«Анна упивается Лондоном в целом, и при всей пока что малости выходов на ее счету, все они ей пришлись по душе, – писала Марианна Спенсер-Стэнхоуп в 1806 году о своей только что вышедшей в свет сестре. – Опера же и вовсе привела ее в полный восторг». Сара же превыше всего оценила драматический театр; настолько, что заявила бабушке: «…если бы другие развлечения в этом грязном городке были хотя бы наполовину столь же хороши, я бы им гордилась наравне со всеми». У Спенсеров был абонемент в ложу Ковент-Гардена, где, как и на сцене Друри-Лейн, ставили по королевской лицензии серьезные драмы, но они были не прочь насладиться и фарсами, шедшими в театре Лицеум в течение сезона. Регулярно бывали они и в Королевском театре на Хеймаркет, на сцене которого шли итальянские оперы, а в зале – «смотрины».

Оперные спектакли весь сезон шли по вторникам и субботам и собирали в основном аристократическую публику, для которой общение было гораздо большим соблазном, чем пение. Подковообразные зрительные залы театров того времени с их многоярусными золочеными ложами для бомонда весь вечер оставались освещенными – иногда даже ярче, чем сцена, – и это делало ложи идеальными «витринами», в которых матери и выставляли своих дочерей на выданье (правда, по иронии судьбы, в части лож на показ выставляли свои красоты куртизанки высшего класса). Высокопоставленные и светские мужчины могли бродить из ложи в ложу, когда им заблагорассудится уговаривая друзей познакомить их с дамами (в том числе, и «легкого поведения»), которые привлекли их внимание, и навещать тех, с кем они уже были знакомы; этой практике способствовал тот факт, что в опере царила атмосфера скорее частного клуба, где состоятельные члены наподобие Спенсеров сезон за сезоном снимали одну и ту же ложу.

Как и у других богатых наследниц, ложа Фрэнсис Уинкли была «всегда полна prétendants [3] настолько», что ее будущему жениху «было и за дверь-то не проникнуть». Но суженый проявил не столько изобретательность, сколько настойчивость и стал раз за разом пользоваться другим путем, возможным для ухажеров, и неизменно, вспоминала она, «в нужный момент встречал меня на выходе и галантно предлагал проводить до кареты; а это по тем временам означало по меньшей мере час тет-а-тет в давилке», то есть в фойе, где публика терпеливо дожидалась подачи экипажей к подъезду по завершении спектакля.

Была, конечно, и еще одна разновидность присутственных мест, где имели возможность регулярно появляться в эпоху Регентства нацеленные на замужество дамы, – залы собраний. Самыми известными на сегодня остаются легендарные лондонские клубные залы Альмака, но в начале XIX столетия у них имелся достойный конкурент. У Аргайла могли похвастаться «великолепно украшенным» бальным залом в голубых и золотых тонах и рядами алых скамеек для сопровождающих, и он пользовался не меньшей популярностью в качестве места проведения не только балов, но и маскарадов, и концертов. Однако к 1810-м годам все-таки именно билеты на балы у Альмака стали пользоваться самым горячим в городе спросом. Еженедельно по средам клуб открывал по вечерам доступ в собственный бальный зал на первом этаже своего впечатляющего неказистостью здания на Кинг-стрит, – и он битком набивался и супружескими парами, и одиночками, без разбора пускавшимися в галоп по кругу танцпола. По периметру же лениво сплетничали или флиртовали за миндальным оршадом, лимонадом или жидким чаем с черствыми бутербродами и кексами не занятые танцами гости клуба, славившегося «убогостью меню».

Однако для встречи сыновей и дочерей с прицелом на их знакомство и обручение клуб Альмака служил идеальным в родительском понимании пространством, поскольку, будучи публичным местом, предусматривал доступ строго по приглашениям подобно сугубо частному бальному залу для избранных. Допускались же под его священные своды лишь те, кто сподобился заручиться санкцией покровительницы из высшей аристократии, а получить подобный допуск в ту пору считалось делом «крайне трудным» для любого, кто не «принадлежал к высшему или моднейшему миру».

Но каково было тем, кто в этот высший свет так или иначе проник? Тем же девушкам-подросткам, сновавшим туда-сюда между театральными ложами и клубными бальными залами в поисках подходящего жениха?

Прежде и превыше всего лондонский сезон требовал от участниц энергии и энтузиазма. Сложившийся режим предусматривал посещение двух, а то и трех событий за вечер, – и так по нескольку дней подряд неделя за неделей, в чем имела возможность убедиться Марианна Спенсер-Стэнхоуп, оказавшаяся в 1805 году ровно в той же ситуации первого погружения в свет, что и Сара. Вечер 18 марта для нее начался с посещения концерта у миссис Матэн, оттуда она прямиком отправилась на прием у Тауншендов, а затем лишь к полуночи добралась до званого бала на дому у герцогини Болтонской неподалеку от ее собственного дома на Гровенор-сквер. Там она и протанцевала до пяти утра с неким милым гвардейцем по фамилии Кук. «Марианна в порядке», – бодро отрапортовала ее мать наутро, будто обе они хорошо выспались и планировали теперь продолжить прогулки в карете по свежему воздуху. И то верно, ведь наступила среда, и Марианна не могла не быть «очень даже предрасположена отправиться к Альмаку этим вечером», а на четверг у них в планах значился еще и званый бал на дому у баронессы Диспенсер.

Как и снование с места на место, ночной образ светской жизни был неотъемлемой частью сезона. В период пребывания в городе высший свет, по меткому наблюдению сатириков и заморских гостей, жил будто в ином, нежели прочие лондонцы, часовом поясе. Балы обычно начинались не раньше десяти часов вечера, а разъезд с лучших из них начинался в пять часов утра, а это означало, что редкие представители аристократии вставали с постели раньше полудня, а к «утренним» визитам и походам за покупками подавляющее большинство и вовсе приступало в лучшем случае где-нибудь в третьем часу дня. «Шесть часов вечера тут конец утра», – сухо зафиксировал американский посол результат своих наблюдений за улицами и парками Вест-Энда, отметив далее, что вскоре после этого город снова пустеет, поскольку бомонд в громыхающих каретах разъезжается по домам наряжаться к ужину и последующему очередному раунду вечерних развлечений.

«Никто из жителей Земли не получает меньше полезного для здоровья солнечного света, нежели люди высокой моды, – саркастически иронизировал фельетонист, – так что, если бы не факелы, свечи и [масляные] лампы, они друг друга и в лицо бы не знали». Однако тот факт, что чуть ли не вся их светская жизнь проистекает при свечах, сами люди света за недостаток не считали. Действительно, получив единожды возможность лицезреть восемьсот членов бонтона на ярком послеполуденном солнце во время беспрецедентно раннего званого завтрака у себя на вилле в Уимблдоне, Сара не без удивления обнаружила, что «некоторые плохо переносят дневной свет», и к тому же вообще «трудно поверить, что это все те же люди, которые так восхитительны ночью». Так что рассеянный искусственный свет был для них и впрямь благодатью…

Реальное же неудобство светской жизни состояло в невыносимом столпотворении на любом балу. «На минувшей неделе нам пришлось очень весело – в том смысле, что нас несколько раз чуть насмерть не раздавили собравшиеся во всяких-разных местах несметные толпы», – с ироничной усмешкой сообщала Марианна брату в апреле 1807 года. Ровно такими же ощущениями поделилась в мае 1808 года со своим братом Бобом и Сара, написавшая, что уповает лишь на то, что им удастся избежать приглашения на собрание у леди Лонсдейл, «где всех ждет участь быть раздавленными насмерть, я так понимаю».

Давка обычно начиналась даже раньше бала, еще на дальних подступах к месту его проведения, как верно подметил американский турист Луис Саймонд в 1810 году: «…лишь простояв в очереди к подъезду верные полчаса на улице, битком заполненной каретами», гости получали возможность спешиться и присоединиться к вечеринке. Как-то раз Марианне с матерью и вовсе пришлось простоять полтора часа в длиннющей веренице экипажей, выстроившейся на подъезде к особняку знатока и ценителя искусств Томаса Хоупа, прежде чем признать поражение и в час ночи, изыскав возможность развернуться, отправиться восвояси.

На карикатуре 1818 года Джордж Крукшенк высмеял неимоверную толчею на все более редких приемах у королевы Шарлотты

Хотя особняки под бал обычно изнутри «вычищались сверху донизу» от всего, что только можно было вынести, кроме роскошной резной мебели, дабы освободить место долгожданным ордам гостей, лишь самые величественные лондонские резиденции – такие как особняк графа Эгремонта «с анфиладой из семи проходных залов», снискавшей одобрение леди Сары, – были достаточно вместительны для комфортного приема до тысячи гостей, стекавшихся обычно на лучшие и наимоднейшие балы. Поскольку душный ветерок летней ночи дул из раскрытых окон, чтобы обеспечить приток воздуха, на большинстве собраний ощущались знойная духота и густой запах пота. Леди Спенсер, когда становилось невмоготу, «с кряхтением и работая локтями» протискивалась через толпу к окну, а вот дочь ее старалась сохранять самообладание до последнего. «Голова, конечно, кружилась, и просто дурно мне было от жары, – сетовала она в письме Бобу после очередной давки у леди Эссекс в 1808 году, – а поскольку по мне так лучше дотанцеваться до рогов на голове, чем упасть в обморок в собрании, я была всем сердцем рада, когда мы оттуда убрались».

Саре было мало радости от бесконечной круговерти балов и приемов, дававших, как полагали в эпоху Регентства, дебютантке наилучшие шансы встретить подходящую пару. Битком набитые бальные залы и вереница бессонных ночей вкупе с физической нагрузкой танцами часами напролет плохо вязались с ее хрупкой, по словам матери, конституцией, а хорошее образование, любовь к чтению и высокая осведомленность о текущих делах и событиях делали для Сары невыносимо скучной бессмысленную светскую болтовню. Темы бесед, объясняла она Бобу, ограничивались «размером и формой залов, жаркой погодой, да толпой в дверях», – и ее воистину ужасало бесконечное повторение одних и тех же «ненавистных фраз: „Ах, как душно!“ и „Ах, как тесно!“».

Имея разумную голову на плечах и решительно предпочитая семейный круг светскому обществу и сплетням, Сара была склонна скорее окидывать своих ровесниц цинично-презрительным взглядом, нежели вступать в их сколь взволнованные, столь и пустые разговоры. Свои юмористические наблюдения она приберегала для Боба. «Оттанцевала я тут… два последних – с лордом Перси, самим будущим герцогом Нортумберлендским и к тому же лучшим в Лондоне партнером, по единодушному мнению всех юных леди, которые сходятся на том, что он самый очаровательный, интересный, околдовывающий и обворожительный юноша с легчайшей походкой из всех когда-либо ступавших пальцами дивных ног на мелованные полы бальных залов Европы, – шутила она в 1808 году. – А вот согласна ли я с ними – это уже другой вопрос».

Но тогда Сара, «со все еще девственно цельным сердцем и вполне счастливая», – судя по всему, вовсе не торопилась подыскивать себе мужа, благо и родители на нее в этом плане не давили. К тому же, решение «умерить пыл с посещением раутов и вечеринок», о котором она чуть ли не с ликованием писала Бобу в январе 1809 года, стало следствием прямого запрета врачом пребывания Сары в жарких и многолюдных помещениях. В результате граф и графиня Спенсер согласились изменить свои планы и решили провести большую часть сезона за городом, а ко времени возвращения семьи в Лондон в следующем году Сара, похоже, была окончательно избавлена от повинности появляться на балах и собраниях, являвшихся основными площадками брачного рынка Лондона. К двадцати трем годам она уже говорила о тех днях в прошедшем времени: «…когда я выходила в свет». Речь, понятно, шла о балах и собраниях, поскольку театры и обеды с вечеринками она посещать продолжала, очаровывая гостей своим «красивым и певучим голосом».

Однако не все родители могли себе позволить столь расслабленное отношение к брачным перспективам дочерей, как родители Сары. Участие даже в одном лондонском сезоне было делом до крайности дорогим. Съемная меблированная квартира в заветном Вест-Энде могла в 1818 году обойтись в 60 фунтов в неделю, что эквивалентно почти 20 000 фунтов в месяц по нынешним ценам. Конечно, у Спенсеров имелся собственный особняк рядом с Грин-Парком, а у родителей Марианны – дом на площади Гросвенор, вот только позволить себе такую роскошь как собственная недвижимость в центре Мейфэр было дано немногим. В начале 1810-х годов у домовладельцев на содержание слуг, лошадей, экипажей и конюшен, налоги и прочие накладные расходы уходило от 2000 до 10 000 фунтов в год в зависимости от размеров дома и их склонности к роскошествам. Снимающим аналогичные дома приходилось дополнительно раскошеливаться на арендную плату в размере от 400 до 1000 фунтов в год.

Лондонский особняк Спенсеров, вид из Грин-Парка, литография 1815 года

В любом случае, расходы на проживание были более чем внушительными. Миссис Калверт была дочерью виконта, оставившего ей в наследство около 20 000 фунтов, но к 1810 году, когда дебютировала в свете ее дочь Изабелла, им с мужем пришлось променять слишком просторный и дорогой дом на Албемарл-стрит, который они арендовали на протяжении пяти лет, на домик подешевле на Ганновер-сквер. К 1815 году семейные финансы истощились настолько, что Калверты вынуждены были вовсе отказаться от съемного дома в Лондоне, но вскоре мистеру Калверту посчастливилось перед самым дебютом их второй дочери Фанни получить дом в наследство, пусть и далековато, по мнению его супруги, – на Уимпол-стрит.

Помимо дома на сезон требовался еще и неимоверный набор всевозможных нарядов для дочери-дебютантки. Даже если ей не нужно было появиться во дворце в парадном платье, откровенно разорительном для семейного бюджета, приобретение в достаточном количестве утренних платьев для визитов и прогулок и вечерних платьев из столь дорогих материалов как атлас и кружево все равно требовало внушительных вложений. Сюда же добавлялись и расходы на вечерние развлечения. В 1807 году герцог Девонширский выделил своей младшей дочери леди Гарриет Кавендиш, кузине и близкой подруге Сары, 400 фунтов в год на текущие расходы. Правда, из них Гаррио, как ее звали в семейном кругу, приходилось, вероятно, самой оплачивать расходы на наряды и, конечно же, свою долю в оперной ложе, – их часто снимали вскладчину, поскольку цена сезонного абонемента в шестиместную ложу составляла двести гиней [4].

Ночь в Воксхолле обходилась в смехотворные два шиллинга, а балы у Альмака – в разумные семь шиллингов шесть пенсов за раз. Стоимость же приема дебютного бала дочери у себя на дому, однако, выходила за всякие пределы разумного. Путеводитель по Лондону 1818 года издания сообщал читателям, что некий дворянин потратил на проведение у себя одного-единственного большого бала умопомрачительную сумму в 1500 фунтов (свыше 100 000 фунтов по нынешним деньгам). Сложилась она, скорее всего, из расходов на заказ ужина и сладостей от обожаемого высшим светом повара и кондитера мистера Гюнтера плюс проката недостающих стульев, бокалов и посуды. Все это могло потянуть на любую сумму в интервале от 400 до 1000 фунтов, а все, что сверх того, очевидно, ушло на вина и цветы для убранства, а также оркестр для танцев.

Леди Гарриет «Гаррио» Кавендиш в год свадьбы,1809

Ясно, что мало кто из девушек располагал столь роскошными стартовыми позициями для выхода в свет, что и Сара. Но ведь там существовало еще и неписаное правило, согласно которому всем посещавшим в ходе сезона частные вечеринки приходилось отвечать сопоставимыми приглашениями подобного же рода, – а уж особенно тем, кто располагал деньгами и семейными особняками. «Вижу, что от нас этого ждут», – писала леди Спенсер мужу в июне 1807 года, добиваясь одобрения скромных танцев с ужином у них в Спенсер-хаусе, – «вот мы одним махом и закроем все счета и ответим на ожидания наших знакомых». В тот раз им удалось принять гостей уже в следующем месяце и просто-таки блистательно: завтрак в Уимблдоне на 800 персон, несколько оркестров по садам, танцы дотемна. Миссис Калверт, побывав там и на подобном приеме годом позже, отметила, что «стечение людей неимоверное, и все гуляют такие нарядные», видимо, сокрушаясь, что сама она ничего подобного устроить не может по скудости средств. Так что ее Изабелле, похоже, так и суждено погрязнуть в дешевых вечеринках под скрипочку с жалкой дюжиной танцующих пар.

Для не самых богатых семей каждый лондонский сезон был возможностью, которую нельзя упускать, и Изабелла Калверт была лишь одной из множества юных дам, которым приходилось мириться с избыточными требованиями родителей, озабоченных впечатлением, которое их дочери произведут. Мужчинам она могла казаться хоть «блистательной как солнце» красавицей, но мать Изабеллы заботил «малый рост» ее старшей дочери, который она почитала за недостаток, а потому только и требовала от нее распрямиться и приосаниться. Представлением Изабеллы при дворе в 1810 году мать осталась недовольна, заявив, что ее ожидания были обмануты и написав в дневнике: «Манеры у нее были хороши и слажены, а вот статности недоставало».

Но не только родители окидывали придирчивыми взглядами выпускаемых ими в свет дочерей. Той же миссис Калверт было прекрасно известно, что юные девушки сразу же оказываются внезапно для себя выставленными на всеобщее обозрение, куда бы они ни отправлялись: и красоту-то их оценивают, и за поведением наблюдают, и разговоры подслушивают, и партнеров по танцам обсуждают. По периметру всякого бального зала непременно толпились не только молодые люди, без стеснения глазеющие на фигуры танцующих девушек, но и множество светских матрон и тертых экс-дебютанток, многие из которых просто-таки обожали сплетничать. Улыбки, румянец, отведенные глаза или, напротив, переглядывание, – все что угодно могло вызвать подозрение на влюбленность или завязывающийся роман. Также и в опере ослепительное освещение зрительного зала превращало ярусы лож во вторую сцену. Число посетителей мужского пола, наведавшихся в ложу дебютантки, их личности и ее реакция на их появление – все это не ускользало от взглядов светской публики и занимало ее ничуть не меньше спектакля. Посещения, – или, вернее, их отсутствие, – быстро преображались в слухи порою самые нелепые. К примеру, Марианна Спенсер-Стэнхоуп признавалась в 1808 году, что вовсе не может взять в толк, с какой стати все заговорили о помолвке виконта Примроуза с младшей (и некрасивой) мисс Бувери. «Он ни разу ни малейшего намека не подал и в Опере к ней близко не подходил даже в давилке», – докладывала она брату. Она подозревала, что на самом деле виконт получил отказ от старшей сестры, и добавляла, что он теперь отбыл в Бат, «вероятно, во избежание пересудов и сплетен в Лондоне до публичного объявления об этом».

В той или иной мере сплетни и домыслы были неизбежным следствием ухаживаний на столь публичной арене как Мейфэр с его бальными залами и театрами, чем-то похожими на аквариумы с золотыми рыбками. Помимо дам, перебравшихся в город на время сезона и в письмах разносивших родным и близким по всей стране вести и слухи о флиртах и помолвках, ровно тем же самым занимались и газеты, публиковавшие свежие слухи на потребу читателям. «Леди Гарриет Кавендиш, говорят, ответила согласием на предложение достопочтенного г-на Баррела, который так долго вздыхал по ее нежной ручке и милой улыбке», – сообщалось в Morning Post в марте 1804 года, и это был далеко не первый и не последний раз, когда бедную кузину Сары сватали за кого ни попадя безо всяких на то оснований.

Опасаться завидным невестам наподобие Гарриет приходилось не только сплетен среди гостей многолюдных собраний сезона: рои слуги, вьющихся вокруг величественных особняков Вест-Энда, вносили своим жужжанием не меньший вклад в распространение слухов о намечающихся браках. В 1807 году Гарриет (Гаррио) неимоверно долго смеялась после того, как ее горничная Уокер сообщила, да еще и с неким негодованием в адрес своей госпожи, что не только в доме Девонширов, но вообще в каждом доме, где ей доводится бывать, ее товарки-служанки только и говорят о том, что ее госпожа собирается замуж за мужчину, который «вьется за нею хвостом, куда бы она ни пошла», – за собственного «кузина Уилли», то есть, Уильяма Понсонби. Конечно, у того развилась к ней некая мальчишеская tendre [5], и все замечали его внезапные заходы в ее комнату наверху или привычку уходить из гостей от бабушки с нею за компанию. Пока Гаррио силилась понять, как бы ей это мальчишество обуздать «без притворства и ханжества», многочисленная прислуга происходящее заметила, растрезвонила и, как выяснилось, осудила «постыдную связь». «Видано ли, чтобы ничем не связанную с молодым человеком девушку молва навеки повязала с ним, а гордую унизила? – жаловалась она сестре после того, как терпеливо выслушала упреки от Уокер. – В высшем свете я теперь, выходит, обещана Фредерику Бингу, а в низшем – Уилли!».

Всевидящие очи светской публики и длинные языки горожан не только сильно осложняли всем участникам навигацию по брачному рынку, но и препятствовали многообещающим во всем остальном ухаживаниям. После того, как в мае 1818 года юные дамы занялись измышлениями относительно якобы достигнутого понимания между леди Элизабет Левесон-Гоуэр и лордом Белгрейвом, будущим графом Гровенором, он «сделался сам не свой и танцевал со всеми подряд красавицами, кто только был в зале, кроме Нее», – писала леди Уильямс Уинн невестке о своих наблюдениях у Альмака, подливая масла в огонь слухов. Пара в итоге заключила-таки брак, но лишь через год с лишним после всех этих пересудов. «Очень утомляет, что молодой человек не может лишний раз пригласить на танец приглянувшуюся девушку из опасения, что люди сочтут это за сватовство», – сокрушалась миссис Калверт после того, как ее дочь Фанни лишилась одного из постоянных кавалеров, видимо, испугавшегося пошедших слухов о предстоящей женитьбе.

Если привлекательный знакомый с перепугу начинал девушки сторониться, неписаные правила благопристойности вынуждали ее смиренно это принимать. Неприличным для юной леди считалось и проявление знаков внимания к симпатичному незнакомцу. Даже завязывать беседу ей было строго воспрещено; сначала нужно было дождаться, чтобы их друг другу представили. И в опере благородной девице праздно прогуливаться по залу в отличие от ее брата возбранялось; нужно было смирно сидеть в ложе в ожидании гостя. Не могла она и сама пригласить кавалера на танец; оставалось лишь ждать, не сделает ли он этого сам; а вот отказываться от чьего бы то ни было приглашения на танец было чревато риском просидеть без движения до конца бала, и приходилось протягивать руку любому пригласившему кавалеру вне зависимости от ее личного мнения о его человеческих и танцевальных качествах. Она могла лишь неявным образом приободрять потенциального ухажера, хотя и тут слишком откровенный флирт или фамильярность с мужчиной были чреваты тем, что острые на язык светские дамы или, хуже того, патронессы клубов Альмака навесят на нее ярлык «шустрой» или «пронырливой».

Эстер, единственная наследница Ричарда Аклома, богатого землевладельца из Ноттингемшира, своими вольными манерами и склонностью к флирту заработала себе репутацию решительной кокетки. «Ни единого мужчины не пропустит, и ручку всем подает, и интимничает», – осуждающе отозвалась об Эстер Аклом миссис Калверт после утомительного вечера в роли ее старшей сопровождающей на одном балу в 1809 году. Всевозможные книги о хорошем тоне, поведении и этикете наставляли молодых женщин эпохи Регентства, что любые проявления дружелюбия и знаков внимания к мужчинам аморальны. «Легкое прикосновение, рукопожатие» было одним из немногих допустимых способов выражения женщиной своего особого почтения, как следует из книги по этикету «Зеркало граций», изданной в 1811 году, вот только одаривать им «всех подряд» считалось «бестактной экстравагантностью». Зато этот учебник рекомендовал читательницам без стеснения использовать рукопожатие «с показным неудовольствием и брезгливостью» для отваживания неугодных и прилипчивых ухажеров.

На брачном рынке, однако, откровенно флиртующая и острая на язык мисс Аклом все равно ходила в фаворитках. Любая дама, сочетавшая благородство кровей с заманчивым приданым, пользовалась послаблениями и могла позволить себе такие вольности, как Эстер, которой вообще многое прощалось с видимой легкостью. На самом деле, перспектива получения внушительного наследства или богатое приданое были заведомо и по вполне понятным причинам главным достоянием девушки, ищущей любви. За это, вне всяких сомнений, сходили с рук не только дурные манеры и бестактное поведение, но и отсутствие красоты или шарма. Надо полагать, именно это имела в виду миссис Спенсер-Стэнхоуп, когда отозвалась о некоей мисс Шакбург: «Округ [избирательный] и двенадцать тысяч в год – вот о чем, должно быть, думает каждый сподобившийся помыслить о ней».

Юные и заведомо богатые особы обычно оказывались на осадном положении с первого же их лондонского бала, если не раньше. Ну а уж если помимо несметных сокровищ они обладали еще и на зависть милым личиком цвета сливок в обрамлении черных кудрей и ладной фигурой, как леди Сара Фейн, то фурор производили полнейший. Ее дебют при дворе «привлек туда всех юных красавцев и молодых аристократов семьи и моды», – извещала читателей Morning Post в феврале 1803 года. В отчете поименно перечислялись виконт, граф и два маркиза, а затем сообщалось о главном: «Ее светлость – наследница 45 000 фунтов в год и, как следствие, воистину дорогое дитя».

Леди Сара Фейн (впоследствии леди Джерси), светская львица эпохи Регентства, патронесса клубов Альмака

Отец леди Сары, десятый граф Уэстморленд, прославился в 1782 году тайным венчанием с ее матерью Сарой Чайлд, дочерью и наследницей банковского магната Роберта Чайлда. Тот, возмутившись этой выходкой новобрачных, поклялся, что ни один будущий граф не получит ни пенса из его огромного состояния и оставил завещание в пользу Сары, своей старшей внучки, а не ее старшего брата лорда Бургхерша. Ну а поскольку Сара отличалась небывалой по тем временам болтливостью, всем вскоре стало известно, что по достижении совершеннолетия ей будут причитаться по наследству годовой доход почти 60 000 фунтов и поместье Остерли-парк в Мидлсексе.

Ухаживания и комплименты обрушивались на любую до неприличия богатую женщину, и кавалеры преследовали Сару не только при дворе, но и буквально повсюду вплоть до закрытых загородных вечеринок; они призраками обступали ее ложу в опере и чуть ли не на дуэли друг друга вызывали, сражаясь за право пригласить ее на тур танца в бальном зале. Размер состояния также превращал ее в одну из любимых тем светских бесед наряду с гаданиями относительно того, кто из вьющихся вокруг Сары красавчиков влюблен в нее саму, а кто без ума от ее банковских счетов. Вскоре появились два по-настоящему серьезных претендента на ее руку и сердце с приданым. Лорд Джордж Вильерс, сын и наследник титула и состояния графа Джерси, слыл писаным красавцем и великолепным наездником и по всеобщему мнению был «по-настоящему и воистину влюблен» в Сару. Главным же его соперником являлся молодой дипломат лорд Гренвиль Левесон-Гоуэр [6], подобный Адонису младший сын маркиза Стаффорда. Предположения о том, кто из двух воздыхателей возьмет верх, и язвительная критика манеры обращения наследницы по отношению к ним заполнили страницы писем хозяек светских раутов и завистливых соперниц. «В жизни еще не видела такого кокетства, какое в среду ночью явила леди С. Ф. лорду Г.», – неодобрительно писала, к примеру, та же Гаррио. Но победу в итоге одержал все-таки лорд Вильерс, к которому, как позже выяснилось, Сара давно была неравнодушна.

Если уж современницам было обидно за свою неспособность тягаться с величайшей наследницей эпохи, то можно себе представить чувства двух обойденных долями младших сестер-погодков Сары – леди Аугусты и леди Марии Фейн. Обе, конечно, в бедности оставлены не были, а получили от дедушки в наследство по 10 000 фунтов каждая, но разово, и еще по 30 000 фунтов им причиталось с сестры, когда той исполнится двадцать один год. Хотя в ту пору вполне можно было рассчитывать выйти за старшего сына – наследника титула или обширного землевладения и с приданым около 5000 фунтов, а имея 10 000 фунтов и вовсе найти себе самого что ни на есть респектабельного жениха, и у тех, кто мог привнести в совместный семейный бюджет еще в два-три, а то и четыре раза больше, шансы неизбежно также повышались в разы. Однако сестры Фейн были далеко не единственными обладательницами подобного наследства. Младшим детям Спенсеров, похоже, были обещаны доли по 20 000 фунтов каждому; а их дядя, герцог Девонширский, отписал как Джорджиане, старшей сестре Гаррио, так и своей внебрачной дочери Каролине по 30 000 фунтов [7].

В любом случае у леди Сары Фейн, как наследницы, было определенное преимущество над среднестатистической хорошо сложенной и миловидной лицом женщины. У нее был не только целый сонм красивых поклонников, но еще и широкий выбор перспективных женихов из их числа. Какой-нибудь середняк из младших сыновей не считался вправе претендовать на руку дочери столь высокородного дворянина, пусть и всего лишь с разовыми 10 000 фунтов в качестве приданого. Ведь всего его профессионального дохода вкупе с возможной долей в наследстве близко не хватило бы на то, чтобы обеспечить ей и их возможным будущим детям привычный для нее стиль и образ жизни, даже если приплюсовать к ним 500 фунтов в год процентов с ее собственного капитала, пожелай она пустить его в рост. А вот женщина с отписанными на ее имя 10 000 фунтов в год (не говоря уже о 60 000 фунтов годовых) вполне могла себе позволить выйти замуж за любого избранника из своего круга, даже если он не унаследовал ни имения, ни собственной доли фамильной ренты. Ей не нужно отметать с порога кандидатуры наподобие доблестных военных, которым еще только предстоит показать себя во всей красе, или парламентариев-бессеребренников без денежных постов в правительстве. К слову, в 1814 году доставлявший в отрочестве кучу хлопот Гаррио, кузен Уилли Понсонби, будучи праздным младшим сыном без средств и даже не на подступах к серьезной карьере, стал избранником богатой наследницы леди Барбары Эшли-Купер.

Такова была грустная реальность: чем больше претендентов на невесту, тем выше ее шансы на выгодный брак. Чистой воды конкуренция эпохи дикого капитализма царила на лондонском брачном рынке. К примеру, в 1818 году, пока миссис Калверт вздыхала по поводу того, что мистер Фолей выбыл из круга претендентов на руку ее дочери Фанни, леди Уильямс-Винн делилась со своей невесткой сплетнями о том, что тот «на трех или четырех последних балах вернулся к былым привычкам» и теперь снова обхаживает «Мэри Ф.». Впрочем, особого значения возобновлению его танцев с мисс Ф. она не придавала, поскольку Фолей «то и дело в тех же дозах упивается Пратт», имея в виду кого-то из четырех дочерей маркиза Кэмдена.

Конечно, конкуренция среди оставшихся не выданными замуж невест к концу каждого сезона лишь обострялась, поскольку в следующий сезон в бой вступит множество молодых, а возможно, и более красивых и богатых женщин. При всех преимуществах богатого приданого едва ли вызывает удивление, что часть родителей пыталась набить своим дочерям цену, овеивая завесой тайны их самих и их ожидания – или подобно семейству Монков – распуская нагло преувеличенные слухи о размере приданого своих дочерей. Леди Аксбридж с горечью писала брату о том, как слишком поздно обнаружила, что родители ее будущей невестки ввели в заблуждение ее доверчивого сына капитана Чарльза Пэджета, показав себя очень прижимистыми по части выполнения брачных договоренностей, «учитывая, что в прошлом году они выдавали ее за богатую наследницу, а теперь разбазарили ее состояние до семи тысяч пятисот фунтов».

У леди Спенсер, писали газеты, якобы имелась более конгениальная идея относительно того, как ей избавить своих дочерей от конкуренции. Очереди из пэров, теснившихся в проходах к сцене и чуть ли не боготворивших актрис, навели ее на саркастическую мысль вывести дочерей на театральную сцену, если не удастся их выдать замуж иным образом. Ее дочь Сара тем временем предавалась не менее причудливым мечтам: о том, как бы ей убраться из опостылевшей столицы с ее нудными собраниями и сплетнями о помолвках и отправиться в путешествие по Средиземноморью подобно богатому юному холостяку.

Однако, хотя Лондон эпохи Регентства был не самой благоприятной средой для поиска и обретения истинной любви, романтика того времени и места – отнюдь не вымысел.

Сатирики могли сколько угодно критиковать используемые герцогиней методы выдачи дочерей замуж, но в мире, где их браки оказывали решающее влияние на всю семью, а выделиться из общей массы девушкам было неимоверно трудно, мало у кого из матерей повернулся бы язык осуждать ее побудительные мотивы. Да и у отцов тоже. Ведь вопреки нарождающемуся новому стереотипу брака по любви патриархи титулованных семейств являли ровно такую же готовность затевать хитроумные комбинации для устройства выгодных браков для своих отпрысков обоего пола. Маркиз Аберкорн, как писали, приложил много трудов, чтобы свести молодого и богатого графа Абердинского со своей старшей дочерью Кэтрин, устроив для этого в 1805 году серию любительских театральных спектаклей у себя в загородной усадьбе; а в 1807 году он же настолько желал опередить соперников сына, что после до неприличия короткого знакомства того с богатой, «но уже семнадцатилетней» наследницей написал той письмо с предложением руки и сердца от имени своего старшего сына. «Говорят, [это] было, как если бы к[ороль] Англии предложил п[ринца]. У[эльского]. кому-нибудь из [дочерей] мелких немецких курфюрстов, да еще и подчеркивал, какую высокую честь он им этим оказывает», – веселилась леди Бессборо, пересказывая в письме к любовнику эту байку о поддельном письме и последовавшем неизбежном отказе.

Ее светлости стало не до смеха, когда ее собственный сын попался в сети своднической схемы, выстроенной будто по учебнику герцогини Гордон. В 1802 году графиня Джерси задумала отвадить старшего сына леди Бессборо лорда Дунканнона от его кузины Гаррио, намечающаяся помолвка с которой выглядела весьма многообещающей, и сосватать за него собственную дочь леди Элизабет Вильерс.

Ее долгосрочная кампания стартовала во время летнего пребывания двух семейств по соседству у моря: Джерси обосновались в Маргейте, а клан Девонширских / Бессборо – в пяти милях от них в Рамсгейте, из-за чего стороны тесно общались между собой. Вскоре выяснилось, что постоянство в набор сильных качеств 21-летнего Дунканнона не входило. На флирт и лесть леди Элизабет он повелся сходу. «Она настолько красива и приятна манерами, что леди Джерси не нужно бы и наполовину так усердствовать, как она делает, чтобы влюбить в нее бедного Джона», – не без тревоги отметила его мать.

Передислокация Дунканнона с семейством во Францию стала лишь временным поражением, поскольку в 1803 году графиня возобновила наступательные маневры, хотя Гаррио, представленная в начале сезона Ее Величеству, и Дунканнон по-прежнему были без ума друг от друга, по крайней мере, так это выглядело со стороны. Тактика ею была выбрана, как обычно, хитроумная. Она сняла соседнюю с семьями Девонширских и Бессборо ложу, а в театре Ковент-Гарден заваливала отца Гаррио приглашениями на совместные семейные обеды, дабы почаще сводить Дунканнона и Элизабет за общим столом, а при попытках Дунканнона вежливо отказаться от явки в гости к Джерси по ее приглашениям, прибегала к безошибочной тактике: дразнила его маменькиным сынком, что было для него непереносимо. Мать же, действительно, была резко против их встреч и видела подвох насквозь: ее сына заманивают в ситуацию, когда со стороны он будет выглядеть оказывающим знаки особого внимания леди Элизабет, после чего у той появится «право сетовать» на его непорядочность, «если дело не пойдет дальше».

В действительности же леди Джерси и с этой своей схемой мало чего достигла. На протяжении двух лет Дунканнон, «этот мой флюгер-кузен», как называла его в письмах Гаррио, дышал к леди Элизабет то ровно, то не очень, но не более того, в то время как возмущенная Гаррио вовсе не намерена была уступать его этой самозванке без боя. Сама она также шла на всяческие ухищрения, снискав от бывшей гувернантки сомнительный комплимент, что Гаррио влюбила в себя кузена не затем, что он ей особо нужен, а просто ради того, чтобы «насладиться триумфом победы, потеснив леди Э.».

Смышленая и жизнерадостная Гаррио внешностью, конечно, тягаться с ослепительной красавицей Элизабет не могла, да и вопрос о ее истинных чувствах к Дунканнону остается открытым. С одной стороны, она отзывалась о нем как о «редкостно красивом, уравновешенном и нежном» молодом человеке, а с другой, писала: «…не думаю, что он умен», – и признавалась в отсутствии всяческого желания заполучить в мужья столь переменчивого и склонного к неверности человека, о чем без обиняков заявляла ему прямо в лицо к его немалому раздражению. Зато обе их матери были всецело за союз и советовали и ей, и ему как следует поразмыслить над этой перспективой. В ту пору браки между двоюродными считались не только законными, но и весьма обычными в аристократических кругах. Они позволяли сохранять деньги и влияние в кругу большой семьи, хотя, к чести герцогини Девонширской и ее сестры, они скорее стремились удержать в своем сплоченном виговском круге любимых детей – Гаррио и Дунканнона.

В конечном итоге, однако, Дунканнон, хотя и продолжал вспыхивать ревностью при малейшем внимании к Гаррио других мужчин, отверг и кузину, и леди Элизабет. После очередного воистину безумного флирта с «кокетливой» (и замужней) миссис Пэйн он обратил свои взоры на влюбленную в него и ничего не требующую взамен леди Марию Фейн с ее немалым наследством от Чайлда и в 1805 году внезапно поставил родителей перед фактом, что та приняла его предложение руки и сердца. Семейные поздравления были приправлены немалыми толиками удивления и скепсиса. «Начала думать о тебе как о достойном сопернике Дон-Жуана по части длины списка разбитых сердец и нарушенных клятв», – насмешливо сообщила Дунканнону его сестра, леди Каролина Лэм. Однако пара в том же году обвенчалась, и с тех пор супругов неизменно видели сидящими или прогуливающимися под ручку «с широкими улыбками». Гаррио не особо огорчилась. Из ее писем следует, что она давно потеряла всякое терпение в отношение Дунканнона с «его блудливым оком», а Мария ей даже понравилась своей «настоящей и искренней привязанностью» к нему. Но, похоже, что подобно своей тете Гарриет и бабушке Лавинии Спенсер, мягко порицавшей внука за «беспечное и опасное внимание к юным дамам», и Гаррио испытывала легкие угрызения совести или даже чувство вины перед леди Элизабет, по репутации которой публичный флирт с Дунканноном и столь же публичный отказ последнего от серьезных намерений нанесли тяжелый удар.

Если общеизвестный пылкий поклонник не делал юной леди предложения, а тем более женился в скором времени на другой, – это, естественным образом, считалось не его, а ее недостатком. Отчасти поэтому девушек и учили вести себя на публике сдержанно и всячески избегать любых проявлений небезразличия к кому бы то ни было из кавалеров. Ровно по той же причине настоятельно не советовалось вступать в переписку на стадии ухаживаний. Мало что подразумевало скорую помолвку столь же явственно, как обмен письмами, и, пока сохранялись шансы на то, что предложение руки так и не поступит, редкие родители захотели бы рисковать тем, что о зарождающемся романе узнает и начнет судачить весь город, или – если уж на то пошло, – рисковать тем, что вдруг сохранится любовная переписка, из которой будет явствовать, что их дочь была отвергнута ухажером или, наоборот, сама кого-то приманила, а затем отвергла.

Множество пар, однако, отваживалось на вступление в переписку. В 1807 году Гаррио узнала, что ее незаконнорожденная сестра Каролина Сент-Джулс состоит в переписке с Джорджем Лэмом в надежде выйти за него (в итоге оправдавшейся), но это подлежало «держать в глубочайшей тайне», как она сама писала другой своей сестре Джорджиане. То же самое касалось и переписки Элеоноры Кэмпбелл с ее будущим избранником. Первую записку от него ей тайком передал один из его друзей вместе с шалью на выходе с одной из вечеринок у Альмака в 1817 году, а мать ее узнала о завязавшемся романе в письмах лишь после того, как о нем пронюхала востроносая младшая сестра Элеоноры. То ли из-за финансовых трудностей, побуждавших их семью к решению перебраться на континент по завершении сезона, то ли из расчета, что эта переписка поможет Элеоноре удержать место в сердце знатного поклонника, всецело озабоченного битвой за благосклонность отца, ее мать позволила ей продолжиться – но лишь при условии ее выхода из-под покрова тайны в свет и доставки писем почтой.

Вопреки опасениям, однако, вполне возможно было вступить в счастливый брак и без тягомотных светских ухаживаний. Та же отринутая леди Элизабет Вильерс, к примеру, была, как пишут, на примете еще у двоих мужчин, и даже получила в 1807 году весьма достойное предложение, но отвергла его, а пару лет спустя так и скончалась незамужней. Тем временем самоуверенная богатая наследница Эстер Аклом делала все наперекор тому, чему учили благородных девиц, но это не помешало ей составить себе блестящую партию.

«У нее манера прельщать мужчин, не имея на них видов», – жаловалась миссис Калверт после того, как та у нее на глазах поочередно покорила сердца ее шурина Чарльза и двух племянников. Ко времени смерти ее отца в конце 1812 года на счету Эстер помимо ряда отвергнутых предложений уже имелась расторгнутая помолвка, а теперь дело пошло и к расторжению второй. Отныне ведь она была не просто наследницей, а очень богатой женщиной. Располагая доходом в 10 000 фунтов в год (с перспективой повышения до 26 000 фунтов после смерти матери), она принялась искать замену невезучему мистеру Мэддоксу, еще даже не сняв траура по отцу, – и положила глаз на брата Сары лорда Элторпа.

К большому неудовольствию их матери лорд Элторп был не склонен к ухаживаниям за дамами по гостиным. Саркастичная и острая на язык леди Спенсер считала его слишком робким и застенчивым, из-за чего, по ее словам, он и предпочитал охоту на лис погоне за юбками. «Об Элторпе, как он есть, ни одна разумная женщина ни на миг не подумает иначе, нежели как о страстном охотнике», – со вздохом вторила ей Гаррио в 1807 году после того, как семья попыталась было убедить ее обратить внимание еще и на этого кузена, якобы всерьез заинтересованного в женитьбе на ней. Не видела она ничего особо привлекательного в мужчине, который не заботится «ни о чем на свете, кроме этого благородного животного – лошади».

Ко времени «выхода» в свет на поиски жениха его сестры Джорджианы лорд Элторп, однако, вспомнил о том, что мужской долг велит ему жениться, а долги по закладным на семейные имения делают весьма желательной женитьбу на ком-нибудь побогаче. Он был едва знаком с Эстер, прямолинейной и малость полноватой наследницей шестью годами моложе него, успевшей своею теплотой, живостью и уверенностью в себе покорить множество мужских сердец. Но когда она – невиданная смелость – без обиняков дала знать, что ее вполне устроила бы жизнь в качестве будущей графини Спенсер, лорд Элторп, как наследник этого графского титула, счел своим долгом задуматься о том, не сделать ли ей предложение. Лондонские светские сплетницы-компаньонки, уловив, чем запахло, сочли их возможный союз странноватым. Элторп, может, и не был грациозным красавцем с отточенными манерами светского модника, но у него было немало достоинств и помимо титула: и высокие достижения в Кембриджском университете, и добрый нрав. Эстер же, напротив, имела сомнительную репутацию из-за череды романов, да и связей у нее по сравнению с ним, можно сказать, не было. Однако же, побродив по фамильному имению пару часов в тяжких раздумьях, копаясь в своей душе, лорд Элторп решился на классический брак по расчету [11]: он принесет Эстер желанный титул; она ему – столь нужные деньги.

Так ему, верно, казалось. Вот только Эстер, как вскоре выяснилось, была влюблена в него самого, а не в его титул, и, когда после помолвки весной 1814 года они стали много времени проводить вместе, близкое знакомство быстро переросло в любовь к ней и с его стороны. Ко времени же их возвращения из медового месяца их брак сложился в такую идиллию, что ему позавидовали бы многие изначально венчавшиеся сугубо по любви. Ветреную кокетку Эстер в семействе Спенсеров никогда особо не жаловали, – и даже деликатная Сара позволила себе назвать ее «вульгарной особой и капризным ребенком», – но тут даже Спенсеры с готовностью признали, что «никогда еще не было ни брака счастливее, ни обоюдных чувств более искренних и глубоких».

Эстер оказалась абсолютно права, рискнув поставить на кон свою репутацию со шлейфом отставленных ею влюбленных в своем стремлении к браку, который даст ей все, чего она хотела, и в эмоциональном, и в материальном плане. Писательницы эпохи Регентства совершенно справедливо указывали, что у большинства женщин право принимать или отклонять предложения было в ту пору единственной привилегией, поскольку свободы выбора, как таковой, не было и в помине. Однако и это право давало кое-какую власть над ситуацией. При условии того, конечно, что кто-то из почитателей дойдет до точки готовности признаться даме в питаемых к ней месяцами тайных чувствах и предложить ей руку и сердце.

Традиционалисты по-прежнему считали предпочтительным, чтобы мужчина сперва испрашивал дозволения у отца женщины на признание ей в любви, как и поступил в 1802 году будущий лорд Джерси, впервые решив искать руки богатой наследницы леди Сары Фейн, которой предстояло «выйти в свет» лишь на следующий год. Он послал изящное послание графу Уэстморленду, вдохновленное, по его словам, «надеждой на то, что его чувства произведут на ее душу такое впечатление, что ей захочется лишь одобрения вашей светлости». Как нехотя признавала давняя ведущая рубрики нравоучений Lady’s Magazine, к 1818 году это сделалось «старомодным». Большинство молодых людей теперь предпочитали сначала делать предложение юным леди и лишь затем в случае их согласия уламывать родителей своих возлюбленных. Именно так в 1810 году и поступил Джеймс Стронг.

Нервы у миссис Калверт пришли в полное расстройство, когда выяснилось, что двадцатичетырехлетний повеса успел предложить руку ее Изабелле прямо под луной в садах Воксхолл, не иначе как умыкнув ее юную дочь для объяснения в любви из общей компании во время их прогулки по романтическим аллеям при тусклом свете фонарей либо нашептав ей признание на ухо под шумок фейерверков. Как бы это ни произошло, не имея до того ни намека на представление о его намерениях, миссис Калверт была ошеломлена, впервые узнав о сделанном им предложении на следующий день от прибывшего за официальным ответом к ним на дом в Хартфордшире отчима жениха мистера Холмса, а Изабелла с видом идеального образчика девичьей благопристойности тут же ответила согласием при условии, что ее родители не будут против их брака. «Меня это так всполошило, что даже не знаю, что делать», – посетовала ее мать в дневнике после отбытия нежданного гостя, записав заодно с его слов размер состояния сэра Джеймса и отметив тот факт, что у него якобы «ангельский характер».

Воксхолл не только послужил живописным антуражем для предложения, но и, вероятно, придавал дополнительной значимости их роману в глазах Изабеллы и сэра Джеймса, тем более что именно там они и познакомились за три недели до последовавшего в конце июня предложения. Где, когда и как именно мужчине надлежит делать предложение, похоже, этикетом той эпохи не регламентировалось. Джентльмен вполне мог направить предложение в письменной форме. Или же он мог найти возможность для частной аудиенции с предметом своей страсти, как это сделал в 1803 году первый серьезный поклонник достопочтенной Эмили Лэм, вернувшийся еще и на следующий день с тем, чтобы предложить «великое множество клятвенных заверений, призвав небо и землю во свидетели того, что способен любить только [ее]», в попытке убедить ее сменить «нет» на «да». Если же мужчина предпочитал спонтанность, то для потаенной беседы не для ушей дуэньи как нельзя лучше подходили музыкальные вечера. Лорд Грэнтем, говорят, сделал предложение леди Генриетте Коул на концерте у леди Солсбери в июне 1805 года, и первая из трех расторгнутых помолвок Эстер Аклом состоялась на концерте у леди Джерси в июне 1811 года. Ну а что до балов, то, по словам одной современницы, оставалось лишь диву даваться, сколь часто «ангелочки-хранительницы вещей своих хозяек в гардеробах» у Альмака – терпеливые служанки – подслушивали шепотом обсуждаемый вопрос и разносили весть о нем по всему городу.

Что до Уильяма Литлтона, то он ни словом о брачных перспективах так и не обмолвился за все время пребывания на море у Спенсеров при Саре вплоть до конца августа 1812 года. Терпеливо выжидая и дальше, леди Спенсер, очевидно, сохраняла надежду. Когда они пригласили Уильяма к себе в Элторп на Рождество, Сара вскипала от предвкушения его прибытия, и наконец 21 декабря он сошел с кареты, и день этот на долгие месяцы запечатлелся в ее сердце. Всем ее родным и близким было к тому времени яснее ясного, что она по уши влюблена в этого своего цветущего поклонника. Своей тете и ближайшей конфидентке леди Энн Бингем, известной в семье как «Нан» или «Нанетта», Сара даже пообещала вести дневник и записывать туда всякую всячину, чтобы отвлечься хоть чуть-чуть от тревожного ожидания – заговорит он, наконец, или нет. А он, то ли опасаясь нового отказа, то ли дожидаясь отъезда прочих гостей, продолжал испытывать ее терпение.

«Он пробыл тут две недели, и, наконец, позавчера, все вышло, – смогла с облегчением написать Сара брату Бобу вскоре после встречи Нового 1813 года, все еще не веря до конца что выходит замуж. – Папа и мама в полном восторге, как и Элторп, как и все, кто любит меня и знает его», – ликовала она. И это была правда. Ее бабушка Спенсер, обычно не особо одобрявшая выбор своих внуков и внучек, на этот раз тут же направила Саре свои поздравления. «Ее сладостная уравновешенность в сочетании с его блестящей живостью соединятся, верю я, замечательнейшим образом», – написала она своему сыну, а следом тут же отправила ему и второе письмо с просьбой поскорее дать ей знать, «когда и где Сара венчается и на что они будут жить».

Никаких признаков тоски по ранее отказавшей Уильям не проявлял. О Саре же говорил исключительно «с бурно-восторженным восхищением» по свидетельству его сестры. «С тех пор, как она согласилась стать его [женой], он почувствовал себя совсем другим человеком», – поведал он ей. Для Сары же просто пределом счастья было «и уважать, и восхищаться, и любить всею полнотою сердца человека, в чьей теплой привязанности уверена». Более того, на двадцать шестом году жизни она была уверена, что в достаточной мере знает себя, чтобы не усомниться: то, что она одобряет сейчас, будет одобрять всегда. На этот раз перед ней даже вопроса не стояло о том, чтобы воспользоваться своим женским правом на отказ.

Возможно, это шло просто от праздной тяги к развлечениям; возможно, от неизжитой тоски по романтике; а возможно, что и от искренней озабоченности репутацией Сидни. Кое-кто решил даже, что леди Аберкорн испугалась, что «ее милая protégée» с ее тягой к эпатажу «доиграется сама и ее во что-нибудь втянет, если она не сбагрит ее с рук, выдав за кого-нибудь респектабельного». Не исключена, наконец, и версия, что сам лорд Аберкорн стал слишком заглядываться на их стройную и игривую компаньонку. Каково бы то ни было, супруги состроили хитрый план – выдать Сидни замуж за своего семейного доктора Чарльза Моргана.

Сэр Чарльз Морган

Готовить почву к тому, чтобы их свести, маркиза начала за несколько недель до личного знакомства Сидни с Чарльзом, состоявшегося летом 1811 года. Тот только что был принят, можно сказать, в большую семью Аберкорнов, получив завидное назначение на пост семейного врача, причем благодаря скорее хорошим манерам и реноме, нежели особым достижениям в медицине. Он прибыл в Баронскорт, ирландскую резиденцию пары, пока Сидни была в отъезде в Лондоне по случаю публикации своего последнего романа, и там Аберкорны быстро преподнесли ему историю об их блестящей подруге и гениальной писательнице мисс Оуэнсон, которая сейчас, увы, в отъезде. Ее же они, в свою очередь, уговорили заочно поприветствовать их нового милого штатного врача какими-нибудь забавными стишками. Так и вышло, по словам самой Сидни, что их очное знакомство с Чарльзом произошло уже «при обстоятельствах… чрезмерно благоприятных для воспламенения романтических чувств, присущих его характеру», хотя, добавляла она, «пробуждать и подпитывать их» выпало на ее долю.

Поначалу ее развлекала откровенная неуклюжесть доктора Моргана, и она с легкостью отвечала на его безобидные заигрывания явно с подачи Аберкорнов. Будучи склонной к флирту настолько, что даже ближайшие подруги называли ее кокеткой, Сидни «с явным восторгом» использовала свои сильные стороны – харизму, уверенность в себе и чувство юмора, снискавшие ей массу поклонников вопреки тому, что красавицей она явно не была. По крайней мере, в понимании современников, указывавших на такие ее изъяны как низкорослость, кривобокость и чуть косящие (при всей их выразительности) большие глаза.

Перед так и лучившимся вниманием к ней застенчиво-сдержанным Чарльзом Морганом она, по ее позднейшему признанию, устоять просто не могла. Он был иной породы, нежели большинство прежних почитателей, которых она завоевывала из числа пусть и смекалистых, но дублинских юристов, священников и военных. «Армия мучеников-страдальцев по Сидни», – так их называла ее сестра Оливия, поскольку сама Сидни, нежась в лучах их лести, никого взаимным вниманием не удостаивала. Кроме, разве что, барристера сэра Чарльза Ормсби – циничного и острого на язык, но ничем не привлекательного вдовца, с которым у нее некогда случился необъяснимо затяжной роман. Подобно Ормсби (и лорду Аберкорну) все ее прежние поклонники были непременно много старше нее и попросту видавшими виды людьми, снизошедшими до щедрых комплиментов в адрес «умной юной души». Но доктор Морган, будучи идеалистом, в искусстве романтики не разбирался. Успев к своим всего-то тридцати годам жениться и овдоветь, он был тих и чуток, «слишком честен, чтобы шутить с правдой» и «недостаточно сведущ, чтобы блистать в обществе». Будучи достаточно красивым в общепринятом понимании, на придирчивый взгляд Сидни он смотрелся «слишком добропорядочным», – и недоставало ему немного плутовства во внешности или манерах, чтобы «дико влюбиться в него». Ну так на то он и был истинным образчиком респектабельности: родился и воспитывался в Лондоне; учился в Итоне и Кембридже; владел несколькими языками; хорошо играл на рояле и пел; был начитан по всем новейшим вопросам науки и философии. Вдобавок ко всем прочим достоинствам доктор Морган располагал еще и вполне уютным частным доходом на сумму около 500 фунтов в год сверх жалования от Аберкорнов.

Привычно фривольный поначалу флирт Сидни очень скоро перерос в нечто бо́льшее, и она стала описывать Чарльза не иначе как друга. На самом деле в ее письмах той поры постоянным адресатам она отзывается о нем с энтузиазмом, заставляющим заподозрить влюбленность, называя его и «необычайно талантливым», и «любезнейшим и самым что ни на есть доброжелательным человеком». Очевидно, они проводили вместе уйму времени. Он подтянул ее итальянский, сообщала она, выражала восхищение «смелостью и оригинальностью мнений» Чарльза и подтверждала, что он «обдумывает всякий важный предмет вместе с нами».

Со своей стороны Чарльз быстро решил, что хочет большего, чем просто дружба. Всего лишь через месяц после знакомства он с подачи Аберкорнов сделал Сидни предложение. Ошеломленная, похоже, столь стремительным развитием событий она писала отцу 20 августа: «Дорогой мой папа, я… даже теряюсь, с чего начать обращенную к тебе просьбу о том, чтобы ты – короче, отпустил меня замуж за доктора Моргана, за которого я не выйду, если ты этого не желаешь. Смею сказать, что и сама понимаю, насколько ты будешь ошеломлен; но я и сама в еще большем смятении, ибо лорд и леди Аберкорн так поторопили это дело, что я действительно не понимаю, к чему все это и как мне быть».

Ни слова о собственной роли в романе. Из всех писем, разосланных ею по этому случаю, следовало, что она ощущала себя прямо-таки скромной девой, вынужденно мирившейся с ухаживаниями и обескураженной пылкостью, на которую она «невольно вдохновила» Чарльза. Однако, по неизменным утверждениям всех ее биографов, Сидни вообще любила править, приукрашивать и перетасовывать факты из своей жизни для придания канве событий пущего драматизма, причем порою до потери всякой связи написанного о ней с реальностью. К 1 сентября она окончательно самоустранилась из этого романа. «Человек влюбился в меня… и чуть ли не взял в жены, прежде чем я успела понять, где я и к чему это все», – сообщила она подруге, добавив для верности: «Я же отказывала ему и отвергала его снова и снова». Между строк ее писем легко читается, однако, что она вполне осознанно давала Чарльзу понять, что отвечает взаимностью на его чувства. И, хотя она никогда по-настоящему не признавалась кому бы то ни было в своей любви, все, что она ни сообщала о нем своим конфиденткам, выдавало ее решительную увлеченность состоявшимся по жизни и очарованным ею Чарльзом: «…за вычетом его дикой, беспочвенной любви ко мне, это существо – само совершенство, – изливала она свои восторги в очередном письме. – Самый мужественный, чтобы не сказать отважный строй мыслей, объединенных таким добросердечием и благорасположением, каких я ни у единого человеческого существа не встречала».

Кристально ясно получателям этих ее писем было одно: ее тревожит стремительность развития этого ее неожиданного и совершенно «непредусмотренного» романа. Из следующей серии ее веерных посланий все узнали, как Сидни спланировала и совершила побег из золоченой клетки, в которую вдруг превратился Баронскорт, и купила себе глоток вольного воздуха. Под предлогом необходимости проведать больного отца она в конце сентября сбежала в Дублин, пообещав Чарльзу вернуться через две недели. Однако недели обернулись месяцами, и в декабре она была все еще там. И отнюдь не у отцовского одра и не в тихих раздумьях, а в буйстве вольного разгула и флирта по балам и вечеринкам, пока ее суженый маялся у Аберкорнов, терзаемый день ото дня усиливающимися чувствами ревности и отчаяния.

Что это было? Злонамеренное кокетство, как подозревали некоторые? Попытка вынудить его расторгнуть помолвку? Или просто нежелание вступать в брак, как таковой, с учетом всего того, что приходилось принимать на себя и от чего отказываться молодой жене? Сама Сидни будет оправдываться перед Чарльзом за эту предсвадебную эскападу следующим образом: «…в начале этого дела было так много СИЛЫ, что сердце мое испуганно отшатнулось от естественного курса, принять который было нужно». Если ей трудно было смириться с идеей вступления в брак, все маневры леди Аберкорн наверняка действовали на нее удушающе. Еще даже до того, как Сидни написала отцу письмо с просьбой дать согласие, маркиза с мужем не только выправили разрешение на этот брак и купили своей протеже кольцо, но и проследили за устройством для молодых много чего еще. Самым возмутительным их маневром стало то, что они неведомо каким образом уговорили Лорда-лейтенанта Ирландии герцога Ричмонда посвятить доктора Моргана в рыцари из личного одолжения. Леди Аберкорн было, похоже, «невдомек, что эта церемония в реальной жизни может значить нечто большее, чем красивая концовка романа или пьесы». Сидни, в свою очередь, «чуть не сошла с ума, [разрываясь] между противоречивыми чувствами».

Если оставить в стороне любовь и дружбу, брак был не самой заманчивый перспективой для женщины в ее положении. Муж эпохи Регентства автоматически получал право на все ее имущество и заработки, если иное явным образом не предусматривалось брачным договором, и мог распоряжаться ими по своему усмотрению. Он мог ограничивать ее свободу передвижения, мог подвергать физическим наказаниям за неповиновение, мог отказывать в разъезде или разводе, – да что там, мог даже посадить ее в сумасшедший дом. Но главная проблема была все-таки в том, что Сидни (говоря простыми словами) брак не прельщал ничем из того, ради чего обычно выходят замуж. В деньгах она не нуждалась; время ей было чем занять и так; наконец, и мужского внимания у нее имелось в достатке.

Принято считать, что ее порою охватывало чувство, что ей чего-то в жизни недостает; что она даже недоумевала, почему продолжает оставаться «грустной и несчастной», хотя пребывает в добром здравии и пользуется славой сверх всяческих собственных ожиданий. Но искать счастья в браке для нее было чревато риском лишиться разом и трудно давшейся финансовой независимости, и продолжения литературной карьеры. У Сидни было немало критиков – намного больше, пожалуй, чем у других писательниц той эпохи, которые, кстати, странным образом дружно озаботились выяснением и раскрытием ее истинного возраста, – но романы ее пользовались популярностью, благо что и трудилась она над ними не покладая рук ради денег и успеха в количествах, редко доступных женщинам столь скромного происхождения, как она. Будучи дочерью от брака ирландского актера и антрепренера с англичанкой из небогатой купеческой семьи, она в позднем отрочестве (если верить ее словам) испытывала «гнетущую бедность и неустроенность». После смерти матери и почти полного разорения и обнищания отца лишь «воспитанность и благоразумие» удерживали ее «от всякого рода нечестивых возможностей, которые лишь и оставались открытыми в той ситуации полной уязвимости и беззащитности», писала она в своих мемуарах. Она и ее сестра Оливия, получившие в лучшие времена хорошее воспитание и образование в школах-интернатах для благородных девиц, вынуждены были податься в гувернантки. Но вместо того, чтобы кануть в безвестность, как прочие гувернантки-бессребреницы, Сидни принялась писать и изыскивать способы публиковать свои труды. И она преуспела в этом. Ей удалось не только разогреть конкуренцию между издателями за право публикации «Дикой ирландки», но и создать шумиху вокруг этого романа и себя лично через публичное отождествление себя с его героиней Глорвиной.

Литературные труды [13] уже принесли ей гонораров на сумму 5000 фунтов, что по тем временам впечатляло (для сравнения: Джейн Остин за всю жизнь заработала менее 700 фунтов). С такими доходами незамужняя писательница вполне могла себе позволить весьма комфортную жизнь даже в Лондоне, а тем более в Дублине. Перспектива отдать все это мужу вместе с рукой и сердцем на выходе из-под венца, должно быть, ее отпугивала. Не говоря уже о том, что и писательство, и светская жизнь в блестящем кругу аристократов при Аберкорнах могли оказаться задвинутыми на второй план обязанностями жены и, потенциально, матери. «Я отказываюсь от карьеры, доставляющей мне удовольствие и славу, ради погружения в частную жизнь и забвение; амбиции писательницы и женщины заменяются чувствами хозяйки и жены», – пыталась она объяснить свои соображения Чарльзу.

По словам Сидни, ей также тяжело давалось и расставание с отцом и сестрой Оливией: «…ужасающая определенность отлучения от страны и любимых друзей, и обожаемой мною семьи», – писала она. План, эскизно набросанный для их пары Аберкорнами, предусматривал ее возвращение к ним в Англию с вероятным последующим отселением их с Чарльзом в собственный дом. Однако, поскольку Чарльз, делая предложение, заверил ее в том, что готов перебраться в Ирландию, и – самое необычное – в том, что хочет, чтобы их брак был союзом равноправных, имелась, возможно, и еще одна, куда менее благовидная причина, по которой она ему противилась, – расчет найти себе жениха получше.

Аберкорны, вероятно, сочли за благо выхлопотать Чарльзу титул не просто так, а чтобы убедить, наконец, Сидни вступить с ним в брак. Ведь после его предложения Сидни признавала, что «нет в нем [предложении] ничего сильно тешащего мою амбицию» и что «оно не очень подходящее для меня в [сложившихся] мирских обстоятельствах». Втайне она лелеяла надежды на воистину блестящий брак, и Аберкорны об этом знали; но это была реальная жизнь, а не один из ее сказочных романов, и в ней она была отнюдь не дочерью знатного аристократа. При всем ее личном обаянии реноме бывшей гувернантки и нелепая привычка пересыпать свою речь школьным французским едва ли прельстили бы кого-то из высокообразованных холостых гостей Баронскорта. Как снисходительно напомнила Сидни леди Аберкорн, ей «не было места в обществе, на которое она теперь взирала, кроме того, которое ей даруют по милости или из прихоти».

Было, по словам самой Сидни, «много pour et contre [14] на этот предмет», и, должно быть, ей трудно было обдумать все как следует, оставаясь в Баронскорте, где леди Аберкорн энергично гнала ее под венец, – ощущение, бесспорно, знакомое многим дебютанткам эпохи Регентства, чьи родные и близкие загорелись идеей устроить замечательный во всех отношениях брак. Одна из доверенных корреспонденток Сидни относилась к ее страхам с пониманием. «Ну а кто может выйти замуж без таких пособников?» – утешала ее 69-летняя леди Стэнли, заверяя далее, что «в основе своей такой порядок хорош… поскольку восторги юности и друзей, кружения и веселья – не более, чем пассажиры».

Она с явным сочувствием отнеслась к побегу своей юной подруги в Дублин ради места и времени для раздумий, хотя вела себя Сидни во время пребывания на родине воистину самоубийственно. «Ты используешь сэра Чарльза очень дурно, на самом деле», – выговорила ей, наконец, леди Аберкорн, наверняка будучи в курсе обмена все более раздраженными письмами между помолвленными в эти самые грозовые недели их романа, полными упреков в жестокости и пренебрежении с его стороны и всяческими оправданиями с ее. «Рекомендую тебе прекратить играть с его чувствами», – настоятельно посоветовала Сидни покровительница.

Пик американских горок их романа пришелся на конец декабря 1811 года, когда только что титулованный сэр Чарльз, до тошноты устав болтаться в подвешенном состоянии, отправил своенравной невесте ультиматум: «Любовь, которой я требую, – это не просто привязанность… Я должен иметь большой банк нежности и черпать из него. Стало быть, если твоя любовь ко мне недостаточно пылка для того, чтобы привести тебя свободной волею ко мне после трехмесячного отсутствия… давай не будем рисковать жизнью, полной бесконечных сожалений и разочарований», – взмолился он, и сообщил, что больше «отсрочек и отговорок» не примет.

Так Сидни оказалась поставленной перед простым выбором: вернуться в Баронскорт и выйти замуж за влюбленного в нее мужчину или по-хорошему расторгнуть помолвку, будучи при этом вполне уверенной, что сможет обеспечивать себя и дальше, оставаясь не замужем. Она была совершенно вольна выбирать, нужно ли и хочется ли ей вступать в брак. В итоге, при такой постановке вопроса ей долго думать не пришлось. Она выбрала Чарльза.

Ситуация у Сидни была, конечно, завидная. Однако вопреки тому, в чем нас пытаются убедить романисты, замужество не всегда было fait accompli [15] для аристократических дебютанток, примерами этого автору служили и некоторые постоянные гости приемов у леди Аберкорн. Мы как-то даже слишком охотно соглашаемся с предположением, что нужда в финансовой безопасности или родительское давление не оставляли девушкам иного выбора, однако в высших эшелонах общества у принадлежавших к ним по праву рождения юных дам ситуация в действительности не была настолько уж черно-белой.

Стимулов выйти замуж у женщин высшего сословия, определенно, имелось в достатке. Вступление в брак повсеместно почиталось за признак вступления во взрослую жизнь: оно в корне меняло их статус, высвобождало из-под власти родителей и, самое главное, из-под постоянного надзора компаньонок. Для среднестатистической благородной дамы, не привыкшей, в отличие от Сидни, к личностной свободе с раннего девичества, брак хотя бы сулил такую степень свободы, какая ей в бытность дебютанткой и не снилась. Замужние дамы могли знакомиться и дружить с теми, кого выберут, свободнее вести беседы, включая приватные, с представителями противоположного пола – и даже одеваться смелее. Замужество позволяло посвятить себя некоему предназначению, в то время как в родительском доме занять себя чем-то осмысленным бывало значительно труднее. В роли хозяйки большого дома, главы семейной благотворительности или верной спутницы видного политика и хозяйки устраиваемых им приемов замужняя дама могла получить стимул и личное удовлетворение, в коих остро нуждалась, в отличие, кстати, от Сидни, вполне реализовавшей себя на писательской стезе.

Брак, несомненно, выглядел привлекательной с финансовой точки зрения перспективой и в глазах рядовой дебютантки эпохи Регентства. В нем была ее главная надежда на воспроизведение привычного образа жизни и сохранение тех роскошеств, к которым она привыкла под родительским кровом. Оставшись одинокой, женщина рисковала столкнуться с неуклонным снижением уровня жизни вплоть до полного обнищания ближе к старости. Хотя родители обычно выделяли дочери равную с младшими сыновьями долю в состоянии, сумма эта шла в качестве приданого и никоим образом не предназначалась для обеспечения ей безбедного существования в гордом одиночестве, тем более что главным ее достоянием была все-таки принадлежность к благородной фамилии. Более того, доля эта обычно не выплачивалась ей до вступления в брак. Она могла рассчитывать разве что на проценты с этой суммы, да и то, скорее всего, лишь после смерти родителей, но и в этом случае с более чем внушительной суммы в 10 000 фунтов их набегало бы самое большее 400–500 фунтов в год, чего было никоим образом недостаточно для аренды дома в модной части города, содержания прислуги, частого обновления гардероба и оплаты разъездов.

Зарабатывать деньги самой в дополнение к доходу с унаследованного капитала юной знатной леди, привыкшей к роскоши, было куда труднее, чем смекалистой Сидни. Среди высших классов, сетовала писательница Присцилла Уэйкфилд, господствовало стойкое и «непреодолимое, как стена», предубеждение против того, чтобы женщина «тратила свое время и способности» на самообеспечение. Женщинам считались подобающими, да и то с натяжкой, лишь виды занятости «без угрозы их благонравию или манерам». Должность гувернантки или платной спутницы в этот ряд вписывались, но ни одна элитная семья не одобрила бы такого трудоустройства своей родственницы без крайней нужды, как это и вышло у Сидни и ее сестры, поскольку это так или иначе означало снижение статуса. Зато оплачиваемые должности при королевском дворе, а особенно при особах королевских кровей, считались идеально подходящими. Там и оклады были заманчивые – от 300 фунтов в год у простой фрейлины до 500 фунтов в год у леди спальни, – и статус незамужней дамы служба при дворе повышала неимоверно, являясь железным свидетельством значимости в обществе и безупречной репутации ее самой и ее семьи, а по социальной значимости роль придворной была сопоставима разве что с ролью жены и матери. Но придворные посты были выбором не из легких, в чем сполна успела убедиться леди Анна Гамильтон, незамужняя дочь герцога, за два срока службы фрейлиной при опальной жене принца-регента Каролине Брауншвейгской. Жесткий придворный протокол лишал фрейлин возможности вести независимую светскую жизнь, и при этом они вынуждены были молча сносить пренебрежительное отношение к себе подобно любым платным компаньонкам. За принцессой Уэльской замечали привычку регулярно глумиться над приданной ей в услужение «целомудренной девой» леди Анной, которую хозяйка окрестила «Жанной д’Арк» и угрожала выдать за первого встречного, чтобы только сбагрить ее с рук.

Оплачиваемая должность «леди-экономки» в одном из королевских дворцов, возможно, была более привлекательным вариантом. В Виндзорском замке ее с 1801 года занимала мисс Джорджиана Таунсенд, дочь виконта, а во дворце Хэмптон-Корт с 1813 года до самой своей смерти в 1825 году – леди Элизабет Сеймур-Конвей, дочь маркиза. Во втором случае, в интересующую нас эпоху, ей полагалось фиксированное жалование в размере 250 фунтов в год, но в реальности она имела в пределах от 650 до 800 фунтов в год за счет чаевых от посетителей, желавших совершить обзорный тур по дворцу. Отдельным бонусом шло бесплатное проживание во дворце, и за все эти щедроты от леди-экономки не требовалось никаких усилий, которые могли бы оскорбить чувства ее благородных родственников.

К превеликому сожалению, однако, денежные вакансии обоего рода открывались крайне редко, конкуренция между претендентками на них развертывалась острейшая, а потому подавляющему большинству незамужних женщин приходилось чем-то жертвовать ради выживания. Неспособность «содержать карету круглогодично», к примеру, была одной из самых удручающих тягот ее незамужней жизни в понимании леди Луизы Стюарт, дочери третьего графа Бьюта. Бюджет позволял ей жить на Глостер-плейс достаточно близко к центру Лондона, но дополнительных 300 фунтов в год на собственный экипаж ей было взять категорически негде. Это лишение сковывало ее свободу передвижения по городу настолько, что временами она вынуждена была сидеть дома (и по большей части в одиночестве) по неделе и даже по десять дней кряду.

Была, однако, и еще одна жертва из разряда неизбежных для одинокой женщины – вне зависимости от ее финансовой состоятельности. Оставаться незамужней означало не только бездетность, но и целибат, поскольку любые добрачные связи романтического характера были для женщин табуированы и влекли изгнание из добропорядочного общества. Мужчины-аристократы могли иметь сколько угодно любовниц, прежде чем позволить «сковать себя по рукам и ногам» узами брака, но для женщины оказаться в постели с мужчиной до брака считалось абсолютно неприличным и несовместимым с дальнейшим пребыванием в великосветских кругах. Соответственно, замужество оставалось для благородной девицы и единственным благопристойным вариантом обзаведения собственными детьми.

Это, конечно же, был вопиющий образчик двойного стандарта. «Мужчина может хоть сотню раз сойти с пути праведности, однако же он всегда может на него вернуться, и все продолжают его к себе приглашать; по трезвой истине своими прегрешениями он придает себе éclat [16], самоутверждается в бомонде и вызывает зависть вместо жалости или брезгливости. А вот женщина, единожды сойдя с пути праведности… становится мишенью для неспешно указующего на нее перста презрения». – Слова эти приписывают Джулии Джонстон, племяннице графа, якобы озвучившей это наблюдение в 1820-х годах. Сказала ли она это в действительности, не столь важно, поскольку сама судьба Джулии служит наглядным подтверждением истинности этих слов: «единожды сойдя с пути праведности» с женатым мужчиной, Джулия обрекла себя на изгнание из высшего света и вынуждена была продолжить свою бесславную карьеру в свите куртизанки Гарриетты Уилсон. И она была далеко не единственной благородной дамой, ступившей на эту кривую дорожку.

В начале 1818 года светское общество было потрясено скандалом с «соблазнением» мисс Гарриет Спенсер, пусть и не дочери графа Спенсера, но девицы благородной и состоявшей в дальнем родстве с самыми выдающимися светилами модного мира – герцогами Мальборо и Девоншир и все тем же графом Спенсером.

Гарриет, чья мать оказалась не столь рьяной по части надзора и воспитания, как миссис Калверт и ей подобные, снискала себе репутацию беспутной дебютантки, связавшись с компанией молодых кутил с длинными языками и вольными нравами. В то время как отдельные слухи о неблагонравном поведении еще можно было бы похоронить, выйдя замуж за респектабельного джентльмена, ее судьба была предрешена, когда ее застали в компрометирующей ситуации с одним из них – мистером Генри де Росом. Вскоре стало общеизвестным и то, что совсем недавно справившая двадцатилетие мисс Спенсер беременна, и все единодушно осудили де Роса за то, что погубил девушку. Тот, однако, истово отрицал свою причастность; и он имел на то все основания: настоящим отцом ребенка Гарриет являлся не он, а ее троюродный брат, старший сын герцога Мальборо Джордж Спенсер-Черчилль, маркиз Бландфорд.

Должно быть, для семьи Мальборо было невероятно удобно, что его имя осталось за рамкой внимания благодаря опрометчивости де Роса. Сражаясь с горой долгов, герцог и герцогиня не могли позволить своему сыну и наследнику жениться на кузине без гроша за душой лишь ради того, чтобы замять скандал. Безденежье обеих семей, видимо, и явилось главным доводом против того, чтобы, зная правду об отцовстве, не настаивать на вступлении пары в брак, но и беспорядочная личная жизнь Джорджа также бесспорно была принята во внимание. К тому времени, когда о беременности Гарриет заговорил весь город, блудный сын герцога сожительствовал под псевдонимом «капитан Лоусон» с шестнадцатилетней купеческой дочерью по имени Сюзанна. Обманутая устроенной им инсценировкой венчания с братом любовника в роли священника и собственными доверчивыми родителями в роли свидетелей Сюзанна мнила себя его законной женой и ждала от него ребенка – как и Гарриет – в марте 1818 года.

Вопрос о ее браке более не стоял, и расширенная семья Гарриет озаботилась спасением остатков ее порушенной репутации. Кузина ее отца леди Бессборо великодушно согласилась взять под опеку новорожденную дочь своей тезки и вскоре увезла малютку Сьюзен в свое имение в Рохамптоне. Пока мерзавец Джордж выпутывался из истории с купеческой дочкой, получившей в итоге содержание в жалкие 400 фунтов в год в компенсацию за сломанную жизнь, и прокладывал путь к настоящему алтарю с более богатой кузиной, Гарриет увезли в Германию знакомить с родственниками матери, намекнув ей, что неплохо было бы, если кто-то из них ей приглянется. В итоге в октябре 1819 года она вышла замуж за графа Карла фон Вестерхольта «по большой взаимной любви», если верить ее матери.

Несмотря на, казалось бы, счастливую развязку, Гарриет сполна убедилась ровно в том же, в чем и Джулия Джонстон: один «неверный шаг» – и обратной дороги в привычный мир для женщины не будет. В Лондон Гарриет вернулась в 1820 году в статусе жены равного по социальному статусу человека, пожертвовав, как того требовали приличия, всякими отношениями с дочерью Сьюзен. Насколько известно, они более не виделись ни разу. Не помогло. Пышный бал, устроенный герцогом Девонширским в апреле того года в отчаянной попытке убедить светское общество принять ее обратно в обойму, с треском провалился. «Никто не обмолвился с нею ни словом», – отметил один из гостей, добавив, что сам повод устройства этого бала многих отпугнул от его посещения. Для тех же, кто все-таки пришел, заметил другой, Гарриет с мужем и новыми свояками явились предметами «всеобщего любопытства, соболезнования, презрения». Даже с одним из лидеров высшего света на ее стороне женщина не имела возможности очиститься от единожды полученного клейма «падшей».

Целибат, таким образом, являлся непререкаемым условием сохранения незамужней женщиной места в приличном обществе. Но и строго соблюдая границы приличий и храня свою девичью честь, незамужняя дама не была застрахована от презрительного отношения к себе со стороны знакомых. Само по себе девичество было своего рода социальным клеймом в том плане, что современники были твердо убеждены, что юным дамам подобает спешить под венец при первом же удобном случае, просто чтобы от него избавиться. Ведь и вправду, оставаться незамужней после того, как схлынул румянец молодости, – а тут уж, кому сколько отпущено (самое позднее до тридцати-сорока лет), – значило сделаться законной мишенью для всеобщих насмешек и презрения в понимании светского общества эпохи Регентства: неестественной, неженственной, эгоистичной и желчной особой и просто «бичом общества» по выражению одного писателя мужского пола, хотя и писательница того времени квалифицировала это как «болезнь непомерного себялюбия».

От негативных стереотипов в передаче образов одиноких женщин в ту пору было просто некуда деваться; они были повсюду: на театральных подмостках, на страницах романов, в газетах и журналах, – и, похоже, были настолько укоренившимися, что над одиночкой средних лет у нее за спиной мог потешаться кто угодно – от равных ей по социальному статусу до потерявших всякое уважение школьниц. Даже в высшем обществе, где незамужние женщины много реже рисковали оказаться в «бедственной и незащищенной ситуации», общепринято было считать, что таков их удел. «Не могу удержаться от смеха в рукав от красот, манер и платья Шарлотты, – виновато признавалась в своем дневнике миссис Калверт в своем истинном отношении к одной из мисс Гримстон, – давно уже старая дева, а все еще таковой себе не считает», – весьма снисходительно (по меркам эпохи) описывала она сорокапятилетнюю сестру виконта.

Даже в учебниках хорошего тона и журналах для юных благородных девиц, в целом, изображавших старых дев более сочувственно, иногда рисовались крайне мрачные картины их жизненных перспектив. Присцилла Уэйкфилд, поборница женской занятости, силилась придать хотя бы видимость оптимизма своим описаниям жизни под родительским кровом взрослой незамужней женщины. Читательниц с подобной судьбой она утешала тем, что «жизнерадостность, добронравие и покорное подчинение своей воли воле ближних» не только их долг, но и в их же интересах. Хотя, конечно, мало приятного, беспощадно констатировала она, иметь дело со слабеющими телом и умом на склоне лет родителями. Даже такие писательницы, которые, пытаясь взглянуть на одинокую жизнь под чуть более позитивным углом, не уставали при этом капать дебютанткам на мозги мантрой «женщины бесспорно… созданы для вступления в брак с мужчинами» (дабы безбрачие никому не показалось слишком привлекательным), и таких родителях и патронессах, как леди Аберкорн, сватавших потенциальных мужей за кого им заблагорассудится, выглядит ничуть не удивительным, что, несмотря на всяческое ущемление в правах в замужестве, большинство молодых женщин, получив сносное предложение, шли под венец, в отличие от Сидни, без долгих колебаний.

При всем вышесказанном сестры Гримстон, которых миссис Калверт признала «старыми девами», жили в «премилом доме» на Честерфилд-стрит и никоим образом не были чем-то совсем уж из ряда вон выходящим. Вопреки всему тому, в чем нас пытаются убедить телесценаристы, в Мейфэре и по соседству в эпоху Регентства вполне можно было найти одиноких немолодых дам высшего общества, живущих в свое удовольствие с благословения и при поддержке их семей. И они составляли среди аристократок пусть и меньшинство, но внушительное: по некоторым оценкам, в конце Георгианской эпохи доля так и не вышедших по тем или иным причинам замуж благородных дам составляла 20–25 %.

Отчасти, по крайней мере, это было обусловлено дефицитом мужчин подходящего происхождения и благосостояния. Матерям наподобие герцогини Гордон, которая сумела не просто выдать всех своих дочерей замуж, но и сосватать им в мужья ровню собственному супругу, было чем гордиться [17]. Не подвиг ли – завоевать для своих дочерей сердца трех из всего-то двадцати пяти наследных герцогов (именно столько их было к концу эпохи Регентства в 1820 году), при том, что на каждого приходилось по нескольку герцогских дочерей в поисках достойного мужа. Поскольку младшие сыновья пэров часто имели мизерную долю, не позволявшую достойно обеспечивать жену и детей, а родители потенциальных невест (особенно из древних титулованных родов) считали, что дочери лучше остаться незамужней, чем выйти за недостаточно высокородного человека, великосветский брачный рынок был крайне ограничен. И поэтому это было простой констатацией жизненного факта, что части женщин, прежде всего, из числа обделенных приданым, красотой и очарованием, замуж выйти не суждено.

Достопочтенная Фрэнсис Арден долгие годы как раз и выглядела явной кандидаткой в старые девы. В ее случае дело было даже не в отсутствии подходящего жениха, а в денежных проблемах. Причиной их, как писали, стало мотовство ее старшего брата, милого денди лорда Алванли. В результате двухлетний роман Фрэнсис с Джоном Уоррендером, сыном баронета, в ноябре 1814 года застопорился. «Мы слышали, что [брат] спустил ее 10 000 фунтов, в чем и загвоздка, – сообщала одна дама из Брюсселя, куда, вероятно, из экономии перебрались к тому времени Фрэнсис с матерью и сестрой. – Если это правда, у нее есть причина чувствовать себя несчастной», – продолжала знакомая, поскольку «разлученные звездами возлюбленные», по ее словам, были «очень привязаны друг к другу».

Лорд Алванли был и впрямь расточителен: не уступая в экстравагантности своему близкому другу Бо Браммеллу [18], он не менее него был падок до азартных игр и часто залезал в долги. «Он был в высшей степени безрассуден и расточителен в отношении денег, – вспоминал другой его близкий друг. – Долги его не заботили, и нарушения финансовых обязательств по ним были в порядке вещей». И в самом деле, не прошло и полугода после известия о спущенном им приданом и разбитых надеждах Фрэнсис, как он уже вовсю шутил с товарищами по вечеринке о том, что полностью исчерпал свой кредит у лондонских евреев-ростовщиков. На следующий год, однако, он сподобился скооперироваться с Браммеллом и лордом Вустером, и они сумели получить на троих еще один заем на сумму 30 000 фунтов.

К несчастью для сестры лорда Алванли, ее возлюбленный Джон был вторым сыном в семье и, в отличие от здорового, богатого и поздно женившегося старшего брата, не мог себе позволить взять ее в жены после внезапного обнищания. Со временем он женился на другой, причем по странному совпадению (случайному или нет, нам теперь уже и не узнать) именно в 1823 году, когда Алванли начал распродавать с молотка свои земли в уплату долгов. То, что Джон по-прежнему питал чувства к Фрэнсис, а их разрыв стал следствием сугубо практических обстоятельств, явствует из того, что со временем эта пара воссоединилась – в 1831 году, когда ему было сорок пять, а ей тридцать девять лет. Джон рано овдовел, а его финансовые перспективы также внезапно улучшились, поскольку брак его старшего брата оказался бездетным, тот навсегда расстался с женой и решил завещать ему все свое имущество и титул баронета. Так Фрэнсис и оказалась одной из тех счастливиц, кому суждено было избавиться от нежеланного статуса старой девы и успеть обзавестись семьей [19].

Но надежды женщин рушились не только из-за скудного приданого или недостаточной перспективности ухажера. Случалось, что дочери были обязаны неотлучно сидеть при постелях немощных родителей, а их кавалеры гибли или пропадали без вести на полях сражений эпохи не только Регентства, но и нескончаемых войн [20]. И, конечно же, эти женщины, оставшиеся одинокими в силу подобных трагических обстоятельств, стоят особняком в этой истории о нравах того времени. Основную же часть внушительного (вплоть до четверти) меньшинства одиноких женщин высшего класса все-таки составляли принципиально не желавшие выходить замуж. Причины отказа от самой идеи замужества могли быть разные: несклонность к интимной близости с мужчиной; нежелание переходить в подчиненное положение по отношению к мужу; неготовность обременять себя детьми; даже просто отсутствие кого бы то ни было по вкусу в кругу потенциальных почитателей.

В любом случае, право на отказ реально существовало, и множество женщин высшего класса им явно и с готовностью пользовались без всякого видимого страха навлечь на себя родительский гнев, свидетельством чему стал опыт столь видных особ как леди Сара Спенсер и леди Элизабет Вильерс, Эстер Аклом и Эмили Лэм. Даже матери с самыми высокими надеждами на своих дочерей, похоже, вынуждены были мириться с их безразличием к перспективам замужества. В 1822 году миссис Калверт высказала в своем дневнике следующие сокровенные мысли и смутные надежды, что ее только что отпраздновавшая свой двадцать третий день рождения дочь Фанни все-таки найдет себе достойного мужа, как удалось сделать ее сестре Изабелле: «Есть тут у меня на пригляде для нее еще один, но, боюсь, выбери он ее, она и его не примет при всей его милости и благородстве», – писала она с поразительной снисходительностью к дочери. Фанни, будучи давним завсегдатаем балов у Альмака, снискала там себе массу восторженных отзывов, регулярно фиксировавшихся любящей родительницей наряду с чередой ее блестящих партнеров по танцам. Но, стоило миссис Калверт завести разговор об этих молодых людях через месяц-другой по завершении бального сезона, та явно отвечала ей нечто такое, что любящая мать напрочь отказывалась заносить это в свои дневники. Теперь же, когда дни Фанни на этой выставке невест подошли к концу, мать ее, похоже, особо и не сетовала на их безрезультатность, поскольку «дорогая Фан» к этому времени успела сделаться ей «лучшей подругой».

Что бы ни скрывалось за так и не сыгранной свадьбой, высокородным дамам, в отличие от представительниц низших классов, одинокая жизнь обычно ничего особо страшного не сулила. Конечно, и незамужним аристократкам порою приходилось претерпевать определенные лишения, но, как правило, не более тяжкие, чем леди Луизе Стюарт с ее сетованиями на отсутствие собственной кареты. Весьма вероятны были подначки со стороны самодовольных замужних подруг, но вероятность того, что родные позволят им докатиться до одинокого прозябания в беспросветной нужде, была крайне невысока.

В обмен на разрешение оставаться незамужней обычно, судя по всему, действовал молчаливый уговор, по которому одинокая дочь до последней возможности оставалась жить под родительским кровом. Этот вариант был оптимальным не только с точки зрения экономии семейных средств, но и с точки зрения социальной респектабельности, особенно до тех пор, пока незамужняя не вышла из брачного возраста и по-прежнему требовала сопровождения и присмотра согласно действовавшим в светском обществе правилам хорошего тона и приличий. Леди Каролина Брюс и ее младшая сестра леди Фрэнсис несомненно столкнулись с резким противостоянием их отца графа Эйлсбери своей затее отселиться от него на пару в 1793 году в возрасте, соответственно, тридцати и двадцати семи лет, по причине «желания убраться подальше» от него, а главное – от мачехи.

По слухам, которые неизбежно породила их нацеленность на переезд из отчего дома, граф раз за разом твердо отказывал дочерям в ответ на все их мольбы. В итоге сестры вынуждены были согласиться на компромиссный вариант постоянного проживания в его лондонском доме без переездов вместе с ним и мачехой в загородное поместье в Уилтшире и обратно. Не менее жестким был и его отказ Каролине, когда та через шесть лет и выхода замуж Фрэнсис возобновила просьбы о собственном доме. «Нет ни единой добродетели, коей ты не могла бы иметь под моим кровом», – объявил ей отец, но, если она продолжит упорствовать в своей «укоренившейся неприязни» к жизни в родном доме, грозно предупредил он, она рискует «докатиться до жизни непотребной».

Отважная Каролина, однако, оказалась на удивление настойчивой и невосприимчивой к столь тонко завуалированным угрозам и в конце концов добилась своего: отец не без брюзжания назначил ей вполне вольготное содержание 600 фунтов в год с выплатами по 150 фунтов ежеквартально, то есть, никак не меньше процентов с ее ожидаемой доли в наследстве около 10 000 фунтов. Так в возрасте 36 лет она получила возможность снять виллу с садом в Бромптоне, предпочтя этот вариант лондонским задворкам. Она находилась неподалеку от дома мужа ее сестры в Челси, но главное – была ее личным пространством. Там она и жила, судя по всему, в свое удовольствие до самой смерти отца в 1814 году. Ее пособие к тому времени выросло до 900 фунтов в год плюс 25 фунтов на уплату налога на недвижимость. Врач в те годы получал в среднем втрое меньше нее, так что денег ей, вероятно, хватало и на карету, и на скромную прислугу из трех-четырех человек.

Независимость далась Каролине тяжело, и ее достижение выглядит незаурядным, поскольку трудно найти другой пример женщины той эпохи, сумевшей обзавестись собственным домом при хотя бы одном живом родителе. Впрочем, вероятно, немногие к этому стремились; чувство дочернего долга перед семьей, нормы женских приличий и чистая любовь к родителям, должно быть, накрепко привязывали многих к семейному дому одних, привычка дорожить их обществом – других. Однако после смерти родителей женщина, похоже, могла рассчитывать на куда более независимую жизнь, при этом состоятельные семьи явно чувствовали себя обязанными обеспечить ей не просто сносную, а весьма комфортабельную жизнь. Поскольку, как показывает история Каролины, незамужней женщине могли, в действительности, назначить содержание даже более щедрое, чем проценты с ее невостребованного приданого в несколько сотен фунтов в год.

Просвещенные богатые родители наподобие маркиза Дауншира, несомненно, отдавали себе отчет в том, что их дочерям придется во многом труднее, чем младшим сыновьям, и соответствующим образом планировали распределение семейных ресурсов. «Мои мальчики будут служить своей стране и изыщут способы обеспечить себя, – писал он, – а вот дорогие девочки не имеют таких возможностей, но должны терпеливо ждать каприза, любви или даже жадности от какого-нибудь мужчины, чтобы устроиться». Соответственно, он распорядился распределить отложенные на четырех младших сыновей и двух дочерей 40 000 фунтов в пропорции 7:10 в пользу дочерей, предположительно намереваясь повысить доли леди Шарлотты и Сэри Хилл с 4000 до 11 000 фунтов с лишним каждой. Такое перераспределение в их пользу почти утроило проценты с капитала на случай невыхода замуж. В описываемом случае сестры так и прожили со своей матерью до самой безвременной кончины обеих (вероятно, от чахотки) в возрасте 27 и 33 лет; но, если бы хоть одной из них довелось зажить самостоятельно, дополнительный доход стал бы незаменимым подспорьем для поддержания достойного уровня.

Выясняется, что лорд Дауншир был не одинок в таком весьма необычном распределении долей. Любимая тетушка леди Сары Спенсер леди Энн Бингем (она же «Нанетта» или «Нан») была единственной незамужней дочерью своих родителей и получила после смерти в 1799 году ее отца, первого графа Лукана, столь щедрое наследство, что в 1802 году в возрасте тридцати двух лет купила для себя и своей вдовой матери четырехэтажный особняк по соседству с домом Спенсеров и наняла модного архитектора (вероятно, Генри Холланда) для его перестройки под их вкус. Затем в 1819 году она продала его своему племяннику, а на вырученные деньги стала снимать и вовсе роскошный дворец в Ричмонде прямо на берегу Темзы. Леди Луиза и Элизабет Клементс тем временем получили столь щедрое обеспечение после смерти матери в 1817 году, что по нежданному обороту судеб в их семействе после этого с трудом сводить концы с концами были вынуждены их братья. Дочери первого графа Литрима имели по 3000 фунтов в год плюс право проживания (судя по всему, бесплатного) как в фамильном особняке на Гровенор-сквер, так и на вилле напротив дворца Хэмптон-Корт, которую делили с матерью.

Даже в семьях, где денег водилось поменьше, одинокие женщины, похоже, получали стабильное денежное вспомоществование на жизнь со всеми удобствами после смерти родителей. После скоропостижной смерти в 1813 году вдовой графини Портарлингтон ее богатая двоюродная сестра расщедрилась на пенсии по 200 фунтов в год каждой из двух ее незамужних сирот восемнадцати и двадцати девяти лет от роду, оставшихся у нее на попечении. Леди Луиза и Анна Мария Доусон предпочли на эти деньги снять дом 61 по Гровенор-стрит вместо того, чтобы оставаться на правах приживалок у кого-то из своих тетушек или сестер. Также и после смерти миссис Спенсер-Стэнхоуп четырем ее незамужним дочерям был предложен для проживания без арендной платы Бэнкс-Холл, принадлежавший их брату дом неподалеку от семейного гнезда в Йоркшире; отметим, что лорд Окленд был не единственным холостым наследником, пригласившим своих незамужних сестер на роль хозяек дома после смерти матери [21].

Конечно, было бы неверным предполагать, что жизнь вольной или невольной одиночки из высшего класса была проста как в эмоциональном, так и в финансовом плане. Сестры Доусон, переехавшие в 1823 году в деревню Банстед в Суррее, явно были не единственными, кто не потянул расходы на долгосрочную аренду жилья в Мейфэре. «Низкая арендная плата… сделает их жизнь проще и позволит при желании совершать выезды», – сообщала их одинокая, как и сестры, тетя леди Луиза Стюарт, и ей ли было не знать, насколько гнетущим бывает мироощущение незамужней женщины. Если у нее оставались хоть какие-то сожаления о своем выборе, будничная жизнь, увы, не уставала ей о них напоминать, поскольку в любой жизненной ситуации даже шестнадцатилетняя жена стояла выше по социальному статусу, нежели незамужняя дама вдвое или втрое старше нее. Ясно, впрочем, и то, что у женщин из богатых семей имелась альтернатива браку без угрозы для выживания – и отнюдь не столь безрадостная, как могли бы себе представить мужчины. В то время как технически они могли оказаться в зависимости от отцов и братьев, основную часть дохода им часто приносили семейные поместья, и жизнь их определенно не была обременена изнурительным трудом ради пропитания.

Пятеро сестер Спенсер-Стэнхоуп, пока они все жили у овдовевшей матери в Лондоне на Лэнгам-плейс, например, имели в своем распоряжении и прислугу, и карету. Когда они были не заняты изучением очередного языка или освоением нового музыкального инструмента (или, как Марианна, написанием сатирического roman à clef [22] о балах у Альмака, вызвавшего бурную реакцию в бомонде после его анонимной публикации в 1826 году), экипаж увозил сестер на свидания со своими beaux [23] в парке или к друзьям с приглашениями на вечеринки, – и все это совсем не ассоциировалось с тяготами одинокого существования, которые пророчила своим читательницам Присцилла Уэйкфилд. Одинокая леди Луиза Стюарт также писала на досуге, коего имела в достатке, всякую всячину – от стихов до биографий, – но публиковаться никогда не стремилась. Она, две ее племянницы Доусон и «Нан» Бингем вели активную социальную жизнь: посещали собрания на протяжении всего сезона, а летом гостили у друзей и родственников в загородных имениях и путешествовали на воды и морские курорты, где завязывали новые знакомства.

Путешествия определенно не являлись прерогативой лишь замужних дам. Сам тот факт, что леди Эмма Эджкамб оставалась незамужней через без малого пять лет после явки на поклон к Ее Величеству, как раз и означал, что она вольна принять приглашение своей тетушки леди Каслрей отправиться в декабре 1813 года на континент, где ее дяде, министру иностранных дел Великобритании, предстояло «вступить в переговоры с Бонапартом» на предмет прекращения затянувшейся войны с Францией. В то время как ее младшая сестра Каролина осталась дома с транжиром-супругом и выводком детей-погодков, Эмма провела шесть месяцев, наблюдая воочию, как творится история: ездила по разоренным войной городам, беседовала с героями-союзниками и европейскими королевскими особами и лично стала свидетельницей триумфального восстановления французской монархии после последовавшего в апреле 1814 года отречения Наполеона.

Дома жизнь леди Эммы была ничуть не менее занятой. Она выступала в качестве устроительницы и хозяйки приемов у своего отца, овдовевшего, когда ей было всего пятнадцать. Она ездила с ним по всей стране с визитами, вместе с ним принимала высоких гостей в их корнуэльском родовом гнезде и даже на скачках с ним проводила целые дни. Эмма, очевидно, была ему незаменимой спутницей, – такой же, каковыми для холостого лорда Окленда являлись его сестры Эмили и Фанни, отвечавшие за все его домашние дела. В тех случаях, когда одинокие женщины брали на себя оказание практической и эмоциональной поддержки не только родителям, но и тетям, сестрам и свояченицам, приходили им на помощь при болезнях, утратах или долгих разлуках, делали они это очевидно из чувства привязанности, а не долга или обязанности. Не будучи неприятно самодостаточными, незамужние аристократки, похоже, выстраивали исключительно прочные отношения с членами своих семей. Для леди Сары Спенсер ее тетя Нанетт была и любимой собеседницей на предмет обмена сплетнями и частой спутницей их семьи в поездках в Элторп и на остров Уайт. И Сара при этом была не единственной племянницей, с которой незамужнюю тетю связывали до конца ее дней столь тесные узы.

На самом деле, именно благодаря присутствию в их жизни столь позитивных образцов как Нанетт, продолжавших приносить радость себе и ближним и в своем «блаженном одиночестве», перспектива невыхода замуж вовсе не выглядела столь пугающей в глазах юных аристократок, как мы бываем склонны думать. Вопреки тому, в чем пытаются нас убедить сочинители, дебютантки, похоже, отнюдь не торопились выйти замуж в первом же сезоне и не склонны были без оглядки принимать первое же предложение. Эмили Лэм, к примеру, ясно давала понять, что ничто, кроме настоящей любви, не подвигнет ее на вступление в брак, и стояла на этом твердо. Когда ранее отвергнутый страстный поклонник, переварив первый отказ, вернулся к ней с повторным предложением, ничего, кроме раздражения, это вызвать не могло: «Я ему прямо сказала… Никогда и не за что не выйду ни за кого, кроме мужчины, которого люблю больше всего на свете, – сообщила она брату. – В каких-то случаях я могу пожертвовать своим счастьем ради счастья других, но это слишком серьезно».

Сама идея, что женщины эпохи Регентства либо выходили замуж за пару сезонов, либо их ждали погружение в забвение и участь старых дев, изобличается как лживая не только средним возрастом аристократок того времени на дату замужества (двадцать пять лет), но и множеством историй о счастливых браках спустя много лет после выхода в свет. Советы не жалеть времени на поиск по-настоящему подходящего партнера можно было прочесть даже на страницах журналов и назидательных книг, проводивших идею, что те, кто «доживет в одиночестве до того возраста, когда развеиваются несбыточные фантазии», с большей вероятностью обретут счастье в супружестве.

Определенно, несколько лет одинокой жизни в свое удовольствие никоим образом не препятствовали последующему выходу замуж. Естественным образом юность для леди Джорджианы Леннокс, внучки герцогини Гордон, была полна «сводничеством и маневрами», – и она послушно флиртовала с богатыми и угодными родителям лордом Хотэмом и лордом Роусом, а также, хотя и не столь послушно, с закоренелыми повесами наподобие Чарльза Гревилла, из дневника которого следует, что как-то раз на загородной вечеринке он заглянул к ней в спальню среди ночи, но в итоге «остался в дураках и ушел ни с чем», по его собственному признанию. Однако же ни одиннадцать лет на рынке невест, ни множество бесплодных флиртов не помешали ей в двадцать восемь лет завязать роман с лейтенантом Уильямом де Росом на два года ее моложе. Малоимущий офицер был во всех отношениях более приятным (и порядочным) младшим братом Генри по кличке «де Рот» [24], того самого, что по слухам «совратил» Гарриет Спенсер, – и некоторые даже тайно считали, что такой мужчина слишком хорош для ветреницы «Джорджи» Леннокс. К тому же она хоть и была миловидна по отзывам того времени, но все равно числилась в «нищенках» по части приданого.

Вышедшая замуж двадцативосьмилетней Джорджи выглядит на портретах того времени куда моложе многих невест того времени. А леди Эмма Эджкамб, сопровождавшая свою тетю леди Каслрей в турне по Европе, вышла в итоге замуж, будучи почти на десять лет старше нее, когда стала третьей женой лорда Браунлоу в 1828 году. Преисполненный тихой любви, а не бурной страсти брак этот стал, тем не менее, результатом свободного выбора, а не сложившихся обстоятельств. При заботливом отце и не чающих в ней души неженатых братьях тридцатишестилетней Эмме не было нужды искать замужества сугубо ради обеспечения себе спокойного будущего. В точности так же и у Марианны Спенсер-Стэнхоуп из состоятельной семьи и в окружении четырех незамужних сестер не было острой надобности выходить замуж. Однако же и она вступила в отчасти прагматичный союз с сорокадвухлетним суррейским землевладельцем по имени Роберт Хадсон.

Отсюда явствует, что при всех неприятных стереотипах женщины и за тридцать, и за сорок не сбрасывались со счетов и могли представлять интерес для холостяков эпохи Регентства. Не служил поздний брак и непременным указанием на то, что до вступления в него женщина не представляла интереса для потенциально завидных женихов. Выглядевшего в 1816 году «малость исхудавшим» лорда Клайва подозревали в «нежной страсти» к леди Эмме Эджкамб; и за леди Луизой Доусон, обосновавшейся вместе с сестрой на Гровенор-сквер, как говорят, до самой смерти ее матери увивался некий не названный поклонник. Она же в итоге пошла под венец лишь в возрасте сорока пяти лет, согласившись стать второй женой преподобного Уолтера Давенпорта. Их биографии в полной мере доказывают, что острой потребности поскорее выйти замуж состоятельные женщины эпохи Регентства не испытывали; напротив, многие наследницы из богатых семей делали это лишь тогда, когда им этого захочется, если вовсе захочется. И самодостаточная Сидни отнюдь не была исключением в этом плане.

Одна категория женщин, однако, иного выбора, кроме замужества, не имела. Речь идет о наследницах огромных состояний, попадавших под мощнейший пресс и особо остро нуждавшихся обычно в срочном выборе «правильного» мужа. Леди Фрэнсис Энн Вейн-Темпест испытала это на себе в полной мере.

В 1813 году после смерти отца она, будучи единственным законнорожденным ребенком, стала богатейшей в Британии наследницей. Ей осталось дождаться совершеннолетия для вступления во владение загородным имением, землями с богатыми залежами каменного угля и рядом работающих шахт в графстве Дарем и внушительным капиталом. Источники того времени оценивали ее доходы в 35 000 фунтов в год, но даже если эта цифра и преувеличена, доходность доставшегося ей имущества все равно была колоссальной. Такое наследство другим женщинам в ту пору могло разве что во сне пригрезиться, поскольку аристократия решительно отдавала предпочтение наследникам мужского пола, передавая им вместе с титулом и состояние, – и такой политики знатные семьи придерживались, даже если это подразумевало наследование в обход дочери кузеном, племянником или еще более дальним родственником. Отец миссис Калверт виконт Пери также сыновей не имел, но его имущество в Ирландии отошло племяннику, а они с сестрой получили единовременно по 20 000 фунтов каждая, да и то лишь потому, что ее отец накопил столь внушительный личный капитал, не подлежавший передаче по наследству.

Сэр Генри Вейн-Темпест же завещал дочери много большее, нежели просто приданое; она получила средства, позволявшие ей оставаться независимой от мужчины до конца своих дней. Более того, ей была дана возможность суверенно править своими делами, представая во всем великолепии. Домик на столичной окраине отныне был не для нее. Не нужно было ни наскребать и копить деньги на выезды, ни выпрашивать у родни карету напрокат. Будучи всего-то пятнадцатилетней, она стала получать внушительные 5000 фунтов в год на содержание собственного особняка в Лондоне на Кадоган-плейс с полным набором прислуги, включая гувернантку-компаньонку.

В отличие от других живущих отдельно столичных дам Фрэнсис Энн, к тому же, круглой сиротой не была. Ее мать, сама по себе полноправная графиня Антрим, была вполне себе жива и здорова и выступала, согласно завещанию мужа, соопекуном дочери вместе со своей сестрой миссис Тейлор. Но отношения с матерью складывались у Фрэнсис Энн непросто. Леди Антрим была эмоционально отстраненной и часто суровой матерью, так что в детские годы основным источником тепла и ласки для наследницы была ее тетя миссис Тейлор. Поскольку свояченицы друг друга пылко ненавидели, миссис Тейлор была только рада поддержать Фрэнсис Энн, когда та стала громко сетовать на плохое обращение с нею матери. Отчасти из-за этого, а отчасти из-за раздоров между двумя опекуншами наследство Фрэнсис Энн до ее совершеннолетия было передано под надзор Канцлерского суда.

Собственно, тот же суд и постановил, чтобы она обосновалась отдельно, и Фрэнсис Энн знала, что о чем бы в дальнейшем не спорили между собой ее опекунши, ни та, ни другая долго в ее новом доме не прохозяйничают. Ее же долгом было найти себе подходящего мужа и родить от него сына, чтобы передать унаследованное ею семейное имущество по фамильной линии. В этом как раз и заключалось твердое намерение ее отца: в своем завещании он ставил условие, что дочь должна сохранить по вступлении в брак девичью фамилию, а ее муж принять ее в качестве собственной. То, что ее ждет будущее жены и матери, с избытком давала ей понять своим поведением и ее мать. Всякий раз, когда она принимала дочь у себя, там были гости мужского пола, очевидно заглянувшие не просто так, а чтобы получше познакомиться с богатой наследницей. Некоторые изображали влюбленность в Фрэнсис Энн – отвешивали ей дерзкие комплименты и несомненно пытались с нею заигрывать, другие, как она слышала, вели с матерью сугубо деловые разговоры на предмет возможности присвататься. Ирландский граф, лорд О’Нил, особо часто наведывался в лондонский дом леди Антрим. «Все говорили, что он туда приезжает по мою душу», – вспоминала позже Фрэнсис Энн, но все-таки была крайне удивлена, когда мать под каким-то предлогом выманила ее гувернантку за дверь, а граф тут же без обиняков сделал ей предложение. Полученный им столь же прямой отказ леди Антрим ничуть не смутил; она просто сказала дочери, что та могла бы поступить поумнее. Не успела шестнадцатилетняя Фрэнсис Энн опомниться, как мать представила ее герцогу Лейнстерскому, – хотя на этот раз дело до предложения не дошло, поскольку за племянницу решительно вступилась миссис Тейлор, заявившая, что девочке рановато думать о браке, пусть, дескать, подышит вольным воздухом еще годик.

В прагматическом смысле у Фрэнсис Энн определенно были веские доводы выйти замуж, причем не откладывая этого дела в долгий ящик. Помимо всего прочего, одинокая богатая наследница рисковала еще и своей личной безопасностью. Это сегодня «похищение наследницы» – банальный сюжет авантюрно-приключенческой прозы, а в те годы это все еще была вполне реальная угроза, и злоумышленники способны были и на самые хитроумные козни, и на жесточайшее насилие ради того, чтобы заполучить в свои руки богатых девушек и принудить их к браку. И, хотя ее опыт был и не столь травмирующим, та же леди Сара Фейн, будучи богатой наследницей части состояния дедушки-банкира, немало натерпелась от поселившегося по соседству с домом ее отца назойливого преследователя.

В свете вышесказанного, отчасти ради ее собственной безопасности, отчасти ради того, чтобы не позволить ей своевольно сбежать невесть с кем и куда, Фрэнсис Энн жила в относительном затворничестве в ожидании снятия судебного запрета на распоряжение наследством. Без ведома матери и тетушки ни единый посетитель в ее дом не допускался; и всякий выезд в город, за город или на морской курорт был возможен лишь с их благословения. Даже в церковь она ходила под надзором гувернантки, пресекавшей всякие попытки незнакомцев (особенно красивых) завести с нею беседу. Любые ее расходы на сумму сверх выделенных карманных денег подлежали утверждению судом. Если Сидни тосковала по «вольному воздуху» своего бытия до появления в ее жизни Чарльза, то с позиции, в которой оказалась Фрэнсис Энн, выход замуж, должно быть, вскоре стал представляться синонимом выхода на волю из заточения.

В ее случае был, однако, и еще один мощный стимул к скорейшему замужеству. Чем старше она становилась, тем лучше понимала, что судебные распорядители управляют ее имуществом и финансами из рук вон плохо – не то по некомпетентности, не то по наущению ее собственной матери, слишком привыкшей взирать на ее наследство как на собственность и по каким-то собственным схемам исхитрившейся начать прибирать его к рукам с их помощью. Фрэнсис Энн хотелось хоть какого-то контроля: действовать по собственному усмотрению; воплощать в жизнь свои идеи; по максимуму задействовать потенциал доставшегося ей в наследство имущества и пожинать с этого достойные денежные плоды. Но лишь выход замуж за человека, которому она могла доверять, – при этом еще и достаточно предприимчивого по натуре, – был для нее едва ли не единственным путем к достижению желаемого. Оставалось лишь найти такого человека, а затем добиться согласия на брак с ним от своих попечительниц.

Хотя союз с лордом Стюартом удачным для богатой наследницы назвать трудно, не поворачивается язык и припечатать его как полный mésalliance [27]. Могло ведь сложиться и намного хуже для нее, сбеги Фрэнсис Энн, скажем, с учителем музыки или бравым солдатом вовсе без роду и имени. В целом, однако, дочери доставляли родителям, как правило, куда меньше головной боли, нежели их братья, по той простой причине, что у них было несоизмеримо меньше шансов познакомиться с кем ни попадя и тайком вступить в совершенно неприемлемый с точки зрения семьи брак. Вся светская жизнь дочерей с самого их дебюта проходила под пристальным наблюдением. Балы у Альмака и частные вечеринки потому только и были строго зваными, чтобы обеспечить контроль допуска на них исключительно кавалеров, удовлетворяющих минимальному перечню критериев приемлемости. Матерям приходилось с особой тщательностью подходить к отбору приглашаемых в дом и допускаемых к знакомству с дочерями – вплоть до рассаживания званых гостей за столом в порядке их перспективности как женихов. При этом самим девушкам отнюдь не возбранялось присматривать себе среди них наиболее приглянувшегося, – вот только это обычно была наиболее подходящая рыба из моря возможных женихов.

Молодые же люди, напротив, вольны были перемещаться не только по всей столице, но и по всей стране. Будучи свободными от всякого присмотра со стороны провожатых, они не только с легкостью сходились и водили дружбу с людьми за пределами круга общения их родителей, но не чурались и смешения с представителями низших классов. Потому и не удивительно, что сыновья знати раздвигали границы дозволенного гораздо чаще и шире, нежели их сестры. В то время как леди Джорджиана Леннокс своей помолвкой с лейтенантом флота Уильямом де Росом свою амбициозную мать, герцогиню Ричмондскую, всего лишь огорчила (жених был не особо богат и знатен и к тому же доводился младшим братом отъявленному волоките, якобы соблазнившему в свое время саму леди Гарриет Спенсер), женитьба младшего брата Джорджи лорда Уильяма Леннокса стала для матери куда более тяжелым ударом. Чудаковатый армейский капитан влюбился в оперную диву Мэри Энн Патон, проник к ней за кулисы театра Ковент-Гарден, познакомился, а когда та отказалась просто сделаться его любовницей, предложил ей руку и обвенчался с нею в 1824 году под хор всеобщего неодобрения. Тут все обернулось куда менее счастливо, чем в случае пусть и не самого выгодного, но вполне приемлемого с точки зрения соблюдения светских условностей брака его сестры. The Times без колебаний осудила обе стороны за выбор супруга «из другого класса общества». В то время как его гламурная жена продолжила выступления на оперной сцене без ущерба для своей звездной карьеры и гонораров, Уильям испортил себе и репутацию, и военную карьеру. В 1829 году он вынужден был выйти в отставку, по слухам, после того как герцог Веллингтон лично намекнул ему, как своему бывшему адъютанту, о несовместимости офицерского чина с профессией его жены. А кончилось все в итоге тем, что Мэри Энн, вдоволь наслушавшись инсинуаций о том, что он женился не на ней, а на ее доходах, ушла от Уильяма к солисту своей труппы, после чего брак их был расторгнут к всеобщему восторгу любителей скандалов.

Истинная ценность лондонского сезона с его социально эксклюзивными событиями и жестким кодексом приличий открылась одной матери-аристократке – леди Каролине Кэпел – лишь после того, как абсолютная необходимость ужать расходы вынудила ее с расточительным мужем и жизнерадостными дочерьми перебраться летом 1814 года в Брюссель. Джон Кэпел накопил карточных долгов на 20 000 фунтов с лишним, и пара (оба отпрыски графов) более не могла себе позволить и дальше жить в Англии, не говоря уже о том, чтобы «вывозить» дочерей, Гарриет, Джорджиану и Марию на сезон в столицу. Ретировавшись в Брюссель, где после объявления о долгожданной победе над Францией размещался британский военный гарнизон, они с облегчением обнаружили, что там все «более чем наполовину дешевле», чем на родине. Вот только тревожила леди Каролину мысль о том, как бы жизнь на континенте не вскружила головы ее девочкам. Ведь из-за войны все туристические направления материковой Европы так долго оставались закрытыми для британских посетителей, а офицеры британской армии так устали от изнурительных кампаний, что Брюссель на глазах начинала окутывать атмосфера «светского турне». Среди богатых британцев возобладал более вольный, чем на родине, кодекс поведения, прижились смелые европейские моды. Разложение окружило дочерей Кэпел со всех сторон в форме пикников и вечеринок – вкупе с полчищами отважных офицеров, готовых вальсировать с ними ночи напролет. К сожалению для безутешной леди Каролины, подавляющее большинство из них близко не располагало средствами, в которых так нуждались ее дочери-бесприданницы.

Она пришла в восторг, когда благоразумный и респектабельный генерал сэр Эдвард Барнс сделал предложение Марии, но с пониманием приняла и последовавший отказ дочери. «По-моему право вето мы имеем на случай, если в нем, к несчастью, возникает необходимость, – сообщила она матери, – но я побоялась [ее] убеждать, потому что, если бы все закончилось несчастливо, я бы себе этого никогда не простила». Интересен тот факт, что сама она в свое время преодолела сильное родительское противодействие своему браку; ее отец даже заявил как-то, что «предпочел бы увидеть Кар[олину] мертвой, чем замужем за Кэпелом», – отсюда, видимо, и склонность Каролины к предоставлению полной свободы выбора и собственным детям. Хотя двадцать два года спустя, с одиннадцатью детьми и доходом, упавшим всего до 1200 фунтов в год благодаря пристрастию мужа к азартным играм, она, вероятно, начала понимать истинный смысл родительских возражений.

Время показало, что она совершенно не напрасно сохранила за собою право вето. Не все брюссельские красавцы были столь же безупречными джентльменами как сэр Эдвард; и ее дочери, с головой окунувшись в буйство свобод Брюсселя, ничуть не походили на робких лондонских дебютанток. Отчаянный флирт в исполнении Марии и Джорджианы, уничижительные слухи о котором, судя по дневникам их бабушки, дошли и до Лондона, следовало бы поставить в «заслугу» и офицерам, готовым «предложить [им] все, что угодно, кроме самого презренного – денег». Однако не они, а упивавшаяся поэзией Байрона Гарриет ввязалась в столь нежелательный и неподобающий роман, что для его пресечения одного права материнского вето было явно недостаточно.

В роли искусителя, доведшего старшую из сестер Кэпел до полного безумия, выступил сорокалетний голландский штабной офицер барон Трип. Сочетая, по словам современников, безупречность вкуса денди в одежде с атлетичным телосложением военного, барон имел репутацию опасного красавца-соблазнителя. «Представить себе не могу, чтобы он явил малейший признак влечения к любой девушке без того, чтобы она живейше не почувствовала ответного», – поражалась одна из британских дам в Брюсселе, и случившееся с Гарриет доказало ее правоту. Поначалу барон Трип держал ее на расстоянии вытянутой руки и говорил, что они никогда не станут друг для друга чем-то большим, нежели просто друзьями. «Друг! До чего же это холодное слово для того, что я чувствую», – признавалась она ему в страстном письме, успешно скрывая до поры факт переписки, равно как и свою безумную влюбленность, от родителей, которые, по ее ощущению, относились к голландцу с необоснованным предубеждением. Вскоре после этого, как следует из прозрачных намеков в паре ее последующих писем, они вышли далеко за рамки простой дружбы. «Я пишу это, если честно, из той комнаты, сидя на том диване, где ты однажды поклялся быть моим навеки, – писала она в одном из них. – Этот милый диван, на котором я провела три таких часа!» – Порывшись в одном из его незапертых ящиков в процессе написания, она нашла там свой гребень для волос, забытый ею в его спальне «в ту незабываемую ночь».

Родители проведали об интриге, перехватив очередное ее любовное письмо, весной 1815 года. К тому времени послания Гарриет барону уже начали оставаться без ответа. Видимо, тот решил уклониться от «решительного объяснения» в чувствах между ними, на котором она настаивала. Действительно ли отношения пары дошли до скандального соблазнения или всего лишь до нескольких поцелуев украдкой, тайной переписки и пустых разговоров (с ее стороны) о побеге и венчании? Того, что стало известно, хватило Кэпелам, чтобы возмутиться поведением барона в отношении их дочери до такой степени, что Джон счел себя обязанным вызвать обидчика на поединок. «Можешь себе представить, каково должно было быть оскорбление, чтобы довести столь мирного по своей природе Кэпела… до такого шага», – писала леди Каролина матери по поводу дуэли. Самой ей теперь оставалось лишь довольствоваться поношениями в адрес барона, оказавшегося «злодеем», лишенным «всякого понятия о чести!».

Их соблазненной дочери, невзирая ни на что, отчаянно хотелось одного – стать его женой, и даже «самой что ни на есть бесхлопотной женой», каковой она лично пообещала быть своему влюбленному в одном из писем, но Кэпелы были решительно против любых разговоров об этом, – даже если бы барон вдруг и выложил на стол предложение. Дело в том, что барон Трип, так уж случилось, оказался старым другом и бывшим сослуживцем Генри Пэджета, самого старшего из братьев леди Каролины, и родители Гарриет были осведомлены не только о его финансовом положении, но и о любовных похождениях, а потому и не верили в серьезность его намерений в отношении их дочери. Гарриет так никогда и не узнала о том, что стала далеко не первой жертвой барона-обольстителя, годами сбивавшего юных дам с пути истинного по той же самой схеме. Подобно ей, все они слали ему любовные письма, в том числе и с локонами волос, а одна присовокупила даже автопортрет. И все это он хранил в отдельном письменном ящике, почти как трофеи.

В день дуэли, сообщала леди Каролина, «оба выстрелили одновременно», и пуля ее мужа просвистела «на волосок от уха его антагониста», но обошлось без кровопролития. С Трипа было взято обещание впредь не вступать с Гарриет ни в какие контакты, и он его честно выполнил, повергнув ее в отчаяние. На свои письма она более не получила от него ни единого ответа, даже после того, как сделала ему такое предложение, узнав о котором, даже ее непоколебимая мать, вероятно, потянулась бы за нюхательной солью, а чувствительная бабушка и попросту отправилась в последний путь, а именно – умоляла его позволить ей перебраться к нему и разделить с ним жизнь без каких-либо брачных обязательств с его стороны. Пьянящие вольности брюссельской жизни лишь усугубили сердечную боль пострадавшей от рук опытного соблазнителя, которого ее родители, похоже, недаром изначально недолюбливали, – не говоря уже о том, что вся эта история оставила на репутации Гарриет такое пятно, какого она себе, как женщина, стесненная в средствах и нуждающаяся в замужестве в силу жизненной необходимости, позволить не могла.

Конечно, неверным было бы думать, будто подобных холостых негодников было не сыскать в роскошных бальных залах Лондона. Естественно, они обретались и там на протяжении всего сезона, и родителям зачастую трудно было распознать в них людей, за которых ни в коем случае нельзя выдавать своих дочерей, до того, как роковая ошибка произошла. Лаура Мэннерс имела возможность убедиться в этом на собственном опыте, который ей дорого обошелся. Лишь выйдя замуж за капитана Джона Далримпла, племянника и наследника графа Стэра, она обнаружила, что помимо шлейфа разбитых сердец за ним числится еще и законная жена.

Супружеское счастье ее рассыпалось в прах через считанные недели после свадьбы, состоявшейся в июне 1808 года. Едва прознав об их союзе, в жизнь Лауры ворвалась мисс Джоанна Гордон, с порога объявившая законной супругой капитана Далримпла себя. Дело в итоге дошло до суда, который признал брак бедной Лауры юридически ничтожным и аннулировал его на основании доказанного факта двоеженства. «Ни в чем не повинную леди обманом втянули в брак, который не придает ей ни характера, ни прав жены», – сетовал судья, оглашая в 1811 году после долгих проволочек заключение по этому делу. Так Лаура, которая продолжала до этого вопреки шокирующим заявлениям Джоанны исправно жить с Далримплом (вероятно, даже рискуя забеременеть ребенком, который был бы обречен получить затем статус незаконнорожденного), разом лишилась и мужа, и чести в силу этого судебного решения. «Ей бы теперь выйти за лорда Стэра и родить ему законного наследника чисто из мести», – язвил один шотландский автор, узнав о ее судьбе и, несомненно, полагая, что лишение капитана Далримпла дядиного наследства столь хитроумным способом послужило бы двоеженцу хорошим уроком.

Романтический образ мужчины в центре этого скандала послужил предостережением весьма поучительным как для красавцев-щеголей эпохи Регентства, уповавших на притягательность своих красных мундиров, так и для доверчивых дам, принимавших предложения от таких типов, не разобравшись с истинной сущностью женихов. Еще в 1804 году, за четыре года до того, как он привел мисс Мэннерс к алтарю, Джон, в ту пору девятнадцатилетний корнет драгунской гвардии, квартировал в составе своего полка в Эдинбурге, где и познакомился с очаровательной мисс Джеки, как ее там ласково звали, дочерью видного местного джентльмена. К сожалению для молодого военного викторианская песня «Брачный путеводитель для туристов по Шотландии» [28] еще не была написана. Эта популярная баллада, воспевавшая разительные отличия шотландского брачного права от английского, подсказала бы ему многое из того, что нужно было бы знать юному англичанину, прежде чем отваживаться на роман с шотландкой. «Если же Джони и Джеки дружно / Скажут: „Мы муж и жена“, / Свидетелей много не нужно, / Жизнь им одна суждена». В одном из куплетов ближе к концу есть там и явное предостережение Далримплу от допущенной лично им ошибки: «Ну и от писем любовных / Освободись, наконец, / Ибо они сулят ровно / Только что путь под венец».

Увы, влюбленный Джон одними лишь письмами к шотландке не ограничился. В спешке, вызванной, видимо, желанием поскорее получить то, что причитается мужу, он поставил свою подпись еще и под рядом документов, объявляющих мисс Гордон его законной женой и заверяющих его намерение признать ее таковой официально при первой возможности. Именно их, наряду с целым собранием страстных посланий к «дражайшей милой жене», он и оставил после себя, когда отец, заподозрив сына в нежелательной связи, мигом выслал его из Эдинбурга к новому месту службы, а именно – на Мальту. Там он в последующие годы и пытался честно забыть все эти бумаги, равно как и ночи в спальне мисс Гордон. Друг их семьи дал суду показания о том, что он «предупреждал [мистера Далримпла] самым встревоженным образом» о том, что крайне опасно вовсе пренебречь связью его сына с прежней шотландской возлюбленной, которая через него продолжала все это время регулярно слать супругу письма, пусть и остававшиеся без ответа, но Джон уперся и женился-таки на Лауре. Об этом своем высокомерном и наглом образе действий он вскоре горько пожалеет. «Что ему, черт возьми, делать-то теперь с лишним ребром?» – дивился лорд Байрон в 1811 году по поводу судебного решения, подтвердившего законную силу заключенного Джоном в 1804 году брака при всей его тайности и необычности. Продолжая следить за ходом событий по газетам, поэт позже дополнил свой первый отзыв следующим (в письме другу): «…не красавец, конечно, но хром, как и я. Зато дам у него больше, чем ног, – вот и утешение для калеки!».

Последовавшие апелляции Лауры и Джона были отклонены, и, в итоге, Далримплу пришлось официально разводиться с Джеки. После этого он неоднократно умолял Лауру повторно вступить с ним в законный брак, наведываясь к ней домой в Ричмонд, где она поселилась на пару с подругой почти в затворничестве, но она раз за разом отказывала ему в праве стать его по-настоящему законной женой, – что и не удивительно, учитывая публичные унижения, которым она подверглась вследствие его безрассудства. В итоге она так и закончила свои дни в незавидном положении соломенной вдовы из вчерашних дебютанток. Остается добавить, что и он, и она умерли бездетными.

Случай Лауры был, конечно, исключительным, но лишь подтверждал непреложность того факта, что женщины высшего класса рисковали много большим, нежели мужчины. Вступление в брак значительно серьезнее сказывалось на благосостоянии, статусе и образе жизни женщины, нежели мужчины, – и об этом должны были твердо памятовать родители потенциальных невест. Одним из принципиальнейших возражений Калвертов против кандидатуры сэра Джеймса Стронга была, в частности, его «принадлежность к другой стране», то есть, сам тот факт, что его родовое гнездо находится в Ирландии, виделся им препятствием к тому, чтобы дочь и дальше проводила большую часть своего времени в кругу родных и близких. Выйдет ли у нее по деньгам регулярно возвращаться оттуда на родину? Не будет ли сам сэр Джеймс против ее долгих отлучек в Англию? После того, как все вопросы подобного рода были улажены, будущая теща первой же и сообщила с радостью, что он пообещал после свадьбы «приезжать в Англию часто», хотя обещание этого, скорее всего, и было прямым образом получено в обмен на родительское согласие Калвертов на этот брак.

Поскольку дочери обычно причиталась лишь ограниченная доля семейных денег (при том, что самостоятельно зарабатывать были способны и готовы считаные барышни), гораздо чаще, чем могло бы показаться, именно вопрос о том, способен ли претендент обеспечить их дочери финансовую безопасность, заставлял родителей взять паузу для его всестороннего рассмотрения. Но, когда доходило до возражений против брака по причине отсутствия у жениха солидного капитала или доходов от земельной ренты, то, что сегодня может показаться нам чистой воды алчностью или снобизмом со стороны родителей, на самом деле могло быть вполне разумной заботой о благополучии дочери. Едва ли кого-то в высшем свете эпохи Регентства прельщала идея «рая с милым в шалаше» (кроме героинь романтических сказок, само собой). Тот же лорд Аберкорн, к примеру, прямо заявлял, что хочет, чтобы его дочери «содержались в стиле великолепия, к которому всегда были привычны и который [им] подобает по рангу в жизни».

Такие родители, как его светлость, в полной мере понимали, что, если их дочь угораздит выйти за человека с несопоставимо низким по сравнению с отцовским уровнем доходов, то после свадьбы она расстанется не только с родительской семьей и отчим домом. Ни тебе дома в Лондоне на сезон; ни денег на постоянные разъезды по стране в гости к родным; ни привычной толпы прислуги, заботящейся обо всем; ни модного гардероба, без которого о продолжении участия в великосветской жизни можно забыть; ни обмена взаимными приглашениями на частные балы и вечеринки. Помнили об этом, понятно, и сами дочери. Когда в 1800 году леди Джернингем объяснила племяннице Шарлотте, почему той лучше отказать сделавшему ей предложение недостаточно состоятельному ухажеру, девушка, похоже, смысл сказанного опекуншей уразумела в полной мере. «Она убоялась разницы в богатстве и вытекающей из нее неприятной перемены, которая может лишить ее возможности радовать будущего мужа своим веселым и деятельным нравом, чего он только и будет ожидать от нее», – резюмировал ее отец. Сплав любви с реализмом, страсти с практичностью – вот к чему стремились и родители, и дети в поисках подходящих вариантов на брачном рынке.

Титулованные богатые родители наподобие лорда Аберкорна (с доходом свыше 40 000 фунтов в год) ориентировались на женихов, имеющих от 5000 до 10 000 фунтов в год, считавшихся необходимым минимумом для ведения модной жизни в режиме разделения времени между загородным поместьем вне сезона и лондонским домом в сезон. Но многие родители были явно склонны задирать планку ожиданий до необоснованных высот. Когда в 1820 году леди Элизабет, дочь герцога Ратленда, испросила у родителей согласия на брак с Эндрю Драммондом, партнером по семейному банку, их финансовые требования к нему никак нельзя было назвать завышенными. Леди Элизабет происходила из семьи с совокупным годовым доходом свыше 100 000 фунтов, а от Эндрю потребовали гарантий располагаемого дохода всего лишь в 3500 фунтов в год, из которых 500 фунтов причитались их дочери на личные расходы. Имелись в то же время и родители наподобие графини Портарлингтон, которая и вовсе считала, что ее четыре дочери «мало что принесут семье», и заботилась только о том, чтобы их женихи имели достаточно средств, чтобы обеспечивать жену и детей. Лишь по причине того, что, будучи простым викарием, Генри Эрскин получал едва ли многим более 50 фунтов в год плюс, вероятно, небольшую долю с ренты своего отца, она поначалу воспротивилась его браку со своей дочерью Гарриет. Но как только доходы его преподобия подросли до 1000 фунтов в год, разрешение на их брак было получено.

Не можем мы списать на простой снобизм и возражения против недостаточно знатных и высокопоставленных претендентов (ведь было, конечно, не только престижно, но и во всех отношениях выгодно для семьи выдать дочь за титулованного или располагающего исключительными связями человека). Живя в сословно-иерархическом обществе, родители-аристократы прекрасно отдавали себе отчет в том, какие практические последствия для дочери повлечет ее брак с мужчиной рангом ниже нее. В то время как сын пэра со временем возвышал свою супругу до собственного статуса (так певица Мэри Энн Патон в один прекрасный день сделалась леди Уильям-Леннокс и получила все права и привилегии, причитающиеся жене сына герцога, превзойдя в ранге всяких виконтесс и баронесс), дочери пэра такая перспектива не светила. Сама она титул и место в очереди наследования сохраняла (и продолжала именоваться, к примеру, леди Элизабет Драммонд, а не просто миссис Драммонд), но вот статус ее мужа до конца его дней оставался неизменным, и именно он наследовался нажитыми ими в браке детьми. Таким образом, все последующие поколения их потомков выпадали из узкого круга аристократии со всеми вытекающими для них последствиями по части карьеры и перспектив вступления в брак.

Банкир Эндрю Драммонд, однако, хотя и вынужден был зарабатывать себе на жизнь, не был столь уж радикально неподходящим выбором для герцогской дочери, как может показаться на первый взгляд. Его мать была дочерью графа, и он воспитывался в духе, вполне подобающем светскому человеку: образование получил в Итоне и Крайст-Черч колледже, Оксфорд, после чего был отправлен в большое турне по Европе. Он был вхож к Альмаку, а также регулярно получал приглашения на балы и вечеринки от богатых клиентов банка. Его ждала наследственная собственность в Гемпшире, и он даже имел возможность выезжать на охоту по соседству с имением Ратлендов в Линкольншире. У него определенно были связи в модном обществе, а это означало, что брак с ним не повредит светской жизни и кругу знакомств леди Элизабет, как это было бы в результате ее выхода за кого-то по-настоящему не подобающего ей по рангу.

Именно риск такого поворота событий вынудил Сидни Оуэнсон всерьез отнестись к совету леди Аберкорн и ее супруга принять предложение Чарльза Моргана, поскольку, как они ей объяснили более чем внятно, они никогда не смогут признать какого-нибудь «дублинского мужа», чей статус будет для них недопустимо низок по сравнению с их собственным. Лишь муж, социально приемлемый для Аберкорнов, обеспечивал Сидни возможность продолжения отношений с ними со всеми вытекающими из их патронажа преимуществами в плане светских знакомств и приглашений, коих она так жаждала, – и, в точности так же, для любой аристократической дебютантки лишь выход замуж за не уступающего ей рангом мужчину гарантировал сохранение места в элите, к которой она принадлежала по праву рождения, и со временем открывал доступ на элитную брачную арену ее детям.

В конечном итоге Ратленды попросили дочь повременить пару лет с выходом за Эндрю, дабы убедиться в прочности их чувств и быть абсолютно уверенными в том, что она решительно отказывается от перспективы найти себе кого-то из самых сливок общества ради менее подходящего поклонника, к которому испытывает истинную непреходящую любовь. Уяснив к 1822 году, что взаимные чувства у этой пары проверку временем вполне выдерживают, родители Элизабет в конце концов пошли на компромисс и позволили им жениться, выделив на содержание дочери 2500 фунтов в год в придачу к 2000 фунтов единовременно в качестве свадебного подарка от отца Эндрю.

Для отчаявшихся же когда-либо дождаться согласия родителей оставался еще, конечно, крайний вариант: бегство с любимым. Решение предпочесть любовь дочернему долгу было, однако, весьма нелегким выбором. Тайное венчание беглянки решительно считалось попранием не только родительской воли, но и правил приличия, и норм поведения светской дамы. В глазах миссис Калверт не было и не могло быть ничего более непристойного. «О, милые мои девочки! И да не допустит ни одна из вас ничего подобного!» – обращалась она к своим дочерям с использованием крайне редко ею употреблявшихся восклицательных знаков.

Тем не менее, мисс Мария Петре в конце февраля 1805 года на побег отважилась после того, как ее родители прознали о ее романе с наставником ее брата мистером Филлипсом и велели тому завтра же убираться прочь и искать себе другую работу. Недолго думая, Мария под покровом ночи сбежала из семейного дома в Норфолке вместе с Филлипсом. Когда на следующий день за поздним завтраком беглецов хватились, барон Петре, как сообщалось, отрядил всех, кто имелся в его распоряжении, на их поиски, но отследить путь их передвижения удалось только до Уайтчепела, а там пара взяла извозчика и затерялась среди лондонских улиц, «ускользнув от бдительных глаз» преследователей, благо что погоня была предсказуемой. Позже выяснилось, что, не найдя желающих их тайно обвенчать в столице, они отправились в Оксфорд, где им это устроил старый друг жениха, договорившись с ничего не подозревающим католическим священником. У этого же друга дома молодые после свадьбы и скрывались.

Конечно, самым нежелательным в сценарии побега под венец была неизбежная волна пересудов. Мария сделала свою семью «главной темой разговоров» в свете на весь март. «Им теперь ничего не остается, кроме как обвенчать ее с этим мужчиной в [англиканской] Церкви», – сочувственно заметила миссис Спенсер-Стэнхоуп, указывая тем самым сразу на два факта: во-первых, на то, что репутация Марии безнадежно испорчена и другого мужа ей теперь не найти; а во-вторых, на то, что венчание по католическому обряду, даже будучи приемлемым для семейства Петре, по английским законам силы не имеет. Ее дочь Марианна, как и пресса, была тем временем куда более обеспокоена явным неравенством сторон по части социального статуса. «Он мужчина очень низкого происхождения, из другого класса, всегда обедал с детьми, никогда не ассоциировался с семьей никоим образом, был чем-то вроде слуги высшего сорта», – делилась она со своим братом, явно вторя доводам, которыми и сами лорд и леди Петре вразумляли свою Марию, давая ей ясно понять, что мистеру Филлипсу отныне в их доме не место. Не исключено, что она их прямо из уст «безутешной» матери беглянки и почерпнула, поскольку добавила: «Леди Петре всегда считала его чересчур наглым».

В то время как достопочтенная мисс Петре избрала для «свадебного путешествия в изгнание» лондонское направление, для большинства отчаявшихся получить согласие родителей на брак несовершеннолетних дочерей самым заманчивым оставался все-таки путь в Шотландию. Поскольку там так и не были приняты положения Акта о незаконных браках 1753 года, английские пары могли заключать браки до достижения обоими совершеннолетия (21 год) без согласия родителей или опекунов. В ставшей благодаря этому легендарной первой по выезде из Англии по торному тракту приграничной шотландской деревне Гретна-Грин молодых сочетали браком быстро и без лишних вопросов. Знаменитые кузнецы брачных уз [29] должным образом вели реестры, выдавали свидетельства о заключении брака и даже могли по просьбе молодоженов придавать их поспешному бракосочетанию видимость религиозной чинности. К эпохе Регентства за этим местечком закрепилась репутация «земли обетованной для беглых влюбленных», и туда как на мед слетались своенравные юные аристократы. Всего лишь за год с марта 1811 года по март 1812 года там успели отметиться и младший сын лорда Элленборо с баронской дочкой мисс Найтингейл, и виконт Дирхерст с леди Мэри Боклерк, дочерью герцога Сент-Олбанса, и еще один наследник Даремских угольных копей Джон Лэмбтон на пару с незаконнорожденной дочерью графа Чолмондли по имени Генриетта.

Впрочем, образ гонки сломя шею до самой границы с Шотландией выглядит скорее романтическим преувеличением, свойственным беллетристике той эпохи, поскольку в действительности побег в эпоху Регентства был выбором не только не простым, но и не самым приглядным. Особенно это касалось женщины, которая всецело вверяла в руки своего жениха и свою судьбу, и свою репутацию. Насколько можно было верить его обещаниям обвенчаться хотя бы тайно? Скитаясь с ним по стране и, возможно, часами и днями подряд не видя перед собою никого, кроме него, в их карете (о более тяжких преступлениях против приличий деликатно умолчим), она, естественно, восприняла бы как полное крушение не только помолвки, но и всей ее жизни, если бы такая помолвка не увенчалась в конечном итоге обменом клятвенными заверениями в верности до гроба.

С практической точки зрения устроить побег было также весьма непросто. Бесследное исчезновение юной особы из-под присмотра компаньонки из родительского или опекунского дома, полного бдительной прислуги, – задача не из легких. Леди Мэри Боклер, говорят, удалось это сделать при пособничестве верной горничной, которая перед этим исправно служила курьершей между своей госпожой и ее благородным возлюбленным. А вот девятнадцатилетнему мистеру Лэмбтону родственники мисс Чолмондли возможно даже пособили с ее похищением, поскольку были, по всеобщему мнению, «очень рады избавиться от нее», поскольку Мэри своей красотой напрочь затмевала свою законную сводную сестру. И на тайное венчание беглянки, писали газеты, «в доме Ч-дли взирали вполне благосклонно, и его светлость лично… написал влюбленным беглецам письмо с поздравлением и любезным приглашением по возвращении использовать его родовое гнездо в Чешире в качестве прибежища на медовый месяц!».

Побег также требовал уймы наличности на руках для оплаты накладных расходов. Наем кареты и свежих лошадей на каждый следующий перегон обходился весьма недешево. Если же нетерпеливому жениху хотелось доставить похищенную невесту под венец как можно скорее, приватно и с удобствами, дилижанс с четверкой лошадей от Лондона до Гретны можно было нанять примерно за 40 фунтов, а это было никак не меньше годовой зарплаты личного кучера. К этому добавлялись сборы за проезд по платным в ту пору дорогам, расходы на питание в трактирах, а, возможно, и ночлег, поскольку 320 миль от столицы до Гретны, сколько ни стегай лошадей, даже за 24 часа преодолеть было нереально, ведь средняя скорость конных экипажей на длинных перегонах в ту пору составляла всего 7 миль/час. Мисс Найтингейл и ее жених, достопочтенный Чарльз Лоу, как сообщалось, преодолели это расстояние за «две ночи и день», что преподносилось чуть ли не как невероятный рекорд, хотя главный секрет этого достижения, о котором забыли упомянуть газетчики, заключался в том, что выехали они не из Лондона, а из дома ее семьи в Южном Кембриджшире. Наконец, по прибытии в Шотландию требовались еще и деньги на гонорар председательствующему «служителю» [30]. Твердой таксы, судя по всему, установлено не было, и размер вознаграждения зависел от «чести, усмотрения или щедрости» прибывающих джентльменов, «или же, вернее будет сказать, от их неведения относительно обычаев Гретны». Прибывавшие на границу пары беглецов были заманчивым рынком, и скреплению брачных уз обычно предшествовал торг о цене услуги, при этом «священники стремились выжать как можно больше», подтверждал в 1844 году один автор, озаботившийся написанием двухтомных хроник процветавшего в Гретне рынка бракосочетаний [31]. Типовая расценка в 1815 году, по сведениям этого автора, составляла пятнадцать гиней за брак, однако один старомодный джентльмен-пережиток Георгианской эпохи расщедрился на целых тридцать гиней, сумму, примерно равную годовому жалованию лакея. Если же верить газетам, то «пастор» Лэинг положил себе в карман и вовсе умопомрачительные сто гиней за обряд скрепления союза лорда Дирхерста и леди Мэри в 1811 году [32]. «Тому, кто отправлялся туда, будучи склонен к экономии, – заключал хронист Викторианской эпохи, – лучше было пускаться в путь в рубище и в экипаже без малейшего намека на показную роскошь».

В то время как немалое расстояние до границы позволяло родителям, своевременно проведавшим о бегстве своенравных чад, настигнуть их до пересечения роковой черты, тем, кто этого сделать не сумел, не успел или не пожелал, оставалось лишь признать брак fait accompli [33] и пожимать плечами в ответ на все вопросы до тех пор, пока скандал не уляжется. Герцог Сент-Олбанс (искренне или нет, неведомо) преподносил все так, будто вопрос о союзе его дочери с лордом Дирхерстом и так находился в процессе решения, просто молодые по нетерпеливости взбрыкнули и сбежали, не дождавшись улаживания неких юридических формальностей. Леди Энн Уиндем, мать Джона Лэмбтона, – да будет это известно, – лично наблюдала за скорейшим завершением ремонта в фамильном замке Чолмондли, чтобы достойно принять там беглецов на их медовый месяц. Единственное, на чем она и большинство подобных ей родителей настаивали, так это на скорейшем перезаключении брака на английской земле, чтобы все могли быть абсолютно уверенными, что в будущем не возникнет вопроса о его легитимности. Понятно же, что опекунов (прежде всего, богатых наследниц) более всего тревожило отсутствие подписанных и скрепленных печатями брачных свидетельств. Сбежавшая из нетерпеливости или своеволия с милым под сомнительный пограничный венец юная особа рисковала еще и тем, что лишится даже тех скудных гарантий защиты от произвола мужа, которые предусматривались английскими законами той эпохи. Совершенно определенно можно утверждать, что рычаги воздействия на происходящее представители законных интересов невесты утрачивали с той самой минуты, как она произносила: «Да, согласна».

Фрэнсис Энн и лорд Стюарт, судя по всему, о побеге и тайном браке не помышляли даже после того, как миссис Тейлор затянула с апелляцией против решения лорда-канцлера о принципиальной допустимости их союза намного дольше положенных шести месяцев. Что до нее, то Фрэнсис Энн, похоже, ничуть не сомневалась в том, что окончательное решение будет принято в ее пользу, – и просто предалась ожиданию, сняв коттедж в Путни на пару с подругой, а Чарльз тем временем вернулся на континент и продолжил службу. Расстались они, обменявшись «обетами взаимной верности», а она в придачу еще и препоручила его заботам свою «собачку Дэш» в залог любви и верности. Наконец, в конце марта 1819 года последняя отчаянная попытка миссис Тейлор убедить лорда-канцлера была отбита, а их терпение было вознаграждено. И теперь, когда добро на их брак было получено, Франсис Энн оставалось устранить последнюю неувязочку. А именно: оговорить, что именно она, такая искушенная, со всего этого будет иметь.

Но из-под покровительства все-таки можно было ускользнуть – по крайней мере в части, касающейся собственности, заранее передав свое имущество попечительским фондам. Все, попавшее в руки попечителей согласно достигнутым до брака договоренностям, после его заключения мужу не отходило, поскольку формально жене не принадлежало. Вместо этого поименованные попечители (обычно родственники, друзья или адвокаты мужского пола) продолжали распоряжаться имуществом вступившей в законный брак дамы от ее имени и по ее поручению. Благодаря этому часть унаследованных денег или иных активов, унаследованных дочерью или причитавшихся ей по вступлении в брак, оставались надежно огражденными от посягательств мужа, и она могла использовать их как на собственное усмотрение, так и для передачи по наследству своим детям (если раньше их не выпросит у нее промотавшийся супруг для расплаты с кредиторами).

Для особо богатых наследниц в создании подобных добрачных попечительских фондов имелся не только практический смысл, поскольку со временем они станут им денежным подспорьем, но и чисто психологический. Они, несомненно, считали капиталы в таком доверительном управлении сугубо своими. «Истинной радостью было потратить столь внушительную сумму на приобретение новой обстановки для сэра Джона», – походя обронила леди Фрэнсис Шелли по поводу 70 000 фунтов, выложенных ею за обустройство их семейного дома, ибо доподлинно знала, что именно платежеспособность определяет баланс сил в брачном союзе и заведомо склоняет чашу весов в ее пользу. Да и женщины со средствами поскромнее могли себе кое-что позволить по части самоутверждения. При всей их зависимости от условий брачного договора, если выделенные жене средства (будь то хоть капитал, хоть земельная доля, хоть даже карманные деньги) попадали в руки нейтральных попечителей, готовых исправно производить выплаты с них в ее пользу без ограничения использования ею этого дохода на собственные нужды, жена все равно оставалась в полной финансовой зависимости от супруга, который мог оказаться и непредсказуемым в своей занятости, забывчивости или угрюмости, особенно на фоне долгов [35].

Именно с выделением личной собственности Гарриет как раз и была связана основная заминка в переговорах между Фейнами и Арбатнотом. Будучи той самой точкой, где дела сердечные сталкиваются с денежными интересами, условия брачного договора редко формулировались просто и ясно. Условия могли быть самыми запутанными, но, в целом, зависели от финансового благосостояния и источников доходов двух семейств. На то, чтобы все это обсудить, согласовать, провести через юристов, составить и подписать, наконец, обоюдно приемлемое соглашение, уходили недели, а то и месяцы, да и то лишь при условии одобрительного отношения обеих семей к предстоящему браку.

У Гарриет же с Чарльзом все обстояло куда менее благополучно. Миссис Фейн пусть и дала неохотное согласие и признала необходимость готовить младшую дочь «к этой свадьбе», не выказывая в частной переписке ни малейшей радости по этому поводу. Во всем семействе Фейнов, тем не менее, преобладало переходящее в уверенность подозрение, что ничем хорошим ее брак не закончится; и у Чарльза (небезосновательно) сложилось впечатление, что все их публичные заявления насквозь фальшивы, и в действительности Фейны как были ему врагами, так и остались. Натянутые отношения между сторонами никак не способствовали компромиссу, как и стесненность Чарльза в средствах, и переговоры по условиям брачного контракта быстро зашли в тупик.

Запрошенное Фейнами денежное содержание Гарриет в замужестве и, вероятно, весьма длительном вдовстве, Чарльз объявил «сокрушительным ударом» по его финансам и «несправедливостью» в отношении двух его сыновей и двух дочерей от первого брака в возрасте от семи до двенадцати лет. Его советники категорически возражали и против выделения им невесте 10 000 фунтов единовременно при вступлении в брак на размещение под проценты, и против гарантий последующих долей из его состояния каждому ребенку, который у них появится, – при том, что самому ему Фейны не желали позволять даже прикасаться к личному состоянию Гарриет, как и выделять ему хоть какое-то приданое. «Это, по-моему, беспрецедентно, чтобы такое обременение ложилось на мужа, когда ему самому нет никакой пользы от супружеского состояния, – по меньшей мере, так говорят и мой юрист, и все мои друзья, с кем я счел правильным посоветоваться», – жаловался по осени Веру вконец разобидевшийся Чарльз.

Действительно, неготовность миссис Фейн выделять дочери хоть какое-то приданое выглядела «очень необычной» по признанию даже лорда Уэстморленда, кузена и одного из попечителей Гарриет и потенциального гаранта брачного договора. Общепринятой была практика, чтобы в обмен на прописанные в нем гарантированные суммы выплат жене на карманные расходы и пособия по вдовству со стороны мужа семья невесты выплачивала жениху (или его отцу) свою долю вклада в будущий семейный бюджет молодоженов, и возврату эта выплата обычно не подлежала (если только сумма ее не была много выше среднего), даже если жена умирала вскоре после вступления в брак и бездетной, то есть, не успев толком попользоваться выделенными мужем деньгами сама и не имея наследников, которым с них могло бы хоть что-то перепасть.

Попечители и советники Фрэнсис Энн Вейн-Темпест тщательно проработали для нее все условия брачного договора таким образом, чтобы лорд Стюарт был «привязан к ее подолу» и являлся фактически пожизненным приживалом в обширных поместьях, остававшихся юридически в ее собственности; он не имел права продавать что бы то ни было из ее имущества без компенсации его полной стоимости равноценными землями или долями в акционерных капиталах, всякий раз рискуя при этом лишиться по неосмотрительности и этих своих скудных полномочий [36]. Однако даже они признавали, что, пусть и с учетом ожидаемых доходов его светлости [Чарльза Арбатнота] с поместий и шахт новой жены, ему должно было бы причитаться еще и безоговорочно выплачиваемое при вступлении в брак приданое. Вместо этого же по брачному соглашению он получал символические 10 000 фунтов в обмен на гарантированную Фрэнсис Энн пожизненную пенсию в размере 1000 фунтов в год с его ирландских имений, притом, что никакой надобности в этих деньгах у нее не было хотя бы по той причине, что вся унаследованная ею собственность оставалась в доверительном управлении ее же попечителей, и доходы с этого имущества как раз и предназначались ей же на случай вдовства.

При всем вышесказанном в аристократических кругах родители жениха часто отрицали свою заинтересованность в приданом невесты как средстве пополнить собственные денежные кубышки. Лорд Уиклоу «не желает ни шиллинга в приданое», сообщил лорду Аберкорну его поверенный предварительные итоги обсуждения условий возможного брака между старшим сыном и наследником первого и леди Сесил, четвертой дочерью второго, которой была выделена брачная доля в 10 000 фунтов. «Пусть останутся записанными на нее и ее дела», – посоветовал лорд Уиклоу, явно намекая на передачу этих денег в доверительное управление для сохранности и приумножения, чтобы впоследствии из накопившейся суммы выделять приданое будущим детям пары, выразив при этом готовность внести в этот трастовый фонд также 10 000 фунтов со своей стороны.

Из справедливости по отношению к миссис Фейн следует отметить, что ее непомерные требования, видимо, проистекали не от злонамеренного желания во что бы то ни было воспрепятствовать замужеству дочери. Просто ее преследовало пугающее виде́ние «Гарриет с дюжиной голодающих детей лет двадцать спустя», гнавшее ее в погоню и за пособием по вдовству побольше для своей младшенькой, и за гарантиями того, что ее будущая доля в наследстве не будет просто присвоена и растрачена ее мужем без всякой пользы и отдачи для нее и ее потомства. Чарльз же не делал практически ничего для того, чтобы развеять подобные удручающие картины, которые рисовало миссис Фейн ее взбудораженное воображение. Более того, он не раз заявлял, к ее крайней досаде, что на таких условиях, какие предлагает она, Гарриет «с таким же успехом может выйти замуж за собственного лакея», что и за него.

Не питая иллюзий относительно своей финансовой ситуации, Чарльз приходил во все большее раздражение еще и потому, что прекрасно понимал непозволительность для него такого широкого жеста, на который с легкостью пошел лорд Уиклоу. Давно прожив полученные в относительной молодости в наследство от родственников по материнской линии 23 000 фунтов, он теперь всецело зависел от жалования секретаря казначейства в размере 4000 фунтов в год, которое, во-первых, практически целиком расходовал на собственные нужды, а во-вторых, мог и потерять вместе с постом в случае отставки с правительственных постов своих друзей-тори. Не самая блистательная по сию пору карьера при склонности работать на износ едва ли позволяла рассчитывать на головокружительный взлет под самый ее занавес, а вот перспектива выхода на пенсию в 2000 фунтов в год, причитавшуюся ему за былые заслуги на дипломатическом поприще и пока что не востребованную, на каком-то этапе их супружества имела все шансы материализоваться. И сверх всего этого на нем висело долгов на десятки тысяч фунтов стерлингов, по большей части набранных за время крайне дорого ему обошедшегося пребывания в должности посла в Константинополе, о согласии занять которую он весьма сожалел, но усугубленных также и опрометчивой покупкой им по завышенной цене небольшого поместья в Нортгемптоншире.

Также Чарльз, судя по всему, отличался прискорбным неумением грамотно управлять даже теми небольшими деньгами, которые у него водились. В детальном балансе его доходов и расходов за последний год, которым он поделился с Вером, весьма внушительная сумма была отнесена на статью «Карманные расходы», из которых 300 фунтов ушли вообще не понятно на что, поскольку ни он сам, ни его секретарь отчитаться о том, на что именно были израсходованы эти деньги, оказались решительно не в состоянии. С известными мотами из бомонда он уже вроде бы давно не водился, однако привычку швыряться деньгами, судя по всему, со времен бурной молодости сохранил, возбуждая вполне обоснованные подозрения, не за карточным ли столом или ночными кутежами он транжирит такие деньги, что никак не могло добавить респектабельности его облику в глазах столь добропорядочной вдовы как миссис Фейн.

К ноябрю некое решение было, наконец, согласовано, но надежды Гарриет оно если и возродило, то ненадолго. Чарльз согласился застраховать свою жизнь на сумму выплаты в 10 000 фунтов в пользу вдовы в случае его смерти. Это был нередкий ход в тех случаях, когда жених был стеснен в средствах, однако в данном случае сразу же выяснилось, что у этого конкретного жениха не хватит собственных располагаемых средств даже на ежегодную оплату такого страхового полиса без залезания в неприкосновенную долю невесты (за которую, собственно, и шла вся грызня). Вычтя из суммы своих годовых доходов налоги и проценты по кредитным обязательствам плюс расходы на обучение сыновей в школе и Оксфорде, он, по его словам, ужаснулся: по его выходу на пенсию им с Гарриет на двоих останется жалкая тысяча фунтов в год на двоих на личные нужды. «Едва на хлеб обоим будет хватать», – прибеднялся он.

Последнее, конечно, было явным преувеличением. На 1000 фунтов в год безбедная жизнь новобрачным была заведомо гарантирована. Сельхозработник с семьей в те годы пусть и с трудом, но как-то выживали на 25 фунтов в год, а какой-нибудь трактирщик со всеми его домочадцами – на 100 фунтов. Но, конечно, по меркам той – особенно лондонской – жизни, к которой с рождения были приучены и Гарриет, и Чарльз, тысяча в год виделась полным нищенством. Ведь невеста как раз была из поколения дебютанток, воспитанных на сборнике нравоучений и назиданий Джейн Уэст «Письма к юной леди» 1806 года, где та предостерегала читательниц от замужеств, ведущих к резкому снижению дохода по сравнению с привычным, – а в случае Гарриет он составлял порядка 6000 фунтов в год на семью. «Доход, не обеспечивающий покрытия наших реальных (а не мнимых) нужд, – увещевала она юных читательниц, – бедствие достаточно весомое и для сокрушения тончайшей ткани счастья, и для подавления самых добрых нравов».

Из руководств по домохозяйству того времени следует, что при доходе в 1000 фунтов в год можно было рассчитывать нанять от силы пару служанок, повара, лакея и единственный экипаж с кучером и (или) конюхом, но никак не на дворецкого с экономкой, не говоря уже о десятках слуг, коих полагалось иметь богатым аристократическим семействам, поскольку это съедало бы всю тысячу, а то и две. Пока Чарльз сохранял за собою пост в казначействе, ему полагалась официальная резиденция на Даунинг-стрит, 12; в случае отставки он рисковал быть заживо погребенным вместе с Гарриет в далеком от столицы сельском имении или полагаться на гостеприимство родных и близких в столице, ибо аренда дома в Лондоне со всеми вытекающими накладными расходами были ему при чистом доходе порядка 1000 фунтов в год явно не по карману. Даже временное пристанище на Даунинг-стрит не избавляло от множества обязательных для членов столичного тона трат – на ложу в опере, роскошный и регулярно обновляемый гардероб, щедрые ужины для множества изысканных гостей, – всего этого им было не потянуть на тысячу фунтов в год. По оценке одного из современников, минимум располагаемых доходов, открывавший доступ в модный свет, составлял 5000 фунтов в год.

Чарльз, похоже, предложил слегка враждебно, чтобы миссис Фейн в таком случае взяла на себя регулярную выплату премий по страховому полису в пользу дочери, чем глубоко ее оскорбил. «Может показаться, что я настолько озабочена [браком], – писала она Веру, – что готова ему платить за женитьбу на моей дочери». Проблема ей виделась еще и в том, что кандидат в зятья подпал под нехорошее влияние своих друзей, которые и подбивали «его выдвигать одно требование за другим в надежде добиться наилучших [условий]», и что никого «ничуть не заботило», что будет с Гарриет и ее гипотетической дюжиной детей, когда они после его смерти погрязнут в нищете, гневно сообщала она Веру.

Ведение брачных переговоров обычно поручали членам семьи с деловой хваткой и, само собой, мужского пола, в данном случае, Веру, но и все остальные Фейны пристально следили за их развитием, и письма между гостиницей на окраине Сити, где обосновался Вер, и родовым имением Фейнов в Линкольншире так и сновали туда-сюда. Бессилие же против наглого попрания женихом представляемых Вером интересов семьи лишь накаляло обоюдное раздражение сторон. Чарльза, к примеру, глубоко возмутило письмо лично от будущей невесты, в котором та бесхитростно указывала ему, что возражения его поверенных – «нонсенс», и ему следует сделать все в точности так, как требует ее брат. В другом случае он разыскал лорда Уэстморленда «весь в тряске» от «эпистолы», полученной им от будущей свояченицы Каролины, которая написала Чарльзу нечто такое, что его светлость вынужден был признать обоснованность негодования жениха и сообщить Веру, что ее письмо «не очень-то прилично». Вышедшая годом ранее замуж за сына соседского помещика Каролина успела к тому времени написать множество писем также и своему брату, убеждая Вера твердо стоять на стороне братьев и сестер в противодействии этому браку.

Для Гарриет затяжное противостояние между родительской семьей и женихом явилось крайне неприятным отрезком ее жизни. С одной стороны, она видела логику в опасениях ее семьи и, похоже, понимала, за что бьются ее родные, поскольку и лично говорила Чарльзу, что без согласия семьи замуж за него не выйдет. С другой стороны, она сочувствовала своему избраннику, в полной мере сознавая, что его просто обложили всякими финансовыми обязательствами. «Для меня невыносимой была мысль, что я – твое разорение», – писала она ему под утро после очередной бессонной ночи в слезах. В ее «подавленности» был отчасти виноват и сам Чарльз, нещадно осыпавший невесту горькими, а порою и злыми упреками по поводу непомерных требований ее семьи, не говоря уже об обвинениях в том, что она нарушила данные ему обещания, оставлявшими ее «насквозь встревоженной и сокрушенной».

Обычно недели от помолвки до обмена клятвами проходили не столь напряженно. Будущим супругам дозволялось многое из того, что считалось недопустимым на стадии ухаживаний. Миссис Калверт не только позволила суженому своей Изабеллы сэру Джеймсу Стронгу в 1810 году пообжиться с нею в их лондонском доме в преддверии свадьбы, но и разрешила дочери принять его приглашение на ужин в его собственном. «Совершенно устала от [их] любви», – признавалась она, истосковавшись по другим лицам. И Уильям Литлтон в точности так же повадился дневать и ночевать в доме Спенсеров в недели между помолвкой и свадьбой; леди Сара признавалась тогда брату Бобу, что ежедневно с нетерпением ожидает мгновения, когда послышатся его шаги по коридору и любимый голос за дверями гостиной. Большинство пар, однако, до венчания оставались связаны лишь тонкими, как ниточки, и легко рвущимися узами, на что явно намекала и бабушка Сары, выражая надежду, что все у внучки с мистером Литлтоном сложится, поскольку их брак выгоден ее собственному сыну, отцу Сары. То есть, какая бы взаимная любовь ни связывала помолвленных, до заключения брака дело никогда не доходило до тех пор, пока не будут утрясены ко всеобщему удовлетворению денежные вопросы.

В случае с Гарриет остававшийся неразрешенным вопрос о страховке вынуждал ее признать, что достижение соглашения между Чарльзом и ее собственной семьей стало маловероятным, – по крайней мере без того, чтобы Чарльз, приняв требования ее родных, не поставил на грань финансового краха их с ним собственную молодую семью. Тут она и решила, – хотя сама мысль об этом делала ее «совершенно несчастной», – что самое разумное для нее – расторгнуть помолвку. И во второй раз за пару месяцев ее преисполненное меланхолии, хотя, возможно, и недостаточно решительное письмо на этот счет полетело к Чарльзу в Лондон.

Роман их зашел настолько далеко, опасалась Гарриет, что теперь ее будет «оскорблять всякое создание», если она отвергнет его, да еще и выставляя корыстолюбивым. Однако она была далеко не первой дебютанткой, чья помолвка разваливалась по финансовым причинам. У Эстер Аклом, принявшей в июне 1811 года прямо на концерте предложение Томаса Нокса, племянника мистера Калверта и наследника его титула виконта, помолвка к зиме была расторгнута по той же причине неспособности сторон согласовать брачный договор. И в их случае причиной стали изматывающие переговоры по финансовым вопросам: по осени семьи «голубков» были между собою «на ножах» по признанию миссис Калверт, которая к тому же пришла к выводу о том, что отец помолвленной мистер Аклом попросту человек крайне неприятный и обременяющей ее излишними хлопотами. «Так и держится за свои требования, – писала она в своем дневнике, – и это при том, что они значительно превышают возможности мистера К. по его нынешним доходам». Тут важно отметить, что ее свояк до сих пор не унаследовал от своего 82-летнего отца ни титула, ни состояния, хотя они ему и причитались. Не будь тот таким сказочным по тем временам долгожителем, брак между Томасом и Эстер вполне мог бы и состояться, поскольку уладить формальности было бы много проще. То ли дело герцог Бедфорд, щедро передавший еще при жизни своему сыну и наследнику лорду Тавистоку перед вступлением того в брак в 1808 году одно из своих имений в Бедфордшире с годовым доходом около 6000 фунтов, – такой суммы вполне хватило бы мистеру Аклому для снятия возражений против брака дочери, после чего у молодых не было бы оснований проклинать излишне крепкое здоровье зажившегося отца несостоявшегося жениха.

Но случилось так, как случилось, и, когда незадолго до Рождества 1811 года переговоры окончательно зашли в тупик, Эстер и Томас просто вернули друг другу портреты и письма, которыми обменивались в беззаботные дни ухаживания, и без видимых мук пошли дальше каждый своим путем – к превеликому восторгу семейства Ноксов. «В жизни не видела ничего равного поведению команды Акломов – с их мисс во главе», – иронизировала по тому случаю миссис Калверт. Однако у Гарриет подобные попытки просто разойтись с Чарльзом, как в море корабли, напротив, повлекли лишь усугубление бурлений. Похоже, ее отчаянное послание побудило лагерь Арбатнота резко пойти на попятную. Еще недавно настаивавшие «на решительной невозможности пожертвовать требуемым годовым доходом» ради достижения соглашения, – что с негодованием поминала им Гарриет, – жених с его поверенным вдруг с готовностью сообщили ей, что это «его ничуть не огорчит», поскольку «не пойдет в ущерб его детям [от первого брака]», и что он «с легкостью изыщет [средства на] страховку». Ошеломленная Гарриет даже не понимала, негодовать или радоваться. Поначалу вознегодовала: он же учинил столько трудностей, а они оказались «полностью воображаемыми», и вообще вел себя жестоко!

«Это истинная правда, что я обещала выйти за него», – писала она Веру, снова взявшему на себя миссию посредника, на этот раз по части передачи ее гневных упреков жениху, – и добавила, что, если бы Чарльз настаивал на выполнении клятвенных обещаний, которыми они обменялись, и она почла бы за честь сдержать свое слово. Но тут она с особой подчеркнутостью просила брата донести до понимания того, что угроза срыва была самым болезненным из всего, что он только мог ей причинить. «Все эти денежные дискуссии вызвали у него великое раздражение против моей семьи», – признавала она, отдавая себе при этом отчет и в том, что заключение брака между ними сейчас повергло бы в горе ее мать, а ответственность за это ей бы не на кого было возложить, кроме как на Чарльза. «Он разрушил былую сердечность моих отношений с родней», – сетовала она. Вот если бы им дали вступить в брак сразу и до начала всех этих переговоров. «Я с ним совершенно счастлива: он такой милый и замечательный, и я настолько к нему привязана, что иного и помыслить не могу», – признавала она же.

Понятно, что миссис Фейн и Каролина пришли в полный восторг от крушения этого романа, и Чарльз, заработавший себе своим поведением сомнительное звание «смертельного врага» Каролины, это прекрасно понимал. Когда Вер спокойно и вежливо предложил оформить расторжение неудачной помолвки «по обоюдному согласию сторон и во избежание взаимных неудобств», он, похоже, смирился с неизбежностью такого исхода, хотя и ответил с прискорбием: «Я люблю ее в этот момент намного больше, чем, вероятно, было когда-либо доступно пониманию любого из вас». Своей сестре Вер посоветовал прекратить «словесную войну», а после расторжения помолвки и возврата друг другу писем, безделушек и знаков внимания, «предать все это гробовому забвению», добавив, зная своеволие Гарриет: «…и больше никаких свиданий [с бывшим женихом] быть не должно!».

Сюжет, вполне тянувший на целый любовно-сентиментальный роман той эпохи, был бы не полон без счастливой развязки. Лорд Уэстморленд давно полагал весь этот спектакль, устроенный вокруг его кузины, совершенно излишним. И, когда Чарльз обратился к нему за советом, граф только что не покатился со смеху, услышав от старого приятеля, что вся семья его двоюродных держит его за врага. Лично он был уверен, что сама Гарриет вовсе не желала отказываться от всей этой затеи. Да и Вер, хотя и подвел все собственноручно к расторжению помолвки, также, судя по всему, и сам ничуть не верил в то, что его сестра действительно хочет навсегда расстаться со своим возлюбленным. Да, она была зла на Чарльза из-за всей этой истории, и он об этом знал, но знал он и о том, что любовная переписка между ними продолжается. Вероятно, он был тронут его искренним изъявлением любви к его сестре; а может, успев лично узнать Арбатнота куда лучше, чем братья, стал одобрительно относиться к помолвке. А может, ненавидя всю жизнь собственную банковскую карьеру, Вер прельстился идеей заполучить в шурины секретаря казначейства – человека, занимающегося не ростовщичеством, а надзором за бережным расходованием казенных средств. Вне зависимости от причины он поддержал лорда Уэстморленда и также пригласил (к острому недовольству своей матери) Чарльза в гости к ним в Фулбек-Холл, их семейное гнездо в Линкольншире, сразу же после роспуска Парламента на рождественские каникулы в конце декабря.

«В моем нынешнем состоянии ума я уж лучше уберусь куда подальше с глаз долой», – пригрозила миссис Фейн, узнав об этом приглашении, но угрозы не исполнила, а когда Чарльз и впрямь прибыл к ним под Рождество, результатом стало примирение. Едва не брошенные в топку документы по финансовым аспектам брачного соглашения достали, и в канун Нового 1813 года жених подписал требуемые от него гарантии в пользу Гарриет, так что теперь ей оставалось злиться на него лишь за то, что он тянул с этим так долго. Вероятно, он преувеличил в беседе с невестой степень легкости, с которой ему удалось изыскать средства на ее страховку, но дело было сделано: в трастовый фонд, проценты с которого предназначались для оплаты премии по ее полису, были вложены государственные облигации на сумму в 10 000 фунтов, принадлежавшие его заступающему со следующего года на пост в казначействе коллеге Стивену Лашингтону и его тестю, которые Чарльз обязался со временем заместить собственными средствами или закладными. Все возражения советников Чарльза были отметены, и он согласился также (по совету лорда Уэстморленда) и на требуемую Фейнами единовременную выплату Гарриет тех же самых 10 000 фунтов страховки в случае своей смерти, поскольку это был его единственный денежный вклад в семейный капитал согласно условиям брачного договора. Собственные средства Гарриет, между тем, оставлялись записанными на нее и предназначались для ее личного пользования, хотя миссис Фейн и поубавила непреклонности, пойдя на одну ключевую уступку Чарльзу: в случае падения его личных доходов ниже уровня в 4000 фунтов в год ему причиталась часть дивидендов с капитала ее дочери. После этого всем оставалось лишь последовать озвученному Вером-миротворцем мудрому совету «гнать из мыслей и разговоров все последние события».

Наконец 31 января 1814 года, всего через два дня после подписания и заверения печатью достигнутого соглашения, сведенные звездами возлюбленные обвенчались. Церемония почти наверняка состоялась в Фулбекской церкви, настоятелем которой был Эдвард Фейн. Гарриет была счастливее, чем когда-либо, сознавая, что не ошиблась со своим необычным выбором; Чарльз «весь пламенел от любви… и гордости» за свою новую жену. Затянувшаяся на полгода из-за сложных переговоров помолвка их оказалась крайне долгой по стандартам эпохи Регентства. Обычно от принятия невестой предложения до шествия молодых под венец проходило не более пары месяцев. После же подписания брачного соглашения венчаться можно было хоть в тот же день. Если только невеста вдруг не заколеблется…

Поскольку венчалась Изабелла в церкви, ей, правда, пришлось еще и приводить дареное модное платье со слишком глубоким вырезом в соответствие со строгими правилами приличий с помощью не то поддевки с длинными рукавами, не то шали поверх плеч. У венчавшихся на дому свободы выбора было много больше, и обряжаться они могли хоть в самое роскошное вечернее платье с прицелом на его последующее использование для выходов в свет, поскольку белый был уместным цветом не только подвенечного наряда, но и, в целом, в непреходящей моде. Какой бы стиль невеста ни предпочла, не было, похоже, более лестного для нее комплимента, чем прочесть о себе в газетах, что она выглядела «интересной» в своем брачном наряде, поскольку именно этот эпитет регулярно и не без подобострастия использовался в прессе эпохи Регентства для описания изысканности стиля и безупречности вкуса выходящих замуж молодых аристократок.

В то время как о подвенечном платье Изабеллы милостиво позаботилась ее тетушка, о гардеробе в приданое, с которым молодая жена вступит в новую жизнь, так или иначе обязаны были позаботиться родители. На выделенные ей на это отцом и матерью деньги Изабелла несколько недель выбирала и приобретала все необходимое как в лавках по соседству с их домом в Хертфордшире, так и в самых модных заведениях Вест-Энда, Обязательные предметы одежды бесспорно включали муслиновые платья, шелковые и атласные спенсеры [38], котиковое боа и всевозможные шляпки, плюс кружева на оторочку на подаренные бабушкой специально на это 100 фунтов. Обычно в этот же набор входило вообще все – от перчаток до обуви, и от чулок до ночных сорочек. Масштабы закупок зависели от глубины карманов родителей невесты; случалось, что портные напрягались, исполняя единоразовые заказы на пошив шестидесяти дамских платьев – по утреннему и вечернему на каждый день предстоящего заказчице медового месяца.

Естественно, приобретение вещей в приданое порою обходилось безумно дорого. В 1801 году герцог Девонширский выложил более 3300 фунтов (250 000 фунтов по нынешним ценам) на заказ старшей сестре Гаррио к свадьбе лучших нарядов от поставщиков самой принцессы Уэльской. По сравнению с этим 850 фунтов, выделенные в 1813 году леди Саре, могли бы считаться умеренной суммой, если бы не тот факт, что эта сумма была выше годового располагаемого дохода 98 % населения страны. Так что обеим этим невестам все явно завидовали, пусть и не настолько, как богатейшей наследнице Кэтрин Тилни-Лонг, которой в 1812 году досталось в приданое всякой всячины на 20 000 фунтов с лишним, включая коллекцию красивейших ювелирных гарнитуров с рубинами, изумрудами и жемчугами.

Кстати, драгоценности должны были непременно присутствовать в убранстве невесты в день свадьбы, включая, как правило, и наследственные семейные, и полученные в дар к свадьбе. Миссис Калверт, конечно, вправе была насмехаться над «увешанной гроздьями украшений» леди Анной Марией Стэнхоуп в день ее венчания с будущим герцогом Бедфордом в 1808 году, но «бедная» невеста явно не имела иного выбора, кроме как надеть на себя разом и жемчуга, завещанные бабушкой жениха «будущей суженой внука», и «роскошный крест с алмазами», и «драгоценные камни», подаренные ей по случаю свадьбы королевой Шарлоттой и принцем-регентом. И все это вопреки тому, что, по свидетельству все той же миссис Калверт, в простом муслиновом платье и без всяких украшений Анна Мария смотрелась много милее. Так что собственной дочери она, несомненно, посоветовала поизбирательнее подойти к выбору украшений из шкатулки, полной подарков невесте от двоюродных Ноксов, – ожерелий, серег, брошей и браслетов.

Нередко одаривал будущую жену предсвадебными подарками и сам жених. Уильям Уэлсли-Поул, будущий супруг-разоритель Кэтрин Тилни-Лонг, к свадьбе преподнес ей в подарок ошеломительный гарнитур из усыпанных бриллиантами ожерелья, серег и тиары, в которых она и принесла ему клятву супружеской верности, еще не подозревая по наивности, что 25 000 гиней (свыше 1,5 миллионов фунтов на сегодня), потраченные им на эту роскошь, де факто авансом оплатила она сама из отдаваемого ею мужу на разграбление наследства.

Вдобавок к подаркам личного характера жениху по традиции полагалось преподнести в дар невесте хотя бы одну новую карету. Эта покупка стояла в ряду скорее хозяйственных приготовлений к будущей совместной жизни, которые были, по существу, куда важнее подготовки к церемонии бракосочетания, как таковой. У лорда Дунканнона и леди Марии Фейн предсвадебные недели были плотно заняты выбором мебели и посуды, наймом прислуги и организацией быта в их новом доме. Лорд Элторп перед свадьбой съехал с холостяцкой квартиры в Олбани [39] (снятой после него лордом Байроном) и арендовал для себя с Эстер дом на Пэлл-Мэлл; а вот Чарльз Арбатнот ограничился полной сменой обстановки в спальне, предназначавшейся невесте, которая, впрочем, хотя и была польщена, считала это излишним баловством. «Да оставь уже все так, как есть, – умоляла его Гарриет по поводу затеянного им обустройства дома, – просто дай мне с моей горничной въехать».

В день свадьбы запряженная четверкой лошадей новехонькая карета с раннего утра стояла наготове в конюшне, чтобы сразу после венчания умыкнуть молодых к месту, выбранному ими для проведения медового месяца. Ведь в эпоху Регентства свадьба по моде, похоже, подразумевала, что чем короче, скромнее и непринужденнее она пройдет, тем лучше.

Даже столь безмерно состоятельная пара, как леди Фрэнсис Энн Вейн-Темпест и лорд Чарльз Стюарт, чья склонность к пышным роскошествам и помпезным излишествам в последующие годы станет чуть ли не символом предосудительной вульгарности, свадьбу сыграли сравнительно тихо. Хотя полсотни приглашенных на нее «близких друзей» по меркам эпохи Регентства были внушительным сборищем, роль гостей была скромна: собравшись вечером 3 апреля 1819 года, вскоре после долгожданного вердикта Канцлерского суда в пользу пары, в доме леди Антрим на Брутон-стрит, они просто поприсутствовали при назначенном на девять вечера и занявшем меньше часа обряде венчания у нее в гостиной и вскоре разъехались. Ну а уж лорд Каслрей, брат Чарльза, и вовсе предстал во всей красе своей беззаботной непринужденности, опоздав к венчанию по причине того, что тем же вечером принимал гостей на домашний ужин у себя.

Никаких поминутно расписанных программ свадебных торжеств также не имелось, а потому и накладки, которые сегодня выглядели бы катастрофичными, воспринимались с легкостью и гостями, и газетчиками. Гаррио и ее жених лорд Гренвиль, рассказывала читателям Morning Post, битый час протоптались перед домашним алтарем, поскольку декан Виндзорский по каким-то причинам к девяти часам вечера в особняк ее отца так и не прибыл, и герцогу Девонширскому пришлось срочно послать за местным викарием, чтобы тот обвенчал их вместо него. Еще хуже прошло не сулившее ей ничего доброго венчание наследницы Кэтрин Тилни-Лонг в церкви Св. Якова на Пиккадилли в 1812 году: посреди обряда выяснилось, что жених забыл купить невесте обручальное кольцо, и проведение обряда пришлось приостановить, послав гонца к ближайшему ювелиру.

Однако при всей неформальности обряда бракосочетания эпохи Регентства современная британская невеста, окажись она магическим образом перенесенной туда во времени, нашла бы в церемонии его проведения много знакомого. Фрэнсис Энн, как тогда было принято, сопровождали две «подружки невесты» (в ее случае действительно таковыми и являвшиеся, хотя зачастую в те годы эту роль играли сестры). Затем ее «отдали», как любую другую невесту того времени и многих из нынешних, – и на место ее отца заступил герцог Веллингтон, явно пользовавшийся особой популярностью в качестве исполнителя роли посаженого отца наряду с принцем-регентом на свадьбах дочерей своих старых и добрых высокородных друзей. Далее обряд венчания проходил вполне узнаваемо для всех, кому в наше время доводилось через него проходить в англиканской церкви, включая обмен клятвами верности; хотя, конечно, невеста в ту пору клялась не только «любить и лелеять» своего мужа, но и беспрекословно «повиноваться» ему, зато была единственной из их четы, кому причиталось обручальное кольцо. И, конечно же, никаких гимнов во время венчальной службы не исполнялось, и поцелуями в знак того, что они стали мужем и женой, молодые не обменивались. Любые демонстративные проявления на публике такого рода сантиментов в ту пору были немыслимы.

Зато прослезиться на людях по случаю заключения брака испокон веков не возбранялось никому. Леди Антрим чуть ли не с гордостью сообщила леди Фрэнсис Шелли, что ее дочь «пролила обильные слезы» на церемонии своего бракосочетания; но ведь и леди Анна Мария Стэнхоуп в день своей свадьбы в 1808 году по свидетельству миссис Калверт «все время плакала». Да и не одних лишь невест ошеломляла эта вселяющая «ужас» перспектива (кстати, и под «ужасом» в эпоху Регентства понимался скорее «благоговейный трепет» перед неизбежным). По свидетельству сестры Уильяма Литлтона, пока они добирались из Мейфэра в Уимблдон на его свадьбу с леди Сарой, ее брату вполне хватило времени на то, чтобы вконец изнервничаться по поводу приближающегося обряда венчания. «Вот как узнает она сейчас карету, так у нее сердце-то и зайдется!» – воскликнул он при въезде в приусадебный парк по воспоминаниям любящей сестры, полагавшей, что и у него самого сердце «в тот момент едва ли билось ровно, мирно покоясь на своем месте». Его тревога до того ее тронула, что она взяла брата за руку, дабы его приободрить. «Не надо! Не побуждай меня на преждевременные слезы!» – такую странную отповедь получила она от него в ответ на сестринское сочувствие. Когда же пришло время крошечному кортежу из восьми собравшихся «чинно прошествовать» в церковку при поместье, то миссис Поул-Кэрью тут же получила возможность убедиться, что не только ее любимый брат, но и его невеста и ее будущая свояченица была настолько перенапряжена тем, что им предстоит, что она выглядела «так, будто едва держалась на ногах».

Обратный путь из церкви к дому дался всем куда бодрее. Сообразно с обычаями раннее дневное бракосочетание полагалось увенчивать déjeuner [40], как тогда в бомонде называли свадебный ланч, у родителей новобрачной, и Спенсеры выставили гостям по случаю праздника легкое угощение, включая «большущий кремовый торт», пришедшийся весьма по вкусу миссис Поул-Кэрью. Бывало, что по случаю ранних свадеб потчевали и пообильнее. К примеру, после состоявшегося в четыре часа пополудни обряда венчания леди Анны Марии Стэнхоуп с лордом Тавистоком собравшимся предложили отметить свадьбу не только фуршетом, но и аналогом дискотеки эпохи Регентства – танцами в саду под военно-духовой оркестр полка его светлости.

При полностью домашней вечерней свадьбе на дому у жениха и невесты были хорошие шансы на то, что все гости им давно знакомы по совместным застольям, и при таких «совиных» венчаниях счастливая пара часто имела возможность сесть в карету и уехать к месту проведения медового месяца прямо из-под венца. В 1804 году леди Сара Фейн с лордом Вильерсом также быстро уехали из Лондона, после того как завершилась церемония бракосочетания в доме ее отца. На следующий год их примеру последовали сестра Сары леди Мария и лорд Дунканнон, также отбывшие прочь из Лондона сразу же по завершении назначенного на девять вечера обряда венчания. При этом новоявленной свекрови Марии леди Бессборо остатка вечера после отбытия молодых хватило еще и на какой-то дежурный визит, и на записку любовнику, и на то, чтобы отправиться вместе с мужем в гости к ее сестре в Чизвик.

Но даже и венчавшиеся засветло редко уделяли более пары часов тому, чтобы отметить это событие в кругу родных и близких. Миссис Поул-Кэрью с братом Уильямом, выехав из центра Лондона в два часа пополудни, попрощались со Спенсерами и отбыли из Уимблдона обратно уже в начале пятого вполне довольные тем, как все сложилось. Она оставила новобрачных Литлтонов «похрустывающими он сухариками, она печеньем, сидя бок о бок на софе с лучащимися любовью и радостью лицами». В их случае никакой кареты для отъезда в свадебное путешествие не требовалось. Вместо этого лорд и леди Спенсер «немедленно уехали сразу же после обеда», оставив Уимблдонское имение в «их полном распоряжении на весь медовый месяц».

Как видим, само по себе выражение «медовый месяц» со времен Регентства изменений не претерпело, чего никак нельзя сказать о вкладываемом в него смысле. Это в наши дни под ним понимают разгульный отпуск молодых после свадьбы; а в ту пору это был «первый месяц супружества, в котором нет места ничему, кроме нежности и счастья», если верить толковому словарю Сэмюэла Джонсона. Впрочем, за полвека с лишним, минувшим со времени его издания, понятие «медовый месяц» как раз и стало на глазах трансформироваться в направлении того, что под ним понимается в наше время. В XVIII веке путешествия в медовый месяц обычно ограничивались объездом молодыми родни для получения поздравлений и подарков в компании кого-нибудь из братьев, сестер или подружек новобрачной. Именно к эпохе Регентства в высших кругах стал приживаться обычай, по которому новобрачные удалялись из общества куда-нибудь подальше, чтобы провести свой медовый месяц (или хотя бы неделю-другую) наедине, вкусить прелестей брака, конечно же, но также еще и получше узнать друг друга.

Приют молодоженам на время медового месяца обычно предоставлял кто-нибудь из родственников, освобождавших им под это загородную усадьбу. Свежеиспеченные лорд и леди Стюарт последовали возобладавшей моде и умчались в красивой почтовой карете с четверкой в загородный дом лорда Каслрея в Кенте вечером после свадьбы, где и провели первую неделю медового месяца в компании животных из домашнего зверинца супруги хозяина. Ясно, что уединение им понравилось и возвращаться в светские круги они не спешили, поскольку, когда Каслреи нагрянули к ним, вернее, к себе из Лондона с кучей гостей, молодожены тут же съехали и перебрались в усадьбу Уайлдернесс-хаус, уступленную им дядей Чарльза лордом Кэмденом, где провели еще неделю в приватных радостях.

Молодым, привыкшим до вступления в брак общаться, в основном, с лицами каждый своего пола, и обычно вовсе не имевшим возможности проводить время наедине с представителями противоположного пола, внезапное попадание в ситуацию многодневного пребывания наедине друг с другом, естественно, давалось непросто, и именно поэтому их уединение редко оставалось вовсе не нарушаемым. Уильям и леди Сара, к примеру, провожая из Уимблдона миссис Поул-Кэрью, взяли с нее твердое обещание вернуться «отужинать и переночевать там в ближайшее время». В точности так же и новоявленная леди Дунканнон с радостью приняла гостей в лице своей мачехи и ее сестры леди Сары Джерси, которая по итогам визита сообщила леди Бессборо, что Мария им пела и играла, пребывая в хорошем расположении духа. Интересно, однако, что семья сочла необходимым опровергнуть газетные сообщения о том, что Дунканноны прервали свое медово-месячное уединение на первой же неделе после свадьбы ради того, чтобы принять приглашение отужинать с герцогом и герцогиней Девонширскими, поскольку это, очевидно, свидетельствовало бы о том, что не все у молодоженов складывается благополучно.

Для недавних дебютанток только что с рынка невест медовый месяц становился первым в жизни глотком воздуха свободы, получаемой вместе с переходом из девиц в матроны. Гарриет Фейн была одной из множества тех, кому не терпелось расправить крылья, вот она и умоляла Чарльза вывезти ее на Средиземное море, а именно, в Испанию, где еще недавно сражались ее братья-офицеры. Но из-за того, что растерзанная войной Европа оставалась не самым гостеприимным местом для путешественников на день их свадьбы в январе 1814 года, ей пришлось вместо этого довольствоваться медовым месяцем с Чарльзом в сельской глуши Нортгемптоншира, отложив средиземноморские амбиции до лучших времен.

Уильям Литлтон и леди Сара, однако, были преисполнены решимости отважиться на вылазку куда-нибудь подальше в поисках мало-мальских приключений, прежде чем приступать к размеренной семейной жизни, ведь Сара в бытность дебютанткой всем сердцем желала именно этого, полагая, что «юным леди модно пускаться в странствия», да и Уильям жаждал этого не меньше нее. Столкнувшись с той же проблемой, что и Гарриет, они просто решили выбрать направление побезопаснее средиземноморского и выбрали достаточно нетипичный для британских туристов в Европе маршрут. В конце июня 1813 года молодожены отбыли на паруснике в Швецию, где (после двухнедельного и не без шторма путешествия) несколько месяцев путешествовали по стране, знакомясь с ее природой, культурой и достопримечательностями. Весь этот опыт пришелся Саре по душе еще и благодаря «неустанному, непомерному и при этом еще и всевозрастающему доброму вниманию» к ней со стороны «мистера Л.». Из Швеции они, повинуясь спонтанному порыву, переехали в Санкт-Петербург, – и это было даже несколько отчаянное решение, поскольку Наполеон лишь годом ранее отступил из Москвы, – и, в отличие от него, продержались в морозной России до мая 1814 года, видимо, в ожидании полного поражения и отречения Бонапарта, дабы спокойно и без риска вернуться на родину транзитом через Германию и Францию.

Магдален Холл в юности

Отвага Литлтонов, не позволивших затяжной войне порушить их мечты о свадебном путешествии за границу и проведших на континенте – вдвоем и без сопровождения – почти полтора года, конечно же, впечатляет. Однако их медовый месяц все-таки никак не тянет на звание самого экстравагантного за всю эпоху Регентства. Пальму первенства по этой части однозначно заслуживает чета де Лэнси, планы которых война с Францией не просто преобразила, но и едва не сорвала вовсе. Идиллически складывавшийся для новой леди де Лэнси медовый месяц в апреле 1815 года не более чем через десять дней был нарушен доставленным им в тихое шотландское имение приказом ее мужу срочно вернуться из отпуска на действительную воинскую службу за морем.

Роман у Магдален развивался бурно. Славный ветеран полковник сэр де Лэнси, едва переступив порог их семейного дома в Эдинбурге шестью месяцами ранее, сразу же завоевал ее сердце. Высокий брюнет, блестящий потомственный офицер родом из Америки, увешанный военными крестами, этот красавец, прибывший в их столицу на первый в его жизни тыловой пост заместителя генерала-квартирмейстера в Северной Британии, не мог не произвести переполоха среди юных знатных шотландок. Но именно Магдален, двадцатиоднолетняя дочь шотландского баронета и видного ученого [41], попалась ему на глаза и очаровала его своей нежной красотой и развитостью ума. К декабрю тридцативосьмилетний де Лэнси стал завсегдатаем загородного дома ее отца в Данглассе в тридцати милях от Эдинбурга, а к марту было объявлено о скорой свадьбе. Вступив 4 апреля в священный брак в исторической францисканской Greyfriars Kirk в самом центре Эдинбурга, молодые отправились обратно прямиком в Дангласс в надежде провести там тихий и романтичный медовый месяц с видом на Шотландское море и лесистые холмы Ламмермура в преддверии будней супружеской жизни.

Так бы оно все там для них, вероятно, счастливо и сложилось, если бы еще раньше не начали сгущаться над континентом зловещие тучи возобновления войны. 26 февраля Наполеон сенсационно бежал со средиземноморского острова Эльба, куда был сослан годом ранее после отречения, и вернулся обратно во Францию. Практически не встречая сопротивления со стороны ранее находившихся под его командованием сил, бывший император к концу марта без особых проблем восстановил свое правление и снова пошел войной на всю Европу. Новость эта стала пугающе неожиданной не только для уставшей от войны нации, но и для новобрачных де Лэнси. То есть слухи о бегстве Наполеона с Эльбы до сэра Уильяма, возможно, доходили и до свадьбы, но он, подобно большинству военных, не почитал их достаточным основанием для тревоги, поскольку, во-первых, все это походило просто на дерзкую попытку реванша со стороны низвергнутого лидера французов, а во-вторых, казалось быстро и легко пресекаемым. Поэтому, лишь когда к их дому в Данглассе прискакал прямо по парадной аллее на взмыленной лошади вестовой с приказом полковнику немедленно вернуться в расположение конной гвардии, до молодых начали доходить истинные масштабы последствий наполеоновского побега. Герцог Веллингтон в Брюсселе вовсю готовился к возобновлению войны с Францией, а потому первейшим делом и призывал давнего соратника де Лэнси под свои знамена на привычную тому роль главного квартирмейстера. Приказы такого рода не обсуждают, и Уильям – пусть даже и вопреки своей воле – вынужден был отбыть обратно в Лондон всего через семнадцать дней после венчания. Ему, должно быть, думалось, что на этом его медовый месяц и закончился преждевременно в силу официального распоряжения.

Сэр Уильям де Лэнси в форме полковника, 1814 год

Но он недооценил свою молодую жену. Вместо того, чтобы смириться с разлукой и тихо ждать у себя в Шотландии весточек от него, Магдален настояла на том, чтобы он взял ее с собою в Лондон, а оттуда в Брюссель, видимо, сочтя это хоть какой-то перспективой продолжения медового месяца. Это был отчаянно смелый шаг. Конечно, она, как жена высокопоставленного офицера, вправе была рассчитывать на то, что вовсе без крыши над головой и неких бытовых удобств не останется, однако театр военных действий – не опера, и добровольная отправка туда была сопряжена для нее с колоссальным риском. Ведь при неблагоприятном сценарии – реванше Наполеона, поражении союзников и гибели мужа – она могла застрять на чужбине без средств к существованию, друзей и семьи и всякой возможности эвакуироваться на родину перед лицом потенциально свирепых и люто жаждущих мести французов. Но даже и при успешном исходе миссии союзников победа могла прийти не скоро. Магдален могли предстоять долгие недели неопределенности и тревоги, да еще и впервые в жизни в полном одиночестве в чужой стране. Имея за плечами двадцать два года военной карьеры, сэр Уильям понимал это куда лучше своей молодой жены. Но идея не расставаться оказалась слишком соблазнительной, чтобы отказаться от нее. Так, в начале июня Магдален в «мятущемся расположении духа» покинула Англию и присоединилась к мужу, обосновавшемуся в брюссельском особняке графа де Ланнуа по соседству с Веллингтоном.

Ее там ждала приподнято-праздничная атмосфера, плохо вязавшаяся с подготовкой к войне, которая хотя и велась с полной серьезностью, но как бы на заднем плане, а то, что она наблюдала с некоторым даже неодобрением, состояло в продолжении веселой светской круговерти с участием британских семейств наподобие Кэпелов и Ленноксов на фоне всевозрастающей численности высаживающихся в Бельгии солдат и офицеров. Ни Магдален, ни Уильям не питали ни малейшего интереса к вечеринкам и пикникам здешних британских богачей. Все его свободное время они проводили исключительно наедине друг с другом. «К счастью, дел у моего мужа там почти не имелось, и на службе он проводил от силы по часу в день», – наивно-беззаботно вспоминала она. На самом же деле опьяненный любовью полковник, всю жизнь славившийся добросовестностью и верностью долгу, должно быть, просто договорился с подчиненными ему штабными офицерами о том, чтобы они взяли оперативное планирование на себя, высвободив ему время для создания у его молодой супруги хотя бы видимости продолжения вынужденно прерванного медового месяца. В конце концов, будучи главным квартирмейстером, он нес персональную ответственность за размещение и снабжение семидесятитысячного британского воинского контингента в Европе. И то, насколько мучительно ему давалось балансирование на грани разрыва между велениями головы и сердца, его сослуживцам было прекрасно видно. «Бедняга де Лэнси все вздыхает по своему коттеджу в Каледонии посреди полной неясности перспектив всей его дальнейшей воинской репутации», – сочувственно отметил один из его младших офицеров.

Дожидаясь день за днем его возвращения со службы, Магдален все никак не могла свыкнуться со своим новым статусом жены высокопоставленного военного и высоким званием леди де Лэнси и коротала время, сидя у окна и рассматривая важных соседей, прогуливающихся при параде по прилегающему парку. По ее собственному признанию ни Брюсселя, ни его обитателей она за все проведенное там время толком и не видела. Они с Уильямом обычно выходили на прогулку в три часа пополудни, когда все местные обедают, а сами обедали в шесть вечера, когда местное общество как раз выходит в свет. Так что весь круг общения в Брюсселе для нее сводился, помимо мужа, к паре его сослуживцев, которых он изредка приглашал разделить с ними трапезу. Сами они приглашений куда бы то ни было не принимали. Полковника де Лэнси не привлекали ни скачки, ни пьянки, занимавшие досуг других офицеров; а Магдален было жалко времени на утренние визиты к их женам или вечерние посиделки в гостях. В общем, это была «сцена счастья столь идеального, столь незамутненного, – вспоминала она позже, – что я наслаждалась жизнью во всей ее полноте».

Но, конечно, вопреки кажущемуся благополучию, этот их медовый месяц никак нельзя назвать счастливым в традиционном понимании. Под самой поверхностью мнимой идиллии таились страшные тени. Магдален в ужасе сознавала, что решающая битва неумолимо приближается, и новая разлука с мужем ей предстоит гораздо скорее и при куда более тревожных обстоятельствах, нежели она могла себе представить, выходя, озаренная улыбкой, из церкви десятью неделями ранее.

Ян Виллем Пинеман. «Битва при Ватерлоо». На эскизе – раненый сэр Уильям

Как только подтвердилось, что Уильям выжил, Магдален преисполнилась отчаянной решимости добраться к нему – и пустилась в путь не просто опасный, а из разряда немыслимых для молодой особы, которую супруг всячески до этого оберегал. Дорога на Мон-Сен-Жан, куда его доставили, была битком забита обозами с ранеными, а по пути ее то и дело донимали прусские солдаты, так и норовившие ворваться в ее зашторенную карету, а один так и вовсе долго преследовал ее, угрожающе размахивая оголенным клинком. Затем при проезде через Ватерлоо вдруг отчаянно заржали даже ее лошади, не выдержавшие запаха крови и первой гнили от нагромождений трупов, – всех тех ужасов, от которых так оберегал ее муж. Однако, невзирая на все это, она продолжала упрямо стремиться вперед, к нему. Не пробыв замужем за Уильямом и трех месяцев, она теперь более всего на свете боялась не застать его в живых. Наконец она отыскала по оставленному ей одним из товарищей мужа описанию «лачугу» полевого госпиталя, где тот ее и поприветствовал с лежанки, протянув ту руку, которой еще мог пошевелить, словами: «Вот ведь, Магдален, печально-то как все сложилось, на так ли?».

Ничего подобного этой сцене она ни до, ни после не переживала. Домик «был разграблен и попален французами», вспоминала она, из немногих удобств – треснувшая чашка и мешок соломы вместо подушки. Главное же, сам Уильям был откровенно плох. Вопреки заверениям полевых хирургов, что у него есть все шансы скоро пойти на поправку, его привыкшей к роскоши и прежде не соприкасавшейся с трагедиями молодой жене сразу же стало понятно, что ей нужно стать сиделкой при нем. При этом никого, кроме новой служанки Эммы, нанятой перед самым отъездом из Англии, чтобы изредка подменять ее в этой роли и оказывать ей эмоциональную поддержку, у Магдален не было.

Она справлялась со всем, что на нее вдруг обрушилось, с невероятным самообладанием: день за днем безропотно перевязывала его, ставила пиявки, обмывала, пуская на тряпки свою одежду; ночь за ночью сидела у его постели, держа за руку и не желая отпустить от себя ни на мгновение. И все это время в ней вызревало все более полное осознание тщетности всех этих ее усилий в силу безнадежности ситуации, хотя любящий ее всеми фибрами своей воистину благородной души муж и тщился до последнего поддерживать в ней надежду на благополучный исход. «Даже если я и поправлюсь полностью, – говорил он ей тогда, вспоминала она, – на службу я в жизни не помыслю вернуться, и пусть меня никто об этом даже и не просит, а мы с тобою устроимся тихо и счастливо в собственном доме до конца нашей жизни».

Вполне здравая мысль. Тем более, что и Фицрой Сомерсет в двенадцати милях от него в Брюсселе, оставшись без оторванной правой руки, подумывал теперь о том, как бы ему связать все свои будущие планы на жизнь не с войной, а с женой Эмили и их дочерью пяти недель от роду, исхудав, ослабев и многое претерпев, но не уставая благодарить «Провидение за сохранение жизни среди премногих опасностей» [44]. И лорда Аксбриджа ждало скорое воссоединение с женой. Потеря ноги, конечно, была тяжелой травмой на всю оставшуюся жизнь, но она определенно находила его «все столь же и даже более, чем когда-либо прежде оживленным». Уильям, однако, угасал у нее на глазах, и 23 июня это были вынуждены признать даже его врачи.

В ночь на 25 июня, ровно через десять суток после их расставания в Брюсселе, зная доподлинно, что времени у них не остается вовсе, Магдален взобралась на его узкое и тесное ложе и возлегла бок о бок с ним, и оба они провели ту ночь в крепком сне впервые с начала их перипетий. На следующий же день ее муж, ставший таковым не долее трех месяцев тому назад, скончался от полученных на поле боя ранений. Вступив в ту войну с французами пылким молодым корнетом-драгуном в 1793 году, он в итоге стал и одной из ее последних жертв.

Золотой крест пятикратного кавалера Армейской золотой медали, полученный сэром Уильямом за доблесть, проявленную в Пиренейских войнах (после четвертой награды медали заменялись крестом, а битвы перечислялись на плашках)

Веллингтон, знавший и ценивший де Лэнси долгие годы, отчасти разделял охватившую его жену горесть и провозглашал его «блестящим офицером», который «возвысился бы до высших отличий, доживи он до них». Но для Магдален куда прискорбнее была его потеря не как воина, а как несравненного мужа. «Я же видела, как все [его] любили и уважали. И жизнь моя шла гладко, будто в дивном сне, под его опекой», – делилась она позже своими воспоминаниями об их днях в Брюсселе. И, обращая свой взор на три этих кратких месяца своего замужества из будущего, она была преисполнена не только печали, но и благодарности: «Не забываю совершенства своего счастья, – пока оно длилось, – и верю в то, что не многим дано, испытав столь многое за свою столь долгую жизнь, сказать, что они столь многое прочувствовали», – писала она.

Кровавая развязка затяжного конфликта с Францией выхватила у Магдален прямо из рук выпавший ей было шанс на счастье, но подобное горе было в ту эпоху уделом не одних только вдов военных. Для всякой пары, венчавшейся в эпоху Регентства, слова клятвы «пока смерть нас не разлучит» звучали куда весомее, чем в современном мире. Даже в домашней жизни никто за здоровье и долголетие – свое и ближних – поручиться не мог, включая даже и членов высшего общества. Вроде бы они и питались хорошо, и жили в чистых домах с удобствами, и деньгами на оплату услуг врачей располагали, однако же средняя продолжительность жизни аристократов в рассматриваемые нами годы составляла сорок шесть лет у мужчин и сорок девять лет у женщин. Конечно, многие доживали и до семидесяти и старше, но молодоженам нужно было быть крайне самоуверенными оптимистами, чтобы твердо рассчитывать справить со временем хотя бы серебряную свадьбу.

Новобрачные обычно остро сознавали свою уязвимость перед лицом смертельных недугов, поскольку и в родительских семьях практически все они в те годы успевали столкнуться с потерей кого-то из братьев, сестер или родителей. Конечно, от «банальной простуды» и в те годы не умирали, вот только считать таковой можно было разве что легкий насморк без жара или озноба и приступов кашля, поскольку все остальное могло так просто и не пройти даже у самых молодых и здоровых на момент заболевания людей. Повышенная температура и кашель сами по себе могли быть симптомами чего-то более серьезного и трудноизлечимого, как это случилось, к примеру, у леди Кэтрин, графини Абердинской. Весной 1811 года, на шестом году брака, после серии преходящих недомоганий она слегла с «воспалением легких», за которым, как, должно быть, сразу же догадались ее близкие, крылась все та же злополучная чахотка (туберкулез), унесшая двадцатью годами ранее жизнь ее матери, первой маркизы Аберкорн.

Состояние Кэтрин месяц за месяцем ухудшалось, и к декабрю двадцативосьмилетнюю мать троих детей [45] пользовали целых четыре врача, включая выписанного в лондонский дом Абердинов на Аргайлл-стрит специалиста из Шотландии, который, по словам ее заботливого мужа, «творил чудеса». Также граф Абердин клялся своему брату, что «все, на что способна медицина, будет сделано». Увы, без антибиотиков в их арсенале врачи эпохи Регентства мало чем могли помочь своим чахоточным больным. В те годы не было у медиков даже единого мнения относительно «заразности» чахотки, и многие врачи все еще видели причину того, что болезнь эта выкашивала целые семьи, как в случае с Кэтрин, не в инфекции, а в «конституционной предрасположенности» и «врожденной восприимчивости». За неимением действенных лекарств все врачебные вмешательства были направлены просто на купирование острых симптомов и замедление развития болезни; излюбленным же предписанием было длительное пребывание в теплом климате, желательно, на море и с регулярными прогулками под парусом, поскольку морской воздух почитался особо полезным, а для легких даже и целебным.

Пациентам же с запущенной, как у Кэтрин к концу 1811 года, чахоткой обычно просто прописывали постельный режим и лауданум [46] для снижения болезненности мучительных приступов кашля. Также больной наверняка регулярно делали кровопускания, которые, увы, лишь ослабляли ее организм. Вопреки всем усилиям мужа по ее спасению в конце февраля 1812 года Кэтрин умерла все от той же болезни, что ранее унесла жизнь ее сестры Гарриет и брата Клода, а после нее – и сестры Марии, и, вероятно, старшего брата Джеймса.

Будучи причиной до трети преждевременных смертей взрослых лондонцев, чахотка в начале XIX века, в целом, просто-таки свирепствовала. Болезнь эта не делала разницы между бедными и богатыми, ибо от нее не спасали ни хорошее питание, ни дорогие врачи, – и, наряду с холерой и тифом, она прореживала аристократический бомонд и уносила жизни любимых часто задолго до того, как на сцену успевали выйти привычные нам сегодня смертельные недуги наподобие рака и сердечно-сосудистых заболеваний. Брюшной тиф оставил в августе 1809 года вдовой после семи лет замужества леди Гертруду Стюарт, однако, по трагическому совпадению, горевала она по нему всего девятнадцать дней, после чего скончалась от него и сама, причем скоропостижно, в придорожной гостинице на пути обратно в Лондон, оставив круглыми сиротами трех сыновей и дочь.

Но самая очевидная угроза жизни молодой жены шла, можно сказать, в одном пакете со всеми плюсами и минусами замужества. Деторождение, конечно же, имело огромное значение для большинства аристократок, – и не только по причине естественности материнства или отсутствия надежных и безопасных противозачаточных средств, но еще и потому, что благородные женщины (особенно жены пэров) считались обязанными (как минимум, морально) произвести наследников мужского пола, которым со временем отойдут родительские деньги и титулы. От женщин в браке ожидали множества родов с тем, чтобы получить в среднем шесть-семь детей, причем первенца обычно полагалось приносить через год после свадьбы. Неспособность забеременеть в первые же недели совместной жизни становилась для некоторых жен источником крайнего расстройства и даже стыда. По свидетельству Гаррио Кавендиш леди Сара Джерси «разразилась слезами… и покрылась огненным румянцем» всего лишь при вежливом вопросе о том, как проходит беременность у ее младшей сестры. Ведь сама Сара, так и не забеременев после полутора лет замужества, даже сделалась «худой и бледной как скелет», по мнению знакомых, то ли из-за ее тревоги по поводу своего возможного бесплодия, то ли от попыток от него исцелиться «знахарскими» средствами.

Беременность, как таковая, женам из высшего класса давалась сравнительно легко. Большинству даже не приходилось менять привычный распорядок и образ жизни до самых родов, поскольку появление на публике хоть на девятом месяце считалось делом совершенно приемлемым. Сестра леди Джерси леди Мария Дунканнон так и продолжала в сезоне 1807 года находиться на светских вечеринках до самого разъезда под утро вплоть до предпоследней недели перед рождением первенца. А вот сами роды многие регентские дамы явно недолюбливали. Сноха Марии, леди Бессборо, будучи матерью шестерых детей, называла их «ужасающим действом, как бы часто оно ни происходило».

Имелся и риск для жизни роженицы, хотя и не столь серьезный, как нам часто пытаются представить: материнская смертность при родах находилась на уровне 1–2 %. Но и 10–20 случаев на 1000 родов – показатель на два порядка хуже того, что мы имеем в современной британской действительности. Плюс к тому, он еще и не отражает ни дородовую, ни послеродовую смертность, ни летальные исходы от всяческих патологий, накапливающихся вследствие многодетности. Исходя из того факта, что большинству жен эпохи Регентства были известны случаи смерти при родах или от осложнений после них среди родственниц или знакомых, можно предположить, что официальные цифры в ту пору имели свойство сильно приукрашивать действительность. Изабелла Калверт, готовясь к свадьбе в августе 1810 года, сообщала, что им с матерью, которая тогда, кстати, сама была на позднем сроке беременности, известны два случая смерти при родах среди личных знакомых: леди Дирхерст и леди Майлдмей, вышедшие замуж полтора года и год назад соответственно, обе не пережили рождения первенцев. И обеим было всего по двадцать два года от роду.

Как для будущих матерей, так и для их близких каждая беременность была сродни игре в русскую рулетку, поскольку беспроблемные роды в анамнезе не служили гарантией благополучного разрешения от следующей беременности. Исстрадавшись до грызения ногтей в ожидании известий о том, чем завершатся в 1818 году мучительно-затяжные роды у ее младшей сестры Оливии, леди Сидни Морган при поддержке своего мужа Чарльза строго наказала ей более не рисковать и не беременеть хотя бы по той простой причине, что она «так легко отделалась» в последний раз (хотя, вероятно, взывали они к ней не совсем по адресу, и лучше бы им было обратиться с просьбами воздержаться от зачатия детей напрямую к ее мужу). Что усугубляло всеобщее ощущение собственного бессилия, так это неспособность сколь бы то ни было объективно спрогнозировать исход беременности и родов в каждом конкретном случае. Будучи практически ровесницами с крепким здоровьем и доходами, позволявшими пользоваться услугами лучших врачей, леди Сара Литлтон и ее свояченица леди Эстер Элторп, казалось, обе имели прекрасные шансы благополучно пережить ожидавшееся обеими в июне 1818 года родоразрешение; однако, трагическим образом, выжить было суждено лишь одной из них.

В то время как тридцатилетняя Эстер ждала всего лишь первого ребенка, ее свояченица Сара была из них двоих куда более многоопытной по этой части. Случайно ли, нарочно ли избежав беременности в медовый месяц, пришедшийся на зиму 1813–1814 года, она затем благополучно родила двоих детей за два с половиной года и теперь вынашивала третьего в придачу к «прелестной Каролине» и «крепкому и статному при всей его некрасивости» сыну Джорджу (характеристики детей даются с ее собственных слов).

По мере приближения родов Сара из них двоих также выглядела куда более уверенной в их благополучном исходе и в привычно жизнерадостном настроении обсуждала со своим братом Фредериком перспективы выборов, по итогам которых оба будущих отца рисковали лишиться мест в городе. Эстер, напротив, была преисполнена тревожных предчувствий. Ее четырехлетний брак с Элторпом до сей поры складывался сказочно счастливо: он клялся ей в любви и верности, называл своей единственной и даже доверял вскрывать, читать и сортировать письма на свое имя; он в полной мере ценил ее усилия и расходы на приведение в порядок ее любимого с детства родового дома, ставшего их совместным. Для полного счастья им не хватало одного – ребенка. Два выкидыша кряду заставили Эстер усомниться в том, что эта благодать будет им ниспослана. На этот раз лорд Элторп был настроен как никогда позитивно, рассказывал друзьям, что его жена пребывает в самом добром здравии, – вот только сама она за прошедшие с начала беременности месяцы убедилась скорее в обратном, остро почувствовав, что что-то всенепременно пойдет не так; похоже, ей не давала покоя мысль о принцессе Шарлотты, дочери принца-регента, умершей в ноябре минувшего года при родах после мучительных пятидесятичасовых схваток вместе с мертворожденным. «Бедная душа!» – сокрушалась по этому случаю всегда преисполненная сочувствия к ближним миссис Калверт, успевшая примириться и снова подружиться с Эстер, даром что та теперь стала леди Элторп, и оказывавшая ей теперь куда большую поддержку, нежели леди Спенсер, которой сноха, похоже, по-прежнему продолжала действовать на нервы. Впрочем, миссис Калверт подобные переживания были хорошо знакомы и ранее, особенно после потери в 1805 году подруги детства. «Пытаюсь об этом даже не думать, – писала она тогда, – ибо это же не правило, что если она умерла, возлежа [при родах], то подобное же уготовано и мне, и никуда мне от этой мысли не деться, и я на этот раз испытываю ужас страшный до неимоверности, – ну да на все воля Божия, и да свершится она».

Так случилось, что первой из своячениц было суждено лечь на ложе Эстер, и случилось это 8 июня. Роды у нее, как и у принцессы Шарлотты, выдались долгие и трудные и с тем же результатом – мертворожденным сыном. И сама она, по словам заботливой миссис Калверт, пребывала в «великой опасности», страдая от «жара и горячки». Однако же, в отличие от сценария, ранее проигранного в королевском дворце, к 11 июня Эстер пошла на поправку и даже «воспрянула духом» по заверениям врачей, прописавших ей строгую молочно-хлебную диету. И Сара в ожидании все не начинавшихся собственных схваток тогда, должно быть, вздохнула с облегчением.

Как и в прискорбном случае с покойной принцессой, внешние признаки оказались обманчивы. Ближе к вечеру семейный врач, заглянув к ее светлости, обнаружил у нее угрожающе слабый пульс. «Бренди, немедленно!» – скомандовал он. Перепуганный лорд Элторп попытался споить глоточек живительного напитка жене, но та почему-то стала от него отбиваться. Не успел он растерянно развести руками, как Эстер потеряла сознание – и через считаные минуты скончалась.

У Сары схватки начались через долгие восемь суток после этого кошмара, и ожидание их стало для нее истинной пыткой. Кроме милости Божией и ей тоже полагаться было не на что. Эстер с ее мертворожденным ребенком тем временем бережно захоронили в семейном склепе, а через день Сара благополучно разрешилась сыном. И новоявленному мистеру Спенсеру Литлтону было явно невдомек, почему никто из родных его матери не спешит радоваться его крику и сучению ножками, а продолжают пребывать в трауре со скорбными лицами.

Для Элторпа наступили мрачнейшие дни его жизни. Не бывало еще «горя глубже в сердце вдовца», переживала Сара за любимого тридцатишестилетнего брата. Сразу после смерти Эстер тот уединился в их поместье Уайстон в глуши Ноттингемшира, где носил строго полный траур и на порог не пускал никого из Спенсеров с их назойливыми соболезнованиями. В перерывах между бесцельными брожениями по саду, разбитому по плану его покойной жены, он отвлекал себя от горьких мыслей чтением – главным образом Библии. Даже горячо любимая им раньше охота больше его не прельщала. «Слышала, что Элторп по-прежнему сломлен», – сообщила их младшая сестра Джин в августе. И действительно, по его возвращении в город родные были шокированы произошедшей в нем переменой. Дух беспросветного уныния окутал его личность, и ясно было, что никаких новых романов он заводить не намерен, не говоря уже о том, чтобы предаваться фривольным развлечениям. «Если бы не мой долг, затворился бы наглухо на всю оставшуюся жизнь», – сказал он одному другу.

Никто не ждал от скорбящего мужа быстрого восстановления после потери любимой, но и предаваться скорби до конца жизни, как вознамерился Элторп, было негоже. Роды, как и чахотка, увы, уносили жизни любимых с незавидной регулярностью, – трагично, конечно, но такова была жизнь [47]. От Элторпа, как от наследника графского титула, имеющего полжизни впереди, современники ожидали со временем второго брака, а не хранения скорбной верности памяти Эстер до гробовой доски. Его коллега-депутат Джон Лэмбтон, к примеру, благополучно вернулся к работе и занялся поиском новой жены через считаные месяцы после того как в 1815 году чахотка отняла у него Генриетту, с которой он тайно венчался в Гретне, оставив его в двадцать три года вдовцом с тремя дочерьми. Фактически, как бы нам ни нравилось воображать себе женихов Регентства молодыми героями-красавцами, не обремененными брачными и внебрачными детьми, многие невесты выходили замуж как раз за немолодых вдовцов с детьми от одного-двух предыдущих браков. Было даже нечто весьма влекущее в образе печального вдовца, если верить письмам некоторых юных дебютанток.

В то время как правовых препятствий для повторных браков не имелось, от вдовца, как водится, требовалось лишь соблюдение требований этикета. Лорд Вустер, как полагали, ими пренебрег, слишком быстро отметя всякую видимость продолжающейся скорби по двадцативосьмилетней Джорджиане, скоропостижно скончавшейся в мае 1821 года (якобы от «воспаления, полученного из-за принятия холодной ванны после танцев»). Хотя о нем и писали поначалу, что смерть супруги привела его в «великое отчаяние», к октябрю того же года стало известно о его помолвке с леди Джейн Пэджет. Хуже того, по слухам (шокирующим), он «сделал предложение через три недели после смерти леди В.», хотя такта сразу же после этого не просить ее руки у отца новой невесты ему и хватило. Странным образом, однако, он оказался уязвлен критикой за столь быстрое забвение памяти женщины, с которой официально даже и обвенчан не был, и помолвка была расторгнута. К январю 1822 года Джон Лэмбтон двинулся дальше и «очень сильно влюбился» в Эмили Смит, 21-летнюю сводную сестру своей покойной жены, и этот роман в итоге увенчался свадьбой по всем правилам в июне того же года. И, хотя овдовел он всего за тринадцать месяцев до этого, на сей раз ничего предосудительного в глазах общества Джон не совершил, поскольку траур по супруге полагалось соблюдать ровно год. До четверти вдовцов той эпохи (включая Джона Лэмбтона) вступали в новый брак в ближайшие месяцы по завершении годичного траура, а через три года после кончины супруги заново женатыми оказывалось и вовсе около половины.

Выглядело все это весьма поспешно по сегодняшним меркам, но семьи редко хотели, чтобы вдовцы, особенно с детьми, слишком долго горевали в одиночестве, – и даже их покойные жены зачастую заявляли им об этом при жизни, сознавая свою смертность, как это сделала, к примеру леди Фредерика Стэнхоуп. В последние дни беременности в январе 1823 года она написала самое трудное в своей жизни письмо: «Дражайший и лучший мой муж, любимейший мой Джеймс, – начиналось оно. – Пишу это, чтобы выразить свою благодарность за счастье, которое ты мне подарил, счастье, дражайший Джеймс, какого никогда не испытывал никто из смертных».

До этого Стэнхоупы и впрямь жили будто в романтической сказке. Познакомились они, судя по всему, в 1815 году, когда Джеймс был живым и общительным офицером двадцати семи лет с тонким поэтическим вкусом и склонностью к благочестию, а «Фредди» – задумчивой и серьезной пятнадцатилетней школьницей; но по семейной легенде Джеймс сразу понял, что это именно та женщина, которую он хочет в жены. В итоге они обвенчались, когда Фредерике исполнилось двадцать, и Джеймс, выросший не в самой благополучной по причине взбалмошности родителей семье, был только счастлив перебраться под крыло ее семейства. Уже будучи гордыми родителями сына, супруги предвкушали, как подарят ее родителям, лорду и леди Мэнсфилд, еще одного внука или внучку, когда Фредерика засела за это письмо к мужу, которому, увы, было суждено стать последним в ее жизни.

Она была далеко не единственной, кто прощался с мужьями на бумаге на случай, если предстоящие роды отнимут у них жизнь. Леди Джерси, – начав, наконец, исправно беременеть, – оставила три подобных записки за три года. В 1810 году она сообщала мужу: «Мне не хватает храбрости, дражайший и любимейший мой, говорить тебе adieu [48], ибо слова такого рода невозможны». Федерика, однако, пошла даже дальше. В письме Джеймсу она не просто попрощалась с ним, заверив перед этим в безмерной любви к нему. В последних словах письма она еще и предприняла самоотверженную попытку призвать его найти себе новое счастье и без нее.

Превыше всего она желала ему снова жениться, чтобы сохранить свою добродетель в священных узах брака, а не искать греховных утех в объятиях любовницы. «Не позволяй мирской мысли о том, что это будет в ущерб доброй памяти обо мне, удерживать тебя, – написала она, прежде чем добавить чуть менее самозабвенно, – хотя я и не думаю, что кто-то способен принести тебе столько же счастья, что и я, но искренне желаю, чтобы такая женщина нашлась».

Если вдруг будет новая война, то пусть он лучше пойдет на нее, как и прежде, из чувства долга, а не с горя из-за того, что потерял ее, писала она, и далее выражала надежду, что лишь он один справится без нее с воспитанием их детей в должной религиозности и поможет ее матери позаботиться об их благополучии. Единственное, о чем она просила исключительно для себя, так это о том, что, если их пока что не рожденный ребенок окажется девочкой, то чтобы ее назвали в честь нее Фредерикой. «О, если бы только было позволено душам присматривать за смертными и влиять на их судьбы, чего бы я только ни сделала для своего Джеймса», – заверяла она его.

Увы, все эти смелые слова оказались написанными впустую. Когда выяснилось, что вторых родов Фредди и вправду не пережила, Джеймс погрузился в полное отчаяние. Хотя сами схватки у нее прошли много быстрее, чем у Эстер, и без видимых осложнений, затем ее охватила без всяких на то видимых причин острая лихорадка, от которой не помогли ни кровопускание, ни тридцать пиявок на живот, – и она преставилась на третьи сутки после рождения сына Фредерика, умершего несколькими часами раньше нее. Грустная история разом погрузившегося в пучины скорби с вершин преуспеяния Джеймса на этом не заканчивается. Боль от потери жены вкупе с измучившей его дробиной из мушкета в плече, которую никто из врачей того времени извлекать не решался, довели его до полного и окончательного безумия. Вечером 5 марта 1825 года под покровом поздних сумерек тридцатисемилетний отец их с Фредерикой единственного сына вышел из дома ее родителей и торопливо проследовал куда-то вглубь садов. Там его и обнаружили поутру повесившимся на стропиле амбара высланные на поиски слуги.

Хотя судебное расследование его смерти и пришло к заключению, что она наступила вследствие «временного умопомрачения», этот типичный вердикт был призван всего лишь оградить покойного от возможных обвинений в правонарушениях, которые он потенциально мог совершить в состоянии невменяемости, однако никоим образом не снимал с него обвинения в смертном в представлении большинства грехе самоубийства. Когда адвокат и политик сэр Самуэль Ромилли в ноябре 1818 года покончил с собой, не вынеся потери любимой жены, с которой прожил двадцать лет, этот его поступок подвергся публичному осуждению. Одна газета даже обрушилась с нападками на желающих его оправдать, поскольку нет оправдания самоубийству, выдающему в лучшем случае отсутствие христианской стойкости, а то и безверие [49].

Присяжные с готовностью списали самоубийство Джеймса на «умопомрачение» из-за последствий тяжелого ранения, полученного им в 1813 году при осаде Сан-Себастьяна, благо и лечащий врач подтвердил, что «пароксизмы боли вполне могли свести его с ума». Однако слуга полковника мистер Уилер в своих показаниях подчеркивал, что его покойный господин сделался не в себе именно после смерти супруги, и сначала все сокрушался из-за ее кончины, после «повадился подолгу сидеть будто в ступоре», а затем резко вздрагивать и вскакивать «будто от побудки или сигнала тревоги». Так же, хорошо зная полковника, поскольку прослужил у него семнадцать лет, Уилер поведал суду, что тот жаловался, что «не может уснуть от боли». О какой именно боли шла речь – душевной из-за смерти жены или телесной от застарелой раны, – присяжным оставалось только догадываться, но тут Уилер высказал подозрение, что был и еще один источник. Его господин определенно пребывал в острой депрессии после смерти жены. И еще говорили, сообщил он, что усугублялась она тем, что он согласно последней воле покойной должен был якобы жениться на ее юной родственнице, которая как раз гостила у них в Кенвуде во время его самоубийства. Нетрудно вообразить, каким душевным мукам подвергло Джеймса тяжкое бремя необходимости подчиниться планам любимой жены относительно обеспечения его счастья на будущее, – вот он и не выдержал.

Хотя лорда Элторпа от столь удручающего поворота событий судьба избавила, он, тем не менее, погрузился в черную меланхолию на долгие годы после смерти жены, съехал из их семейного особняка в Пэлл-Мэлл обратно в холостяцкие нумера «Олбани» и стал жить еще более замкнуто, чем в юности. Лишь единожды он предпринял некое подобие попытки жениться повторно, да и ту явно не по велению сердца, а по нужде обзавестись-таки наследником: непосредственно перед тем, как в 1834 году он получил, наконец, титул графа Спенсера, то есть, через шестнадцать лет после смерти Эстер, он сделал предложение вдовой кузине леди Изабелле Клинтон, получил отказ – и более никаких попыток подобного рода не предпринимал. Столь долгая скорбь, пожалуй, удивляет нас сегодня не меньше, чем скоропалительные повторные браки, как у лорда Вустера, да еще со всеми «подвязками концов и маневрами», характерными для эпохи Регентства. Но, как ни трудно было хорошо узнать друг друга в светской круговерти сезона и насколько бы ни приходилось соизмерять пыл страстей с практическими соображениями, включая, прежде всего, главное предназначение брака как средства обретения наследников, совершенно очевидно, что союзы по любви были отнюдь не редкостью, а глубокие и часто противоречивые чувства играли немаловажную роль в принятии решений, жениться ли повторно и, если да, то на ком.

Именно так все складывалось и у лорда Абердина. Поначалу все только и говорили о том, что «светоч его жизни угас навеки» после кончины в 1812 году от чахотки его жены Кэтрин. Целый год после ее смерти он фиксировал в своих дневниках ее чуть ли не еженощные явления ему в ночных грезах. По прошествии же положенного года вдовец всерьез задумался о женитьбе на мисс Анне Кавендиш, племяннице пятого герцога Девонширского. Его показная глубокая и долгая скорбь тревожила ее близких, которые при этом еще и опасались, что его интерес к Анне – не что иное, как попытка вступить в mariage de convenance [50], но его мотивы, судя по всему, были далеко не столь цинично-прямолинейны, сколько практичны. Практическая сторона его жизни – ему в двадцать девять лет оставаться отцом трех дочерей без матери и сына-наследника было никак нельзя, – боролась с эмоциональной, подогревавшей в нем, рано осиротевшем, желание обрести покой и стабильность в будущей любви и убеждение в его притягательности для особ противоположного пола, среди которых он слыл «красавцем на загляденье». Но позабыть о Кэтрин было решительно невозможно. «Я узрел природу человека в той форме, в коей она никогда доселе не существовала. И сердце мое должно теперь остыть не только метафорически, прежде чем чувство это сможет измениться или забыться», – заверял он свою сестру. Но сердце его все-таки продолжало биться, и в мыслях своих он все так же ощущал себя способным «лелеять чувства к ней [Анне] более пламенные и чистые, чем к кому-либо».

Так что это был, конечно, не расчет в чистом виде, но и не любовь, а просто надобность в новой жене, и бедной мисс Кавендиш это через некоторое время сделалось предельно ясно. В итоге те ухаживания завершились ничем. А затем в 1815 году с подачи тестя лорда Аберкорна граф женился на вдове старшего брата Кэтрин виконта Гамильтона. Леди Гарриет Гамильтон успела пробыть замужем всего четыре с половиной года, прежде чем тот скончался от некоего «неизлечимого недуга» (вероятно, от все той же чахотки, преследовавшей их семью), а потому оказалась вполне способна понять и разделить все чувства Абердина по случаю безвременной утраты молодой супруги. Брак между ними выглядел предельно разумным, поскольку возвращал вдовцу столь чаемый им домашний очаг, а внука (и теперь уже и законного наследника) дряхлеющего лорда Аберкорна оставлял на попечение не неведомо какой мачехи, а годами проверенной и любимой тети. Вот только, вопреки россказням этого многоопытного сводника, «разумность» этой внутрисемейной женитьбы вдовца на вдове вызывает сомнения. С точки зрения жениха, по меньшей мере. Ведь еще совсем недавно лорд Абердин отзывался о своей будущей второй жене весьма нелестно: «…на вид достаточно мила… но тупее нее я мало кого встречал».

Со стороны Гарриет затея тестя сосватать ее за овдовевшего зятя, похоже, была воспринята не без энтузиазма. Ее, пусть и всего лишь в двадцать два года, но с тремя детьми, перспектива повторного выхода в свет и состязания с юными дебютантками на рынке невест явно не прельщала. Возможно, впрочем, что она даже и запала на весьма красивой наружности Абердина, с которым имела возможность общаться в последние годы в кругу семьи своего покойного мужа.

В целом, однако, вдовы эпохи Регентства вступали в повторные браки значительно реже вдовцов [51]. Многое зависело от личной предрасположенности вдовы к новому замужеству в силу таких факторов, как стесненность в средствах или планы и надежды на будущее. Если наследуемая доля или пенсия вдовы позволяла ей и дальше существовать безбедно, она вполне могла предпочесть «оставаться сама себе хозяйкой и жить припеваючи», где и как ей захочется без оглядки на мужчину, и даже, возможно, сделаться единственной попечительницей собственных детей. Но случалось и такое, что вдовьи доходы оказывались мизерными по сравнению с привычными ей круглыми суммами расходов модной светской дамы или по каким-то причинам не выплачивались вдове в срок; особенно же несладко приходилось женщинам, которые обнаруживали, что муж не оставил им после себя ничего, кроме долгов. Что до будущего образа жизни, любая вдова, пожалуй, была только рада возможности вырваться из нескончаемого круговорота зачатий, беременностей и родов; можно сказать, даже счастлива возвращению к безбрачию, ибо оно избавляло ее от риска повторения участи несчастной леди Марии Дунканнон, проведшей всю взрослую жизнь на сносях и умершей от изношенности организма пятнадцатью родами в сорок шесть лет. С другой стороны, можно ведь было овдоветь и молодой, бездетной и страстно нуждающейся в мужской любви и поддержке, как это произошло с Магдален де Лэнси.

Помимо соображений касаемо желаемого уровня и образа жизни вдове приходилось не менее тщательно взвешивать и репутационные аспекты своих возможных романов, ибо за вдовами, похоже, приглядывали куда пристальнее, чем за вдовцами. И блюсти траур в одежде и поведении от них, в отличие от вдовцов, требовалось неукоснительно. Магдален после смерти сэра Уильяма пришлось месяцами отмахиваться от гнусных инсинуаций и ехидных замечаний других дам, указывавших ей на недостаточную меру скорби по покойному, – в то время как любвеобильного лорда Вустера злые языки не трогали вовсе, поскольку в модном свете считалось, в целом, вполне допустимым, чтобы вдовец по скорому времени после потери супруги принимался утешать себя как умеет. «Она, должно быть, реально сделана из кремня», – вынесла ей приговор леди «Джорджи» Леннокс, дочь герцога Ричмондского, видимо, не дождавшись от Магдален после Ватерлоо подобающих, по ее мнению, многодневных или даже многонедельных рыданий и прочих признаков женской слабости и беспомощности, поскольку та вместо этого, держа себя в руках, деловито занялась организацией похорон мужа и своего собственного переезда из Бельгии обратно на родину. Мнению Джорджи вполне созвучен и отзыв одной знакомой тети Магдален, которая, ознакомившись с присланным тою родным кратким и сухим письмом с известием о гибели мужа, назвала ее «слишком уж собранной, прямо до неловкости для близких». Принадлежащий перу леди де Лэнси пронзительный рассказ о том, каково ей пришлось в Брюсселе на фоне Ватерлоо, возможно, как раз и был ею написан в попытке развеять слухи о собственном бездушии и вернуть себе репутацию должным образом скорбящей вдовы великого мужа.

Слишком поспешный выход вдовы замуж за другого, в целом, делал ее уязвимой для критики за недостаточную печаль по покойному мужу и неуважение к его памяти. Несмотря на то, что Гарриет соблюла положенный годичный траур перед выходом за лорда Абердина – в точности так же, как это делали лорд Вустер и другие вдовцы, – о ее повторном браке одна дама отозвалась подчеркнуто негативно именно из-за того, что «по странному стечению обстоятельств… недолго горевала она по первому мужу».

И об устройстве жизни своих детей, особенно дочерей, вдове приходилось помнить. Более низкий статус второго мужа мог лишить их перспектив. Дочь овдовевшей графини Линдсей леди Шарлотта до конца жизни будет держать зло на свою мать за решение выйти замуж вторично за своего кузена – преподобного Питера Пегуса с репутацией беспробудного пьяницы. Она полагала, что этот «злосчастный брак» матери запер перед нею двери, которые оставались бы открытыми перед дочерью графа, и не позволил ей самой выйти замуж за аристократа. И эти ее упреки имели под собою веские основания. В 1818 году леди Шарлотта Кэмпбелл делала все возможное для сохранения в тайне своей помолвки с наставником старшего сына преподобным Эдвардом Бари, который был ее моложе лет на пятнадцать, именно ради того, чтобы не поставить под угрозу помолвку собственной дочери с наследным сыном одного маркиза. В итоге же в роли пострадавшей едва не оказалась она сама: сын, проведав о тайном романе матери, настолько прогневался, что пригрозил лишить ее пособия, которое выплачивал ей из собственных средств сверх скудной, надо полагать, пенсии по вдовству.

Вторые браки порою еще и складывались трудно, в чем имела возможность убедиться, в частности, новоявленная леди Абердин. Как писал позже их сын, явно преуменьшая проблему, «преданность [отца] первой жене и всему с нею связанному, естественно, вызывала [у матери] некое беспокойство, не всегда ею даже полностью скрываемое».

Фредерика Стэнхоуп явно предвидела подобные трудности, когда писала собственному безнадежно преданному ей мужу завещание жениться вторично. С удивительной для двадцатидвухлетней женщины мудростью она советовала ему, прежде всего, избегать сравнений между тем, что бы в той или иной ситуации сделала или сказала она, и тем, что будет делать, говорить или чувствовать его новая леди, особенно при разногласиях, а о ней самой мыслить и говорить как о сестре. «И локон волос ее пусть будет на одной цепочке с моею», – великодушно заповедала ему она. И даже «ежели будут дети у нее, не делай разницы между ними и нашими».

А вот лорду Абердину никто из женщин столь мудрого совета за всю жизнь, судя по всему, так и не дал, либо он этому совету не внял. Будучи, по всем рассказам, нежен и ласков со второй женой и их детьми, он, тем менее, до самого конца жизни, то есть, еще почти полвека, продолжал носить траур по первой супруге. И подаренных Кэтрин колец со своих пальцев он в жизни не снимал, и мыслями, судя по всему, оставался с нею и только с нею. Столь же ревностно внимателен он был и к трем их дочерям, с которыми у него установилось такое же удивительное единодушие, как некогда с их матерью, и которое напрочь отсутствовало в его отношениях с Гарриет.

Сама она, похоже, знала, на что идет, и вступала в брак со вдовцом с открытыми глазами, но он своим показным вечным трауром довел-таки Гарриет до предела терпения. С годами ее стали все более снедать ревность и негодование из-за его нежелания отдать ей первое место в своем сердце. Выдержав пару раз летом недельную дорогу в его родовое поместье в Шотландии, восхищавшее Кэтрин, в последующие годы она стала проводить лето в Брайтоне. Для дочерей Кэтрин Гарриет быстро сделалась классической «злой мачехой» из сказок, обходясь с ними «возмутительно и отвратительно» и всячески выказывая свою «жестокую и противоестественную» ненависть к ним (по сетованиям ее мужа, по крайней мере), – и это при том, что все три девушки росли болезненными, явно унаследовав по материнской линии фатальную подверженность туберкулезу. Она вынудила лорда Абердина встать на свою сторону в распре со средней дочерью Джейн, а в другой раз и вовсе прибегла к мощному эмоциональному шантажу, чтобы принудить его отправить угасающую шестнадцатилетнюю Алису на континент в сопровождении одной лишь гувернантки. Попытка слияния двух их семейств потерпела сокрушительное фиаско, а вклинивание Гарриет в отношения между отцом и дочерьми, вероятно, лишь ускорило смерть девушек. К 1829 году все три умерли от чахотки, не дожив до двадцати лет. Гарриет и Абердин к тому времени давно разъехались и жили отдельно друг от друга.

И все же, вопреки всем рискам, повторное замужество открывало перед некоторыми женщинами окно возможностей. Леди Бессборо как-то раз прикинула, сколько жен «с радостью разошлись бы» со своими мужьями и «с еще большей радостью выбрали бы еще раз [других], если бы они могли это сделать, не сломав свои судьбы», – ведь в реальности кроме скандального побега в никуда вариантов подобное осуществить не имелось. Вдовство, однако, как раз и дарило шанс на повторный выбор без ущерба для репутации – и обычно в более зрелом возрасте, будучи и помудрее, и посвободнее в своем выборе, нежели дебютантки. Луиза Хоуп, жена сверхбогатого ценителя искусств Томаса Хоупа, была лишь одной из многих вдов, последовавших после смерти первого мужа зову сердца. По слухам замуж за богача из бывших купцов ее чуть ли не насильно выдали родители. Познакомившись с четой в их помпезной лондонской резиденции в 1810 году, персидский посол Мирза Абуль-Хасан-хан был шокирован самой мыслью о том, что всего лишь ради презренных денег столь прелестная женщина способна связать себя узами брака со столь уродливым чудовищем. «Если бы такой во сне привиделся, вам было бы больше никогда не проснуться!» – записал он в своем дневнике, явно не без негодования за нее. Не будь он к тому времени давно на родине, он бы бесспорно порадовался за нее в 1831 году, когда Луиза, наконец, овдовела, а вскоре вышла замуж за своего незаконнорожденного кузена генерала Уильяма Карра Бересфорда, за которого, согласно семейному преданию, только и хотела выйти изначально четвертью века ранее.

Конечно, вышедшим замуж неудачно или выданным по расчету проще было увидеть положительную сторону вдовства, чем тем, кто, подобно Магдален, познал «столь совершенное, столь незамутненное счастье» в браке по любви. Леди де Лэнси, однако, не стала следовать примеру лордов Элторпа и Абердина и скорбеть по покойному супругу до конца своих дней. Невзирая на всю ту боль, которую принесла ей первая любовь, она не побоялась снова распахнуть свое сердце. Сюжетно ее новый роман странным образом повторял предыдущий: снова офицер и снова скорое замужество после быстротечного ухаживания в Шотландии. Капитан Генри Харви из армии Ост-Индской компании подружился с ее братом Базилем, капитаном корабля, на котором возвращался на родину, и, прибыв по его приглашению к ним в Эдинбург, там с нею и познакомился. Знакомство их состоялось поздней осенью 1818 года, помолвка была заключена в декабре, а свадьба состоялась в марте следующего года в Данглассе. Если что, Магдален полюбила его даже глубже, чем Уильяма, – и всячески торопила приготовления ко второму в своей жизни венчанию. Трагический опыт выпавших на ее долю тяжких испытаний времен битвы при Ватерлоо лишь придал ей больше уверенности и понимания себя, а превыше всего – решимости найти свое счастье и не упускать его, пока есть шанс.

Давая в июне 1804 года клятву супружеской верности ему, восемнадцатилетняя леди Аугуста, дочь графа Уэстморленда и сестра леди Сары Джерси, пребывала, похоже, в полном неведении о том, что у ее жениха имеется постоянная любовница, не говоря уже́ о том, что сердце его будет и дальше принадлежать не ей, а неведомой сопернице. Если верить слухам, ходившим по городу летом 1808 года, правда открылась ей в первые же месяцы замужества после того, как однажды утром она, войдя в кабинет Борингдона, обнаружила на его столе «любовное послание от леди ________ и недописанный ответ на него, который был не менее нежен и явственен».

Джон («Джек») Паркер, 2-й барон Борингдон, в год женитьбы на Аугусте, 1804 год

Соперницей, чья длинная тень омрачила ее едва начавшееся замужество, была «пылкая красавица» леди Элизабет Монк семью годами старше барона, которая была замужем за ирландским аристократом и имела от него двух подросших дочерей. Ко времени женитьбы его светлости на Аугусте их внебрачная связь с Элизабет тянулась уже десять лет, он прижил с нею трех незаконнорожденных сыновей, а она хозяйничала в его загородном имении Салтрам под Плимутом как у себя дома. То есть, их связь никак нельзя назвать случайной или легкомысленной. Более того, к ужасу собственной сестры Джек (так звали Борингдона в семье) [53] хотел жениться на Элизабет, но та отвергала его предложения из опасения, что развод больно ударит по ее дочерям и мужу Генри.

Однако же она весьма болезненно восприняла решение Борингдона, который, махнув рукой на ее отказы, в тридцать два года обвенчался с юной невестой – по слухам, неимоверной красавицей с огромными синими глазами и к тому же дочерью влиятельного графа и обладательницей внушительного приданого милостью дедушки Роберта Чайлда. Особо страстным их роман, похоже, не был. Джек при внешней импозантности особыми чарами явно не обладал, раз часть современников обращала его фамилию в прозвище «Боринг Дон» [54]. С Аугустой он познакомился в 1803 году, живя по соседству с ее отцом на Беркли-сквер, а предложение ей сделал на следующий год, судя по всему, вскоре после ее дебюта в свете. Как минимум, достаточно убедительную видимость счастливой четы новобрачных они поначалу производили – на радость его родственницам и даже на зависть леди Элизабет. «По-моему, она все видит в ложном свете, и все ее желания и страхи напрасны», – сообщила леди Бессборо собственному любовнику и старому другу Борингдона лорду Левесону-Гоуэру в канун Рождества 1804 года. «Сердцем мне ее жаль, – добавила она, – ибо даже при всей решимости и благонамеренности ее ситуацию не исправишь, – она так и останется ужасной».

Леди Элизабет Монк в Италии за пару лет до романа с лордом Борингдоном, портрет работы ее подруги

И действительно, вопреки надеждам сестры Джека, придерживавшейся «решительного мнения, что это будет не ее [Аугусты] вина, если она не станет ему отменной женой», брат ее и после свадьбы расставаться со старой любовницей не пожелал. Слухи о неладах в семействе Борингдонов поползли первой же осенью после свадьбы, так что леди Аугуста, похоже, действительно узнала о продолжающемся у мужа адюльтере в первые же месяцы замужества. Всеведущая миссис Калверт тогда уже где-то прознала о том, что молодожены вот-вот расстанутся, правда, причиной называла не измену мужа, а то, что «она [Аугуста] говорит, что он с нею настолько суров, что жить с ним попросту невозможно».

Пересуды о состоянии взаимоотношений между супругами продолжились и весной 1805 года. «Имела на днях удовольствие лицезреть лорда Борингдона воочию, – сообщала лорду Гренвилю его мать леди Стаффорд. – По-моему, брак весьма пошел на пользу его прическе», – начала она с маловажного, прежде чем заявить: «…и выглядит он глубоко счастливым, как, говорят, и его женушка, хотя зависть, злоба и разочарование и сеют в последнее время о них прямо противоположные слухи», – вероятно, намекая на продолжающиеся происки леди Элизабет.

Впрочем, склонность леди Стаффорд развеивать слухи о неблагополучии у Борингдонов отнюдь не служила основанием для того, чтобы считать их совсем уж беспочвенными. По всем рассказам Аугусте приходилось много с чем мириться. Для начала с тем, что леди Элизабет оказалась не единственной женщиной на стороне в жизни ее супруга. Практически одновременно с первенцем от Аугусты, появившимся на свет в мае 1806 года, у Борингдона в Бристоле родилась дочь от балерины. Сколько у него еще было романов, история умалчивает. Но репутацию дамского угодника он снискал себе задолго до женитьбы, и по следам описываемой истории с побегом жены газеты пестрели сплетнями о его «пренебрежении ею» и «общеизвестной привязанности к другим особам».

К тому же Борингдон был, похоже, не только неверным мужем, но еще и тираном. «Он ей диктует не только кого посещать, но и в какие именно часы наносить визиты», – отметила в марте 1805 года герцогиня Девонширская, добавляя не без иронии: «Так и вижу, как он по-генеральски приказывает ей, каким маршрутом следовать и в каких пунктах отмечаться: „Направо! Шагом марш! Стой раз-два в три ровно у леди Бессборо! Оттуда к четырем – к дому Д[евонширских]!“ и т. д.». Да и письма самой Аугусты к мужу хотя и начинались с непременного «дражайшая любовь моя», но явственно выдавали ее тревогу о том, как бы его чем не прогневать, и потому читаются слегка диковато в XXI веке: «Я тут совсем разболелась и вынуждена принимать лауданум (ты уж меня не брани)», – писала она в 1806 году. Сообщив затем, что даже в церковь выбраться не смогла, добавила: «Ты только не подумай, что все это от моего небрежения твоими приказами… это все из-за свирепости моей простуды». В другой раз она написала ему: «Надеюсь, милый Борингдон, ты не будешь против, если я схожу в театр на эту пьесу, ведь ты и сам знаешь, что ничто из того, что тебе неприятно, и мне удовольствия не доставит».

Лицемернее всего со стороны Борингдона, между прочим, как раз и было требовать от юной супруги образцово-показательного поведения на фоне собственного распутства. Когда кто-то из слуг уведомил его о том, что в его отсутствие в их дом что-то зачастил с визитами сэр Артур Пэджет, он обрушил на голову Аугусты град упреков. Ей было велено «прекратить шашни с любовником» (не факт, что таковые на тот момент имели место), – и немедленно возвращаться из города в поместье. Этот безапелляционный приказ и стал последней каплей в чаше терпения Аугусты. Несомненно, она пресытилась вопиющим лицемерием мужа и его полнейшим неуважением к ее чувствам – и решила взять ответственность за свою дальнейшую судьбу в собственные руки. «Подготовка к побегу», писали газеты, включала, в частности, тайный вынос из дома ее одежды якобы уволенной горничной, которая на самом деле готовилась встретить хозяйку, как только той представится удобный случай оттуда улизнуть. И, когда такой случай представился, Аугуста воспользовалась им без колебаний. Сказать, что вовсе никаких сожалений она при этом не испытывала, было бы, возможно, и несправедливым по отношению к ней, поскольку газеты писали, что бегству предшествовало «самое нежное и мучительное прощание» с двухлетним сыном Генри [55], – но вот неверного мужа-тирана она точно покинула без всяких сожалений.

Супружеская неверность, подобная той, которую явил свету лорд Борингдон, в эпоху Регентства все еще считалась в аристократических кругах вполне терпимой, но лишь при условии, что все замешанные в адюльтере играют по правилам. Превыше всего от тайных любовников требовались осторожность и воздержание от проявления взаимных чувств на публике, не говоря уже о неукоснительном соблюдении правил вежливости и приличий при появлении в свете на пару с законными супругами. До тех пор, пока эта видимость благопристойности на публике соблюдалась, неверные мужья обычно могли не опасаться того, что кто-то полезет в их тайную жизнь. Осуждение было уготовано прежде всего тем, кто имел неосторожность вынести свои прегрешения из-за закрытых дверей частных покоев на свет, да еще и унизив при этом своих жен. Маркиз Аберкорн, к примеру, подвергся остракизму лишь после того, как допустил выставление портрета, изображающего его с любовницей и их сыном-бастардом, в Королевской Академии, а младший брат сэра Артура достопочтенный Беркли Пэджет был «резко» осужден герцогом Йорским (и не только) и вовсе лишь после ухода от законной жены и детей к куртизанке Эми Уилсон с последующими регулярными появлениями с тою на публике, поскольку «оскорблял тем самым весь город… помимо чувств своей несчастной жены».

Уровень терпимости к неверности был, на самом деле, столь высок, что множество аристократок, похоже, вступало в брак, вполне ожидая от своих мужей, что те не устоят перед искушениями, и на эпизодические измены реагировало вполне спокойно. Фрэнсис, давая согласие стать леди Шелли, это предвидела и решила упредить события. Зная, что не только записные красавицы (включая ту же Аугусту) напропалую флиртуют с ее мужем сэром Джоном, но еще и его любовница с двенадцатилетним стажем леди Хаггерстон не желает его терять, она после их свадьбы в 1807 году вознамерилась окружить его таким счастьем у них дома, чтобы смотреть на сторону ему было недосуг. «Я задействовала все силы, которыми наделила меня природа, и все знания, которыми владела, чтобы очаровать его как любовница и привязать к себе как жена, – вспоминала она. – И я твердо уверена, что полностью в этом преуспела». Впрочем, поскольку сама же она еще и признает, что взяла с мужа клятву не говорить ей ни слова о своих возможных изменах, не вполне ясно, откуда у нее столь твердая уверенность.

Также ничто не указывает нам на то, что адюльтеры мужей непременно побуждали и других женщин к принятию мер сродни тем, на которые пошла Аугуста, даже в тех случаях, когда супружеские измены носили откровенно провокационный характер. София, мать пятерых детей Беркли Пэджета, спокойно приняла в 1819 году блудного мужа обратно в семейный дом после того, как тот надоел своей куртизанке. «Жаль, что так вышло, – писала леди Уильямс Уинн, – поскольку я боюсь, что не светит ей сколь бы то ни было долгого утешения в нем, а так только и будет дальше подвергать себя свежим мукам». Со стороны, однако, злополучное примирение выглядело полнейшим, поскольку Беркли был принят обратно не только в семейный дом, но и на супружеское ложе, и София подарила ему затем еще двоих детей.

При всей кажущейся немыслимости этого для нас София вела себя в соответствии с общепринятыми в ту пору наставлениями для юных дам, причем не только одиозных авторов наподобие преподобного Джеймса Фордайса с его знаменитыми проповедями (из которых явствовало, что женам обычно следует винить только себя, если мужья ими брезгуют), но и таких как Элизабет Ланфер из числа последовательниц феминистки и поборницы женского равноправия Мэри Уолстонкрафт. В руководстве для юных дам 1824 года Элизабет, однако, советует жене «со сдержанным достоинством принимать» неверность мужа и «хранить кроткое молчание о собственных ошибках». Когда же муж признается в том, что не удержался, и просит у жены прощения, «пусть не откладывается примирение и не омрачается ничтожными условиями или бесполезными и обидными повторными упреками», – советовала она. Действительно, рассуждала она, «женщине-матери пришлось бы принести слишком много жертв, чтобы изобличить или покинуть отца своих детей». Несомненно, многим женщинам была знакома боль Аугусты, но они молча сносили ее, подобно Софии, или предпочитали закрывать глаза на происходящее, подобно леди Шелли.

Конечно, не одни лишь супружеские измены омрачали браки эпохи Регентства. Причин, по которым союзы оказывались несчастливыми, имелось в достатке. Виконт Лисмор и его жена Элеонора поссорились из-за образа жизни: она задыхалась в ирландской глуши и отчаянно хотела иметь дом в Лондоне, а он стоял на том, что им это не по средствам. Первая леди Вустер, между тем, была бы, наверное, только рада, окажись ее муж столь же прижимистым; ведь ее жизнь в браке делалась все несноснее из-за всевозрастающих огромных долгов. Незадолго до ее безвременной кончины в 1821 году их дом на Верхней Брук-стрит описали судебные приставы; и если бы ее дядя герцог Веллингтон «не выделил ей комнат в своем доме, у нее бы даже норы не нашлось, куда преклонить голову», если верить Гарриет Арбатнот. Еще серьезнее их обеих пострадала младшая сводная сестра Гарриет леди Джулия Локвуд, промучившаяся более десяти лет замужем за страстным любителем рукоприкладства армейским капитаном Робертом Локвудом, согласие на брак с которым, кстати, у своей семьи еле выпросила. Поскольку множество из того, что в наше время квалифицируется как «домашнее насилие», в ту пору таковым не считалось, она явно была далеко не единственной жертвой супруга с садистскими наклонностями.

Однако, вне зависимости от того, страдали ли они от пренебрежения или унижений, бездушия и нелюбви, как Аугуста, насилия или безрассудства своих мужей, жены эпохи Регентства мало что могли сделать для того, чтобы хоть как-то изменить ситуацию к лучшему. Процедура парламентского развода – единственная, дававшая разрешение на вступление в новый брак, – спросом не пользовалась, будучи де факто табуированной. Мизерные по нынешним меркам три развода в год, в среднем, в 1800–1852 годах оставляют открытым лишь вопрос о причинах, по которым моралисты того времени поднимали из-за этого столько шума. И, в то время как формально исковое заявление на развод могла подать и женщина, реальных шансов на его удовлетворение парламентом у нее не было. Доказательства супружеской измены так или иначе должны были быть предъявлены, но, в отличие от мужа, которому этого было достаточно для получения развода, жене в Англии для удовлетворения ходатайства о расторжении брака одного лишь факта измены мужа было недостаточно. Нужно было предъявить еще и доказательства отягчающих обстоятельств, таких как двоеженство или инцест.

Когда Аугуста в 1808 году ушла от мужа, в Англии имелся единственный прецедент такого рода: миссис Аддисон в 1801 году посчастливилось удостоиться от парламента Акта о разводе, поскольку ее муж взял себе в любовницы родную сестру, что однозначно квалифицировалось как кровосмесительство. Но ни разу еще неверность мужа, как таковая, достаточно веским основанием для развода не признавалась, сколь бы жестоким или унизительным по отношению к супруге ни было его поведение. Некая миссис Теуш тщетно пыталась добиться в Лондоне развода в 1805 году, хотя там и признали, что ее супруг «выказал грубейшую неверность», живя с любовницей открыто и позволив ей взять свою фамилию, что было куда большей дерзостью и оскорблением, нежели все, что Аугуста могла инкриминировать лорду Борнгдону. В точности так же и самодурство Джека, сколь бы сильно оно ее по временам ни бесило, ни один судья эпохи Регентства за доказательство его жестокого обращения с женой не принял бы.

Другие варианты правовых действий потерпевшей жены были реалистичнее развода, но сулили куда менее удовлетворительные результаты, особенно с точки зрения молодой женщины, не нацеленной на пожизненное безбрачие. Церковному суду достаточно было доказательства прелюбодеяния или опасной для жизни жестокости мужа для вынесения вердикта о его отлучении a mensa et thoro [56]. Этот вариант был не хуже парламентского развода в том плане, что заявительница получала (при отсутствии за нею самою доказанных прелюбодеяний) щедрое содержание и свободу жить отдельно, но имел один критический недостаток: обеим сторонам повторно вступать в брак запрещалось. Заблудшего мужа это могло и не волновать, особенно при наличии сына-наследника и еще одного про запас. Все остальное ему вполне могла дать и любовница. Другое дело жена. После подобного развода де факто без расторжения брака де юре она в глазах света делалась незамужней и обязана была блюсти свою репутацию. Детей ей определенно больше нельзя было заводить без потери допуска в благочестивое общество. Непростая ситуация ждала ее и в плане социального статуса – не старая дева, не вдова, а попросту невесть кто. Не удивительно, что многие разведенные по этой процедуре предпочитали перебираться за границу и доживать свои дни там, подальше от модного мира и его лишенных всякой гибкости правил.

То же самое касалось и раздельного проживания, оформленного гражданским актом. Такая квазиюридическая форма развода требовала участия и самих супругов, и их адвокатов или поверенных в утрясании всех финансовых и практических аспектов расставания сторон. Будучи единственным доступным вариантом для жены без веских (с точки зрения суда) доказательств измены или жестокости мужа на руках, такой способ разойтись обладал тем преимуществом, что позволял не выносить семейные проблемы на всеобщее обозрение и обсуждение, – и по этой причине часто оказывался самым удобоваримым не только для женщины, но и для всей ее семьи.

Именно таким частным внесудебным разделом прав и имущества завершился в 1816 году брак леди Каролины Парнелл, которая, подобно Аугусте, решила, что с нее хватит доставляющих одни неприятности супружеских отношений. Леди Каролина Доусон (по девичьей фамилии) столь же беззаботно приняла в восемнадцатилетнем возрасте первое же предложение от члена парламента Генри Парнелла. Тем более что ее мать, графиня Портарлингтонская, не питавшая особых надежд на своих дочерей-бесприданниц, была в полном восторге, получив в 1801 году от Генри, знавшего ее дочек чуть не с детства, благо жил по соседству, это нежданное предложение для Каролины после какой-то вечеринки. Это же, говорила графиня своей сестре, одинокой леди Луизе Стюарт, «лучшая для нее пара из всех, кого я бы только могла пожелать», ведь она «знает его с детства» и питает «великое уважение ко всей его семье и связям». Сама Каролина, хотя и была крайне удивлена, сказала, что возражений не имеет, «кроме самого естественного ощущения недостаточного знакомства с ним», но это обстоятельство семья легко устранила, вывезя ее в город и дав на него там полюбоваться. Дело оставалось за малым, и через двенадцать недель после предложения пара обвенчалась.

И никому из участников этого сватовства было невдомек, что оно стало результатом чудовищной ошибки. Генри хотел жениться вовсе не на Каролине, а на ее младшей сестре Луизе. Но, как истинный парламентарий, он каким-то образом сумел облечь свое предложение в письме к леди Портарлингтонской в столь витиеватые слова, что та сочла их относящимися к ее старшей дочери Каролине, тем более что только она одна из ее дочерей к тому времени вышла из школьного возраста. А затем, то ли из трусости, то ли из ложно понятой порядочности Генри не стал никого ни в чем разуверять, а женился на Каролине, хотя невесте сразу показались странными его холодность и отчужденность. Двенадцать лет они так и прожили с ним в обоюдном безразличии, пока она не потеряла одну за другой младшую дочь и мать. Доктор прописал ей поездку на континент, где Каролина, немного отойдя и разобравшись в себе, судя по всему, неплохо устроилась с выжившими тремя дочерьми и двумя младшими сыновьями, после чего стала раз за разом откладывать возвращение в Англию, пока не получила в 1815 году от потерявшего терпение Генри ультиматум о том, что их детям пора возвращаться на родину. Насчет детей жена его с готовностью согласилась, но сама сопровождать их наотрез отказалась, и Генри сдался. В июле 1816 года было подписано формальное соглашение о разделе, по которому Каролине причиталось 560 фунтов в год на личные нужды, включая пособие в 360 фунтов от Генри и унаследованную от матери пенсию в 200 фунтов в год, плюс отказ от любых последующих денежных претензий друг к другу [57].

На самом деле, при желании Генри был вправе настаивать на возвращении Каролины на родину. Более того, он мог даже попытаться принудить ее к этому по суду. Но Генри, должно быть, прекрасно отдавал себе отчет и в том, что их взаимоотношения пришли к тому, к чему пришли. Одно дело настаивать на возвращении пяти совместно нажитых детей, – на это он, повторюсь, имел полное и законное право. Хотя взгляды и начали смягчаться, общее право по-прежнему провозглашало его, отца, законным опекуном над ними, вне зависимости от того, насколько он хороший отец; и он один был вправе решать, где и как им воспитываться, учиться, работать, вступать в брак. Отец мог быть хоть конченым пьяницей, насильником или уголовником, – он и при этом оставался в глазах закона того времени главным из двух родителей и ответственным за попечение над их общими детьми. При оформлении развода в частном порядке, как у Парнеллов, мать, в принципе, имела шанс оговорить сохранение за собою права опеки над кем-то из детей (до оговоренного срока или постоянное), и некоторые мужья охотно на это соглашались, особенно в отношении дочерей и младших сыновей. Но все эти соглашения были, по сути, беззубы перед судом, если только отцу впоследствии по прихоти или из мести не приходило в голову оставить ребенка себе. То же самое касалось и решений об отмене ранее данных отцом разрешений на свидания своей бывшей супруги с их детьми, и даже на переписку. То есть, все последующие ее отношения с ними так и оставались раз и навсегда на усмотрение ее бывшего мужа.

В случае с Парнеллами леди Каролине дозволено было регулярно переписываться со всеми детьми, оставаясь во Франции, но лично они со своей матерью после 1816 года, судя по всему, не виделись (по крайней мере, никаких сведений об этом не сохранилось). Но это был скорее ее личный выбор, нежели требование отца, – вероятно, она просто испытывала чувство вины перед детьми за то, что поставила собственные нужды выше их.

Учитывая негативные последствия расторжения брака по любой процедуре для жен эпохи Регентства, не удивительно, что некоторые из них изыскивали иные способы хоть как-то избавить себя от неприятностей, проистекающих от неверности, пренебрежения, угнетения или насилия со стороны супругов. Леди Аберкорн, покровительница Сидни Оуэнсон, к примеру, свои проблемы решала по мере их возникновения. Подобно миссис Беркли Пэджет она внешне спокойно сносила его блуд, вероятно, считая себя не в праве шумно негодовать по поводу его поведения без риска спровоцировать его на встречные обвинения в лицемерии. Действительно, когда ее сестра леди Элизабет Монк впервые встретилась в Италии в 1794 году с лордом Борингдоном, леди Энн Хаттон (будущая леди Аберкорн) находилась там же и являла собою веселую вдовушку – «очень милую, дурашливую и взбалмошную», скакавшую по постелям юных пэров, оказывавшихся там в ходе своих больших турне по Европе. Однако ей каким-то образом удалось отвадить своего второго мужа от его фаворитки – натурщицы Королевской академии Фрэнсис Хокинс, которой лорд Аберкорн снимал дом с удобствами в Хартфордшире через парк от собственного, – и заставить его спровадить ее в Ирландию для начала на роль экономки в его имении в Баронскорте. Кстати, не исключено, что и вертихвостку Сидни с доктором Чарльзом Морганом, явно не склонным мириться с неверностью супруги, леди Аберкорн свела ровно по тем же тактическим соображениям.

У жен же, предпочитавших просто держать опротивевшего мужа на дистанции, имелась масса уловок, позволявших это делать, – капризы, недомогания, требовавшие поездок на свежий воздух в загородное имение, а лучше и вовсе на теплый континент и т. п. Альтернативным вариантом было переиграть неверного мужа на его собственном поле и завести себе любовника.

В то время как двойной стандарт на этот счет бесспорно имел место, и неверность мужа считалась вполне простительной и менее греховной, чем адюльтер жены, в высших слоях общества все-таки стали относиться к женской неверности потерпимее. От женщин, конечно, по-прежнему ждали рождения пары здоровых наследников законным мужьям, но после этого сам факт того, что они эту функцию выполнили, служил своего рода индульгенцией на внебрачные связи (при условии, конечно, соблюдения неписаных правил, главным из которых было держать их в тайне от публики). Некоторые патронессы клубов Альмака служат тому хорошим примером. И леди Эмили Коупер (урожденная Лэм), и леди Сара Джерси изменяли мужьям неоднократно, и обе успели побывать в любовницах у известного неразборчивостью лорда Палмерстона, от которого, по слухам, Эмили родила некоторых своих детей. И долгая связь княгини Ливен с австрийским канцлером Меттернихом была для высшего света секретом полишинеля. Однако же любая респектабельная дама почитала за честь видеть всех этих неверных жен у себя, и даже королева Шарлотта, само благочестие, не моргнув глазом, привечала их при своем дворе, хотя решительно отказывала в этом любой даме, запятнавшей свою репутацию прелюбодеянием, ставшим достоянием гласности и причиной публичного скандала.

Однако любая женщина, идя на адюльтер, рисковала не только репутацией и допуском ко двору. При всей условно-избирательной социальной приемлемости супружеских измен неверная жена подверглась на порядок большей опасности из-за того, что никоим образом не могла предсказать реакцию мужа в том случае, если ее измена всплывет, – не говоря уже о риске незаконной беременности. Некоторые пары, включая тех же лорда и леди Коуперов, годами жили в де факто открытом браке, будучи осведомлены о связях друг друга на стороне и не имея ничего против них; но не все мужья были готовы закрывать глаза на измены жен подобно либеральному лорду Коуперу или ничуть не тяготившемуся общеизвестным статусом рогоносца мистеру Монку. Лорд Кэйр в феврале 1811 года, узнав об измене жены, «в буйном приступе ревности» ясно дал той понять, что больше ничего подобного не потерпит. «Леди Кэйр вот уже пять дней в свет не выпускают, а теперь он и вовсе увозит ее обратно в Ирландию, – сообщала ее подруга леди Бессборо. – Не насильно, но согласилась она нехотя. Борьба была долгой, она выдержала и насмешки, и угрозы, и мольбы, но вот перед столовым сервизом от Ранделла и Бриджа [58] в подарок не устояла, и тот отправится на родину вместе с ними».

Временное заточение в сельской глуши в обмен на блистательный столовый сервиз от королевских златокузнецов (стартовая цена на аукционе в 1818 году – 30 000 фунтов по тем деньгам) вроде бы не выглядит суровым наказанием, если, конечно, сердце леди Кэйр не было вдребезги разбито в результате пресечения того ее романа на стороне. Кое-кого из изобличенных в адюльтере жен ждала куда более суровая кара – принудительный развод. Именно на такой сценарий нарвалась леди Клонкарри, с позором отосланная в 1806 году домой к отцу, после того как ее муж прознал о ее мимолетной интриге с его старым школьным другом сэром Джоном Пирсом, о которой та уже и сама успела горько пожалеть.

Когда же об этом прискорбном деле раструбила пресса, весь бомонд со смеху покатился. Оказывается, ее светлость со своим любовником попались на том, что напрочь забыли об итальянском мастере фресок на лесах под потолком и у него на глазах удалились в гостиную, заперлись там, а через четверть часа выскользнули оттуда со смущенным румянцем на щеках. Рассказ синьора Габриэлли об этом стал настоящим подарком для карикатуристов. Но при всей неприглядности этой сцены не она сгубила ее репутацию и судьбу окончательно и бесповоротно, а выплывшее на свет чуть позже отягчающее обстоятельство: Джон Пирс соблазнил девятнадцатилетнюю мать двоих детей на спор.

Сама она призналась мужу в случившемся сразу же и в слезах умоляла его простить ее. Тот же, по свидетельству его туманно выражающегося биографа Викторианской эпохи, «простил ее мгновенно, но продолжал ходатайствовать о разводе», который в итоге и получил. Как объяснял поверенный в делах самого Клонкарри, «он отказался принять обратно в свои объятия запятнанную и неверную женщину, которая его предала. Он отказался подвергнуть себя насмешкам мира и унижению в собственных глазах; с несчастьем он смирился; с бесчестьем – не мог». Понятно, что адвокатские речи в суде всегда страдают преувеличениями, но в данном случае Клонкарри явно отдавал себе отчет в том, что клеймо рогоносца несмываемо, поскольку выставляет мужа на посмешище как не способного должным образом контролировать даже собственную жену. Отсюда и его (и, несомненно, многих других его современников, попадавших в подобную ситуацию) решение – рвать с поддавшимися соблазну женами раз и навсегда, без оглядки на их молодость и неопытность и без надежды на прощение, дабы не явить ни намека на собственную слабость. Кстати, последнюю мысль Клонкарри, как говорят, внушил его ближайший друг мужского пола.

Какова бы ни была истинная причина его столь острой реакции на тот эпизод, больнее всего в результате это ранило его жену. В то время как бесстыжий Джон Пирс сбежал на остров Мэн вместе со своей давней любовницей, сама она из-за минутной слабости лишилась и уютного дома, и любимого мужа, и прежде безупречной репутации, и, что самое огорчительное, шанса видеться с двумя выношенными ею детьми. Ее спровадили домой, ославив, и предписали жить там тихо и не высовываясь под девичьей фамилией [59]. Это было самое страшное, чем рисковала замужняя женщина эпохи Регентства, вступая в случайную связь и ставя, тем самым, под угрозу распада свой брак.

Безотносительно к опасностям, подстерегавшим неверных жен, следует отметить, что лицемерие брака, в котором и муж, и жена изменяют друг другу, устраивало далеко не всех. Взгляды на этот счет как раз в начале XIX столетия и менялись. Общество все более склонно было считать взаимную любовь и душевную привязанность важнейшими ингредиентами успешного брака, а раз так, то и неверность переходила из разряда экономических (наследование) и репутационных (честь семьи) рисков в морально-этическую и чувственно-эмоциональную плоскости. Американский путешественник Луис Саймонд был одним из тех, кто склонен был аплодировать женщинам, отважившимся на побег с любимым или развод и продемонстрировавшим тем самым, что честность перед собой важнее общественного мнения. «Женщина, оставляющая мужа ради любовника, показывает, по крайней мере, что не вынесла бы неделикатности двойной связи», – решил он. Была ли подобная чувствительность побудительным мотивом Аугусты? Или же ею двигало знание, что Борингдон намерен ее жестоко проучить за отношения с Артуром, заперев в глуши? Возможно, она просто хотела взаимной любви и счастья. В любом случае, она очевидным образом была твердо нацелена именно на уход от мужа, а не на двойную жизнь подобную той, что вела леди Элизабет Монк. На самом деле, если верить леди Шелли, Аугуста начала присматривать себе подходящего мужчину для того, чтобы начать с ним все заново, достаточно задолго до всей этой истории. «Милая леди [Борингдон], – вспоминала она, – была отчаянно влюблена в моего мужа и пыталась всяческими ухищрениями подбить его на бегство с нею».

Аугуста была далеко не первой женой, которая сочла, что лучше просто вступить в союз с другим мужчиной, нежели призывать на помощь юристов. Но летом 1808 года тех, кто желал ей добра, более всего тревожило то, что она, по выражению леди Джернингем, «ринулась под защиту мужчины, от которого маловероятно ожидать порядочности в ее адрес, ведь сэр Артур Пэджет славится дурным характером и привычкой играть на чувствах несчастных женщин, которых ему удается увлечь своею особой». И голосов, озвучивавших это мнение, было столь много, что одна газета, услужливо подводя итоги всего, что было по последним слухам известно об этом побеге, спрогнозировала, что «непостоянство, приписываемое ее кавалеру», позволяет «с уверенностью предсказать, что он в скором времени [ею] пресытится».

Послужной список у сэра Артура был, действительно, не сулящий Аугусте радужных перспектив. Во-первых, это была его далеко не первая любовная интрига с замужней дамой. И даже не первый побег. Не далее, чем годом ранее, он соблазнил и умыкнул кухарку герцога Бедфорда. Доподлинно известно было и по меньшей мере об одном его внебрачном ребенке, прижитом в 1801 году от любовницы-итальянки и усыновленном затем его сестрой. И все его предыдущие заходы на ухаживания с прицелом на законный брак выдавали в нем человека падкого до женщин с деньгами, но при этом ни разу не хозяина своему слову. В 1799 году он увивался за богатой наследницей Джоан Скотт, чье приданое оценивали чуть ли не в 100 000 фунтов. В 1800 году он столь же ретиво и не без помощи своего старого доброго друга принца-регента в роли свата обхаживал богатую вдову герцогиню Рутландскую четырнадцатью годами старше себя, но в последний момент все-таки не решился сделать ей предложение, обидев матрону донельзя. В 1804 году он с большой шумихой обручился с леди Кэтрин Гаррис, дочерью видного дипломата, а затем с не меньшим скандалом расторг помолвку после того, как выяснилось, что ее отец ни в какую не согласен взять на себя по брачному соглашению погашение хотя бы половины его долгов на сумму свыше 10 000 фунтов (свыше 900 000 современных фунтов), набранных им в бытность послом в Вене. Эту размолвку, во всяком случае, можно было счесть удачной для несостоявшейся невесты, поскольку Артур к тому времени уже запал на свою венскую знакомую княжну Леопольдину Эстерхази. Но и у той родители оказались не слишком сговорчивы, и сэру Артуру пришлось отступиться и от этой девушки, а вскоре ему, похоже, и самому стало ясно, что непостоянство его сделалось притчей во языцех и угрожает его брачным перспективам. «Всяческих мук претерпел, убеждая ее в том, что целюсь лишь на то, чтобы завоевать ее лично, пока она столь прекрасна, – ведь через год-другой я бы и так оставил всякие мысли о ней, если бы мне более глянулась другая», – с горечью признавался отставленный лебедь в письме своей матери.

Будучи на пятнадцать лет старше нее, соблазнитель Аугусты был адски привлекателен по всем меркам: и красавец, и со связями в самых высших кругах, да при этом еще и донельзя самоуверен в этой своей красе и неотразимости. «Знайте, что его светлости нравится выставлять напоказ свои неотразимые формы», – шутил некогда его друг, рекомендуя сэра Артура портному в Неаполе. Сам факт избрания им дипломатической стези мог бы, вероятно, насторожить Аугусту, но, увы… А ведь всего лишь за месяц до их побега, когда его даже продолжали еще эпизодически заставать флиртующим с леди Боррингдон на балах, Артур с братом вовсю обсуждали перспективы его возвращения в Вену. Внезапный отзыв за границу вполне мог послужить достойным извинением для расставания с замужней любовницей, – ведь именно под этим предлогом он, как поговаривали, порвал с бывшей кухаркой герцога Бедфорда.

Потому и не удивительно, что даже изначально сочувствовавшие Аугусте светские дамы сочли ее побег с Пэджетом ставкой не на ту карту. Для женщин – не важно, замужних или одиноких, – побег всегда был сродни азартной игре со ставкой выпадет или нет, и Аугусте все предвещало, что карты у нее не сложатся и ее дважды покинут: сначала пресытившийся любовник, а затем и злой муж, которому тошно будет принимать ее обратно, как это случилось с леди Клонкарри.

В то время как внебрачную связь муж еще мог жене простить, побег обычно вел к неизбежному разделу или разводу. И не только громкое публичное нарушение правил приличий служило тому причиной, но и уязвленное самолюбие брошенного мужа, и грубое пренебрежение беглянкой материнским долгом перед их детьми, а иногда и потенциальная угроза имущественному благосостоянию его семьи, если она вдруг родит наследника от любовника. Хотя чаще, конечно, все ограничивалось ровно тем, что лежало на поверхности: страстным желанием вырваться из оков опостылевшего брака в объятия нового любимого и вступить с ним в более или менее законный союз. Аугуста однозначно рассчитывала на развод с Джеком и вступление в брак с Артуром, когда сбежала с ним. По воспоминания куртизанки Гарриет Уилсон, у которой Борингдон искал утешения за чаем после того, как жена наставила ему рога, тот, однако, готов был принять блудную жену обратно ради их сына, о чем каким-то образом исхитрился поставить Аугусту в известность, но получил от нее в ответ категорический отказ.

Вскоре, однако, Аугуста в полной мере убедилась, что бегство от мужа – опыт не для слабонервных. После побега все козыри оказывались на руках у рогоносца. При желании он мог превратить жизнь беглянки с новым партнером если и не в сущий ад, то по меньшей мере в чистилище, как это сделал в аналогичной ситуации граф Дерби еще в 1778 году. Жена сбежала от него всего через четыре года после свадьбы к своей первой любви, герцогу Дорсетскому, после чего граф решительно отказывал ей как в разводе, так и в примирении, и тем самым обрек леди Дерби на долгую и мучительную жизнь социального изгоя. Отказ в разводе мог стать мощным оружием мести неверной жене, лишая ее всякой возможности оформить отношения с любовником и тем самым исправить свою репутацию. Наказание простое и рафинированное.

Да и без мстительности в качестве мотива такая крайность, как парламентский развод, единственно открывающий возможность для нового брака, мужу мог быть невыгоден: процедура, во-первых, дорогостоящая, а во-вторых, предусматривающая вынесение на публичное обозрение его частной жизни с возможными негативными последствиями для карьерных перспектив – как его собственных, так и его детей. Если же у мужа имелись полностью его устраивающая любовница и достаточно законных наследников, ему вполне достаточно было обойтись отлучением неверной от ложа и стола. Ему, но не ей, поскольку выйти замуж повторно при таком сценарии беглянка не могла ни за того, с кем сбежала, ни за кого бы то ни было еще до самой своей смерти. Да и материально она могла оказаться на полной мели. Содержание отлученной от мужа неверной жене церковный суд назначал крайне редко, а это означало, что до получения вдовьей доли она оставалась с сущими грошами на карманные расходы, предусмотренные брачным соглашением, которое оставалось в силе. И все состояние, привнесенное ею в семейную копилку, при таком раскладе так и оставалось у мужа. При разделе имущества в частном порядке неверной жене могло перепасть и побольше, но лишь при условии наличия у нее каких-то рычагов влияния на обманутого супруга, позволяющих принудить его к переговорам, к примеру, шокирующих доказательств его собственной неверности или чего похуже, скажем, того, что роман с любовником был заведен ею с его подачи, которые в противном случае она могла бы предать огласке или выставить в свою защиту перед судом.

Статистика однозначно свидетельствует о крайней непопулярности парламентского развода в высших эшелонах общества. В период с 1800 по 1829 годы лишь шестнадцать титулованных пар были разведены парламентским актом, в то время как число знатных мужей и жен, желавших начать спать и жить раздельно, было несоизмеримо выше. И это еще если не верить эпатажным дневникам таких дам, как княгиня Ливен. На одном fête [60] в 1820 году, по ее словам, столько пар разбрелись по саду, где «тропы сокрыты за густыми кустами лавра», что ближе к концу вечера в бальном зале не осталось никого, кроме дебютанток под присмотром старух.

Аугуста, однако, была, судя по всему, вполне уверена, что ее мужу развод в скором времени понадобится и самому не меньше, чем ей. Ведь «Дону», как называли его ближайшие друзья, было всего тридцать шесть лет, даже на год меньше, чем Артуру, и законный ребенок у него был один-единственный. Также он был не лишен и социальных амбиций, надеясь со временем прыгнуть на пару ступенек иерархической лестницы выше своего нынешнего баронского титула; а какой может быть граф или герцог без респектабельной хозяйки дома? Высокий, статный, с правильными чертами лица и умением держаться холодно и ровно лорд Борингдон явно не испытал бы особых трудностей с замещением вакансии своей супруги. Пресса, во всяком случае, мало сомневалась в том, что развод при таком раскладе неизбежен. Еще даже до того, как им стало известно местонахождение влюбленных беглецов с Камберленд-плейс, газетчики отважились предположить, что, «как только позволят юридические формальности», Аугуста станет законной женой сэра Артура.

Мужчине для получения разрешения на повторную женитьбу предстоял трехэтапный бракоразводный процесс. Прежде всего, следовало подать в суд на любовника жены иск с обвинением в «преступном сговоре» (эвфемизм той эпохи для «адюльтера», причем настолько устоявшийся, что и в протоколах, и в прессе его сокращали до «прест. сгов.»). Затем нужно было заручиться вердиктом церковного суда об отлучении неверной от ложа и стола и, наконец, представить на утверждение парламентом частный законопроект о разводе. На первом этапе судебных слушаний по делу о преступном сговоре у истца традиционно имелся еще и шанс отсудить у соперника компенсацию морального ущерба от лишения его радостей безоблачной супружеской жизни, при этом суммы исковых претензий часто бывали гигантскими: 5000 фунтов (около 400 000 фунтов по современным деньгам) было чем-то вроде стандартной таксы в аристократической среде, но, бывало, взыскивали и по 20 000 фунтов (свыше полутора миллионов современных фунтов). Поскольку Артур, погрязший в долгах младший сын, которого собственные родители называли «бедным как сама бедность», почти всецело зависел от жалования, получаемого на дипломатической службе, бремя финансового риска от их побега естественным образом перекладывалось и на Аугусту. Взыскание с Артура по суду столь крупной суммы в пользу лорда Борингдона ставило их будущую финансовую безопасность под серьезную угрозу.

И, если верить отчетам лондонских газет, умыкнув ее светлость, дипломат рискнул не только финансовым благополучием, но и жизнью. «Боимся, что давеча имела место дуэль между достопочтенным лордом (не Б-ном) и сэром А. П.», сообщала одна газета в конце мая 1808 года, добавляя без особой необходимости, что «крайнее возбуждение охватило все ветви семейства У-ндов; всем им глубоко интересно, как прошла эта враждебная встреча». Поскольку журналист предположил, что «граф предпринял все возможные шаги для предотвращения столь устрашающего поединка», похоже, что слухи о том, что вызов ему был брошен старшим братом Аугусты, офицером, вероятно, были небеспочвенны. О том, состоялась ли в итоге дуэль, газеты ничего не сообщили, из чего можно сделать вывод, что если и состоялась, то без последствий для здоровья дуэлянтов, и вскоре Артур предстал перед судом по обвинению в «прест. сгов.».

Бывший посол решил не отпираться от самоочевидного и признался в «преступной связи с женой истца», лишив хлеба фельетонистов, обжавших издевательские передергивания публичных слушаний. Вместо привычного прочесывания всяких улик наподобие мятой постели или одежды в доказательство факта прелюбодеяния Аугусты, присяжным шерифского суда 19 июля пришлось ограничиться оценкой суммы морального ущерба.

Карикатура по мотивам судебных показаний художника синьора Габриэлли, уличившего сэра Джона Пирса и леди Клонкарри в преступном сговоре, 1807 год

Зная, что адвокаты истца будут всеми правдами и неправдами убеждать суд в том, что их клиент жил в идеальном мире и согласии со своей супругой до появления коварного соблазнителя, ответчики наподобие сэра Артура обычно прибегали к публичному очернению образа похищенной. Если она бесстыжая негодница, буйная развратница и совсем не пара порядочному джентльмену, то мужу претендовать на крупную сумму компенсации за потерю такой жены вроде бы даже и неприлично. Адвокаты сэра Джона Пирса, к примеру, особо подчеркивали тот факт, что леди Клонкарри поддалась его чарам с первой же попытки, стоило им лишь впервые остаться наедине. И главный судья согласился, что раз «завоевание далось без труда», то и «оценка ее достоинства не может быть высокой».

Вот и поверенный лорда Борингдона наверняка упирал на то, что в семье у него царили «нерушимая гармония и супружеское счастье», пока не начались «постоянные и даже беспрерывные визиты» обвиняемого. Сэр Артур, однако, явно попросил своего защитника не порочить честь бедной Аугусты, которую, как женщину, в суд не вызвали ни в качестве соответчицы, ни в роли свидетельницы. И вот, вместо того чтобы ступать на привычный скользкий путь, мистер Гарроу обрушился с нападками не на изменщицу, а на «вошедшее в моду состояние нравов и манер», толкнувшее юную леди на вступление в брак в восемнадцатилетнем возрасте, «прежде чем она успела составить собственные представления о счастье» или «познать собственные наклонности». И что было делать его подзащитному, когда она прилетела к нему под крыло? – вопрошал он присяжных. «Его посещения навлекли на молодую, но состоявшуюся женщину беду и позор. И ему не оставалось ничего иного, кроме как взять ее под свою защиту», – заключил адвокат. Увы, такая линия защиты не сработала совершенно. Не прошло и двадцати минут, как присяжные вынесли приговор: взыскать с сэра Артура 10 000 фунтов компенсации ущерба плюс 111 фунтов судебных издержек, – и половину этих денег ему, судя по всему, пришлось неведомо где занимать.

Хотя, возможно, и не пришлось или пришлось, но лишь для виду и ненадолго. Они с Аугустой и лордом Борингдоном были одним из многих любовных треугольников того времени, где все стороны были в равной мере заинтересованы в разводе. По мнению лорда Элдона, будущего лорда-канцлера, к 1800 году девять из десяти тяжб по поводу «прест. сгов.» сами были «основаны на позорнейшем сговоре». В большинстве случаев, говорил он, «все заранее улаживалось где-нибудь в Сити за закрытыми дверьми», а присуждаемые затем «потерпевшему мужу» компенсации ущерба по обоюдному согласию выплате не подлежали. Подобная сделка – де-факто развод по обоюдному согласию – выглядела омерзительно лишь в глазах тех, кто продолжал по старинке считать супружескую неверность преступлением, но не в понимании трех взрослых людей, движимых общим для них желанием исправить недоразумение, расторгнув неудачный брак с возможностью вступления в новый. Муж-рогоносец давал согласие на развод через парламент, а его жена с любовником соглашались этому не препятствовать на всех стадиях, в частности, не выдвигать встречных обвинений в его собственной неверности, поскольку это было чревато не только ущербом для карьеры и репутации разводящегося, но и полным крахом всего начинания. Ведь если муж оказывался уличен в измене жене, закон запрещал ему претендовать не только на полный развод, но даже и на отлучение жены от постели и стола, – и этим также умело пользовались. К примеру, леди Джорджиана Эстли и ее стесненный в средствах любовник капитан Томми Гарт во второй половине 1820-х годов успешно отбились от иска ее мужа сэра Джейкоба Эстли о разводе и взыскании компенсации по обвинению в преступном сговоре благодаря тому, что Гарт представил присяжным убедительные свидетельства того, что якобы «обманутый» муж сам не только регулярно изменял ей с «дамами легкого поведения» чуть ли не у нее на глазах, но и являлся завсегдатаем небезызвестного публичного дома; в итоге любовники отделались символическим взысканием по суду компенсации в 1 (один) шиллинг за ущерб сомнительной репутации мужа по статье о «прест. сгов.», а в разводе сэру Эстли было и вовсе отказано, и Джорджиана сохранила и титул с фамилией, и имущественные права, вот только на пользу им с Гартом это не пошло.

Однако ставить суд в известность обо всех chères amies [61] лорда Борингдона было явно не в интересах самой Аугусты. Если бы она выдвинула встречное обвинение в неверности по ходу должным образом инициированного им процесса о разделе стола и постели, церковный суд ему в этом бы отказал, а без отлучения друг от друга церковью им нельзя было бы претендовать и на полноценный парламентский развод. Так что для того, чтобы сохранить шанс со временем выйти за Артура, ей нужно было молча сносить, как ее имя очерняют, ее саму выставляют чуть ли не потаскухой, а ее гулящего мужа – чистым агнцем, «скрупулезно блюдущим свой моральный и религиозный долг». Сама мысль о подобном публичном очернении, должно быть, выглядела столь неприглядной с точки зрения большинства благородных дам, что они гнали от себя всякую мысль о возможности вступления во внебрачную связь, не говоря уже о побеге. Это почти наверняка служило и причиной отказа леди Элизабет принимать предложения Борингдона; поскольку та понимала, что неизбежный скандал развода крайне пагубно скажется на перспективах вступления в брак ее подрастающих дочерей.

На самом деле, Аугуста отделалась относительно легко. Куда хуже приходилось ее современницам наподобие леди Клонкарри, чьи любовники изначально не намеревались на них жениться, зато вполне могли посулить золотые горы за ложь перед судом в обмен на пустые обещания это сделать, не говоря уже о тех, чьи мужья просто сфабриковали обвинения в супружеской измене в отношении своих жен, к примеру, посредством привлечения слуг в лжесвидетели подкупом или угрозами. Вот и в данном случае, при всей беззащитности Аугусты с юридической точки зрения, Артур все-таки предпринял меры, направленные на то, чтобы хотя бы спасти ее репутацию.

Благодаря отказу от каких бы то ни было апелляций по поводу выносимых на всех стадиях судебных решений по их делу сторонам удалось избежать утечки сколь бы то ни было скандальной информации в газеты. До побега Аугусте вменяли в вину разве что несколько прогулок с любовником по Кенсингтонским садам и регулярные приемы его у себя в гостях на Камберленд-плейс. Муж об этих ее посещениях по заверению адвоката последнего был не в курсе, поскольку «там светились всевозможные господа и дамы из числа знакомых семьи». Даже доказательства ее неподобающих связей после того, как она покинула мужнин дом, выглядели весьма сомнительными, памятуя о том, что в гостинице «Корона» в Линдхерсте, где беглецов, наконец, разыскали, прислуга не дала решающих показаний относительно постели, ограничившись признанием того, что пара сняла один на двоих номер, и «одежда джентльмена все время его пребывания там оставалась при нем». Действительно, не было там, похоже, ничего подобного тому, что могло бы стать предметом для карикатур с подачи оказавшегося кстати или некстати под потолком художника Габриэлли. В случае сговора история, выносимая сторонами на суд, так или иначе имела к действительности мало отношения.

Замалчивание смачных деталей не препятствовало популярности памфлетов с вольным пересказом сюжетов судебных слушаний по делам о «прест. сгов.» среди падкой до скандалов публики. Продавались они всего по шиллингу за экземпляр, а в платной библиотеке Хукхема на Бонд-стрит их можно было отыскать и лет через двадцать после публикации, – вот только и они были не информативнее газетных репортажей по части пикантных подробностей. Отдадим должное: в них, как и в некоторых газетах, честно (хотя, похоже, и не без смакования) приводится кое-что из частной переписки Аугусты, что, должно быть, было ей крайне неприятно; а вот показания прислуги свидетельствуют о том, что никаких улик наподобие мятых постелей и разбросанной одежды любовники не оставляли. Никто из слуг ни единожды не обмолвился даже о странностях наподобие запертой изнутри двери в гостиную. Не довелось Аугусте претерпеть и таких унижений, часто выпадавших на долю других женщин, как публикации карикатур, изображающих ее, к примеру, стыдливо прикрывающей обнаженную грудь в знак потери чести.

Что до бесстыжего словесного автопортрета Борингдона как идеального любящего мужа с безупречным характером и незапятнанной репутацией, то тут пресса Аугусте даже помогла выпутаться из ситуации, выставив его светлость отнюдь не благочестивым, а самым что ни на есть распутным и неверным мужем, добавив для полноты картины еще и всяких инсинуаций наподобие того, что он вовсе брезговал женой. И, хотя некоторые журналисты-мужчины и морализировали назидательно на тему того, что «изъяны мужа не служат оправданием пороков жены», а среди знатных особ (опять же, мужского пола) ходили разговоры о том, что за леди Аугустой вовсе никогда не было замечено «особого интереса или привязанности к супругу», многие женщины, такие как леди Джернингем, к примеру, хотя и не одобряли ее действий публично, в душе всячески ей сочувствовали.

На самом деле в Гемпшире, где они с Артуром поселились, по сути, как гражданские супруги, соседи, в целом, относились к Аугусте настолько дружелюбно, что местный священник счел своим долгом посвятить целую воскресную проповедь разъяснению, что «негоже… потакать тем, кто открыто попирает [Божьи] законы добродетели и порядочности», – вспоминала вдовая графиня Спенсер, гостившая тогда в тех краях. Пастора она за эту инициативу похвалила, поскольку, по ее личному мнению, Аугусте следовало бы вести себя потише и поскромнее, коли уж не способна к раскаянию в своем грехе. «Она все это время провела в Портсмуте, да, по-моему, и поныне там обитает, – написала она дочери неделями позже, – гуляет всюду под ручку с сэром А. П. с таким l’effronterie [62], которого в ее ситуации никто бы себе не позволил».

Пара терпеливо дожидалась вдали от Лондона устранения юридических препон на пути узаконивания их отношений, и ближе к Рождеству шансы Аугусты резко пошли в гору. Стандартный вердикт церковного суда об отлучении ее от «ложа, стола и сожительства» с лордом Борингдоном был последнему пожалован 16 декабря 1808 года. Однако его жена к тому времени была уже на седьмом месяце беременности от другого, и теперь у нее оставалась всего пара месяцев на то, чтобы выйти замуж за отца вынашиваемого ребенка во избежание получения им статуса незаконнорожденного. На кону стояла и социальная реабилитация самой Аугусты, – и в этом плане леди Спенсер великодушно заняла ее сторону: «Если она и вправду заявляет, что в жизни не была столь счастлива, то, боюсь, что лучше бы [сэру Артуру] внять ее словам сразу и не доводить до ситуации, в которой он будет бессилен это сделать», – делилась она своими мрачными мыслями. Однако прежде нужно было уладить еще и денежный вопрос. Церковный суд решил (обычная практика), что раз неверность ее светлости доказана, то содержания от мужа ей не причитается. Однако Аугуста привнесла в свой брак целое состояние (30 000 фунтов) в приданое, и хотела теперь какой-никакой компенсации, особенно с учетом того, что Артура толстосумом уж точно назвать было нельзя.

Вооружившись всеми обязательными для этого документами, Борингдон 20 января 1809 года, наконец, вынес на рассмотрение Палаты лордов проект закона о своем полном разводе. Если между ними тремя действительно имела место негласная сделка, он тем самым свою часть выполнил. Однако Аугуста по-прежнему балансировала на грани краха. Ведь стоило лордам заподозрить, что все это подстроено, они бы, не задумываясь, отказали им в разводе. Месяцами позже они именно так и поступят с биллем о разводе полковника Томаса Поулетта, чью жену Летицию сенсационно застукали в Винчестере с любовником виконтом Саквиллем в местной гостинице и раструбили об этом в газетах. Хотя полковнику удалось получить и вердикт церковного суда об отлучении неверной, и 3000 фунтов компенсации по иску о преступном сговоре, парламентарии вдруг усомнились в предъявленных ему новых и якобы неопровержимых свидетельствах. Он заподозрили, что миссис Поулетт сама лично и подсказала мужу идею положиться на показания ее горничной относительно платья, якобы замаранного вследствие интимной близости с любовником. Если так, значит парламентский развод и был самоцелью всего спектакля, поскольку без него ей не удалось бы выйти замуж повторно и восстановить свое доброе имя порядочной жены, – и в разводе им было отказано в назидание другим хитрецам.

Аугуста, надо полагать, испытала огромное облегчение, когда акт о разводе Борингдона с нею был, наконец, принят. Случилось это по странной иронии судьбы на Валентинов день 1809 года. Заручившись его публичным обязательством продолжать выплачивать ей причитающееся годовое содержание и плюс к тому разово отблагодарить 10 000 фунтами за то, что сделала ему невольный, но желанный подарок, развязав руки для нового брака, она поспешила под венец с Артуром. Свадьба состоялась все там же в Гемпшире через два дня после оформления ее развода. А еще через шесть недель она принесла ему дочь, которую они нарекли Леопольдиной, предположительно (при всей странности), в честь бывшей венской пассии ее отца. Дипломатическое поприще Артур оставил, выйдя на пенсию в 2000 фунтов в год, и они стали подыскивать себе новое загородное именьице в аренду поближе к его братьям. Все вроде бы складывалось как нельзя лучше для счастливой совместной жизни. Но гарантией счастливого будущего не служило. Все же права была леди «Гаррио» Кавендиш, сокрушавшаяся, что побег даже с любимым «сам по себе наказание» для любой женщины. Да и леди Клонкарри имела возможность на себе убедиться, что у бывшей жены впоследствии может открыться множество веских причин для того, чтобы горько пожалеть о разводе.

Самым тяжким испытанием, несомненно, была разлука с детьми от первого брака. Без малейшей надежды на получение опеки над ними и с весьма призрачными шансами на то, что бывший супруг соизволит разрешить хотя бы регулярные свидания, поскольку разведенная мать считалась морально ущербной и в силу этого не достойной права воспитывать своих сыновей и дочерей, большинство «разведенок» с детьми от первого брака так до конца жизни больше и не виделось. Аугуста, похоже, исключением из этого правила не стала. Ее сын Генри, наследник титула и состояния Борингдона, навсегда остался с отцом. К трем годам он настолько плохо помнил свою мать, что осенью 1809 года легко, при всей трагичности этого обстоятельства, повелся на то, что ему выдали за нее новую мачеху. Фрэнсис, вторая леди Борингдон, на чье попечение он был отдан, честно растила его вместе с собственными детьми и незаконнорожденными сыновьями его отца от леди Элизабет, которые также не особо задавались вопросом о том, кто их истинная мать, проводя летние каникулы в Салтраме. Аугусте же, как и большинству разведенных женщин, оставалось уповать лишь на то, что отношения с сыном удастся как-нибудь наладить после того, как он вырастет; но, увы, и такой возможности ей не представилось. Генри умер в ноябре 1817 года от абсцесса легкого, вызванного, по заключению врачей, тем, что он поперхнулся ржаным колоском и вдохнул его в себя. Запретили Аугусте отправляться в Париж к смертному одру одиннадцатилетнего сына или она сама не нашла в себе сил на это, остается неясным, хотя ее сестра леди Джерси, говорят, в последние недели жизни мальчика была при нем и, надо полагать, желала ему выздоровления и от лица отсутствующей матери.

Развод, однако, сказывался не только на взаимоотношениях с детьми. Пострадать могли и не менее ценные связи с родителями, братьями и сестрами, кузинами и кузенами, ибо честь женщины в эпоху Регентства была неотделима от чести ее фамилии. «Ложный шаг» любой представительницы семьи, разъяснял один писатель-моралист той эпохи, «не ограничивается позором одной лишь виновной, но распространяется на всех, кто связан [с нею] дражайшими узами». Даже если ближайшим родственникам никоим образом не могли инкриминироваться «небрежение, дурной совет или плохой пример», пояснял он, они, тем не менее, «явственно разделяют позор». И действительно, леди Каролина Пэджет, жена старшего из братьев Артура, удостоилась «большой хулы» за то, что почтила беглого свояка и его замужнюю любовницу «безрассудным» визитом к ним вскоре после побега. Так-то оно так, вот только и самим «изменщицам», вероятно, нужно бывало почувствовать поддержку со стороны родных нового мужа хотя бы ради сохранения репутации в собственной семье; впрочем, Аугуста, похоже, в этом особо и не нуждалась, поскольку всю дорогу оставалась в хороших отношениях, по крайней мере, с отцом и сестрой Сарой. Из их семейного предания следует, что лорда Борингдона она не переносила на дух из-за его дурных манер; по крайней мере именно так сказали ее кузине Гарриет Арбатнот, которая на момент побега Аугусты с Артуром сама была еще в школьном возрасте. «Очень все вышло печально, ведь она такая милая и с тысячей добрых качеств, да и… поведение ее было и остается безупречным», – написала она через много лет после тех событий, побывав в гостях у леди Аугусты и ее второго мужа.

Аугусту с распростертыми объятиями приняли и в семью Пэджетов, – опять же, исход далеко не гарантированный. Когда дядя леди Сары Спенсер Ричард сбежал с леди Элизабет Говард в 1793 году – через четыре года после того, как та под напором своих родителей предпочла ему наследника герцога Норфолкского (его же младшего брата), – ее собственная тетя леди Энн Бингем решительно отказалась принимать как саму изменщицу, так и ее дитя. Аугусте же от Пэджетов регулярно поступали заверения в лучших чувствах и «добрейшей любви», передаваемые через письма к Артуру еще даже и до развода и их брака. Теперь же новоявленные свояченицы наперебой звали ее в гости, а свояки одаривали подарками из-за границы. Похоже, Пэджеты не хуже ее собственных родственников понимали, что лорд Борингдон просто использовал ее гнусным образом, а потому она и нуждается в их поддержке, и заслуживает ее. По правде говоря, сомнительная по части собственной высокой нравственности леди Элизабет Монк явно не числилась у Пэджетов в любимицах, однако, так уж неловко сложилось, что именно она доводилась свекровью младшему (и любимому) брату Артура капитану Чарльзу Пэджету. А может, они просто испытали облегчение от того, что Артур, наконец, вот-вот утихомирится и осядет мирно жить с достаточно высокородной и приятной женщиной. В любом случае, теплота приема выглядит поразительной – в частности еще и потому, что после Аугусты предстояло их семейству и еще одно пополнение подобного же рода, – вот только леди Шарлотта Уэлсли, уведенная у ее мужа старшим братом Артура лордом Генри Пэджетом, была встречена не просто холодно, а только что не в штыки.

Дело в том, что Генри (будущий лорд Аксбридж, лишившийся ноги при Ватерлоо) был, в отличие от Артура, обременен семьей с восемью детьми, а его жена Каролина («Кар» среди своих) была в семье всеобщей любимицей. В этом было дело или в чем-то еще, не вполне ясно, но в случае с Шарлоттой никто ей от Пэджетов горячих приветов не слал. Отец Артура грозился лишить его наследства и оставить без гроша, а из переписки его братьев и свояков явствует, что в семействе Пэджетов о Шарлотте отзывались крайне нелестно – в диапазоне от «maudite sorcière» [63] до «самая нечестивая и распутная шлюха и лгунья» и «немыслимое исчадие ада». Аналогичным образом и все дамы в их семье Шарлотту на дух не переваривали: «Отправляюсь нынче к этой… Накося-выкуси», – предвкушала визит вежливости к ней леди Каролина Кэпел (урожденная Пэджет) спустя целых шесть лет после пресловутого побега. Также она выражала радость по случаю того, что ее брату пожалован титул маркиза Англси, а значит, его вторая жена (к тому времени оба получили развод и вступили в брак) «не будет больше носить ту же фамилию», что и ее «чистая, благодетельная, драгоценная» мать.

И светскую репутацию разведенной было исправить не менее сложно, чем отношения с родней, хотя быстрый выход замуж за любовника после развода в этом плане помогал невероятно. Покаянного исчезновения из города на некоторый срок с последующим возвращением под новым именем, похоже, было достаточно для того, чтобы даму снова допустили в приличное общество, ну или, в «отчасти приличное», иронизировал в 1819 году журнал The New Bon Ton Magazine. «Адюльтер, – писали там, – теперь не означает исключения женщин из общества; напротив, он придает éclat [64] их имени, особенно, когда им удается одним взмахом крыла завлечь в свои силки важную птицу». Шутки шутками, но социальная реабилитация давалась разведенным и вторично замужним непросто, да и полной не бывала никогда. И через десятилетия после побега и развода часть дверей так и осталась на замке́ даже перед влиятельнейшей хозяйкой салона вигов леди Холланд. На этом фоне само собой разумеется, что скандальный побег леди Шарлотты Уэлсли с лордом Пэджетом продолжал оставаться пятном на ее репутации и без малого двадцать лет спустя. «Строгие моралисты, верно, не одобрили бы моего решения взять с собою [к ней] в гости дочь», – признавался сосед ее второго мужа. Поведению ее не было оправданий, в этом он бы убежден твердо, но все-таки полагал, что возможность принять приглашение не исключена, поскольку ему было известно, что кое-кто из порядочных и уважаемых женщин у нее в гостях бывал.

Побег леди Шарлотты Уэлсли со старшим братом сэра Артура в 1809 году (иллюстрация из сборника сказочных историй о «преступных связях» и разводах)

Даже если разведенной и удавалось восстановить свою репутацию в достаточной мере, чтобы хотя бы частично возобновить светскую жизнь, ее могли ждать еще и всяческие разочарования в самом своем новом избраннике. Восхитительный или заботливый любовник не обязательно оказывался достаточно состоятельным, особенно в понимании аристократки, не привыкшей считаться с расходами, не говоря уже о самостоятельном ведении хозяйства на скромные деньги. Уже упоминавшаяся леди Джорджиана Эстли, в частности, променяла легкую и беззаботную жизнь в полном комфорте на нечто совершенно иное, сбежав в 1826 году с капитаном Гартом. Будучи почти наверняка незаконнорожденным сыном принцессы Софии, дочери самого Георга III, признан королевской семьей Гарт не был и влачил нищенское существование на полставки армейского офицера, пребывая к тому же в хронических долгах. Хотя им и удалось отбиться от выплаты неподъемной для них суммы компенсации ущерба сэру Джейкобу, счастливо уличив ее бывшего в пристрастии к «падшим женщинам», узаконить свои отношения пара возможности не имела ровно по той же причине срыва развода. В итоге, промыкавшись несколько лет по гостиницам и съемным углам, Джорджиана, сестра маркизы, проследовала за своим любовником в долговую тюрьму при Суде королевской скамьи. Там у них в 1835 году и родилась дочь. Увы, через считаные дни после родов Джорджиана умерла от скарлатины, «положившей конец ее страданиям», как было сказано в одном из некрологов.

Хотя история Гартов, скорее, крайность, для аристократок уход от мужа вполне мог означать выпадение из лона роскоши и даже опускание вниз по социальной лестнице. Вот и Аугусту с Артуром денежные проблемы беспокоили несравненно больше, нежели лорда Борингдона, особенно в первые годы их совместной жизни. Артур однозначно не мог пригласить свою невесту ни в роскошный неоклассический загородный дворец с сотней спален, подобный тому, который унаследовал ее бывший муж, ни в хотя бы в столь же импозантную усадьбу эпохи Якова I, как Апторп-Холл его собственного отца в Нортгемптоншире. Паре приходилось выбирать съемное жилье по карману, при том, что Артур еще раньше жаловался брату, что «дома по 300 и 400 фунтов в год [ему] не по средствам». И в городе у них, в отличие от Борингдона или ее отца, постоянной базы не имелось; а в дневнике одного современника сообщалось, что в первый год совместной жизни у них был «всего один слуга», – «такая вот перемена в ее жизненной ситуации», – явно неодобрительно отозвался он о выборе Аугусты.

Резюмируя: нетрудно понять, почему женщины наподобие леди Элизабет Монк просто решали для себя, что расторжение брака – дело слишком хлопотное и сопряженное со множеством минусов, чтобы рассматривать его в качестве варианта. Аугусте, однако, повезло, и второе замужество сторицей окупило все ее сердечные муки из-за утраты сына Генри, ущерба репутации, язвительных комментариев современников и денежных трудностей. Они с Артуром в итоге превосходно устроились в Гемпшире, наслаждаясь красотами природы и визитами непрестанной череды гостей (включая привередливого «Красавца» Браммелла) и даря Леопольдине все новых братиков и сестричек. По разным источникам пыльная буря, поднявшаяся по следам их побега, либо послужила Артуру удобным предлогом для прекращения опостылевшей ему дипломатической карьеры, либо вынудила его к отставке, поскольку с Аугустой, как разведенной, ему было нельзя представать ни при одном зарубежном дворе. Так или иначе, государственной пенсии и доли младшего сына в наследстве ему вполне хватало для того, чтобы на радость Аугусте всецело посвятить себя загородной жизни и семейным заботам.

Борингдон также, похоже, нашел покой и удовлетворение в обществе второй жены Фрэнсис, дочери норфолкского хирурга, небогатой и некрасивой, зато милой и приятной во всех отношениях. Будучи неисправимым циником и бабником, он и тут был способен говорить «о нынешней жене и ее предшественнице в таких тонах, будто нанял нового дворецкого», да и от похождений с дамами легкого поведения, похоже, не отказался, но после его второй женитьбы через полгода после развода его имение Салтрам сделалось-таки уютным гнездышком для двоих у камина по вечерам, куда и его знатным соседям стало приятно наведываться в гости. Вторая леди Борингдон, сама к их миру не принадлежа, снискала, тем не менее, всеобщее одобрение его ближнего круга. «Она, по всему видно, и подходит ему идеально, и нравится до крайности», – отметила Гаррио Кавендиш незадолго до своей свадьбы с лучшим другом Боррингдона лордом Гренвилем Левесоном-Гоуэром. «Как же они все меня удивляют тем, что принимают его, – призналась она, однако, в письме брату. – Успехом он пользуется, если что, просто невероятным. Не завидую я его жене и счастлива мысленно, что это место успела занять она».

Но если оставить в стороне шаткость, явленную ею на первых порах, пара у них сложилась крепкая. И он, и она обрели друг в друге родственную душу: оба обладали развитым чувством собственной значимости; оба упивались ростом их совокупного дохода и владений, достигших свыше 80 000 фунтов в год и около 50 000 акров после того, как Чарльз в 1822 году унаследовал титул маркиза Лондондерри вместе с имуществом покончившего с собой старшего брата. Разделяли они и склонность к экстравагантности и показухе. «Побывав в том доме, недолго и всякий вкус к роскоши потерять, настолько там все вульгарно выставлено напоказ», – заявила княгиня Ливен после посещения дома, снятого ими в Лондоне, а венская знакомая язвила, что «когда они устраивают развлечение» для гостей, то «это нарочитый показ… ими своего превосходства по части их богатства и великолепия. Она… принимает вас с леденящей помпезностью. А он при ней играет смиренного раба».

Так что в действительности, вопреки всем опасениям миссис Тейлор по поводу раннего брака племянницы, Чарльз на поверку оказался куда более заботливым и внимательным мужем, чем можно было бы ожидать, будь он просто охотником за приданым юной жены. В частных письмах брату в первые годы после женитьбы на «Фанни» (так он ее всю жизнь называл) он называл ее исключительно «моя несравненная маленькая спутница, ведущая себя как ангел». И двадцать лет спустя он продолжит отдавать ей должное в исключительно восторженных тонах: «Я должен ей больше, чем когда-либо сумею отплатить, хотя и не больше моих чувств к ней – …наперснице по радостям и горестям и просто суженой моей».

Управление семейными шахтами Вейн-Темпестов, с которых Чарльзу была, согласно брачному соглашению, пожизненно выделена доля в доходах, Фрэнсис Энн, по сути, также передала в руки мужа. Уступка мужу оперативного управления унаследованной угольной империей, возможно, была также вполне ожидаемым шагом с ее стороны, но никак не неизбежным. Та же леди Сара Джерси в 1806 году отказалась брать своего нового мужа в долю или доверять ему управление полученной в наследство от дедушки не менее внушительной финансовой компанией Child & Co. Даже вынашивая и рожая восемь своих детей, леди Джерси оставалась старшим партнером и лично участвовала во всех делах от бухгалтерии до подбора кадров и определения размеров окладов, держа за собою кабинет в их конторе на Флит-стрит. Параллельно она продолжала активно участвовать и в повседневном управлении клубами Альмака. Фрэнсис Энн, однако, пошла более традиционным путем, сделав мужа по существу своим агентом, и работал он в этом качестве исправно. Через считаные месяцы после свадьбы Чарльз возглавил управление шахтами от ее имени и, проведя детальный разбор их текущей деятельности, оперативно заменил не справлявшуюся со своими функциями команду управленцев людьми толковыми. После этого он, руководствуясь здравыми соображениями, пошел на заведомые риски, которые в итоге окупились: в частности, построил в Сихеме порт для отгрузки их угля морем и железную дорогу от шахт к нему.

Но, даже не будучи столь же в курсе всех текущих дел, как ее супруг, Фрэнсис Энн явным образом считала управление своим наследством их общим делом. «Мы простили [моей матери] 2000 фунтов… задолженности нам за мебель, книги, посуду и т. д., которые она продала и стащила», – писала она сразу же после свадьбы по поводу затеянного леди Антрим открытого разграбления имущества собственной дочери. Нет никаких сомнений в том, что Фрэнсис Энн держала руку и на пульсе всего происходящего в унаследованной ею угольно-промышленной империи на северо-востоке и вполне разделяла энтузиазм мужа по части крупномасштабных проектов, а во многих из них так или иначе и активно участвовала. Явно не собираясь мириться с уделом затворницы-домохозяйки, она играла ключевую роль в предвыборной агитации среди шахтеров в графстве Дарем, курировала строительство школ для их детей и даже ходатайствовала перед правительством о наследуемом пэрстве для своего старшего сына. Она же играла главную роль в перепланировке имения своих предков в Виньярд-Парке, и в постройке дома отдыха лично для себя на ирландских землях, унаследованных от матери, и в до слез дорогом проекте перестройки их новой недвижимости в Лондоне – бывшего дома графа Холдернесса, который они объединили в один комплекс с соседним особнячком поменьше. В получившемся в итоге роскошном таунхаусе она поставила себя хозяйкой роскошных приемов для элиты тори (на которых сама красовалась в гирляндах из драгоценных камней) и общепризнанной покровительницей восходящих звезд большой политики, включая самого Бенджамина Дизраэли. И все это она проделала на фоне девяти беременностей за пятнадцать лет, включая две закончившиеся выкидышами, и рождения трех сыновей и четырех дочерей [67].

Однако лишь после смерти Чарльза от гриппа в 1854 году Фрэнсис Энн получила возможность в полной мере доказать миру, что она – не просто «прекрасная дама», каковой столь часто представала с его подачи. По достижении ею совершеннолетия в 1821 году, он устроил все так, чтобы вся ее наследственная собственность в Дареме и Ирландии, включая угольные рудники, осталась в ее «абсолютном распоряжении» и после его смерти, желая сделать ее «более сильным и свободным агентом перед лицом неизбежности», – сообщил он своему брату. И, когда время пришло, Фрэнсис Энн заступила на его место без колебаний. В ее единоличном распоряжении оказалось разом все – «от поместий до доков, от ирригации до железных дорог, от карьеров до лесозаготовок» – вся огромная по тем временам промышленная империя, построенная вокруг крупнейшего и самого прибыльного угольного месторождения на севере Англии, плюс 12 000 акров земельной собственности. И ей предстояло все это возглавить не номинально, а с полномочиями примерно главы совета директоров по современным понятиям. И она показала себя способной на многие бесстрашные шаги: указывала на дверь всякому, кто пытался воспользоваться ее женской слабостью или незнанием при ведении деловых переговоров; безоглядно расширяла добычу и рынки сбыта; без тени смущения выступала с разъяснениями перспектив возможного повышения зарплаты перед тысячными толпами недовольных шахтеров, только что поднявшихся из забоев.

Фрэнсис Энн, леди Лондондерри, выступает перед собравшимися по случаю закладки первого камня в фундамент новых доменных печей в Сихеме, 1859 год

«Мне бы толику вашей деятельной энергии», – признался ей как-то пасынок Фредерик, не преминув добавить тут же, видимо, из досады, что все не в его пользу, сомнительный комплимент: «Дивлюсь вашим трудам, ибо никогда вы не казались мне способной на то, чтобы подвигнуть себя на подобные усилия». А вот Дизраэли, бывший протеже Фрэнсис Энн, похоже, ничуть не удивлялся. «Нужно найти, чем себя увлечь, если есть мозги», – написал он после визита к ней в «рабочий кабинет» в Сихеме в 1861 году. Королеве Виктории, похоже, было немного не по себе из-за свалившейся на нее полноты власти. «Мы, женщины, не созданы для правления, – громко заявила она однажды, – и, если мы добрые женщины, нам должны претить эти мужские занятия». Но, похоже, не все подданные женского пола были согласны со своей королевой. Фрэнсис Энн, конечно, могла с легкостью делегировать свои обязанности по части коммерции агенту или кому-то из трех своих сыновей. Однако она предпочитала этого не делать, поскольку считала, что раз именно ей «вверена такая задача», то ей самой ее и решать.

Подобно Фрэнсис Энн оставила свой след в истории и леди Сара Литлтон, но лишь после смерти мужа. Четверть века перед этим она занималась практически исключительно домом и семьей. Такая жизнь близко не устроила бы леди Морган или миссис Арбатнот, а ей она была вполне по душе. «Говорят, они счастливейшая пара в мире», – сообщали о них с Уильямом новые знакомые даже в 1833 году, через двадцать лет после их свадьбы в Уимблдоне. К тому времени Литлтоны осели, наконец, в Хэгли-Холле, родовом доме Уильяма, перестав менять съемные дома и проживать у родни, экономя средства из скудного семейного бюджета.

Сердечность, заботливость и богатый опыт ухода за младшими братьями делали материнство естественной стезей для Сары, хотя она и надеялась избежать чрезмерной многодетности. «Ни средств, ни желания заводить хоть полстолька», – говорила она, глядя на свояченицу миссис Поул-Карью с ее одиннадцатью детьми (включая шесть приемных). Но воспитанию собственных трех сыновей и двух дочерей, родившихся с 1816 по 1821 годы, она отдавалась полностью, проявив себя преданной и чуткой матерью. «Сал по уши в букварях, тетрадях и гаммах [68], – одобрительно ворчала в 1823 году леди Спенсер. – Детки у нее и впрямь на редкость хороши – очень умные и рассудительные. И воспитание получат восхитительное, ибо она ни о чем другом даже и не помышляет».

Это, конечно, было легким преувеличением. Сара хотя и не была столь занята вне дома, как Фрэнсис Энн или Гарриет, но ко всем текущим делам питала живой интерес и оставалась ценной конфиденткой для Уильяма, продолжавшего активно заниматься политикой. Она снискала репутацию дружелюбной и умелой хозяйки и продолжала исправно вести переписку со всеми родными и близкими. Но любимым местом для нее был и оставался дом, а главным жизненным стимулом – семья. После смерти в 1833 году миссис Поул-Карью Сара с Уильямом приютили у себя в Хэгли четырех осиротевших племянниц (правда, без их любимых канареек). «Леди Л. недолюбливает (мягко говоря) их пение, – объяснила им Сара. – У нас уже есть один кенар, так и тот подвергается многим рискам и запретам и вынужден сносить всяческие оскорбления в свой адрес, бедняга».

Похоже, все молча признавали, что Уильям, которого измучили проблемы со здоровьем, со временем сделался не самым уживчивым мужем, став нервным и вспыльчивым из-за плохого самочувствия. В нелюбви его упрекнуть было, конечно, никак нельзя. «До чего же я благодарен Небу за этот Дар, который столь долго пребывает со мною», – писал он супруге в поздравлении к 46-му дню рождения, но к доминированию в браке он был склонен однозначно. По-прежнему ощущавшая, как и в дни своего дебюта, нехватку уверенности в себе Сара признавала, что была «ведомой и побуждаемой» им на протяжении «долгих и ярких лет» их супружества.

Его смерть в 1837 году, однако, ознаменовала для нее начало новой эры. На пятидесятом году жизни Сара вступила на тридцатилетний путь вдовства, а нация – в нескончаемо долгую и уныло-стабильную эпоху правления королевы Виктории. Однако именно юная самодержица и придала новый смысл дальнейшей жизни Сары. Поддавшись на уговоры своего брата Элторпа (к тому времени уже ставшего графом Спенсером), Сара в начале 1838 года заступила на пост леди спальни Ее Величества, что позволило ей обособиться от старшего сына и предоставить ему свободу в качестве нового хозяина Хэгли-Холла, тем более что тот как раз вознамерился жениться.

Ее душевность, благоразумие и легкий характер быстро сделали ее любимицей двора, и при выборе принцем Альбертом гувернантки для их с Викторией детей ее кандидатура стала самой подходящей. Так, с 1842 года Сара перешла из фрейлин на некое подобие постоянной работы, взяв на себя всю полноту ответственности за воспитание и обучение первородной принцессы и принца Уэльского, а впоследствии и прочих королевских отпрысков. Как и в случае с Фрэнсис Энн, это была роль отнюдь не церемониальная с перекладыванием тяжелой работы на подручных. В обязанности Саре вменялось чуть ли не все – от управления няньками и прислугой в детских до ведения счетов и от составления бюллетеней для Ее Величества до преподавания королевским детям их первых в жизни уроков. И по ее личному настоянию Сару наделили весьма серьезными полномочиями, включая неслыханное и чуть ли не на грани государственной измены право «отстаивать свое мнение аргументированно и безоговорочно».

Несмотря на по-прежнему присущую ей робость, Сара пользовалась полным доверием своих венценосных работодателей на протяжении всех восьми лет на посту главной гувернантки их детей и искренней любовью самих подопечных, прозвавших ее «Лэдл». И, хотя служба при дворе имела немало минусов, находила она в ней и приятные стороны. «Иногда я испытываю радость, а также благодарность, что делаю то, о чем мне когда-то мечталось как о желанном: реально зарабатываю себе на хлеб», – писала она.

При всем том, однако, собственная семья по-прежнему оставалась для нее на первом месте. И Сара без тени колебаний подала в отставку со своего придворного поста сразу же после смерти в 1850 году ее дочери Лавинии. Четверо оставшихся после нее сиротами внуков однозначно нуждались в бабушке с ее «всеохватной силой любви».

Погружение в дневники и письма женщин, которые жили и любили в эпоху Регентства, приносит невероятную отдачу: в награду ты получаешь возможность заглянуть в реальность вроде бы вполне знакомую по любимым художественным произведениям, но при этом все равно поразительную.

Героини историй любви той эпохи, кажущихся сказочными, но при этом доподлинно имевших место, как явствует из их собственных слов, оказывается, были ничуть не менее свободомыслящими и решительными, чем знакомые нам вымышленные персонажи. Они готовы были сражаться и действительно сражались за любовь. Им хватало и силы воли, и способностей самостоятельно выбирать, как и с кем связывать свою жизнь, будь то завидный холостяк или чужой муж. И выбор свой они предпочитали останавливать на мужчинах, которые ценили в них верных друзей и партнеров. Они противились попыткам присвоения их законной собственности. Они искали приключений и возможностей доказать свою храбрость и способность противостоять невзгодам, а в случае незадавшегося брака готовы были и к разрыву, невзирая на массу неприятностей, которые он им сулил. В мире под властью мужчин они заступали на доверяемые им ответственные роли с чувством уверенности в себе и доказывали свою способность справляться с любыми задачами. Во всех этих и многих других отношениях их взгляды и дела поражают своей созвучностью современности.

И, поскольку многие их взгляды и переживания до боли знакомы читателям романов об эпохе Регентства, можно утверждать, что больший интерес для нас сегодня представляет то, насколько все эти документы раздвигают рамки стереотипных представлений о временах, которые мы обычно склонны принимать, не задумываясь и не подвергая сомнению: о том, что все одинокие женщины в ту пору были якобы обречены прозябать в нищете или унизительной зависимости; что дебютантки непременно выходили замуж в первом или втором сезоне либо оставались невостребованными; что право собственности оставалось для женщин недосягаемой мечтой вплоть до викторианской реформы; что женам приходилось хоронить в домашнем забвении всякие мысли о том, чтобы реализовать свой интеллектуальный и предпринимательский потенциал.

Что мы получаем, проследив за перемещениями женщин наподобие Сары и Сидни, Фрэнсис Энн и Гарриет, Магдален и Аугусты – из своих частных гостиных на балы и в суды, на загородные вечеринки и вслед за мужьями в военные походы – так это новую панорамную картину происходившего в ту историческую эпоху, которая приковала к себе наше внимание, давая пищу для воображения. Мы видим, какова была в реальности романтика эпохи Регентства, по крайней мере, в глазах аристократии – от рынка невест под постоянным пристальным присмотром с его на зависть строгими правилами, по сути, превращавшими сватовство в подобие азартной игры в куда большей степени, чем мы готовы сегодня признать, до последующих месяцев и лет в браке, в котором даже при тяжком бремени деторождения и системе с перекосами не в пользу их пола множество женщин обретали счастье и реализовывали себя. Мы видим, сколь мало изменились за два столетия человеческие чувства – от необоримой влюбленности до горечи утраты, – и нас радует, что сказочные романы о любви эпохи Регентства, хотя и выглядят порою плодом фантазии авторов, имеют прямое отношение к реальности.

Леди Аугуста Пэджет была щедро вознаграждена за свое отважное решение порвать с постылым мужем лордом Борингдоном. Они нажили с сэром Артуром девятерых детей и растили их в построенном для себя уютном загородном доме с видом на море в Саутгемптоне. Его общеизвестное непостоянство ее ничуть не тревожило, и во втором своем браке она прожила в любви и согласии с супругом до самой его смерти в 1840 году. Оставшиеся же тридцать лет своей жизни Аугуста прожила в пожалованной ей королевской милостью квартире во дворце Хэмптон-корт, где по достойному финала какого-нибудь любовного романа совпадению в числе ее соседей оказалась и давняя соперница леди Элизабет Монк. Магдален де Лэнси смогла пережить жестокость судьбы, оставившей ее вдовой после битвы при Ватерлоо, и вышла замуж повторно, хотя и на этот раз счастье ее оказалось горестно-мимолетным. Они с капитаном Харви отправились в долгое путешествие по Европе, в ходе которого у них в Риме родилась дочь спустя девять с небольшим месяцев после свадьбы, а вслед за нею сын и еще одна дочь-погодки. Отпраздновав третью годовщину свадьбы, Магдален, увы, через пару месяцев умерла, вероятно, от чахотки, как и ее сестра, в возрасте всего лишь двадцати девяти лет.

Гарриет Арбатнот также до старости не дожила, скоропостижно скончавшись от холеры в возрасте сорока лет. Денежные затруднения преследовали их с Чарльзом все двадцать лет, что они состояли в браке, в точном соответствии с пророчествами ее старших братьев, но сама она ни единожды не пожалела о своем выборе. Оставленный ею после себя тайный дневник преисполнен любви к супругу за подаренную ей совместную жизнь, а ее личные письма содержат множество выражений любви и нежности в его адрес. «И да благословит тебя Бог, мой дражайший любимый. Надеюсь, ты и еще через десять лет будешь любить меня столь же сильно, как и сейчас, – писала она ему в 1824 году по случаю десятилетия их свадьбы, добавив пророчески, – а я, если только буду жива, определенно буду любить тебя еще больше».

Сидни, леди Морган, на портрете со страниц Illustrated London News, 1856 год

Фрэнсис Энн, впоследствии леди Лондондерри, столько сил потратившая на то, чтобы выйти замуж за своего Чарльза, также ни разу об этом не пожалела. «Мне кажется, будто от меня самой осталась лишь ½ того, что было», – сокрушалась она после его смерти, оплакивая своего «друга и партнера на протяжении 35 лет». Свидетельством ее гордости за него стали возведенные ею в память о муже конная статуя маркиза Лондондерри в образе лихого гусара в городе Дарем и церковь в Сихеме, где он явил себя выдающимся предпринимателем. После смерти на шестьдесят шестом году жизни ее похоронили рядом с ним в фамильном склепе Вейн-Темпестов в графстве Дарем и лишь после этого увенчали их общее надгробие памятников в виде двух обручальных колец из бирюзы. В могилу она сошла счастливой от знания, что владения ее пребывают в отличном состоянии, не обременены долгами благодаря ее попечению и перейдут в надежные руки старшего сына графа Вейна. Последнему, по прихоти судьбы, доведется унаследовать и через это объединить собственность Вейн-Темпестов, доставшуюся от матери, с обширными землевладениями Лондондерри по отцовской линии, – и это станет достойным завершающим аккордом едва не сорвавшегося супружеского союза его родителей.

И леди Сидни Морган также ушла из жизни вполне довольной тем, что оставила после себя. «Мир был добр ко мне», – было ее частой присказкой. Она опубликовала в общей сложности не менее семидесяти работ – не только романов и путевых заметок, но и поэзии, и сатирических памфлетов, и даже историю женского вопроса и автобиографию. В итоге она стала первой в истории женщиной, удостоившейся литературной пенсии от британского правительства в размере 300 фунтов в год. Наконец получив под свой полный контроль еще историю своей жизни от начала и до конца, она сделала все, чтобы никто и никогда не узнал ее истинного возраста, поскольку даже в свидетельстве о ее смерти значилось, что скончалась она в возрасте «около 80 лет», – обстоятельство, приведшее ее критиков-мужчин в ярость на все времена. Что до ее финансов, то и она, подобно Фрэнсис Энн, продолжала держать их под полным контролем до конца жизни и, скоропостижно скончавшись в 1859 году, оставила после себя наследство в размере около 16 000 фунтов. Основную часть этих накоплений она завещала двум племянницам, но не забыла отписать и 200 фунтов в дар Институту благотворительной помощи бывшим гувернанткам, памятуя о том, как могла бы сложиться ее жизнь при ином раскладе.

Леди Сара Литлтон, побывав гувернанткой из гувернанток всей британской земли, оставалась в добрых отношениях с королевой до конца своих дней. Ее Величество «смеялась без удержу» при последнем свидании двух вдов в 1869 году; даже будучи «старой каргой» (по словам королевы) 81-летняя Сара сохранила живость и бодрость духа, присущие молодости. Но на следующий год и она скончалась в окружении любящих детей в Хэгли, в котором как нигде была крепка память об Уильяме и их семейной жизни. Так и кончилась, как писал ее сын, «жизнь, полная даруемых и получаемых благословений».

Сара, леди Литлтон, в возрасте за семьдесят, фото приблизительно 1860 года

Lincolnshire Archives: Records of the Fane Family, specifically 1 FANE 6/4.

Volume 9, Frances Pery Calvert Diaries, C0621, Manuscripts Division, Department of Special Collections, Princeton University Library [Online].

Volume 10, Frances Pery Calvert Diaries, C0621, Manuscripts Division, Department of Special Collections, Princeton University Library [Online].

A. Aspinall (ed.), The Correspondence of Charles Arbuthnot, Camden Third Series, Vol. 65 (Royal Historical Society, 1941).

A.P.W. Malcomson, The Pursuit of the Heiress: Aristocratic Marriage in Ireland 1740–1840 (Ulster Historical Foundation, 2006).

E.A. Smith, Wellington and the Arbuthnots: A Triangular Friendship (Stroud: Alan Sutton, 1994).

Francis Steuart (ed.), The Diary of a Lady-in-Waiting by Lady Charlotte Bury, 2 Vols (London: John Lane, 1908), Vol I.

Henry Reeve (ed.), The Greville Memoirs, A Journal of the Reigns of King George IV, King William IV and Queen Victoria (Cambridge University Press, 2011), Vol VI.

Jane West, Letters to a Young Lady, 3 Vols (London: Longman, Hurst, Rees, and Orme,1806), Vol III.

Richard Edgcumbe (ed.), The Diary of Frances Lady Shelley 1787–1817 (London: John Murray, 1912).

William Blackstone, Commentaries on the Laws of England, 13th edn. with notes and additions by E. Christian (A. Strahan, 1800).