минимум стандарт железнодорожной колеи, чтобы могло полноценно существовать сквозное движение. Это будет существенно способствовать развитию торговли.

— Логично, — согласился Вильгельм, не догадываясь, что таким образом я привязываю Пруссию к России на следующие двести лет. — Что еще?

— Договор о взаимном признании патентов и прав на интеллектуальную собственность.

— Интеллектуальную собственность? — Не понял наследник прусского престола.

В первой половине девятнадцатого века как такового патентного права еще попросту не существовало. В каждой стране имелась своя система патентов, привилегий и прочих способов закрепить свое право на изобретение. При этом работало оно достаточно специфическим образом: если патент в той же Пруссии или Франции на свечки получить было относительно легко, то, например, на изобретения хоть как-то связанные с военной сферой — практически невозможно. Да и вообще, учитывая складывающуюся достаточно сложную политическую обстановку на континенте, даже запатентованное изобретение легко могли начать копировать явочным порядком. Исключительно по причине политической целесообразности. Так, например, было с теми же свечами: патент вроде и есть, но постепенно делать их начали буквально все. Понятно, в России я свои изобретения защитить мог, в вот на Британских островах — никак.

Права же на книги, статьи, музыкальные произведения — все то, что в будущем будут называть авторскими и смежными правами — и вовсе практически никак не регулировались. Разбогатеть тут перепевая песни Высоцкого не представлялось возможным даже теоретически. Под это просто не было юридической базы.

— Не вижу особых препятствий, — согласился и с этим документом после боле-менее детальных объяснений Фридрих Вильгельм. Тот который король.

— Ну и последнее мы готовы выделить Пруссии торговый кредит в десять миллионов рублей при условии подписания равнозначного торгового соглашения о режиме наибольшего благоприятствования. Скажем под один процент в год. С льготным периодом в два года.

Это было предложение от которого было крайне трудно отказаться. Пруссия никогда не была богатой страной. Все вот эта знаменитая немецкая аккуратность и бережливость она не от хорошей жизни. Эпоха Наполеоновских войн с потерей половины площади страны, громадные человеческие потери, разруха, непомерные военные расходы — все это влияло на небольшое в общем-то королевство отнюдь не положительно.

При общем бюджете Пруссии в примерно 50 миллионов талеров в год — серебряный рубль, укрепившийся благодаря французскому золоту, менялся с талером как 1к1 — государственный долг немцев в 1820 году по нашим данным достиг 80 миллионов. Даже не смотря на всемерное сокращение «побочных» расходов и урезание финансирования двора буквально до самого необходимого минимума, подготовка к будущей войне сжирала все запасы государства, не давая пруссакам нормально существовать. Ни вздохнуть ни пернуть.

По хорошему Фридриху Вильгельму бы остаться в стороне от нового конфликта, постараться сэкономить, занять выгодную позицию торговца, равнозначно работающего с обеими сторонами, но… Тогда пруссаки не были бы пруссаками. Да и кредиторы с Туманного Альбиона аккуратненько подергивали соответствующие ниточки, не давая своим должникам сорваться с крючка. Так что десять миллионов, которые предлагала Россия должны были стать для нашего западного соседа настоящим глотком свежего воздуха. Или потенциальной удавкой, если пруссаки не смогут награбить на западе достаточно, чтобы расплатиться с долгами.

— Это нам интересно, — после короткого раздумья ответил король. — Думаю, мы не будем вдаваться сейчас в детали. Оставим это дело соответствующим людям.

Немцы все это понимали. Понимали, что продают ту самую душу, от которой мы вроде как чуть раньше отказались, однако надеялись победить и за счет победы покрыть все издержки. Победитель получает все!

Чего Фридрих Вильгельм не знал, так это того, что мы, играя на понижение, ставили на поражение Пруссии — а еще лучше на кровавую ничью — и превращение ее в нашу полуколонию. И для того, чтобы все случилось именно так, еще сто пятьдесят тысяч штуцеров — пришлось полностью распотрошить запасы и даже, о ужас, изъять часть оружия из строевых частей — уже продали французам. Плюс полторы сотни пушек ушли тем же маршрутом, их мы вскоре все равно собирались менять на стальные, так что даже боеспособность собственной армии не сильно пострадала. Как говорится ничего личного, только бизнес.

— Семь червей, — задумчиво пересчитав взятки на руках объявил нам вердикт Михаил.

— Вист, — отреагировал Александр.

— А я, пожалуй, пас, — карта этим вечером не шла совершенно. В какой-то момент я уже даже перестал надеяться и просто наслаждался общением с братьями.

— Ложись, — кивнул Александр и сам быстро раскидал свои карты по мастям. Ход был от него, и император явно надеялся что-нибудь удачно прорезать. Михаил был человеком азартным, любил рисковать, а закладываться на третью даму — наоборот не любил, за что регулярно получал недоборы. Ну а случай, когда мы с Александром насовали ему паровоз из восьми взяток на мизере и вовсе стал у нас в семье нарицательным.

На дворе стояло начало января 1822 года. Только-только закончились все рождественские празднования, слившиеся для меня в один нескончаемый калейдоскоп балов и приемов. За две недели мы с женой посетили просто огромное количество протокольных мероприятий, демонстрируя подданным свое внимание и уважение. Оба кадетских корпуса, мой электротехнический институт, педагогическое училище Александры — да, оно наконец полноценно начало свою работу с прошедшего сентября — институт благородных девиц, несколько больниц и домов призрения. А еще балы и несколько дней приемов посетителей, жалобщиков и прочих просителей, под праздник стекающихся в Михайловский. До женитьбы я все эти как бы обязательные мероприятия старательно саботировал, предпочитая тратить время на более полезные дела — и более интересные, если быть совсем уж честным, — но с появлением в моей жизни супруги, отлынивать от светский жизни стало невозможно. Просто опасно для нервной системы, если говорить прямо.

И вот сумев выбраться из этого водоворота только в конце первой декады января, мы наконец собрались с братьями «на посидеть» узким, так сказать, кругом. Только Константин прислал по телеграфу поздравление и приезжать в столицу из Варшавы отказался. У него там вроде бы какая-то женщина организовалась, и навещать постылую ему столицу брат не пожелал. Никто тут, впрочем, не расстроился, Константин был своеобразным человеком со здоровенными тараканами в голове, отчего личное общение с ним давалось окружающим достаточно сложно.

— Без одной, — тем временем Михаил не сумел реализовать трельяж из-за нехватки козырей и недобрал одну взятку. Обычное для него дело, он даже не расстроился.

— Что там с твоими пушками? — Познакомив брата с нужными людьми — оружейниками и металлургами, я больше темы стальных орудий вообще не касался. Слишком своих дел было много, чтобы еще на поляну брата лезть.

— У-у-у… — закатил глаза Александр, который видимо о проблемах русской артиллерии знал гораздо больше. — Ну вот зачем ты это затронул. Сдавай.

Я поднял бокал с любимым «белым русским» — Александр предпочитал коньяк, а Михаил — вино — отсалютовал партнерам по игре, глотнул напиток и принялся тасовать колоду. Не смотря на мои усилия, — я порой экспериментировал с алкоголем и угощал результатами барного творчества близких мне людей — пока большинство местных предпочитали по-старомодному пить чистые напитки. В деле изобретения и употребления коктейлей меня неожиданно поддержал только Юсупов. Тот который Борис, естественно.

Почему неожиданно? Борис был, возможно, самым приземленным человеком, порой до скучности, которого я встречал в этой жизни, и любовь экспериментам с напитками совершенно не вязалась с его образом. Тем не менее, мы с ним за прошедшие пару лет сошлись достаточно близко. В основном на почве общих взглядов на государственное управление и дворянскую коммерческую деятельность.

— Пока отлили партию стальных десятифунтовых единорогов, — начал хвастаться Михаил. — Сделали стенки тоньше на пятую часть чем у стандартных бронзовых, соответственно и масса упала. Про цену и говорить нечего. Сейчас на полигоне их как раз отстреливают. Пока ни одного разрыва.

По голосу брата было слышно, что он за свое хозяйство горд выше всякой меры.

— А что Демидов говорит, сможет он под артиллерию дополнительную сталь выделать? — Задал вопрос я, но наткнувшись на синхронные ехидные взгляды братьев, понял какую глупость сморозил. Естественно в их понимании пушки для государства были гораздо важнее железной дороги и выделываемых для нее рельс. Так что это мне нужно будет заботиться нахождением дополнительных мощностей, дабы не сорвать сроки строительства Межстоличной железной дороги. Строительство, которое на секундочку должно было начаться сразу после схода снега. — Понятно…

Вообще с прокладкой ветки Нижний Тагил-Пермь, активность уральских металлургов выросла скачкообразно. Услугами обозначенной ветки тут же начали пользоваться не только заводы железного короля Российской империи, но и все остальные предприятия, расположенные в тех краях, включая и казенные производства. Цена логистики и соответственно самого металла падала, рос спрос, а за ним и объем валового производства чугуна и стали. Все это не могло не радовать, тем более в такие бурные, с политической точки зрения, времена.

— Хватит трепаться, сдавай, — Александр ткнул пальцами в карты, которые я все это время неспешно тасовал. Я протянул колоду Михаилу, тот сдвинул.

— И что насчет нарезной артиллерии, казнозарядной? — Руки автоматически разбрасывали карты по столу, а я продолжил задавать вопросы.

— Ничего пока, — пожал плечами младший брат. — Пока не понятно даже как должен выглядеть сам снаряд. Думаем.

— Ну и ладно, — кивнул я. Лет сорок — если считать по исчислению оригинальной истории — до внедрения массовой казнозарядной артиллерии у нас есть. Здесь конечно меньше, но тоже запас изрядный. Будет время все хорошо обмозговать и получить приемлемый результат, а пока и простыми стальными пушками обойдемся.

— Пас, — император поднял карты и не раздумывая отказался от торгов за прикуп. — Ты лучше расскажи, что там у тебя в секретном комитете?

— И я пас, — согласился Михаил. — Что за секретный комитет?

— А я, пожалуй, попробую на раз, — карта на руках была не слишком игровой, но в распасы уходить не хотелось совершенно. С десятками и вольтами я бы взял штук семь на распасах. Лучше уж рискнуть. — Пока ничего. Я еще даже не определился с членами.

— Прошлый раз ты быстрее собрал людей, — ухмыльнулся император.

— Но получилось в итоге не очень, — я перевернул прикуп. Бубновые дама и девятка.

— Буба и буба приходят к нему, буба и буба ему не к чему, — прокомментировал это действие Михаил. И, что характерно, был не прав. У меня на руках уже был бубновый туз валет и семерка. Вместе с «длинным» червовым марьяжем, можно было вполне наковырять шесть взяток. При удачном раскладе, конечно.

— Да нет, вроде неплохо прикупилось, — не согласился я. — Шесть бубей попробую сыграть.

— Я вистану, — отреагировал старший брат.

— Играй, — не стал жадничать младший.

Спустя год с небольшим после фиаско собранного мной первого земельного комитета, результат деятельности которого был обдуман со всех сторон, я наконец посчитал себя морально готовым зайти на второй круг. При этом я себе отлично отдавал отчет, что и вторая попытка вполне может окончиться тем же образом.

Что же касается самого Александра свет Павловича, то брат с каждым годом постепенно самоустранялся от исполнения своих непосредственных монарших обязанностей по управлению страной. Пока в глобальном плане это было не слишком заметно, однако тенденция проглядывалась достаточно четко. Император стал все больше проводить время с женой, с которой пару лет назад вновь близко сошелся, отставив от двора очередную фаворитку и порой не отказывал себе в достаточно длительных как для правителя империи поездках как по России, так и за границу.

В столице тем временем все больше нитей управления государством перебирали на себя его самые ближайшие сподвижники — Аракчеев, Сперанский и Голицын. Если с первыми двумя отношения нормальные — со Сперанским так и вовсе дружеские, Михаил Михайлович отлично помнил, кто спас его от ссылки и помог остаться в Петербурге — то Голицын своей бесцеремонностью, резкостью и, откровенно говоря, невеликим умом бесил меня неимоверно.

Не только, надо сказать, меня. Тут я нашел в Аракчееве полнейшего единомышленника. Алексей Андреевич тоже не выносил Голицына и, как я понял, постепенно собирал на обер-прокурора Синода компромат, дабы в нужный момент его задействовать. Ради справедливости, нужно сказать, что Голицын и Аракчеев бодались в первую очередь не как люди с разными взглядами на развитие общества, а как конкуренты за благосклонность императора, ну а всякие там благородные цели тут были лишь на втором и третьем плане.

Здесь, пожалуй, нужно сделать небольшое отступление и даль более подробную характеристику самому Алексею Андреевичу Аракчееву. Это был очень интересный персонаж из тех, кого в будущем называли «преданным псом самодержавия». Идеальный исполнитель монаршей воли. Несмотря на то, что он был, как сказал бы Суворов «природный русак» из Новгородской губернии и немецкой крови не имел ни капли, Аракчеев отличался болезненной пунктуальностью, аккуратностью и точностью. Ходили слухи, что Алексей Андреевич имеет привычку отвечать на всю входящую корреспонденцию тем же днем. Так это или нет, сказать сложно, однако то, что этот человек обладал немыслимый работоспособностью — совершенно точно.

Что же касается его убеждений, то, не смотря на расхожие о нем представления в будущем как о радикальном консерваторе, это было совсем не так. Аракчеев отлично понимал нужность реформ, однако ставил волю монарха выше своего мнения. Воля же Александра заключалась в первую очередь в нежелании потрясений под конец его царствования. Возможно в иной ситуации Аракчеев с той же напористостью проводил бы либеральные изменения и остался бы в истории как великий реформатор. Кисмет, как говорят наши южные соседи.

Не удивительно, что Александр потихоньку начал сваливать текущие дела на своего верного помощника. При этом глобально ни о какой «аракчеевщине» в этом варианте истории и вовсе речь не шла — совсем другая была внутриполитическая ситуация. Не были созданы военные поселения, не закручивались гайки в общественной жизни, да и в целом страна, получив десять лет мира — войнушка с Турцией не в счет — да еще и подпитанная иностранными деньгами, переживала крайне благополучный период истории. Плюс имелись и альтернативные центры политической силы — такой точкой притяжения, причем не самой слабой, выступал, например, я сам, — так что Алексей Андреевич тут был лишь «одним из».

— Я вот думаю, может Земской Собор под это дело собрать, закрепить, так сказать, легитимность решения и заодно раскидать ответственность на всех, — как бы между прочим высказал я вслух мысль, выкладывая на стол козырного туза.

Реакция императора воспоследовала мгновенно, Александр тут же отложил карты в сторону и направил на меня длинный немигающий взгляд.

— И как тебе это поможет?

— Собрать представителей от разных сословий: от крестьян, мещан и дворян. Пригласить набольших купцов, представителей церкви… Ну и задать вопрос насчет справедливости крепостного права.

— Интересная мысль, — хмыкнул Михаил. Он тоже отложил карты, сделал глоток вина и принялся рассуждать, — крестьяне понятно будут за волю. Мещане — тоже. А вот чем ты церковников и дворян покупать будешь — не совсем ясно.

— Церковникам можно предложить вернуть патриарха, — я пожал плечами, — они за это на все согласятся.

— Тааак… — Протянул император, — а патриаршество то тут причем?

— Его все равно нужно будет восстанавливать, — понимая, что ступил на тонкий лед, пояснил я, — вот возьмем мы Царьград. Там есть патриарх, что мы делать с ним будем? Получится нехорошо: самым главным по рангу церковником в стране станет грек. Это совсем не дело.

— Так! — Отрезал Александр, видимо тезис о взятии Царьграда его окончательно доконал, — моего позволения на вот это все у тебя нет. Я запрещаю, станешь императором — делай что хочешь, а пока я тут главный, обойдемся без столь революционных реформ.

— А, по-моему, интересная идея, — хмыкнул Михаил, но быстро увял под взглядом императора. Проводить какие-то реальные реформы, связанные тем более с риском «расшатать лодку» у Александра политической воли уже совершенно точно не осталось. В чем-то он конечно был прав, ломать систему, которая и так работает — дело неблагодарное. Вот только я-то знал, что рано или поздно это делать все равно придется, и лучше рано чем поздно.

— Ваше императорское величество, — в дверь заглянула голова дежурного флигеля. Когда мы вот так по-семейному собирались, слуги старались нас не беспокоить, разве что происходило что-то действительно важное. — Телеграмма из Берлина. С пометкой «Срочно!».

Преимущества мгновенной связи достаточно быстро были осознаны не только у нас, но и в других столицах и теперь телеграф вступил в период своего бурного развития. Впрочем, с масштабами российской телеграфной сети, которая уже дотянулась до Черноморского побережья и Кавказа, еще никто мог сравниться даже приблизительно.

Александр жестко приказал офицеру подойти, взял в руки короткое сообщение, отпечатанное на длинной бумажной ленте, после чего нахмурившись прочитал. Кивком головы император отпустил военного, встал с кресла, подошел к бару, налил себе в стакан коньяку на два пальца и залпом опрокинул.

— Что там, — с тревогой спросил Михаил.

— Наполеон скончался, — по голосу брата было совсем непонятно, рад он этому или нет.

— Вот тебе и Земский Собор, — пробормотал я. Не то чтобы я был большим фанатом корсиканца — хоть и уважал того за несомненные военные и управленческие таланты, а так же за способность пробиться наверх с самого низа — однако, то что спокойным дням пришел конец, стало совершенно очевидно.