Почему так рано зацветает миндаль?..

Еще снег лежит на саманных плоских крышах кишлачных глинобитных убогих кибиток, еще талый малый азийский снег лежит на саманных крышах, еще снег небогатый лежит на крышах низких, а миндаль уже цветет. Цветет хладными дымными розовыми цветами.

Маленький Мушфики губами дотрагивается до этих ранних скорых смелых цветов, ему кажется: должны они быть теплыми, живыми, ласковыми, ведь одни они цветут среди февральского сырого безрадостного кишлака. Но цветы холодны и жестки — они точно отскакивают от юных доверчивых губ мальчика. Тогда Мушфики отрывает эти цветы губами, зубами от холодных, темных затаившихся веток и жует их, но они вначале безвкусны, а потом горчат на языке. Горькие, кислые ранние цветы. Мушфики выплевывает их. Ему грустно.

Почему так рано зацветает миндаль? Почему его цветы холодные? Почему горькие?..

Я сижу в кибитке на старой цветастой курпаче и читаю Коран. «Благое пристанище уготовано тем, которые питают страх Божий… Сады и виноградники… Девы с едва округлившимися грудями и одинакового с вами возраста… Полные чаши… Тот, кто уверует и будет совершать добрые деяния, поселится и будет развлекаться в цветущих садах вечной услады…» В комнату влетает золотой вешний шмель. Он тяжело и сонно тычется о голые стены нищей нашей кибитки и, опасно близко прожужжав у моего лица, вылетает в окно и тут же пропадает, тонет в ослепительном майском утреннем небе. Я осторожно закрываю книгу и думаю о золотом шмеле. Почему он летает, а я не могу летать? Ведь я человек, венец творенья, а не могу парить, носиться в этом майском струящемся небе над сплошными, цветущими, урюковыми садами, пенно и безбрежно охватившими наш маленький кишлак до самых неблизких каратагских гор. Вот бы полетать над этими садами! Может быть, это и есть те самые «цветущие сады вечной услады»? Но эти сады скоро осыпятся. Я знаю. Это земные скоротечные сады. Быстроцветущие. Преходящие. Рождающие миллиарды золотых текучих плодов — жители кишлака не в силах их собрать, и золотые, спекшиеся, потрескавшиеся, палые, вялые урюки густо устилают садовую землю, и по ним так весело ступать босыми скользящими ногами! Бродить в этих вязких, палых, несметных плодах! Слепых, никому не нужных!.. Душистых! Липких! Бесконечных!.. Тут черви плодовые блаженствуют. Упиваются. В каждом палом урюке — свой червь вьется. Как хозяин. Ненавижу червей. Вынимаю их из урючин и давлю пяткой. Но сколько их, червей, я могу убить? Скольких?.. Они ж бесконечны, а я уже устал. Я сажусь у арыка, потом ложусь в теплую его скользящую мелкую воду и закрываю глаза. Долго лежу. Дремлю. Сплю в дремотной обволакивающей воде. Снится мне огромный золотой шмель. Он летит над цветущими садами. Я гляжу на него и понимаю, что это ангел. Таких огромных шмелей не бывает. Это Золотой Ангел расцветших урюковых садов!.. Вот он спускается все ближе и ближе, я чувствую его дыхание, и тут из его открытого рта появляется, падает на меня золотое змеиное жало. Я пытаюсь увернуться от быстрого, гибкого жала, но дикая, жгучая боль пронзает мою спину, и я уже понимаю, что это не сон, и, не успев открыть глаза, разлепить тяжкие веки, выскакиваю из мелкого убаюкивающего арыка: надо мной с плетками-камчами в руках стоят два немых брата Хусейн и Хасан. Садовые сторожа. На их лицах радостные хищные улыбки. Они изо всех сил, упоенно полосуют, бьют меня хлесткими густыми плетками, и только когда промахиваются, урчат от злости, а камчи резко ударяют по воде, и летят тысячи хрустальных брызг… Я бегу по саду, я все еще не проснулся, я все еще вижу Золотого Ангела (спаси, спаси меня от немых сторожей!), я поскальзываюсь на палых, податливых урюках и падаю на землю, и сторожа, сладострастно и глухо мыча, урча, улыбаясь, настигают меня и бьют, обжигают, обвивают живыми, змеиными стелющимися плетьми, и я вскакиваю и бегу, бегу, а потом поворачиваюсь и кричу в немые их сладкие звериные лица: что я сделал? Я съел несколько урюков. Палых. Они все равно погибли бы. Истлели. Ушли бы в землю. Неужели нельзя было их съесть? Червям можно, а человеку нельзя, да?.. Червям можно, а человеку нельзя!.. Я бегу по саду, стараюсь увернуться от ловких, точных, метких плетей. Моя спина похожа на раздавленный палый урюк… Я выбегаю из бесконечного сада. Сад этот принадлежит Ал-лаяр-баю диван-беги. Он родственник бухарского эмира и его министр. Он давно уже уехал жить в Бухару. Он забыл про сад. Он оставил его немым сторожам Хусейну и Хасану…

Отец помазал мне спину пальмовым маслом и какой-то целебной, гиждуванской, пахучей глиной. Он сказал: сын мой, помни, что, виляя хвостом, собака добывает себе пищу, а рыча и лая, только получает побои… Ах, отец, и опять я не согласен с Вами. И не соглашусь ни под плетьми, ни под смертным топором казни. Не буду я ни перед кем хвостом вилять. Нет у меня хвоста. Как у волкодава…

Рано созрели яблоки. Из-за соседнего дувала часто и тяжело падали они во дворик-хавли чабана Саида. Но Мушфики не поднимал их с земли. Пусть их ест, пьет червь. Яблоки напрасно падали. Иные раскалывались и разлетались от удара на сахаристые, зернистые, сочные куски. Мушфики глотал слюну… Над дувалом появилась девичья, юная, верткая головка с россыпью смоляных мелких косичек.

— Эй, Мушфики, почему ты не ешь наши яблоки? — улыбчиво вопросила головка. Это соседская дочка, татарка Амадеря. Ей тринадцать лет. Она хохочет, хитро и остро сощурив рысьи свои быстрые глаза. Она влюблена в Мушфики и уже понимает это. А Мушфики сонный. Не понимает еще.

— Не хочу есть твои яблоки. Не хочу чужое брать, — говорит он тихо, вспоминая сады Аллаяра-бая диван-беги.

— А хочешь поцеловать меня? — неожиданно шепчет Амадеря, и вся появляется на широком саманном дувале. Она в длинном алом платье из ферганского, маргеланского шелка, из-под которого видны цветасты г павлиньи пзоры-шаровары и узорчатые, ура-тюбинские мягкие ичиги. В маленьких, хищных, кошачьих ее ушках сверкают тяжелые золотые серьги.

— Я никогда не целовался… Я не знаю, не умею это делать, — опускает глаза мальчик с усами над верхней пухлой тубой.

Чабан Саид стар. Он сидит на айване под густым виноградником и курит маковый опиум. Он желтый, как осенняя поздняя, квелая айва. Он уже давно не пасет стада. Он даже забыл имена любимых волкодавов, единственных спутников кочевой своей жизни… Он сидит в желтом дремливом дыму и сладостно бредит.

Он говорит: жизнь — это хмель. Кайф. Сладкий сонный дым. Не гони этот дым, сынок. Живи в нем. Дыши им. Тогда ты не увидишь ни нищих кишлаков, ни голодных детишек, ни высохших чахлых полей., ни сытых равнодушных правителей. Все потонет в божьем, благом, дурманящем дыму. В святом дыму. Пророк Мухаммад говорил, что он любит только женщин и молитву. Он забыл о желтом дыме. Азия любит желтый дым забвенья. Ищет его. И ты, Мушфики, ищи его. Ищи, пока не обмякнут, не порвутся жилы. Посмотри на мою шею. Она вся в жилах. Она как засохшая лоза. Мне мало осталось дышать этим дымом забвенья. У меня в жилах уже не кровь, а сладкий, мятный дым. Мне мало осталось, сынок. Я всю жизнь пас отары, тысячи овец и коров знали меня — и что? Всех их уже нет на земле, а я еще жив. Я пережил их… Я вспоминаю их, брожу среди них, как среди живых… И у меня даже есть собственная корова Уляша. Одна. От всех тех ушедших отар. Все остальное ушло в дым. Я бедняк, но я богаче самого эмира. У меня есть дым забвенья. Возьми, сынок, кальян. Попробуй его. И ты забудешь про любовь.

Шейх Джами сказал про любовь…

Ты познал первые плоды печали, Мушфики. Люди затоптали твои яблоки. Возьми кальян — и все затянется святым дымом-маревом… Возьми кальян, сынок!.. О Аллах, ты знаешь: я не верил в желтый дым, пока мне не попался тот баран… тот баран… баран-красавец! У него был курдюк круглый, как медный таз, в котором усопшая моя жена, оя Кумри-ханум, варила айвовое варенье… А ноги у него были, как у ахалтекинского жеребца… Это был баран-красавец! И я собственными руками зарезал его… это чудо природы, это божье чудо!.. Этого барана баранов!.. И он пошел на шашлык!.. С того дня этот баран стал мне сниться, он являлся мне на дальних смеркающихся пастбищах, у призрачных, одиноких, холодных костров… Я зарезал тысячи баранов, но такого красавца не видел… Не видел!.. Так мне явилась совершенная красота! Так мне явился Ангел Жизни в образе барана, ведь я чабан… В образе барана, которого я зарезал… В те дни я впервые вкусил дым кальяна… Я искал того барана в желтом, ползучем, обволакивающем, дурном дыму… И он являлся мне, и глаза у него были текучие, печальные, туманные, как у моей умирающей Кумри, твоей матери… И я поверил в переселенье душ, как древние дервиши-суфии-арифы…

Я был убийца… Я убил чудо-барана с глазами Кумри… Аллах, прости мне! Вчера ночью, сынок, мне явился загробный Ангел Азраил. Он сказал мне: Саид, арба твоей жизни рассохлась, распалась, стала… отлетевшие одинокие ее истертые колеса покатились в дорожную, глубокую, летучую, рыхлую, золотую пыль и там оттрепетали, затихли… как крылья осенней поздней полевой бабочки… Пойдем, чабан Саид… Я ведь тоже Чабан… Я Чабан чабанов… Я Чабан ночи… Я Чабан усопших, Чабан мертвых… Чабан тысячелетних чинар… Пойдем, старый Саид… Возьми с собой свой кальян… Ты будешь Чабаном мертвых… Мертвых так легко пасти — они никуда не разбегаются… Я сказал Азраилу, что не хочу быть чабаном мертвых, а хочу быть чабаном земных чинар…

Мушфики, этой ночью я пропел свою последнюю касыду «Чабан и Ангел». Слушай — я спою тебе ее напоследок…

Голос у отца был далекий, хриплый, гортанный… Последний голос… Отлетевшие, истертые, одинокие колеса его арбы покатились в дорожную, глубокую, рыхлую, золотую пыль и там оттрепетали, затихли, как крылья осенней поздней полевой бабочки…

— Сынок, дальний, сирота, прости меня, прости, но у Ангела Азраила те же глаза… того барана… той, умирающей Кумри… Прости, сынок… Ах, густ дым, как осенний, сырой костер палых листьев в урюковых садах родной Чептуры… Он ест глаза… ест душу… Ах, густ дым… сладок!.. Прощай, Мушфики. Прощай…

Дым!

Пришли в кибитку покойного чабана Саида несколько желтых абрикосовых опиекурилыциков — друзей усопшего. Обмыли пергаментное его усохшее тело. Завернули в жесткий старый карбосовый саван, положили на похоронные носилки и понесли на далекий заброшенный мазар. Шли молча. В полях было дремотно. Сонно летали, улетали полевые дикие голуби. Струились весенние рисовые поля. Долго шли. Несли мертвого. Саван был легкий, как осенний кокон. Пришли на мазар святого Алауддина у подножия Каратагских гор. Мазар был древний, дряхлый. На каменных надгробиях-плитах давно истерлись, истлели, выветрились погребальные священные надписи. Глиняные дувалы почти сровнялись с землею, перешли в землю, осели, осыпались, распались, унесены были вековыми ветрами, размыты дождями. Дождь времен разрушил их. И только несметные золотые осы кружились, царили над мазаром. Это были священные кладбищенские осы. Они охраняли покой погребенных…

Мушфики вспомнил старинный рубаи, который он слышал от одного странствующего дервиша. Рубаи был посвящен смерти великого амира Тимура…

…Держава Тимура пылала. Пылила Тимура нога в ассирийских

оазисах.

Владыка пришел на осиное дервишей кладбище. Осиное древо

его обласкало опасливо.

И влез на минарет Хромец, и зло пустыне скалился,

И перстом повелительным кликнул загробного Ангела…

Теперь Мушфики понял, почему кладбище было названо осиным. И подумал о величье амира, приказывающего даже Ангелу смерти Азраилу явиться в им назначенный срок. А где же осиное дерево?.. Вот оно. Плакучая ива одиноко росла среди мертвых тленных надгробий. Здесь, на кладбище, она росла какой-то особенно зеленой и живой. И вся трепетала, пронизанная тысячами золотых роящихся ос. Она была и зеленой и золотой. Изумрудной и золотой. Живой. Живой среди мертвого кладбища…

Теперь чабан Саид останется лежать здесь. И над ним будет веять изумрудная ива. Он будет не один…

Абрикосовые опиекурильщики осторожно внесли мертвого Саида в глиняный полуразвалившийся склеп и усадили его на сыпучую, сырую, затхлую землю лицом к Мекке. Он сидел как живой. Старый саван порвался, и из него выглянуло лицо Саида. Оно было веселое, улыбчивое…

Ах, отец, отец, неужели я оставлю вас здесь, па затхлой этой земле? Навек оставлю с этим уходящим улыбчивым лицом? Навек оставлю под землей? Никогда не увижу этого лица? Отец! Отец! Отец… Ата… Неужели… Навек оставлю… Уже оставляю… Уже душно мне в склепе… Уже ушли опиекурильщики… И мне тоже пора… Пора, отец!.. Прощайте!.. Я положу около вас ваш любимый чилим… Хотите — я зажгу огонь в нем, ведь вас не пустят в вечноцветущие сады. Вам скучно будет там… Прощайте, отец… Я ухожу наверх… Там ива изумрудная плещется… Тут дышать тяжело… Я ухожу… Уже… уже… навек… отец… Прощайте…

Мушфики вылез из склепа. Он вспомнил вьющихся перламутровых червей, выходящих из палых золотых урюков… Теперь они придут к его отцу… Перламутровые черви поползут по его пергаментному лицу…

Мушфики плакал. Он стоял под притихшей ивой. Он был сирота. Он был одиноким, как эта кладбищенская ива. Один во всем мире…

И тут он услышал чей-то голос: иди сюда, отрок, впервые познавший смерть. Теперь печаль, как вечная роса, падет на тзои очи. Теперь перед тобою долго будут стоить могилы. И надгробные плиты. Но знай, что и мазары — эти обители смерти — тоже тленны. И тленность тленна. И смерть смертна. И только вечна человеческая память. Глаголы поэтов и пророков. Мудрецов и маскарабозов. Их нельзя похоронить ни па одном ма-заре…

Мушфики обернулся: среди осыпавшихся безымянных склепов, заросших травой и колючкой, желтел низкий шалаш из засохшей, полевой травы. В шалаше лежал старик, едва прикрытый пыльными лохмотьями. На голове у него был четырехугольный желтый колпак. Рядом с ним покоился грушевый остроконечный посох. Глаза у старика слезились от трахомы.

— Кто вы, домулло? — почтительно и испуганно спросил Мушфики, по обычаю прикладывая руку к сердцу и отвешивая поклон старцу.

— Я дервиш-муджавир Хотам-ходжа. Я живу при мазаре. Я кладбищенский нищий. Я страж усопших… Однажды, когда я был таким же юным отроком, как ты, я вышел ранним утром из родной кибитки и пошел по дороге на базар. Случайно я поглядел себе под ноги и увидел, как моя босая ступня неотвратимо наступает, убивает муравья. Я сделал несколько шагов по теплой, дорожной, ласковой пыли, а потом обернулся — раздавленный мной муравей лежал на дороге. Я остановился и склонился над мертвым муравьем. Из глаз моих на золотую дорожную пыль полились слезы.

Так я впервые увидел смерть… С тех пор я стал дер-вишем-муджавиром, живущим при кладбищах. Я видел в мире только торжество тлена, царство смерти. Мне казалось, что земля — это бесконечный мазар. Тогда я сотворил касыду…

Крепчал тюльпана царский ствол.

Сосуд из красных лепестков дождем был поли.

Сосуд венчанный путника поил.

И дальше путник шел средь дрсвпостных могил.

А мир — лишь до поры запрятанный погост.

Испил тюльпан и пал и холм возрос.

Я поселился на кладбище и погрузился в реку печали. Но однажды ночью на кладбище забрел странствующий певец-хаджи. Он сел на каменную надгробную плиту, вытащил из хурджина най-флейту и заиграл в кладбищенской святой ночи. Он долго и нежно играл на флейте, и полная лупа заслушалась его, и цикады примолкли, и усопшие загрустили в райских дальних садах. Потом он запел песню. Я запомнил ее слова. Вот они…

Могила дервиша растрескалась могила дервиша разветрилась

Развеялась могила дервиша могила дервиша рассеялась

Чего ж он у костра провидел чего ж он по миру-то бегал

Чего он обходил миндальные селенья

Чего его собаки ели

Чего он знал чего лелеял

Чего глядел с ночных мечетей чего в пустыне пел и мерил

Чего молил за человеков

Чего упал в пчелиный клевер и закопал его надменно

Другой идущий по вселенной за ним идущий тленно дервиш

Чего рукою напоследок медовой он водил по небу

И камень надмогильный беден бесследен

И тут запела флейта нежно

И сел на камень юный дервиш.

Потом бродячий хафиз-хаджи сказал мне: я стар. Базар моей жизни опустел. Пришла ночь, когда и торговцы и покупатели спят, и приходит время ночных воров. Ангелы смерти Мункир и Некир склонились надо мной. Возьми мою флейту, возьми мои песни и иди к людям. Базар твоей жизни озарен молодыми, утренними лучами солнца. Ты заплакал над муравьем и забыл о муравейнике. Иди. Странствия освежают, расширяют душу. Она становится, как благословенный караван-сарай, через который протекают, проходят тысячи людей, и каждый оставляет свой след. Блаженны бродячие хафизы! Ведь даже птицы поднимаются каждую весну и осень в небеса странствий, а человек, в душе которого томятся сотни жаждущих птиц, дремлет на суфе после жирного сонного плова, завернувшись в халат лени, в окруженье пристальных, прилипчивых, ластящихся жен и детей!..

Один монгольский древний поэт сказал: есть у кочевников лишь родина коней!.. Он был прав…

Возьми мою свирель и иди к людям. Когда губы твои станут дрожать и не смогут посылать в свирель ничего, кроме вздохов старости, а ноги будут подкашиваться, как у тяжело нагруженного осла — тогда возвращайся на это кладбище и жди отрока, идущего вслед за тобой. Отдай ему свирель, посох и песни, и спокойно уходи в вечноцветущие сады!.. Ах, эти вечноцветущие сады! Мне кажется, что праведники, живущие в этих садах, мечтают о золотых осенних палых листьях, но им — увы! — никогда не увидеть их, ибо, как сказано в древних книгах; ад — это облетевший рай…

Хотам-ходжа замолк и опустил голову. Слезились его глаза. От трахомы ли, от печали ли, от близкого ль конца? А глаза у пего были молодые и голубые, какие бывают только у горных таджиков, веками живущих у самого синего неба.

Мушфики сказал: домулло! Я еще мал, я еще не созрел для странствий. Я еще яйцо, лежащее в гнезде. У меня только начали расти борода и усы… А кто будет слушать безбородого и безусого? Людям нужны слова мужа-мудреца, а не лепет дитя. К тому же я сирота…

— Сирота — это человек, окруженный семьей и не видящий ничего, что находится за дувалом, окружающим его кибитку. У тебя, сынок, иная судьба. Я вижу это по твоим глазам, похожим на ивовые глубокие чистые пруды-хаузы, и по твоим босым ступням, созданным для многих дорог… Возьми свирель и посох. В назначенный час они сами позовут тебя в дорогу. Прощай, отрок! Аллах уже начертил твой путь по земле. Прощай, мальчик… Не мешай мне глядеть в сторону Мекки… Уходи… Скорей… Сейчас здесь опустятся ангелы смерти… Ты спугнешь их… Вот они летят над пустыней, задевая острыми осиянными крыльями сыпучие барханы, вздымая легкую песчаную пыль! Ах, пыль, она заметает, ослепляет мои больные глаза! Ах, пыль! Ах, не пылите, не метите так, ангелы смерти!..

Глаза старика покрылись белой, густой, дымной пеленой. Мушфики поглядел в эти глаза и вспомнил, что такие же глаза, подернутые смертной пеленой, бывают у куриц, когда им отсекают головы. И у баранов тоже. Только у баранов глаза как бы засыпают, туманятся. И у людей тоже. У чабана Саида тоже. Смерть однообразна. Только жизнь бесконечна и многолика, а смерть однообразна…

— Домулло, может, вам принести воды? — словно сквозь сон, глухо и далеко сказал мальчик.

— Уходи! Ты спугнешь ангелов!.. Не плачь над мертвым муравьем, а устремляйся к муравейнику!.. Иди… Свирель и посох позовут тебя в назначенный срок! — мерцая белесыми глазами, тихо сказал Хотам-ходжа.

Мушфики взял свирель и посох и осторожно отошел от шалаша. Потом он спрятался за полуразвалившийся мавзолей с потрескавшимся куполом, сохранившим кое-где живые лужицы ослепительно голубой глазури.

Мушфики очень хотел увидеть ангелов смерти. Как они прилетают? Какие у них крылья? Ярче, чем у павлинов и попугаев? Или черные, как у воронов?.. Какие у них голоса? Руки? Губы? Глаза?.. Мушфики долго таился за мавзолеем. Ангелы не прилетали. Ночь пришла. Мальчик пошел по дороге в родной свой кишлак Чептуру. Светила луна, озаряя пустынную теплую дорожную пыль, в которой ласково тонули босые ступни. Пыль была податливая. Знакомая. Родная. Пахучая.

Мушфики шел под огромной, желтой, дынной азиатской луной. Один. Только длинное облачко пыли стлалось за ним по дороге. Мушфики вспомнил рубаи Омара Хайяма…

…Льется локон в одной руке, а в другой— серебрится вино.

Я с любимой сижу на лугу, ветерком обвеваем, как сном.

Пьем дремливую влагу, забыв о безудержном беге светил —

Пьем, пока не уснем, опьянев, под огромною теплой луной…

— …Пьем, пока не уснем, опьянев, под огромною теплой луной… — повторил Мушфики. Ему захотелось лечь в теплую добрую пыль и уснуть. Он увидел две смерти за один день… И от этого хотелось уснуть. Наверное, шейх Хайям тоже пережил много смертей, прежде чем написал этот рубаи…

Мушфики взял в руки свирель, и приставил ее к губам, и с силой подул в нее. В ночи послышался хриплый грустный звук. Похоронная трель… Свирель не слушалась Мушфики. Тогда он запел. Он шел по пустынной дороге и пел песню бродячего хафиза-хаджи…

И камень надмогильный бедой, бесследен…

Но тут свирель запела нежно,

И сел на камень юный дервиш!..

Мальчик шел под луной и тоненьким, еще детским, но уже ломающимся голосом пел старинную, ему завещанную песню. За ним стлалось длинное облачко дорожной теплой пыли…

— Ах, пыль, она заметает, ослепляет мои больные глаза! Ах, пыль! Ах, не пылите, не метите так, ангелы смерти!..

— Прощайте, отец… Я ухожу наверх. Там ива изумрудная плещется…

Хотелось лечь в пыль.

Куда течет река?

Куда течет наша бурливая река Коко?.. Она течет и днем и ночью. Неустанная… Человек спит ночью, как бы уходит из мира, а река шумит, шумит, и льется, течет, бежит. И днем и ночью бежит, уходит река.

Куда она устремлена? Сколько лет, сколько веков равнодушно и бесцельно несет, вьет она свои прозрачные, ледяные, хрустальные волны, свои пенные, быстрые кружева? Сколько людей видели ее неверные, изменчивые, обрывистые травянистые берега? Ее песчаные, серебристые отмели знали следы бесчисленных ног. И где они, эти хрупкие, скоротечные следы?..

…Кумри, ты будешь жить у нас. Мы отдадим тебе половину нашей глинобитной старой кибитки, затерявшейся в урюковых, бесконечных, заброшенных садах. Мы с Турсунджаном — садовые сторожа. Хозяин садов Аллаяр-бай диван-беги забрал в Бухару немых свирепых братьев, Хасана и Хусейна, и поставил нас на их место. Он сказал, чтобы мы были чуткими и злыми, как бродячие волкодавы. Иначе он забьет нас плетьми до смерти!.. Он сказал, чтобы мы не щадили никого, кто покусится на его заброшенные, пустынные сады, кто соблазнится его золотыми, неисчислимыми, медовыми урюками, принадлежащими только червям, а не людям. (Иль есть люди, след которых на земле — это лишь след червя, вползшего в невинный обреченный плод? И упивающегося там?..)

Аллаяр-бай выдал нам плети-камчи, чтобы казнить, хлестать, забивать насмерть похитителей червивых плодов. Но кому нужен сад червя?.. Кумри, ты будешь жить с нами, готовить, варить нам кашу-шавлю в казане, стирать в реке наши чапаны и рубахи, печь душистые лепешки в дни праздников. Ты будешь нашей сестрой, Кумри. Младшей сестрой. Теперь наша кибитка разделится на две половины: женскую и мужскую! И никто не нарушит священной границы между нами. Мы будем беречь тебя, Кумри, мы будем охранять тебя, как сады урюковые!

Мы поставим глиняный дувал между твоим двориком-хавли и нашим, Кумри! Мы поставим глиняный дувал между нами!..

Кто тайком приходит в цветущие урюковые сады и щедро оббивает розовые цветы? Еще не пришло время паденья розовых летучих лепестков. Кто-то сбивает их. Под многими деревьями невинно лежат они. Кто сбивает их? Ночью, под яркой, теплой, разливчатой луной — кто оббивает цветущие урюки? Иль ранним росным утром, когда крепко спят под рваными курпачами-одеяламн садовые сторожа — Турсунджан, Мушфики и Кумри?.. Кто оббивает невинные, беззащитные розовые деревья?.. Кто проливает розовый пчелиный довременный цвет урю-ков?..

Не спится летней короткой ночью в урюковых отягощенных золотыми несметными плодами садах садах, садах. Не спится в пустынных избыточных садах, садах. Не спится в летних садах…

Мушфики и Турсунджан лежат на паласе, расстеленном под деревьями. Душно, что ли?.. Но в садах веет, реет ночной речной ветерок — вдали глухо и сонно шумит река Коко. И Турсунджан спит, открыв доверчивый рот. И кричат дремливые цикады. И красная, как поздняя тыква, стоит в небе близкая луна.

А Мушфики не спится, хотя он и лежит на паласе с закрытыми глазами. Какие-то странные, шелестящие, обрывистые звуки слышатся в саду. Сад полон этих быстрых, частых, живых звуков. Что это?..

Что-то больно ударяет Мушфики по щеке, потом по животу, по ногам… Мушфики открывает глаза и вскакивает: на паласе растекаются золотые палые урюки. С деревьев летит золотой град перезрелых плодов!..

Вот золотой напоенный шар-плод падает прямо в открытый рот спящего Турсунджана. Турсунджан мычит, крутит головой, но не просыпается. Золотой мягкий распавшийся урюк течет, тянется по его пухлым спящим губам.

Мушфики улыбается. Потом он переносит сонного Турсунджана под белый тополь, растущий у самой кибитки. Турсунджан спит.

А сад полон тревожных шелестящих глухих звуков. Это звуки несметных падающих плодов. Это Ночь Падающих Плодов. В такую ночь навек влюбляются друг в друга люди…

Мушфики неслышно подходит к дувалу, прижимается к нему и прислушивается: там, за дувалом тихо. Только плоды опадают. Золотой град ночных, падучих, пахучих, истекающих, прорывающихся через тонкие изнемогшие кожи, золотых плодов!

…Ты спишь, Кумри?..

Золотые урюки не бьют тебя по яблоневому лицу с длинными насурьмленными бровями?.. Золотые урюки не бьют тебя, не текут медово по твоему лунному лицу? Ты спишь в красном платке или снимаешь его на ночь?.. Золотые разъятые урюки не текут по твоему лицу, по черной жгучей родинке над верхней пухлой губой?..

Ах, дальний ушедший сладкопевец, шейх Ходжа Хафиз, вы написали великий бейт, разгневавший победителя вселенной амира Тимура, вы написали вечный бейт об этой родинке, муаллим, о родинке Кумри, спящей за дувалом? Вы о ней написали, учитель?..

…Если эта ширазская турчанка заберет мое сердце с собой —

За одну ее жгучую родинку я отдам Самарканд с Бухарой!..

Вы об этой родинке написали, муаллим, ибо, как палый урюк, растеклась, распалась империя Тимура, а родинка сияет на юном лице! А родинка оказалась сильнее империи!.. А красота долговечней державных мавзолеев!.. Ах, живая родинка! дышащая! спящая! невинная! трепетная! Вы об этой родинке говорили, мавлоно?..

Кумри, ты спишь? Золотой урюк не упал на черную родинку? Не сокрыл ее? Ты спишь, Кумри?.. Кумри! Кумри… Спишь?.. Я не нарушу клятву о дувале! Клянусь алыми конями!.. Не нарушу!.. Ты спишь, Кумри?.. Ты спишь в ночь падающих плодов, в Ночь Падающих Плодов?! Спишь, Кумри?..

— Нет, Мушфики-ака. Я не сплю. Я стою у дувала. Мне урюк попал в рот. Сладкий!..

— И Турсунджану тоже урюк попал в рот. Вы оба счастливые, Кумри! Вам золотые урюки попали в рот в ночь падающих плодов!.. А меня они хлестали по щекам… Только по щекам…

Блаженны счастливцы, которым урюки падают прямо в рот в Ночь Падающих Плодов!.. Такие люди навек полюбят друг друга! До смерти прилепятся друг к другу! Жизнь их полна будет золотых, терпких, изливающих душистую сладость плодов!.. А меня они только хлестали по щекам!..

— Мушфики-ака, разбудите Турсунджана. Выньте золотой урюк из его рта. Мне страшно. Река Коко там, в туманных тугаях, шумит. Она зовет меня. Там отец, мать и два братика плывут. Они зовут меня. Они плачут и кричат: Кумри, Кумри, старшая сестра, апа Кумри, зачем ты оставила нас одних в реке? Тут холодно и мокро, апа… Доченька, дай мне руку с берега… я все хватаюсь за ветки прибрежных ветл — но они обрываются, эти сохлые, серые ветки, и река уносит, уносит меня. Дай мне руку с берега… Или лучше плыви сюда — зачем тебе этот берег без пас? Зачем тебе берег сиротства?.. Разбудите Турсунджана, Мушфики-ака. Мне страшно… Там река Коко в туманных тугаях шумит, зовет. Голоса слышатся…

— Турсунджан, вставай. Просыпайся. Съешь золотой урюк. Иди к дувалу. Там Кумри. А я буду спать. Я лягу на палас. Под белым тополем. Хорошо, что с тополя не падают золотые плоды. Можно спать спокойно…

Я ложусь на палас и закрываю глаза. Тополь шелестит надо мной. Огромный. Лунный. Белый тополь. Серебряный. Хорошо, что с тополя не падают золотые плоды. Пусть они падают на Кумри и Турсунджана. Я лежу на паласе под лепечущим тополем и шепчу касыду.

Маленькую касыду о белом тополе…

Я пою касыду, и тут на мое лицо падает что-то ползучее, вязкое, живое.

Я открываю глаза и вижу огромного черного жесткого жука-короеда. Я сметаю его рукой с лица и встаю с паласа. Гляжу, содрогаясь от брезгливости и древнего пещерного ужаса — по паласу ползают короеды. Их много. Они густо и бесшумно падают, слетают с дерева. С белого беззащитного тополя.

И тут я впервые вижу, что тополь мертв. Высох. Он изъеден короедами. Он весь белый, белый, этот тополь. Седой, мертвый. Нет на нем ни одного зеленого листика… Только птицы глухо трепещут в темных глухих гнездах. Это индийские грачи — майна…

Тогда я бегу в кибитку и беру флейту-най, подаренную мне дервишем-муджавиром Хотамом-ходжой… Я весь дрожу…

…Придет время — посох и флейта позовут тебя!..

Может, время уже пришло? И пора уже бороться со страшным этим ползучим, незримым тлением, на которое обречено все живое? С гиблыми жесткими короедами, победившими, опустошившими живое трепетное священное дерево? Но как бороться? Как?..

…У гончара седого вчера я побывал,

Из темной мертвой глины кувшин он вызывал,

И лишь слепцы не видели — но ясно я видал,

Как прах отцов далеких с его перстов спадал…

Мушфики, мальчик, отрок, худой, с наголо обритой головой, стоит под лунным тополем, под мертвым тополем и изо всех сил дует в свирель. Веселый! Свирель веселая! Поет!.. Лицо его улыбается. Свирель поддается ему. Впервые слушается его. Податливая, веселая, курчавая, как каракулевый бухарский барашек, свирель-пай пляшет, струится в его губах. Льнет к детским губам.

Древняя свирель. Певучая. Ночная. Лунная… Струится… Глохнет… Потом Мушфики отрывает най от губ и поет касыду о Белом Тополе…

Тополь средь ночи тополь возносится стволом жемчужным

в облако возносится

Тополь ночи

В гнездах поздних птицы ночи плодоносят яйценосят долго сонно

И но стволу яйцо течет и льнет и льется тянется медово упоенно

Тополь тополь ночи ночи ночи тополь короедов ленных полный

полный

Тополь

Обреченный

Тополь-то умер, но касыда, касыда останется… Ее будут читать люди, петь хафизы, бродячие певцы.

А тополь умер… Но родил касыду…

И грачи-майна шевелятся в живых гнездах средь мертвых белых ветвей…

А у саманного дувала тихо стоял Турсунджан с круглой, как термезский арбуз, головой. А там, за дувалом, прижавшись к нему дрожащим телом, стояла Кумри, и над ними была блаженная, душистая ночь падающих золотых урюков. Над ними была святая Ночь Падающих Плодов!..

А Мушфики стоял со свирелью под лунным белым тополем, и на него неслышно сыпались с мертвого дерева жуки-короеды. И над ним была Ночь Падучих Короедов. Но Мушфики улыбался. И шептал певучими губами касыду…

— Ах, Турсунджан, Турсунджан, зачем мы давали клятву о дувале? Клянусь алыми конями, я освобождаю тебя от клятвы!..

— Нет! — сказал Турсунджан. — Пусть дувал будет высоким!..

Уже светало, светало в садах, садах, садах.

Уже светало в садах, садах.

Уже светало в садах…

Ночь Падающих Плодов, Единственная, где Ты?…

Ты опять не со мной.

Уже поздняя осень!..

Уже в просторных, ясных, хладных садах жгут палую золотую листву!

Уже костры неохотные, сырые чадят, горят, уже дымы витают средь опустелых деревьев!..

Горькие ползучие дымы…

Но Турсунджан и Кумри стоят по обе стороны дувала и шепчутся, смеются, молчат, таятся. Они выросли за прошедшие месяцы. Уже саманный дувал отстал. Уже саманный дувал невысок. Уже маковая головка в красном платке и круглая, как термезский арбуз, голова в ферганской пыльной тюбетейке переросли недвижный дувал. Уже они встречаются над дувалом. Уже витают. Уже!..

А Мушфики старается не глядеть в сторону дувала, а уходит в пустынные сады и там играет на нае, и жжет костры, и глядит в струящиеся, немые, осенние, азиатские небеса.

Там высоко и безмолвно летят, скользят осенние перелетные птипы. Они летят в Индию?.. А Мушфики никогда не увидит иные страны, иные земли?.. Неужели он никогда не побывает в Индии, а так и останется навек в этих червивых садах (а бывают червивые народы, пораженные червем?.. Народы Падучих Короедов?.. Народы Белого Тополя?.. И тогда приходят дервиши-пророки и изгоняют червя?.. Но я хочу к иным народам, в иные сады, в живые, в не взятые червем… Я еще молод…) в родном, но убогом, малом кишлаке Чептура? Неужели эти безмолвные птицы счастливее и вольнее его?..

Мушфики вспомнил слова дервиша Хотама-ходжи: Блаженны бродячие хафизы!.. Душа странника — благословенный караван-сарай!.. Посох и свирель позовут тебя!..

Уже зовут!

Я пойду вслед за птицами. Пора!.. Да и не могу я глядеть на две счастливых, застенчивых, улыбчивых головы над дувалом… Горячо мне в глазах становится, словно от сырого дыма осенних костров…

Пора!..

Как быстро их две головы выросли над дувалом, а голова Мушфики только поднялась вровень с ним…

Мушфики бежит к кибитке. Бросает в отцовский старый полевой хурджин несколько лепешек, сухих урючин и тутовых ягод, кладет в мешок най — свирель, берет в руки грушевый посох Хотама-ходжи.

Выходит с мешком и посохом из кибитки и идет к дувалу.

Мушфики ростом с посох. Мальчик еще…

Но блаженны выходящие в путь в дни юности своей, когда голова едва превышает высоту посоха.

Ибо мир открыт шире молодым глазам!..

Через много лет придет легендарный Мушфики в родной кишлак, в родные урюковые сады согбенным от старости и мудрости путником, и вновь седая, ветхая голова его склонится и будет вровень с посохом, как в день, когда он вышел в дорогу жизни, ибо сказано: и возвращается ветер на круги своя… А садовник в сады своя…

…Турсунджан и Кумри, прощайте! Я ухожу. Оставайтесь в садах… Уже птицы летят… Уже из ущелий веет осенней прохладой… Когда я был совсем маленьким, прохожая люли-цыганка по моим голым ступням нагадала мне бесконечную дорогу! Всем она гадала по рукам, а мне по ногам!.. Всем по ладони, а мне по пяткам! — маленький путник с огромным мешком-хурджином и посохом улыбался. Он шутил на прощанье, этот маленький мудрец, уже познавший горечь первой любви. И первой смерти. А впереди была еще более щемящая и ранящая разлука с другом, с Турсунджаном круглоголовым… Ах, неужели детство — это одни потери и разлуки?.. Одни горькие, сырые, осенние костры в опустелых, грустных, хладных садах?..

— Не уходите, Мушфики-ака. Вы же наш старший брат. Кто защитит нас? Я все слышу, слышу голоса с реки, из туманных глухих тугаев. Они зовут меня. Не уходите, Мушфики-ака, старший брат-защитник… Не уходите… — сказала маковая головка с дувала и заплакала. Слеза алмазная, родниковая дошла до смоляной родинки над верхней губой. Дошла… Встала… Колеблется!..

— Мушфики-ака, не бросайте нас… Я не нарушу клятву о дувале! Это моя голова сама выросла над дувалом. Давайте, ака, замесим новые кирпичи и поставим их на дувал. Я не нарушу клятву. Клянусь алыми конями… Клянусь скакунами, задыхающимися на бегу!.. Не нарушу…

— Турсунджан, смешной, родной Турсунджан, я ухожу за перелетными птицами, я стану бродячим дервишем-хафизом. Не надо месить новые кирпичи. Надо разобрать этот дувал и построить из него семейный танур-очаг… Клянусь алыми конями!.. Прощайте, Турсунджан и Кумри. Вспоминайте меня, когда полетят перелетные птицы… Когда полетят перелетные птицы… Турсунджан, вспоминай меня… Я спою тебе прощальную песню-касыду… О друге…

И Мушфики запел…

Воспомни друже друже дальний когда завеет из ущелий

Воспомни друже друже дальний когда завеет из ущелий из осенних

Воспомни друже друже дальний когда завеет из ущелий

из осенних из

моленных из иресветлых

Воспомни друже друже дальний когда чинара облетит

Когда отсталый стылый лебедь в азийских высях просквозит

Воспомни друже в рощах ясных

В карагачах в арчах в фисташках

Воспомни в поздних рощах хладных

Воспомни друже дальний дальний когда завеет из ущелий

Когда ледник родящий реку заледенеет замелеет

Когда родник поящий дервиша зальется луговой свирелью

сырой сребристою свирелью

младой волнистою свирелью

овечьей мшистою свирелью

Воспомни друже друже дальний когда завеет из ущелий

Когда завеет из ущелий

Воспомни друже

О

Осенний…

И тут Мушфики повернулся и быстро пошел прочь от кибитки, а Турсунджан рванулся, и побежал за ним, и кричал, кричал: останьтесь, ака… Не уходите!.. Но потом он отстал, отстал, отстал, и маленький путник с огромным полупустым мешком-хурджином и грушевым посохом ни разу не обернулся и быстро, быстро уходил, ловко и сильно ступая отцовскими дряхлыми каушами по палой, мягкой, бесшумной, золотой урюковой листве. И пропал, затерялся в дымящихся садах… Тогда Турсунджан повернулся и пошел к дувалу…

…Не уходите, ака… Нс уходите… Мы замесим новые саманные кирпичи и поставим их на дувал… Клянусь алыми конями… Зачем это теперь?.. Воспомни, друже, друже дальний, когда завеет из ущелий!.. Вспоминайте меня, когда полетят перелетные птицы! Прощайте, Мушфики-ака!.. Прощайте… Здравствуй, Кумри… Моя невеста… Мы пойдем в сады осенние… По обычаю наших отцов — я впереди, а ты на несколько шагов сзади, как жена любящая, покорная… Здравствуй, Кумри… Моя невеста…

— Там, на реке, голоса слышны… Зовут меня, Турсунджан… Не ходить нам по садам осенним — вам впереди, а мне сзади, как жене любящей, покорной…

…Над опавшими садами бесшумно и ровно летели перелетные птицы. Холодные, осенние, высокие птицы.

Мушфики стоял у реки Коко и, задрав голову, глядел на журавлиный чеканный клин. Было что-то неживое в молчаливом небесном строе уходящих птиц. Осенние птицы словно четко застыли в небе…

А весною они тянутся лепетливой, живой, говорливой беспорядочной нитью в теплом, дышащем, переливчатом небе… Я люблю весенних птиц! Я люблю их хаотические, наплывающие, низкие, близкие живые стаи!.. Их голоса похожи на голос моего ная!.. Наверное, мой най был некогда птицей! Весенней птицей!.. Я люблю весенние стаи…

Но осенние, четкие, хладные птицы летят. Но холодные безмолвные птицы летят в осеннем стеклянном небе…

И вдруг!.. Вдруг!.. О Аллах!.. Что это?..

Чьи-то гортанные, шальные, хмельные голоса несутся с противоположного берега реки. Джоон! Джоон! Эй, бош бош бош! Эй, душа! Эй! Эй! Эй, душа душа! Ай! Ой! Джоон! Джоон!.. Ха-ха-ха!.. Хватай его! Бей! Насмерть! Убивай без дрожи, без трепета! Сразу! Наповал! Эй, душа!.. Зажигай тугаи!.. Зажигай! Веселей!.. Эй! Эй, эй!..

Горят и дымятся тугаи и приречные сухие камыши. Горит берег. Пламя бежит, льется по камышам. Золотое. Нежное…

Вылетают из густого дыма трепещущие фазаны. Бьются, хлопают радужными перьями в воздухе.

У них крылья горят. Вспыхивают.

Как быстро горят, трепещут живые крылья!.. Быстрей мертвых камышей!..

Обгорелые, похожие на черные комья глины, фазаны падают в реку…

Из высоких зарослей ивняка и туранги выскакивают несколько богато одетых всадников с длинными монгольскими луками и стрелами в руках. Они хохочут. У них лица пьяные, хищные. Они явно иль напились вина, иль накурились анаши.

Мушфики узнает Аллаяра-бая диван-беги, немых, ощерившихся братьев Хасана и Хусейна и усатых, дико вопящих сарбазов-есаулов с дамасскими полыхающими клинками в руках: эй, джоон! Джоон! Убивай без дрожи! без трепета! без крови!..

Но кого убивай?.. Кого?..

Мушфики прячется за большой придорожный камень и осторожно выглядывает из-за него.

Пьяные, хохочущие, вопящие всадники носятся по горящему берегу.

— Давай по мосту на ту сторону. Подождем их там. Им некуда больше деться. Они сами придут к нам! Прямо в руки! Ха-ха-ха! Эй, джоон! — кричит Аллаяр-бай, и узкие его степные, барласские глаза сверкают мутным беспокойным огнем. От анаши. Шалые, слепые глаза. Опасные…

Всадники с ходу бросаются на шаткий, деревянный мост, тонко повисший над бурной, клокочущей рекой Коко. Скачут пьяные всадники по хрупкому мосту. Хохочут! Слепые и раздольные от анаши!.. Мост изогнулся, трепещет под ними, как шея цыпленка под ножом, но всадники только кричат и хохочут. Пляшут кони на качающемся мосту, готовом вот-вот рухнуть, порваться.

Те самые, атласные, ахалтекинские, шелковые, алые, что увезли Амадерю. Мушфики узнает их…

…Вот бы мост порвался, провалился, не выдержал! И река бы остудила этих коней! этих накурившихся, пьяных людей, от которых исходит дух крови и смерти!..

— Эй, джоон! Эй, убивай без дрожи! Без трепета! Без крови! Наповал! Сразу!..

Коня прошли по мосту. Пьяные всадники быстро в ловко спрыгнули с коней на землю, и попрятались за придорожные камни, и затаились с луками и клинками. Неожиданно тихо стало. Только река шумела. Только противоположный берег быстро и мягко горел. Только трещали золотые камыши, и дымились сырые тугаи, и падали в реку обгорелые фазаны…

— Эй, убивай без дрожи! — прокричал из-за камней хмельной невидимый голос Аллаяра-бая.

…Кого убивай?.. Эй, неужели?! Ай!..

Вначале из дымящихся тугаев царственно выплыли высокие ветвистые рога, а потом у висячего, еще качающегося моста появился огромный олень. Бухарский золотой олень-хангул. «Ханский цветок» — так его прозвали в народе…

Вслед за оленем на берег выскочила самка-олениха и олененок-сосунок. Все трое, застыв, замерев, чутко шевелили, подрагивали влажными глубокими ноздрями. Наконец самец издал резкий острый крик, похожий на свист, и медленно ступил на шаткий, сразу прогнувшийся мост. За ним осторожно пошли олениха и сосунок…

…Неужели они будут стрелять в оленей?.. Ведь у оленей сейчас гон, и всякая охота запрещена. Но запрещена она кем? Самим Аллаяром-баем. И, значит, ему-то она позволена, а всем остальным запрещена!.. А ему позволена!.. Но ведь у них сейчас гон. Они сейчас слепые, беззащитные. У них ноздри не чуют ничего, кроме друг друга. Не чуют смертной подкрадывающейся последней стрелы. У них сейчас оленья любовь… Разве можно убивать влюбленных?..

— Эй, убивай без дрожи! Наповал! — прокричал нетерпеливый гортанный голос, и тугая, хлесткая стрела метнулась, вышла из-за камней и с сырым каким-то жадным звуком вошла, впала, вомчалась в большой текучий глаз самца. Огромный олень скосил оставшийся, побелевший, помертвевший сразу снежный глаз, как-то присел, изогнулся, пошел крупной дрожью-рябью, и вдруг высоко и нелепо прыгнул над шатким узким мостом, упал в реку и вмиг пропал в волнах. Он был уже мертвый, когда прыгал над мостом и падал в воду, и потому сразу утонул.

Вторая стрела пробила шею самки, и она сразу сломалась, осела, упала на все четыре ноги на самом краю моста и стала мотать непослушной, чужой головой, а потом вдруг уронила ее, уложила между передних ног, словно уснула.

Не было ни крови, ни дрожи. Смерть мгновенной была…

— Эй, джоон! Я из рода барласов! Я потомок великого амира Тимура! Я умею убивать без дрожи! без трепета! наповал! с первой стрелы! без крови! Я даю смерть мгновенную! Горячую! Сладкую! Сочную! Ха-ха-ха!.. Горе тому, кто не умеет убивать без дрожи, без крови! Горе тому в государстве нашем!.. Джахангир Тимур, мой предок, сказал: убей! Убей не умеющего убивать без дрожи… Без дрожи в жертве и в себе! Ибо дрожь жертвы может перейти, перекинуться к охотнику! И я даю смерть точную, сладкую!.. Даже пьяный!.. Даже накурившийся анаши!.. Ха-ха!.. А этого сосунка мы поймаем руками! Не стреляйте в него. Ловите его. Окружайте! — Аллаяр-бай и его спутники выскочили из-за камней и бросились к мосту.

…А олененок-сосунок стоял на самом краю моста, уткнувшись недоуменными нервными, дергающимися ноздрями в мертвый бок матери оленихи. Обнюхивал. Поднимал голову и глядел на реку…

Пьяные охотники с воплями и криками приближались к мосту. Впереди всех бежал тучный Аллаяр-бай в высоких охотничьих лаковых сапогах, в узком коротком облегающем чапане, схваченном широким поясом-миенбандом. Пояс был унизан драгоценными камнями: бадахшанскими лалами, индийским жемчугом, персидской бирюзой. На голове у него была белая легкая шелковая занданийская чалма… Аллаяр-бай бежал, тяжело дыша, растопырив толстые красные пальцы: бош! Эй, джоон! Иди сюда, сосунок! Чего ты тычешься в мертвую мать? Ха-ха-ха! Иди сюда! Ах ты, сиротка!.. Я возьму тебя с собой в Бухару! Я подарю тебя Абдулле-хану!.. Иди сюда!..

Олененок метался по мосту. Сзади него был горящий дымящийся берег и мертвая олениха-мать, через которую он так и не решился перепрыгнуть. Тогда он рванулся навстречу орущим, пьяным, хохочущим охотникам и, на бегу резко увернувшись от красных толстых пальцев Аллаяра-бая, изо всех сил бросился бежать вдоль реки, а потом свернул в урюковые бесконечные сады и помчался по алым, золотым, мягким, холодным листьям…

— Эй, он побежал в мои сады! Там мы его и поймаем. Нам помогут мои сторожа-мальчишки Турсун и Мушфики! — И пьяные охотники ринулись в сады вслед за олененком…

Горели камыши и тугаи на противоположном берегу. Как комья сухой глины, падали в реку обгоревшие фазаны. Лежала на мосту мертвая олениха…

…Но ведь у них сейчас гон! Они сейчас слепые. Беззащитные. У них сейчас оленья любовь! Разве можно убивать влюбленных? Разве можно?..

— Ай, я не успею предупредить Турсунджана и Кумри!..

Я бросаю хурджин и посох на землю! Я бегу, я задыхаюсь, я тону в палых листьях, я подбегаю к кибитке, я прячусь за белый тополь… Поздно!..

Поздно…

Хохочет Аллаяр-бай. У него глаза слезятся. Узкие, степные, барласские глаза. Они горят беспокойным, шальным огнем. Звериные глаза. От анаши. И смех тоже звериный, неспокойный. Тоже от анаши.

— Турсун, а где этот сын чабана, это гиблое, гнилое семя опиекурильщика, Мушфики?

Турсунджан не умеет лгать.

— Домулло, он взял дорожный хурджин и посох и пошел бродить по дорогам. Он решил стать странствующим хафизом. Ему цыганка по пяткам нагадала большую дорогу, и он пошел вслед за перелетными птицами…

Глаза Аллаяра-бая горят, роятся мутным звериным огнем.

— Я найду его и дам ему сто палок по его кочевым пяткам! Как он мог оставить без присмотра мои сады?! Уж я-то разобью камчой его пятки!.. А откуда здесь ду-вал? Кто его поставил? Или в кибитке появилась жен-шина? Ха-ха-ха! Ты не женился ли? Не разделил ли дом на две половины — мужскую и женскую?.. Ха-ха-ха! Турсун, ты не видел тут беглого сосунка-олененка?..

И тут Аллаяр-бай поперхнулся и замолк, и его хохочущие, визжащие, как дикие кабаны, спутники тоже вмиг притихли.

Над дувалом появилась и тут же исчезла испуганная маковая головка в красном платке. Со смоляной родинкой над верхней припухлой детской губой…

— Кто это? — протирая слезящиеся глаза толстыми красными пальцами, тихо сказал Аллаяр-бай. — Или это пьяное виденье? Бред? Кайф? Кто это? — дико завизжал он. — Кто? Кто?.. Турсун, кто это! У нее глаза сосунка-олененка!..

— Это моя невеста Кумри.

— Джоон! Душа! Значит, это не кайф! Клянусь всей анашой священной Бухары и Мавераннахра — это та самая родинка, о которой писал шейх Хафиз!..

…Если эта ширазская турчанка заберет мое сердце с собой,

За одну ее жгучую родинку я отдам Самарканд с Бухарой!

И она твоя невеста?.. Ха-ха-ха!.. Мальчишка… Сиротка… Отдай ее мне!.. Я подарю тебе эти сады. Я щедрый. Я отдаю тебе эти бескрайние сады за эту тленную, быстробегущую, преходящую родинку… Ха-ха-ха!.. Отдаю бескрайние сады за крохотную родинку!..

— Нет, домулло. Она моя невеста, и станет моей женой, когда вырастет на две головы над дувалом.

— Ха-ха-ха!.. Мы любим юные сквозящие стебли, курчавые зеленые побеги, а не налитые соками земли серые стволы!.. Мы любим ранние зеленые плоды, набивающие сладкую оскомину! Нам достаточно того, что она возвышается над дувалом на одну голову!.. Ха-ха-ха!.. А если ты будешь противиться — мы возьмем ее силой, и ты останешься без родинки и без садов!.. Решай, Турсун! Решай, сирота! Решай, мальчик!.. Я не хочу тебя обижать… Священная книга запрещает обижать сирот… Я милостив и щедр к тебе…

— Нет, домулло.

— Эй, Хусейн, Хасан, привяжите его к тому урюку. Пусть остынет… Вот так!.. А теперь тащите сюда ту девчонку, ту родинку!.. Вот это настоящая охота! Джоон!.. Она кусается! Извивается! Змея! Змейка!.. Ха-ха-ха!.. Возьми мой пояс-миенбанд — свяжите ее! Вот так! Эй, есаул, положи ее на коня! Вот это добыча! Охота! Джоон!.. Эй, Махмуд-мирахур, принеси чилим… Покурим и поедем! Джоон! Эй, какая охота! Какая добыча!..Какой чилим сладкий! Ай, дым!.. Эй, Турсун, хочешь попробовать? Сразу все забудешь! Добрым станешь, улыбчивым! Сам отдашь мне родинку! Сады взамен возьмешь! Коран запрещает обижать сирот…

— Домулло, я убью вас. Развяжите меня — и я убью вас. Вы боитесь меня, мальчишку? Вы, великий Аллаяр-бай диван-беги, потомок самого амира Тимура, боитесь простого мальчишку-садовника? Вы, умеющий убивать без дрожи?! Ха-ха-ха!.. По древнему обычаю наших гор, если два джигита, два палвана, влюбляются в одну девушку, они бросаются в реку и в волнах решают свой спор… Кто останется живым и выплывет на берег — тот и победитель! Вы же родом из наших мест, вы знаете этот обычай! Пойдемте к реке, и я утоплю вас своими худыми голыми руками! Иль вы боитесь, потомок бесстрашного амира? О, если б великий амир знал, что у него будут такие потомки! Он бы задушил всех своих жен!.. Пойдемте к реке, домулло! Пойдемте, джигит, пал-ван, ворующий чужих невест! Я голыми руками утоплю вас по древнему обычаю!..

Аллаяр-бай сидит на глиняной суфе и задумчиво, забывчиво курит чилим. Поднимает тяжелую дремливую голову со звериными желтыми плывущими глазами. Медленно и густо хохочет. Слезы текут из узких степных глаз. Потом ударом лакового длинного сапога он отбрасывает чилим.

— Эй, Махмуд-мирахур, развяжи мальчишку. Пойдем к реке. Будем джигитами. Соблюдем древний обычай наших гор… Ха-ха-ха! Мне ведь надо искупаться, чтобы дым в голове прошел… А заодно мы подарим реке этого непочтительного отрока. Джоон! Поехали к реке! Скорей! Эй, опять охота! Опять нужно убивать без дрожи!.. Джоон!.. Душа пляшет!.. Дым гуляет в жилах! Кайф!..

…Они идут мимо меня, мимо белого тополя: Аллаяр-бай, Турсунджан, усатые есаулы, Хасан и Хусейн. Махмуд-мирахур ведет за собой коня, поперек которого на седле лежит связанная драгоценным поясом-миенбандом Аллаяра-бая Кумри…

Что я могу сделать? Что?.. Если я обнаружу себя — они растерзают меня… Но я должен помочь Турсунджа-ну и Кумри. Но как? Как?..

Осторожно таясь за деревьями, я крадусь вслед за ними к реке…

Противоположный берег уже не горит. Только дымится. Черный берег. Пламя ушло дальше…

…Турсунджан, круглоголовый мой друг, мой садовник Турсунджан, худой, ты идешь по висячему деревянному мосту над бешеной рекой! Ты осторожно перепрыгиваешь через мертвую олениху с пробитой безвольной шеей, ты идешь по мосту на тот черный, тлеющий берег. Ты встаешь на том пустынном мертвом берегу, ты раздеваешься и высоко вверх поднимаешь руки, худые мальчишеские руки, чтобы показать, что у тебя нет в руках никакого оружия — ни ножа, ни камня. Ты стоишь голый, босой, солнечный. Ты готов броситься в реку и в волнах вступить в смертную схватку с Аллаяром-баем. Ты солнечный…

Река Коко, помоги ему!

А на этом берегу стоит Аллаяр-бай. Он хохочет. Он в лаковых длинных сапогах и в белой шелковой рубахе, он снял только чапан и чалму, он тоже поднимает вверх руки с короткими толстыми пальцами… Хохочет… Накурился… Но глаза у него неожиданно резкие, ясные, и нет в них текучего, дымного, шального хмеля. Он зверь. Охотник…

Махмуд-мирахур бежит на мост и останавливается на его середине. Он резко поднимает вверх обе руки. Тишина. Только ревет река, только вьет смертные водовороты, только глухо перекатывает по дну валуны.

— Бош! Джоон! Эй! Охота! — истошно вопит Махмуд-мирахур, опуская обе руки.

Турсунджан и Аллаяр-бай бросаются в реку. Плывут. Встречаются. Река быстро уносит их. Есаулы с пьяными криками, воплями бегут по берегу. Вдоль реки…

Я тоже бегу вдоль реки!

Река, река, помоги ему!

…Турсунджан хватает Аллаяра-бая за бороду. Они тонут и вновь возникают в быстрых ярых волнах. Машут руками. Цепляются друг за друга. Скользят. Бьются. Захлебываются. Уносит их хрустальная дремучая река. Пьяные есаулы от них отстают. Я бегу вровень с ними…

Река, река, помоги ему!..

Аллаяр-бай захлебывается, бьется. Мелькают в воздухе красные беспомощные пальцы! Турсунджан цепко держит его за бороду, наматывая ее на ловкую свою руку…

Но!

Что это?! Стой!.. Подождите, домулло! Эй, подождите!.. Ай!.. Откуда он у вас? Откуда?.. Вы вытащили его из лакового сапога. Узкий короткий ура-тюбинский нож. С месяцеобразным обоюдоострым концом. Таким ножом мой отец резал больных ягнят. Сладкий нож. Он входит сразу в тело. Как в воду… Подождите, домулло! Это же нечестно! Древний обычай запрещает пользоваться оружием!.. Только руками можно…

…Я кричу?.. Бегу… Подождите, домулло! Ай!..

Турсунджан плещется в волнах, крутится, бьется, убирая, отстраняя круглую свою нагую голову от ножа. Но сколько он может храниться?.. Ускользать?.. Сколько?..

Нож сразу мягко входит в глаз. Как стрела в глаз оленя.

Эй! Джоон! Душа! Кайф!.. Убивай без дрожи!..

…Турсунджан, друг, почему ты сразу разжимаешь руку и отпускаешь бороду Аллаяра-бая? Почему уже не плещешься, не бьешься, не крутишься, не вьешься в волнах? Почему сразу река быстрее уносит тебя? Почему ты тонешь, уходишь, падаешь? Почему твоя голова красная? Почему одна волна набегает и смывает кровь, но голова тут же вновь делается красной? Твоя голова! Круглая, как термезский арбуз!

Термезские арбузы самые сладкие, самые сочные, самые красные! Продавцы на базарах всегда продают их на взрез… Но никто не режет эти арбузы — все знают, что они сладкие, и красные… Зачем же зарезали твою голову? Зачем она красная? Зачем она пропала в волнах?..

Я кричу? Я бегу вдоль берега? Я стою на берегу, а Турсунджана уже нет?..

…Мушфики-ака, не бросайте нас. Я не нарушу клятву о дувале. Это моя голова сама выросла над дувалом. Давайте, ака, замесим новые кирпичи и поставим их на дувал. Закроем Кумри. Клянусь алыми конями! Клянусь скакунами, задыхающимися на бегу, я не нарушу клятву о дувале…

…Коко, помоги мне…

Я бросаюсь в реку. Я плыву к Аллаяру-баю.

— Эй! Джоон! Гнилое гиблое семя опиекурилыцика! И ты хочешь на дно! Клянусь всей анашой Мавераннах-ра — тебя-то я убью с первого удара! Эй, подставляй глаз! Мой нож жаждет твоего гнезда! Живых пожен! Ха-ха-ха!..

Я набираю полную грудь воздуха и ныряю под Ал-лаяра-бая. Под водою резко видны ноги в лаковых сапогах. Я обеими руками крепко обхватываю эти ноги в сапогах и тащу их ко дну. Ноги дергаются, сопротивляются. Мимо меня в быстрой смутной воде мелькает нож. Мелькает. Появляется под водой голова Аллаяра-бая. Она извивается, как водоросль. У нее выпученные белесые глаза. Я крепко держу обе ноги. Река несет нас. Аллаяр-бай задыхается. Он пытается разомкнуть, согнуть, высвободить ноги в сапогах, но я держу их крепко и тащу на дно. У меня больше воздуха, чем у Аллаяра-бая, но и я уже захлебываюсь…

…Коко, помоги мне…

У меня болят глаза от быстрой упругой воды. Донный песок попадает в них. Но закрыть их нельзя. Нельзя. Что-то серебристое опускается у моих глаз. Рыба… Нож. Рука Аллаяра-бая выпускает нож. Я крепко держу вздрагивающие ноги в лаковых длинных сапогах. Потом они становятся послушными, податливыми. Аллаяр-бай мертв. Я опускаю его и, изо всех сил оттолкнувшись дрожащими ногами от песчаного дна, выскакиваю на поверхность реки. Тяжело дышу. И тут…

И тут что-то мягко ударяет меня, тычется в мою спину, я поворачиваюсь, и в глаза мне ослепительно и нежно сверкают бадахшанские лалы, переливчатые жемчуга, вспыхивает из зеленой воды персидская небесная бирюза. Это Кумри. Она мертвая. Руки и ноги ее связаны поясом Аллаяра-бая. Я ловлю ее легкое, летучее тело, я долго распутываю мокрый, разбухший миенбаид, освобождая ее руки и ноги. Я гляжу в ее лицо. На родинку. Я плыву с ней по реке. Но она мертвая. Уже не укусит меня в руку…

…Вначале меня укусил осел, которого я вытащил за хвост из реки смерти, а теперь вы, моя луноликая, когда я спас и вас, схватив за косы!.. Ах, я глупец!.. Интересно, кто спасет меня, когда я буду погибать, ведь у меня — увы! — нет ни хвоста, ни кос!

— Вас будут тащить за язык! Он у вас слишком длинный!..

— Но ваши ресницы длиннее моего языка!..

…Мушфики-ака, не бросайте нас! Вы же наш старший брат. Кто защитит нас? Река Коко там, в туманных тугаях шумит. Она зовет меня. Там отец, мать и два братика плывут. Они зовут меня. Они плачут и кричат: Кумри, Кумри, старшая сестра, апа Кумри, зачем ты оставила нас одних в реке? тут холодно и мокро, апа… доченька, дай мне руку с берега… я все хватаюсь за ветки прибрежных ветл — но они обрываются, эти сохлые, серые ветки, и река уносит, уносит меня. Дай мне руку с берега… Или лучше — сама плыви сюда, к нам. Зачем тебе этот берег без нас? Зачем тебе берег сиротства?..

Кумри, я оставлю тебя реке. Теперь ты соединишься со своими близкими. Я осторожно убираю свою руку, на которой ты лежишь. И река забирает тебя. Она принесла тебя. Она и унесла. Прощай, Кумри!..

Я выхожу на далекий берег. Сюда уже пришел огонь. Горят золотые камыши. Дымятся сырые тугаи. Над моей головой часто и трепетно бьет радужными крыльями и длинным красным хвостом фазан. Он почти не движется в воздухе. Почти стоит. Он охвачен огнем. Горят крылья и хвост. Поэтому он почти не движется. И все же он долетает до реки. И, как ком черной скучной глины, падает в нее…

Как быстро горят живые крылья, перья. Гораздо быстрее сухих, золотых, бездушных камышей…

В высоком стеклянном осеннем небе бесшумно и безучастно летят, скользят перелетные птицы…

Ходжа Насреддин сидит в маленькой придорожной чайхане, под вольной, красной, осенней тысячелетней чинарой у арыка. Он сидит, блаженно полузакрыв глаза и опустив пыльные худые ноги в арык. Ходжа Насреддин старый. Морщины на его лице похожи на истертую, истлевшую арабскую вязь на надмогильных плитах древних мазаров. Но голос у него свежий и звонкий, как быстрый хрустальный арык.

В руках у Ходжи Насреддина дутар, и, ударяя ленными, медленными пальцами по бедным, нехитрым струнам, он поет сонную, осеннюю песню об Азии…

Веет тысячелетняя чинара. Красные, острые, пряные листья бесшумно слетают на певца. Ходжа Насреддин ловит губами палый золотой лист, потом осторожно выпускает его. Улыбается. И глаза его по-прежнему полузакрыты. Блаженные глаза…

Рядом с Ходжой Насреддином на глиняной суфе стоит чайник и пиала с зеленым чаем.

Ночь была вокруг…

Но!

Из далекого осеннего кишлака Чептура вышел мальчик с грушевым посохом и старым отцовским хурджи-ном и затонул, затерялся в азиатской тучной дорожной пыли.

Через много лет (иль веков) он стал легендарным острословом, мудрецом и поэтом Востока Мушфикн. Младшим собратом Ходжи Насреддина. Как говорит блаженный Ходжа Самандар Термези: «В ту ночь ладья его детства с помощью паруса природы достигла берега зрелости…»

Куда я лечу?.. Куда?.. Ай-ай!.. Эй, эй, люди, родные, я лечу, лечу, лечу!.. Эй, люди, кишлачные, дальние, земные дехкане, я лечу, лечу!.. Ууууу!.. Лечу над кишлаком в поля осенние, дымные, хладные, пахучие!.. В поля пустынные, горькие… Лечу немо, лечу в айвовых деревьях! Лечу — закрываю глаза в страхе, что ветви деревьев поздних отягченных обремененных душными вязкими шершавыми золотыми плодами айвы заденут глаза мои, ресницы мои, веки, но ветви не задевают лица моего — они только ласкают лицо мое… А плоды — шары золотые падают, срываются, сходят с ветвей… Нежные тихие опустелые обвялые кроткие ветви льнут к лицу моему. Ласкают лицо мое. Гладят… Лелеют лицо мое юное, сильное, резкое, росистое, росное…

Лицо рдеет.

А в ущелье еще стоит, колышется ранний мягкий туман. Малая хрустальная река мягко, дремотно, сонно шумит в камнях. Это ущелье чинар. Сильные вольные деревья стоят посреди реки, среди камней, среди быстрой хлесткой воды. Они еще зеленые, эти горные чинары, хотя осень уже и сады равнин пожелтели, облетели, обнажились, опустели…

Там, в садах долинных, рыщут зрелые осенние зайцы-толаи и рыжие алайские лисы… Желтые осенние зайцы и лисы… А здесь холодная свежая кудрявая тесная зелень речных чинар…

Я люблю это ущелье, я знаю здесь каждый камень, каждое дерево, каждого зверя. Я люблю каждый камень, каждое дерево.

Как живых. Они живые. Сокровенные…

И я знаю, что камни и деревья тоже любят меня… Знают, как своего… чуют…

Я хочу после смерти стать камнем или деревом в этом ущелье… Или зверем — но только не хищным… Пусть лучше осенним зайцем, чем лисой…

Это ущелье — моя колыбель, моя гахвара, мой исток, люлька… Здесь, в каменной речушке, ловлю я форелей в ивовую плетеную корзину-мардушку. Гибких жемчужных ханских форелей!..

Мой отец говорит:

— Сынок, будь чистым, как эти родниковые хрустальные форели. Живи среди чистых людей, как форель среди чистых вод…

Но где эти чистые воды, эти чистые форели, эти чистые люди?..

…Старый осел аль Яхшур пьет острую ледниковую родниковую воду из реки.

Молодой Насреддин рубит длинным узким топором засохшие приречные деревья, тополя-туранги, ветлы. Топор лихо, туго мелькает в воздухе. Режет воздух. Насреддин — ловкий, меткий и быстрый отрок. Долгие капли пота падают с горячего круглого лица в хрустальную реку…

Ах, мое ущелье!.. Родное!.. Зыбкое, утреннее, живое… Хочу быть после смерти твоим камнем, деревом, зверем…

Стоять тут неподвижно, вечно… Дышать, жить, чуять в осеннем терпком душистом ветре!..

Но и чинары высыхают, гибнут, но и камни выветриваются, но и звери издыхают…

Эх, все же лучше быть человеком… Ведь чинара — только чинара, камень — только камень, зверь — только зверь, а человек — и чинара, и камень, и зверь, и многое иное…

Сказано у шейха Руми:

В мире нет ничего, что было бы вне тебя…

Все, чего ты взыскуешь, найдешь ты в себе…

Сказано в Священной Книге: все в вас самих, но вы не ведаете!..

Но зачем, зачем тогда люди умирают, уходят?.. Зачем моя мать, моя кроткая тихая бессловесная Ляпак-биби старая?.. Зачем?..

Зачем мой отец, Мустаффа-ата, мой старый беззубый невиновный гончар, глинник, горшечник с седой редкой бородой, — старый?.. Зачем?..

Зачем у аль Яхшура ноги лысые дрожащие сквозящие прозрачные ломкие?.. Зачем?..

Зачем ползут предтечи-предвестники — муравьиные дороги?..

Зачем? зачем? зачем? зачем? зачем? зачем…

Зачем, о боже?..

Наказание несоизмеримо с виной… Да и какая вина?..

Зачем?.. зачем смерть?..

Ай!..

Слепой топор больно бьет Насреддина по ноге, по старым ветхим отцовским каушам.

Слезы текут по лицу Насреддина — на этот раз от боли, но он хохочет, хохочет, прыгает на одной ноге…

— Эй, аль Яхшур, видишь?.. Аллах тут же наказал меня топором, как только я задумался о вечности, о бессмертии… Такие разговоры могут вести только богатые люди, а беднякам не до вечности… Бедняков пожирает время!.. Как паук мух… Я на миг задумался о вечности и едва не лишился тленной ноги! Ха-ха!.. Пришлось бы мне, как святому дервишу, каландару Девонан Бурху, сорок лет стоять на одной ноге в знак протеста против того, что Аллах создал ад!.. И за это сами же грешники побили его камнями!.. Так что не всегда надо заступаться за грешников… Пусть спокойно шествуют в ад. Не надо мешать им. Не надо вообще никому мешать… Особенно там, в небесах… Но иногда призрачный ад нисходит, опускается с небес на землю и становится земной, живой явью… Что тогда делать?.. Только гордо стоять на одной ноге в знак протеста?..

Боль развязывает языки. А мудрец немногословен, ибо сказано, что «…говорящий не знает, а знающий не говорит…».

Насреддин замолк, снял с ноги разрубленный, разрушенный башмак, спасший ему ногу, и бросил его в реку.

Башмак быстро поплыл по туманной реке и пропал за поворотом.

И тут Насреддин услышал глухой близкий яростный пьяный крик:

— Айя! Айя! Айя!..

Так остро, слепо, сонно, косо кричат бродячие хорезмские дервиши-суфии, накурившиеся анаши-банга, во время своих плясок-радений — зикров:

— Дуст!.. Хак!.. Ху!..

С одним башмаком на ноге Насреддин бросился бежать на крик по нежному девственному нетронутому приречному песку, оставляя на нем странные, вперемежку следы башмака и босой ступни…

Кто так густо и яростно кричит в раннем туманном ущелье?.. В голосе слышится страх, мольба о помощи:

— Эй, люди, помогите!.. Умираю!.. Дух-албасты убивает, уморяет меня!.. Айя!.. Помогите!.. Люди!..

Насреддин выбегает на приречную узкую песчаную поляну-косу и видит седобородого старика в расшитом легким летучим хоросанским серебром охотничьем коротком чекмене, перехваченном широким красным поясом-миенбандом. На ногах у старика высокие «сасанидские» охотничьи сапоги. Старик кричит, крутится, прыгает на одной ноге по приречным влажным, скользким камням, как горный резвый, хмельной козел…

Насреддин сразу узнает ее — индийскую царскую кобру. Она гибко, туго обвила ногу старика, и священная раздутая ее пышная голова колышется, качается от бега, от стариковских бешеных слепых прыжков…

Обычно кобра нападает сразу… Зачем ей было обвивать, окружать ногу старика? Виснуть на ней… Странно!..

Но царская змеиная голова гибко и зрело качается, ходит, блуждает, витает где-то около лица старика, и он старается увернуться, уйти от меткого смертного змеиного зуба.

— Айя! Айя! Люди! Умираю!.. Дух-албасты убивает, уморяет, удушает меня!.. Помогите!.. Ай!.. Дух пожирает меня!..

Насреддин догоняет вопящего смертного старика.

— Шшшшш!.. Змея… родная моя!.. Ну!.. Гляди на меня!.. Узнаешь?.. Я Насреддин!.. Ну!.. Иди сюда! — Насреддин мгновенно и ловко машет, водит рукой перед змеиной головой. Манит ее. Отвлекает от старика померкшего. Голова кобры теперь уже маячит, вьется, носится около его лица. Молниеносная голова. Голова смерти… Вот она… Жаркая… Слепая!..

Но рука Насреддина быстрее… Вот она цепко и жестко хватает, перехватывает кобру около самой головы… Потом обе руки Насреддина обнимают, сжимают змею у основания головы… Душно змее… Голова ее засыпает… Вянет… Раздутая, пышная, вольная, налитая, опадает она… Ее тугая шелестящая кожа шершавая, как у той ночной золотой айвы…

Насреддин распутывает, освобождает ногу старика… Долго… Змея бьет его хвостом по лицу… Вьется!.. Тугая. Хлесткая. Ярая. Крутая. Спелая…

Но голова томительно, погибельно, блаженно засыпает в сильных руках Насреддина…

Насреддин оттаскивает змею от старика.

— Не бойтесь, домулло… Видимо, она приняла вас за сук дерева… Иначе бы она просто укусила, познала вас…

— Да, я уже стар… Я похож на высохший сук… Теперь убей ее! Удуши!.. — хрипит старик. — Она дух-албасты! Она давно охотится за мной…

— Нет, домулпо… Албасты — это карлица с золотыми волосами… Она живет в пустынных городах, засыпанных. объятых сонными песками… В заброшенных кибитках и мазарах… А это кобра… Простая змея… Царская!.. Я люблю ее… Она добрая!..

— Убей ее! Я приказываю! Я повелеваю!

— Нельзя!

— Почему?

— Ведь это мы пришли в ее жилище — и мы же хотим ее убить. Разве это справедливо?.. Если бы она заползла в наш дом — тогда мы должны были ее убить, но здесь ее дом, ее ущелье. А мы пришельцы… Мы ее гости… Разве гость должен убивать хозяина?..

Насреддин отбежал в сторону, положил змею на песок и отошел. Кобра стала оживать… Голова стала шевелиться, восставать, возноситься… Потом змея бесшумно канула, пропала в камнях. Ушла… Легкий летучий нежный прекрасный след остался на песке…

— Ты неглупый отрок. Откуда ты? Кто? Как оказался в моих владениях?

— Я Насреддин из кишлака Старая Чинара, сын гончара Мустаффы-ата…

— А меня ты узнал?..

Конечно, я сразу узнал его, Махмуда Талгат-бека. Ему принадлежит половина нашей области-вилайята… И это ущелье, моя гахвара, моя колыбель, моя люлька… И форели тоже принадлежат ему… И кобра… И чинары… А у меня только старый осел аль Яхшур… Почему?..

— Когда вы бежали и кричали, я не узнал вас, домулло… Но теперь я вижу, что это вы, достопочтенный наш Талгат-бек…

— У тебя злой язык… Как зуб кобры… Ты спас меня от кобры, а теперь кусаешь сам?.. Но я прощаю тебя.

Ты уберег меня от смерти, от албасты…. Мы загнали в тугаи туранского тигра, но он переплыл реку, как рыба, и ушел в комариные камыши, а я заблудился, и моя охота рыщет, ищет меня… Слышишь лай собак и треск барабанов?..

И тут я услышал частый глухой тревожный бой охотничьих барабанов и лай низких степных волчьих собак, а потом из кустов джиды выехала на локайских сметливых, не знающих усталости, злых, хищных лошадях бекская тигровая охота во главе со свирепым атабеком Кара-Бутоном… Лисьи желтые роящиеся глаза атабека скользнули по мне… Точно две монгольские соколиные стрелы просвистели… Певучие… Зябкие!..

Сказано у Усамы ибн Мункыза: и соколы ловили тех, кого ловили, и упускали тех, кого упускали…

И упустили меня глаза Кара-Бутона… Пока…

И охота была неудачной, напрасной. Барабаны напрасно били, будили ущелье невинное раннее нетронутое…

И кони локайские напрасно скакали, искали, чуяли, пеной тонной исходили, истекали…

И собаки степные низкие волчьи напрасно ноздрями рылись, стлались, витали…

И смертельное копье-батик в руке Кара-Бутона напрасно пролежало, взывало, ожидало…

И не летало, не летало, не летало!..

Не впадало в тварь, во зверя отходящего, кровоточащего!.. И не впадало!.. И… напрасное!

А тигр, тигр ушел, уплыл по реке рыбой в камыши благодатные!.. В хранящие!.. Ушел, ушел рыбой!..

Слава Аллаху!..

И Насреддин улыбался…

Тогда Талгак-бек увидел эту улыбку и понял ее, и сказал, закричал:

— Охота неудачная, некровавая!.. Я буду менять коней локайских на густых знойных хафаджийских скакунов пустынь! На караширских терпких коней, поедающих мясо и нападающих на волков!.. Я буду менять степных глухих псов на пастушьих чутких волкодавов!.. Я буду менять хорезмские глухие барабаны на оглушающие турецкие!.. Я буду тебя гнать, менять! Тебя, атабек Кара-Бутон!.. Айе! Айе!.. И тигр ушел рыбой по воде, по реке… От всех вас!.. Айе!.. Я люблю кровь!.. Кровь!.. А где она?.. Ушла в камыши?.. Да?! Ушла!..

Талгат-бек сел на приречный валун.

У старика пена шла изо рта, как у локайского затравленного коня. И глаза стали белыми, как майские млечные облака…

— Я люблю, люблю, люблю ярую молодую крутую кровь!.. А она ушла, ушла, ушла в камыши!.. Айе! Во всем виноват дух-албасты!.. Он везде подстерегает меня… Мне мало осталось жить, дышать… Как говорил древний китаец: «Пришло время разрыва струн лютни!» Да!.. И кожа охотничьих барабанов стара и дрябла, как моя кожа!.. И она провисла… Да!.. И потому я хочу чужой молодой крови!.. А она ушла в камыши!.. Зачем?.. Ушла?.. Кровь?.. В камыши?..

— Старцы жаждут молодой крови, точно она может согреть их осеннюю желтую лисью вялую кровь… И курицы квохчут и машут низкими крыльями, облепленными, охваченными утлым цепким пометом, когда чуют весенних высоких перелетных птиц… Почтенный бек, помните, у гератского мудреца, шейха Унсури, сказано: я жил — и вдруг ангел Азраил ударил в барабан переселенья, а я не сварил запасов, и дела не сделаны… Добрые дела не сделаны… А еще не поздно… Зачем спешить на двух лошадях в город зла?.. Еще не поздно… Еще и на смертном одре можно сотворить добро… Еще до ваших погребальных носилок-табут есть время… Неужели вы хотите, почтенный Махмуд Талгат-бек, из рода мангытов, чтобы единственным благом для окружающих была только ваша смерть?..

Шалые, смелые глаза Насреддина невинно и ясно глядят на старого бека, охотника…

— Как ты смеешь так говорить с нашим солнцеподобным повелителем? Ты, сын дряхлого землистого нищего горшечника? — закричал с… коня атабек Кара-Бутон, и постылое напрасное охотничье копье-батик ожило в его руках. — Может, кровь этого дерзкого, языкастого отрока заменит нам кровь тигра?.. Уж она-то не уйдет от нас в комариные камыши!..

— О светоч охоты, неумолимый соколоподобный ата-бек Кара-Бутон, еще проще вам добыть ослиную кровь!.. Вот мой осел аль Яхшур! Он не убежит, не уйдет рыбой. Он стар. Бросайте в него ваше разгневанное, справедливое неумолимое копье!.. Только не промахнитесь, а то он пустит горькие ветхие ветры в вашу сторону, — улыбнулся Насреддин.

— Оставь его, Кара-Бутон. Он спас мне жизнь. Снял с моей ноги, уже похолодевшей, уже шагнувшей в ад, смертельного духа-албасты. Он поедет со мной в мою крепость. Я хочу отблагодарить его… И слова его мне нравятся… В каждой стране должен быть хоть один человек, говорящий правду… Иначе правителям будет скучно… Но не больше одного!.. Поедем со мной, Насреддин, сын горшечника!..

— Мне надо привезти домой дрова. Отец и мать сидят без огня. Они старые…

— Дрова привезет Кара-Бутон. В наказание за упущенного тигра! Атабек без добычи пусть поведет в знак позора осла с дровами по кишлаку! Ха-ха!.. Поедем в мою крепость, Насреддин!.. Айе!.. Но кровь, кровь ушла!.. А была близка… Желанная!.. И бежала!.. Ушла!..

— Не ушла! — прошептал Кара-Бутон, и вновь желтые лисьи роящиеся его гибельные глаза пошли, скользнули по лицу Насреддина, и вновь две монгольские немые дальние кочевые стрелы просвистели у висков Насреддина… Пока просвистели… Канули в осеннее зыбкое хладное небо… Пока…

Но Насреддин улыбался. Молодой. Вольный. Худой. Долгий, сутулый, потому что с детства привык он работать топором и кетменем… Он подошел к своему ослу и обнял его за теплую обвислую шею.

— Аль Яхшур, пойдем!.. Нас пригласили во дворец… В бекскую крепость Офтоб-кала… Оказали большую честь! Пойдем, мой друг с облысевшими ногами… Пойдем к беку, хотя больше всего на свете надо бояться милости и любви правителя… Пойдем, друг…

Сказано древним японским поэтом: провел я как-то ночь в опочивальне князя… И все равно продрог!..

Айе!..

Я склоняюсь над Махмудом Талгат-беком, я поднимаю с глухого ковра его тяжелую вялую голову, я растираю ему мягкие, податливые, покорные, рыхлые виски, но голова его валится, тянется из моих рук на ковер…

Она мертвая. Тяжкая. Безответная… Дальняя… Смеркается она… Меркнет… Как та голова кобры…

Айе!.. А я все тру, мну, мучу мертвые виски Талгат-бека, а я все поднимаю его налитую хмельную голову с последнего ковра…

— Муаллим!.. Не надо!.. Зачем, муаллим?..

Но палый плод уже не вернуть на осеннюю, хладную, скользкую, свободную ветвь…

Тогда я осторожно, нежно опускаю голову Талгат-бека на ковер, подложив под нее круглую кунгратскую атласную подушку. Точно ему нужна эта подушка. Не нужна уже. Ничего уже не нужно Махмуду Талгат-беку!.. Уже!..

Тогда я бегу, бегу по сонным, темным, пахнущим душистыми мятными дымными благовониями покоям гарема… Бегу… Бегу в фазаньем обширном гаремном чапане… Путаюсь в нем, кутаюсь, блуждаю, падаю, встаю, бегу… Я не могу снять, содрать, сорвать с себя нелепый этот чапан, потому что я совсем голый, как это и должно быть в гареме…

Я бегу!..

Айе!.. Бегу нетронутый из гарема!..

Потом открываю железную витую тяжелую, какую-то росистую, скользкую дверь и выбегаю в сад!..

Блаженный!.. В ночные мои одуревшие, очумевшие телячьи ноздри ударяет прелый пряный родной слезный запах осенних палых вялых листьев, листьев, листьев… Течет, струится, поднимается в ноздри чистый зрелый хладный дух осени… В душу течет!.. После темных дурных бредовых ароматов, смол и благовоний!.. Как хорошо!.. Хладно!.. Чисто!.. Родниковый дух!.. Точно лицо в родник горный, ледниковый опустил, окунул, омочил…

Я бегу, тону в садовых палых листьях! Бегу! Дышу. Просыпаюсь…

А в саду уже раннее чуткое утро.

Уже утренние сизые туманы блуждают, ходят среди смутных холодных деревьев… Сырые туманы… Топкие… Но что-то золотится в этих зябких ранних туманах… Что-то сонно, зыбко золотится в туманах, в туманах… Что?.. Я бегу, но в туманах что-то золотится, золотится, золотится… Словно живое! Телесное! Золотится!.. Тлеет!.. Словно головки девичьи в шитых золотом ковровых кокандских тюбетейках в текучих густых щедрых туманах мелькают, таятся, плывут, колышутся… Словно золотые поздние осенние янгиюльские подсолнухи в туманах летают, витают, зрелые, полные… Неясные… Зыбкие… Золотые…

Тогда я останавливаюсь. Тогда я замираю в туманных деревьях. Тогда я замираю… Тогда набегает ранний сырой садовый ветерок и сизые туманы отлетают, отходят, разваливаются, разбредаются…

Айвовый золотой осенний сад стоит вокруг меня. Избыточный. Тяжелый. Холодный… Живой… Листья деревьев уже все упали на садовую траву… Засыпали, заглушили, забили ее… А золотые душные шершавые айвовые плоды чистым живым телесным золотом свешиваются с холодных, дымчатых от инея ветвей… Свешиваются тысячи золотых шаров… Шершавых, душных… А листьев на деревьях нет… Опали, осенние… А плоды не собраны, не сорваны, не взяты… Нагие плоды на нагих деревьях, на деревьях без листьев… Не собранные, не сорванные, не взятые…

Я знаю, что некоторые люди оставляют плоды на ветвях до самых первых декабрьских снегов… И висят, томятся, золотятся нагие айвы в первых жемчужных прозрачных снегах… Золотые живые плоды на снежных деревьях!.. Айе!.. Да!.. Но я не ел золотые душные шершавые плоды со снежных ветвей… Это богатые люди оставляют плоды дозревать, доживать, наливаться до зимних снежных ветвей. Бедняки поедают свои плоды еще совсем зелеными… кислыми… Да.

Но сад золотых нагих айвовых плодов тяжело качается вокруг меня от раннего утреннего ветра…

— Что вы делаете утром в нашем саду, ака?..

Айе!.. Что это? Что это?.. Чей это голос?.. Или чудится? Или снится…

Ай, неужели…

Или это золотая, напоенная, переполненная золотой терпкой, рассыпчатой мякотью айва сорвалась с согбенной, усталой ветки?.. Сорвалась?.. Чудится?.. Снится?.. Мнится?.. Айе!..

Насреддин замер под деревьями… Чуткий, как зверь, учуявший опасность. Иного зверя… Замер… Стоит… Ждет в своем нелепом обильном фазаньем гаремном чапане… Худой, длинный, сутулый… Смешной!..

Стоит, оглядывается… Никого нет вокруг!.. Только золотой налитой перезрелый поздний нагой безлиственный сад стоит, мается от сырого ветра… Уже туманы уходят, редеют, слабеют…

— Кто вы, ака?.. Почему вы в чапане моего отца?..

Айе!.. Голос!.. Родниковый хрустальный девичий голос. Голос моей малой ледниковой реки, речки из ущелья чинар… Голос… Голосок… Птичий, летучий, веющий… Голос — лепесток дикой горной вешней алычи… Летит…

Где он?.. Где?..

Я осматриваюсь, но нет никого вокруг на туманной земле… на палой мягкой терпкой лежалой листве… за стволами золотых деревьев… Нет никого…

— Ака!.. Что вы крутите, вертите головой, как при вязанный теленок?..

Тогда я поднимаю глаза… задираю голову… Вначале я вижу узорчатые йеменские красные сафьяновые ичиги… Потом белый жемчужный парчовый узкий уйгурский долгий чекмень-халат… Потом два глаза… две бухарские дымчатые темные живые огромные сливы, сливы, сливы…

Две живые сливы в айвовых плодах!.. Да!..

Там в холодных осенних ветвях, в золотых нагих айвовых плодах сидит девочка, девушка… Она сидит в ветвях, в плодах… Айе!.. Ай, ты зеленый вешний плод в поздних золотых перезрелых плодах!..

Айвовая, золотая, немая, кочующая птица льнет к шершавым, золотым, душным, душистым, поздним айвовым плодам, плодам, плодам… Задевает их… Роняет… Сонная птица льнет к сонным напоенным плодам!.. Льнет. Вьется. Бесшумная птица айвовая, золотая в золотых плодах, плодах, плодах…

Жгучая!..

— Как тебя зовут, Зеленый Вешний Плод на осеннем дереве?..

— Сухейль!..

…Сухейль… Южная звезда… Звезда дальних пустынь, где бродят одногорбые африканские верблюды — дромадеры!.. Звезда пустынных пустынь!.. Счастливая йеменская звезда!.. Сухейль! Сухейль!.. Самум!.. Суховей!.. Суховей!.. Наша кибитка-мазанка стоит на окраине кишлака у самых текучих кочующих набегающих каракумских песков, и когда из пустыни идет самум, суховей, нашу кибитку и наш убогий маленький хавли — дворик, и наше изумрудное малое рисовое поле засыпают, забирают летучие богатые темные пески… Идет набег ночных, слепых, немых, тучных песков, песков, песков!..

Сухейль! Сухейль!.. Летучие, падучие пески засыпают нашу кибитку… хавли… рисовое, нетронутое, невинное беспомощное изумрудное поле…

Сухейль! Сухейль!.. И налетает суховей! суховей!.. И засыпает рисовое мое поле!.. И я бреду в песках высоких, заглушивших зеленые изумрудные ростки!..

Сухейль! Сухейль!.. Идет суховей, суховей!.. И заметает бедный, бедный мой посев! посев!..

Сухейль! Сухейль!.. И гибнет мой посев!..

И две старухи с полыхающими тонкими узкими дамасскими бритвами бредут, бредут по рисовому полю, утопая, утопая в песке!.. Айе!..

— Кто вы, ака?..

— Я Насреддин… Сын горшечника Мустаффы-бобо…

— Я дочь Махмуда Талгат-бека…

— Что ты делаешь на дереве?..

— Я люблю спать на золотом айвовом дереве!.. Мне здесь поставили деревянную суфу… Я айвовая птица!.. Я сплю и вижу золотые айвовые сны!.. Мне снится, что я айвовая золотая птица!.. Насреддин-ака, почему люди не летают?..

— Не знаю… Наверное, потому, что в небе нельзя выращивать рис… Да и летать с кетменем трудно…

— Насреддин-ака, а вам снятся айвовые сны?..

— Да… Снятся…

— Насреддин-ака, почему вы облизываете губы?.. Вы хотите пить!..

— Да, Сухейль… Хочу… У меня во рту суховей… И в голове… И в душе тоже, — тихо добавил Насреддин, не отрывая глаз от девушки, от ее сливовых глаз, от пухлых губ, похожих на реки в половодье… От маленькой, быстрой, птичьей, верткой головы в золотой ковровой айвовой тюбетейке…

— Съешьте айву… Вот… Держите… Золотая!.. Ловите!..

— Не хочу айву… От нее еще суше во рту… Она вязкая, душная… Я напьюсь из арыка…

У меня во рту пустыня. Суховей. Сушь…

Это от бессонной ночи, от самаркандского густого вина, которое делают из терпкого сушеного горьковатого сахаристого изюма…

Сухейль! Сухейль!.. Суховей! Суховей!.. И гибнет малый бедный мой посев!.. И пески тучные засыпают рисовое изумрудное живое поле, поле, поле…

Я подбираю с земли обильный фазаний халат и склоняюсь над садовым арыком.

— Насреддин-ака, Насреддин-ака! — летит с дерева встревоженный голосок-лепесток. — Нельзя пить из арыка! Там вода полевая!.. Дурная вода!.. В ней опасный, смертельный червь-ришта водится… Незаметно входит он в человека и губит его…

— Как любовь, — шепчу я и опускаю сухие губы в арык. Пью. Вода острая. Темная…

— Нельзя пить!.. Там червь!.. Насреддин-ака!..

Сухейль ловко слезает с дерева, сбивая, свергая» задевая десятки тяжелых золотых айвовых плодов, подбегает ко мне, хватает меня тонкими сквозящими ивовыми стеблями-руками за плечи и пытается оттащить от арыка.

— Нельзя, нельзя, Насреддин-ака!.. Не пейте!.. Вода дикая, дурная… Червь-ришта в ней!..

Золотые айвы мягко и сонно падают на землю, на палые росные листья… Много плодов… Перезрелые… Отягченные…

Но я пыо. Я не могу оторваться от арыка… Я пью» а суховей не уходит…

Некоторые плоды падают в арык… Плывут, золотые.» У моих губ плывут…

Я гляжу на Сухейль, а она глядит на меня… Долго.»

Я пыо арычную воду и гляжу на нее…

У нее на шее темным глубоким огнем полыхают гранатовые крупные бусы… Бусы, бусы…

А пески все засыпают мое рисовое, изумрудное живое поле, поле, поле…

А я все пью из арыка, и не могу напиться, и не могу наглядеться на Сухейль…

Тогда она неожиданно, гибко, быстро склоняется над арыком — длинные смоляные косы и гранатовые крупные бусы, падают, спускаются в арычную воду, а Сухейль пьет, пьет из арыка!.. Пьет, а сливовые глаза умоляюще, грустно, укоризненно глядят на меня… Жалуются мне…

— Айе!.. Что ты делаешь?.. Сухейль!.. Нельзя! Нельзя пить!.. Здесь червь-ришта!.. Нельзя, Сухейль… Нельзя!.. — Я вмиг отрываюсь от арыка и подбегаю к ней, и оттаскиваю ее от арычной гиблой, пахнущей затхлой глиной воды. — Ты успела хлебнуть, Сухейль?..

— Да. Много! — улыбается она мне.

— Зачем?..

— Но вы же пьете, ака… И я… И я тоже… Вместе с вами…

Она стоит рядом со мной. Я чувствую, как неслышно, тонко она дышит… Два сливовых глаза не отрываются от меня…

Я беру ее за мокрые косы, и она молчит и глядит на меня…

Тогда я целую ее в раскрытые мокрые послушные добрые губы, и она молчит и глядит на меня…

И от губ ее пахнет арычной глиняной водой. Прекрасной водой… И она молчит и глядит на меня…

…А пески, пески летучие обильные, тучные все засыпают, засыпают мое рисовое, мое бедное, мое изумрудное, мое живое, родное, сокровенное поле, поле поле…

И две старухи со сверкающими узкими бритвами в руках бегут, бегут за мной, но потом отстают, отстают, вязнут — и тонут, тонут по самое горло в высоких сыпучих прекрасных песках… И тонут по горло в песках, и отстают, отстают, отстают…

— Сухейль, я люблю тебя!..

Тут тяжелая, избыточная устремленная айва, сорвавшись с высокой слабой ветви, падает Насреддину на голову и, не разбившись, слетает на землю и катится по палой листве.

Больно… Слезы выступают на глазах Насреддина, но он улыбается, потирая ушиб.

— Плод созрел. Вот и падает. Созрел. Даже перезрел. Как я…

— И как я, — говорит она, и новый падучий палый хмельной плод ударяет и ее по голове.

— Айе! Больно?.. Сухейль?..

— Айе! Нет!.. Насреддин-ака!..

— Я люблю тебя, дочь бека…

— Я люблю вас, сын горшечника…

Полузатонувшие золотые телесные палые айвы тесно плывут по арыку…

Золотой арык…

Но!..

Айе!.. Кто это?! Чьи, чьи руки сразу отрывают меня от Сухейль, от ее губ?.. Чьи?..

Желтые лисьи роящиеся глаза атабека Кара-Бутона в упор, у самого моего носа, глядят на меня. Я слышу прогорклый, перегоревший, дурной запах вина и бараньего мяса из его узкого, перекосившегося от злобы рта. Я отворачиваюсь от этих нечеловеческих, охотничьих глаз, от этого запаха старой тлеющей томящейся плоти…

Опять две монгольские соколиные стрелы певуче, тонко скользят, свистят у моих отроческих, доверчивых, заячьих, щенячьих ушей!.. Опять!..

В руке у атабека короткая витая плетеная тяжкая турецкая камча-плеть с серебряным литым наконечником.

Он хочет ударить меня по лицу, но по лицу не попадает, хотя я стою и не двигаюсь.

Я гляжу на Сухейль, на темные гранатовые крупные бусы, на сливовые дымчатые глаза…

Я гляжу на ее напоенные, избыточные губы… на наши реки в половодье…

Я гляжу на нее и чувствую прекрасный родной запах арычной текучей глины, глины, глины…

Сухейль, Сухейль… все богатый, необъятный суховей засыпает бедный малый мой посев…

Я стою, а Кара-Бутон бьет, бьет, хлещет, рвет, режет меня камчою!.. Все он хочет попасть по моему лицу, чтобы угодить, хлестнуть серебряным метким наконечником мне по глазу… Чтобы расплескать, вычерпнуть, вынуть, выгнать мертвым наконечником живой мой, горячий невиновный глаз… Чтоб не видел я больше Сухейль!..

Все он хочет попасть по моему лицу. И я стою неподвижно и не чую, не слышу его ударов и гляжу на Сухейль, и атабек все хочет наконечником попасть, убить, вылить мой глаз…

Ходит вокруг меня… Вьется… Прыгает!.. Приноравливается… Мается… А не попадает в мой глаз! Мне жаль его. Старый охотник… Камча свистит… Рвет… режет фазаний, гаремный мой халат… Халат весь уже рваный… Тело мое отовсюду светится, обнажается… Невиновное. Зрелое.

— Сухейль, Сухейль, я люблю тебя! Люблю! Люблю! Люблю! Люблю! Люблю! Люблю!.. — кричу я, улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь под камчой…

— Голь! Колючка! Пыль! Пыль! Пыль! Прах! Я за-порю тебя! Я выбью, вырву камчой твои блудливые глаза!.. Насмерть!.. — храпит, хрипит атабек Кара-Бутон. Он старый. Устал уже. Мне жаль его. Старый охотник…

Наконечник серебряный томительный не попадает в глаз… Устает наконечник… Устает… Айе!..

И тут Сухейль срывается с места и подбегает к ата-беку, и хватает его за бороду, за усы, стараясь распара-пать, разрушить, разъять его лицо.

— Не трогайте его! Не трогайте Насреддина!.. Я ненавижу вас!.. Я позову отца!.. Отец! Отец!.. Помогите!..

— Нет у тебя отца!.. Твой отец мертвый лежит в гареме! Теперь я твой отец! Теперь я твой повелитель!.. Ха-ха!.. Как только пройдет положенный после похорон срок, ты станешь моей женой!.. Девчонка… Зеленая ход-жентская исфаринская урючина! С сырой молочной слад кой косточкой!.. Я съем твою косточку!.. Ха-ха!.. Я люблю зеленый урюк! Молочную косточку! Зубам весело! Телу прохладно!..

Атабек хватает Сухейль свободной рукой за длинные мокрые косы и оттаскивает ее от своего лица, как щенка от материнского соска… Хохочет…

Сливовые глаза плачут… Плачут от боли… Глядят на меня… Печально… Текут глаза… Молят…

Чего же я стою? Я, Насреддин, сын горшечника Мустаффы-ата, с пяти лет не разлучающийся с кетменем к топором…

Чего я стою, как старый немой китайский высохший карагач с муравьиными кишащими дорогами?..

А мою Сухейль атабек тащит по земле за косы, как степной конь влачит, влечет жертву, привязанную к его хвосту?.. Тащит. Хохочет…

Смоляная маленькая птичья голова поворачивается ко мне.

— Ака! Бегите!.. Он убьет вас!.. Бегите, ака…

Айе!.. Тогда я просыпаюсь!.. Просыпаюсь!.. Я догоняю атабека. Я сразу попадаю. Я бью атабека кулаком по затылку. Сразу…

Так мой отец Мустаффа-ата глушил резвых, разыгравшихся весенних бычков. Когда кишлачные дехкане не могли справиться с вешними, хмельными, травяными медовыми налитыми луговыми бычками, они звали на помощь Мустаффу-ата и он одним ударом усмирял, укладывал бычков на траву… Они долго потом лежали одурманенные, вялые, тихие… Рука у Мустаффы-ата тяжелая, глиняная… Рука гончара…

Я ударил атабека кулаком в затылок, как разыгравшегося, привольного, вешнего бычка, и он сразу затуманился, задумался, забылся, и сел в арык, и опустил голову, и отпустил косы Сухейль. Он сразу стал мягким, тяжелым, сонным… Он сразу стал похож на древний обвалившийся дувал…

Муторно, мутно, недужно ему… Тошно… Далеко он… Жаль его… Как старого дикого раненого зверя…

Он сидит в арыке, опустив голову, точно спит, и полузатонувшие золотые айвы теснятся, тычутся в него… Застревают…

— Бегите, ака!.. Скорей!.. Сейчас сюда прибегут стражники-сарбазы! Они запорют вас до смерти, ака!.. Бегите!

Скорей!..

Глаза сливовые глядят. Молят. Текут глаза…

Насреддин запахивает на себе обильный фазаний гаремный чапан. Чапан весь изодран, разбит, разорван, разрушен камчой… Тело худое, костлявое отовсюду светится… Невиновное, багровое от хлестких, жгучих ударов.

Но Насреддин улыбается…

— Сухейль, Сухейль… Я скоро вернусь… скоро приду… Буду пить арычную воду…

— Ия буду пить арычную воду… Вместе будем пить…

— Я скоро приду! Скоро! Скоро! Скоро! Скоро! Скоро! Скоро!.. Ты жди, Сухейль!..

— Арык течет, ака… Сухейль ждет, ака… Арык течет — Сухейль ждет…

— Я люблю тебя, дочь бека…

— Я люблю Вас, сын горшечника…

Айе!..

Кто кричит диким, шальным, шалым, бражным голосом? На весь кишлак… Кто?..

Айе!.. Сухейль!.. Ночь!.. Ночь!.. Ночь!.. Ночь!.. Уже, уже ночь!..

Айе!.. И дождь!.. Дождь!.. Дождь!.. Дождь!.. Зачем, зачем дождь?..

…Мы с Рустамом-ака бежим, бежим, крадемся по осеннему плывущему, ползущему, хлопковому темному волчьему полю… Падаем, раздираем лицо о тусклые острые голые кусты-гузапаи. Дождь осенний, холодный… Волчий дождь… Нехороший… Поля ползут… Сосут… Расходятся под ногами… Разбредаются…

У меня в мешке свежая, еще не остывшая, длинная тонкая цепь. Теплая еще от ковки… На конце цепи острый крюк, чтобы зацепиться за крепостную стену…

Айе!..

Опять я бегу, бегу по утреннему зыбкому сырому крепостному айвовому саду!..

В первый раз я бежал в фазаньем гаремном чапане Махмуда Талгат-бека…

Где вы ныне, почтенный усопший бек, мой неудачный муаллим, Учитель Любви?.. Пустили ль вас в райские дремливые медоточивые сады, сады, сады?.. Иль смерть в гареме была вашей последней смертью?.. И вы сладко умерли, уснули, отошли, успокоились, как осенняя вялая тяжкая застрявшая, оттрепетавшая, заблудшая в меду муха?.. Блаженна ль муха таковая?.. А?..

Айе!..

Тогда золотые телесные айвы, последние, поздние, теснились на ветвях… Избыточные!..

Теперь я бегу по саду в жемчужном чекмене Сухейль, а плодов уже нет на ветвях, а деревья, деревья уже нагие, уже пустынные, а плоды уже оббиты, обобраны…

Но!.. Я счастливый! Я щедрый! Я вешний!..

— Эй, люди!.. Я люблю Сухейль!.. Она моя!.. Моя Сухейль!.. Моя!..

Я кричу, я бегу по зыбкому сырому смутному дождливому саду… И тут что-то мнится, чудится мне… какая-то тень неясная, размытая плывет, мелькает за туманными стволами…

Я останавливаюсь, всматриваюсь: тень размытая уходит… Или только чудится мне это?.. Или это клочья тумана тянутся, разбредаются, стелются, ползут…

Утро сырое, незрелое, темное… Кислое утро…

Но я бегу, бегу по саду в мокрых, льнущих, липких туманах… Я часто дышу, я глотаю ватные эти текучие туманы!

— Сухейль, я люблю тебя!.. Люблю!..

И тут что-то мягкое, тихое, мокрое опускается, окутывает, опутывает мою бритую голову… Это птичье соломенное вязкое размытое развеянное гнездо… Палое гнездо…

Я не снимаю его с головы. Оно, как соломенная чалма, защищает меня от дождя… Я бегу в соломенной чалме…

И тут в дожде опять плывет, тянется передо мной лицо дервиша-слепца: любить в наше время — все равно что птице строить, вить гнездо в осенних холодных тайных ветвях нагой белой айвы… Налетел дождливый ветер — и гнездо распалось, рассыпалось, разлетелось, развеялось…

Нет!..

— Сухейль, я люблю тебя!.. Наше гнездо не распалось! не развеялось! не рассыпалось! не разлетелось! Нет!..

Я бегу по саду.

У меня в руках заветный жемчужный чекмень… с гранатовым следом!..

Чекмень шершавый, как плод айвы!..

В тумане вырастает крепостная стена. Я бегу вдоль стены. Ищу цепь… Нахожу. Пробую, тащу ее изо всех сил на себя — не сорвался ли крюк. Не сорвался. Рустам-палван — хороший кузнец…

Я оборачиваюсь и в последний раз гляжу в туманный сырой смутный зыбкий сад. Опять мне чудится, что чья-то тень там, за дождливыми стволами деревьев, ходит, стелется, прячется, следит… Нет… Туманы бродят…

В одной руке у меня чекмень. Другой рукой я хватаюсь за цепь… Цепь холодная, жесткая. Остыла за ночь.

Я долго лезу, карабкаюсь, тащусь по цепи. Подниматься на одной руке трудно, но я помогаю цепкими ногами…

Дождь… Глина, медленная, текучая, ползет по саманной стене… Но вот я на вершине стены… Уже. Дышу тяжело. Перебираю, поднимаю на вершину стены цепь из садовой туманной тьмы…

И!..

И тут родной густой охрипший сырой чей-то голос говорит снизу:

— Насреддин, бычок, это ты?..

Айе!..

— Ака!.. Друг!.. Родной!.. Брат… родной мой… Что ты тут делаешь?..

— Жду тебя, бычок… Слезай скорее… Скоро светло станет… Спать хочется…

— Ты всю ночь ждал здесь? У стены? В дожде?..

И тут я вытаскиваю, выдираю крюк из саманной глины и с цепью и чекменем в руках прыгаю, лечу слепо, радостно во тьму с высокой стены…

— Эй, Рустам-ака!.. Друг! Брат!.. Родной!.. Ты же весь промок, продрог!.. Зачем, друг?..

Я падаю в мягкую ползущую грязь и потому не разбиваю, не нарушаю, не подворачиваю ноги…

Я обнимаю Рустама-ака, я почти плачу от счастья, от любви к Сухейль, к Рустаму-ака, к этому туманному незрелому таящемуся утру…

— Зачем, друг?.. Я не знал, что ты здесь… Я думал, что ты ушел в кишлак… А ты всю ночь сидел у стены под дождем… Ждал… А я был с девушкой…

— Кому дождь, кому — девушка… У тебя же это в первый раз, бычок… Я волновался за тебя… Все прислушивался сквозь дождь — не зовешь ли на помощь, — улыбается Рустам-ака…

И он еще улыбается. Шутит. Родной мой… Промокший, продрогший, иззябший, как забытый, привязанный к деревянному колу теленок в пустынном поле… Друг!..

— Накинь на плечи чекмень, ака. Он сухой. Это ее чекмень… Сухейль…

— Пойдем ко мне в кузницу… Выпьем бузы… Согреемся…

— Бежим, ака!.. Айе!.. Хорошо!.. Душа горит!.. Летит!..

— Хорошо, бычок!..

Я набрасываю чекмень на плечи Рустама-ака и наматываю цепь себе на руку…

— Бежим, ака!..

Рустам-ака куда-то глядит на стену, в туманы ползущие, точно видит он там кого-то, точно чует…

— Ты видишь кого-то, ака?..

— Нет, бычок… Показалось мне… Пойдем… Иди первым… Я за тобой…

Мы быстро идем прочь от крепости, от туманной стены… Вязнем в тучной, щедрой грязи… в утреннем сиротском дождливом поле… Быстро идем… Почти бежим… Тонем… Бежим… Поле бесконечно… Дождь бесконечен… Жизнь бесконечная!..

Веселая!.. Айе!..

Я бегу по полю… Светает уже… Крепость давно пропала в туманах… давно позади осталась…

— Ака, скоро кишлак. Сейчас выпьем бузы. Ой, ака, я петь хочу… плясать!.. Душа ликует! горит!..

— Выпьем бузы — и пой, пляши, бычок!.. Такая ночь один раз в жизни бывает. Больше не будет. Одна на всю жизнь… Как мать…

Уже показался в тумане засохший китайский карагач. Уже наш кишлак, наш малый нищий кишлак сиро, сыро плывет в тумане вокруг нас… Уже редкие горькие осенние глухие петухи кричат обрывисто…

Я бегу!..

— Эй, ака, устал?.. Отстаешь!..

— Догоняю, бычок… Догоняю…

Я оборачиваюсь. Рустам-палван бежит за мной. Улыбается.

На крутых его щедрых плечах плещется, мотается жемчужный узкий долгий чекмень… Он явно мал великану… Смешно!.. Странно, что он не упал с него, ведь Рустам-ака бежит и не придерживает чекмень… А чекмень не падает с него… Точно что-то держит его…

Я хохочу…

— Ака, чекмень вам и на нос не годится!.. Как только он не падает с вас?! На чем держится?..

— Держится, бычок… Крепко держится… Как приколотый… Приколотый…

Я останавливаюсь у кузницы. Тяжело дышу. Жду Рустама-ака. Он подбегает. Улыбается… Жемчужный чекмень на его плечах держится, плещется, полощется в мглистом дожде…

Рустам-ака останавливается около меня. Потом медленно, долго, долго, долго, сонно тянется, клонится, валится, падает на дождливую зыбкую землю…

— Ака, вы поскользнулись?.. Земля гиблая, неверная, текучая… Вы поскользнулись, ака?..

— Нет, бычок… Вернее, уже бык… — улыбается он.

Я не успеваю задержать, остановить его, и он падает на дорогу. Он лежит на ползущей дождливой земле, повернув большую голову и прижавшись к дорожной мягкой грязи щекой. Точно спит он… Улыбается… Точно к подушке щекой льнет, лепится, никнет… У него в спине стрела. Глубокая. Точная. Упоенная. Хмельная монгольская ореховая гибкая стрела… Я знаю такие стрелы. Их называют «летящим орлиным клювом»… Они клюют насмерть… Глубоко, щедро входят. Разрыхляют плоть навек!..

…Стрела пьет кровь! стрела пьет кровь! стрела пьет кровь!.. Уже выпила!.. Глубокая!.. Затаенная!.. Точная!..

— Ака!.. Вот почему чекмень не падал со спины!.. Он был прибит, приколот к ней, к живой спине тайной этой туманной утренней стрелой!.. Был приколот!.. Ака, кто пустил эту собачью бешеную стрелу?.. Кто, ака? Кто?.. Подождите, ака! Не умирайте! Скажите! Не засыпайте, ака! Скажите!..

— Кара-Бутон… Он был там… в тумане… на стене… Я не хотел говорить тебе, бычок…

И тут я вспомнил летучую, рыщущую, размытую тень за стволами деревьев и то, как Рустам-ака всматривался в ползущие, призрачные туманы…

— Ты видишь кого-то, ака?..

— Нет, бычок… Показалось мне… Пойдем… Иди первым… Я за тобой!.. Я за тобой! Я за тобой…

Я не видел никого. Он видел Кара-Бутона…

— Ака, вы закрыли меня спиной… Вы знали, ака!.. Вы приняли, вы взяли мою стрелу, ака!.. Зачем, ака?.. Это не ваша стрела… Вы взяли чужую стрелу, ака… Зачем?.. Отдайте стрелу, ака!.. Отдайте!.. Чужая она… Моя стрела…

— Теперь можешь взять, бычок… Она мертвая теперь…

— Ака, вы пробежали все поле со стрелой в спине?.. Почему сразу не сказали?..

— Мне весело было… с тобой, бычок!.. Радостно за тебя!.. Ты молодец!.. Не учуял я ее… Да и чекмень она хорошо держала… «Легко бежать было!.. Не грусти, бычок!.. Вернее, уже бык… Бык…

Он улыбается. Все еще улыбается. У него глаза покрываются белесой дремотной слепой пеленой. Я знаю, знаю эту последнюю пелену… Натекает она. Как облака осени. Густая. Млечная…

— Ака, я верну эту стрелу Кара-Бутону!.. Верну!.. Клянусь!.. Верну!..

— Спать хочется, бычок… Подушку… подушку… принеси… принеси… И одеяло… Спину прикрой… Холодно… зябко… голо спине… холодно… бычок… бык… все…

Все!..

Дождь идет. Туманный. Скользкий… Вялый…

На жемчужном парчовом уйгурском чекмене два следа. Две крови. Две крови самых дорогих близких возлюбленных родных мне людей… Первая — радостная кровь Сухейль… И последняя — жгучая, жгущая душу кровь Рустама-палвана… Два следа!.. Навек они даны… навек…

— Ака, я верну эту подлую темную стрелу Кара-Бутону!.. Клянусь!.. Верну!..

Я бережно, медленно, долго, длинно вынимаю, вытаскиваю, выбираю стрелу из спины Рустама-палвана. Стрела не дается. Глубокая. Глубинная. Тесная… Душная… Пошла… Вышла… Гладкая… Темная…

Мертвая уже…

Только когда стрела летит, трепещет, струится — она живая.

Только летящая стрела — живая.

А теперь она мертвая. Скучная. Пустынная стрела… Моя стрела, а Рустам-ака взял ее…

Я держу стрелу в руках. Держу за желтое оперение, потому что вся она свежая, мокрая, темная, липкая…

— Ака, я верну эту стрелу Кара-Бутону!.. Клянусь!..

Но!..

Айе!.. Что это?..

Из дорожного тумана выскакивают, вываливаются немые, беззвучные осенние всадники на караширских густых хищных лошадях… Такие лошади едят вяленое мясо и нападают на волков… Хищные лошади… И седоки тоже… Это бекские сарбазы-стражники… Немые сонные звериные люди… Охотники… И они окружают меня… Немые… Безучастно, пустынно глядят на мертвого Руста-ма-ака… Потом появляется атабек Кара-Бутон. На ло-кайском коне. В руке у него знакомая мне турецкая камча с литым серебряным наконечником. Он не выспался. Или пьян. Мутный он. Туманный. Опасный… Дурной…

Опять желтые размытые роящиеся глаза глядят на меня… Опять две монгольские соколиные стрелы певуче, тонко скользят, свистят у моих отроческих телячьих ушей… Нет!.. Одна стрела уже попала. Вошла. Уже не скользит. Уже убитый друг мой, друг Рустам-ака, невиновный, лежит на дождливой зыбкой дороге…

С моей стрелой в спине лежит…

Атабек кричит, хохочет с коня…

— Эй, хватайте, вяжите этого вора!.. Похитителя чужих плодов!.. Наконец-то дичь попала в силки!..

— Атабек, вы плохой охотник!.. Вам надо охотиться в зверинце… на зверей в клетках… Вы плохо стреляете… Особенно в спину!.. Промахиваетесь, атабек!.. Косой охотник!.. Слепец!.. Убийца!..

Лицо Кара-Бутона дергается, кривится, ползет, как горный оползень — сель. Хрипит…

— Теперь я не промахнусь! Прикажу забить тебя палками!.. Пыль! Прах! Щенок! Муравей! Змеиное яйцо!.. Гаремные старухи оскопят, укоротят, укротят тебя, вор чужих плодов!.. Вошь чужих одеял!..

Опять рысьи степные низкие старухи с полыхающими долгими узкими дамасскими бритвами в руках нагоняют, нагоняют, нагоняют меня…

Четыре волосатых сарбаза, спадая, слезая с коней, бросаются ко мне. Последнее, что я успеваю сделать, это спрятать, сунуть тонкую долгую цепь с крюком в широкий разбитый свой сапог-чарог, и она там неслышно сворачивается, таится, как змея.

— Я верну вам вашу подлую заячью стрелу, атабек! И не в спину, как трус, а в волчье ваше лицо! В глаза! В глаз! Я не промахнусь! Убийца!.. Облезлый, дряхлый камышовый кот!..

Я кричу! задыхаюсь! вьюсь! бросаюсь со стрелой в руках к атабеку, но сарбазы настигают меня… тяжкие потные пахучие наваливаются они на меня, пристают, прилепляются, вязнут на мне, тянутся за мной, опутывают… стрелу выхватывают из рук моих… залепляют мне глаза и ноздри толстыми, пахнущими анашой пальцами… удушливо, смрадно дышат на меня… я успеваю ударить одного, другого ногами, руками… но они связывают, спутывают, стесняют меня веревками… связывают, как ноги барану перед резней, перед ножом… перед исходом…

Они связывают меня и оставляют, связанного, в дорожной текучей грязи.

Я лежу рядом с Рустамом-ака.

— Резать? — равнодушно и вяло спрашивает у атабека голубоглазый сарбаз, вынимая из сапога широкий голубой афганский нож и наклоняясь надо мной.

Я смотрю на нож… на чистое его нагое близкое холодное лезвие… близкое, близкое, близкое… потом на голубые невинные, сонные глаза сарбаза…

— Какие у тебя прекрасные небесные глаза! Ты, наверное, горец? — говорю я спокойно. — Такие очи бывают только у людей, живущих рядом с небом!..

— Да, — неохотно отвечает он и несколько раз проводит, шаркает, шуршит ножом по кожаному черному сапогу своему, как брадобрей по ремню. — Я горец… А тебе что?..

— Глаза у тебя, горец, как небеса, прекрасны, а душа черна, как этот сапог!.. Эх!.. Уже и в белоснежных горах завелись черные людишки!.. Как черные рыщущие блохи в благородной белопенной кунградской кошме!.. Айе!..

Я смеюсь. У самого лезвия… И лезвие начинает нетерпеливо дрожать, дрожать, трепетать у самого моего горла… Хочет моего горла!..

— Резать?.. — кричит горец гортанно, дико, и глаза его становятся пустынными, как летнее выцветшее небо. — Резать? Резать?.. Резать?.. Я очень хочу его резать!.. Очень хочу резать!.. Атабек, хочу!.. Дай!.. Резать!.. Нож сладко, неслышно войдет, как в перезрелую, перележалую хивинскую дыню!.. Хочу!.. Резать!..

— Успеешь!.. Я отдам тебе его, но вначале сам поговорю с ним. В зиндан его!.. Пусть там дозреет, как айва на осенней ветке.

— Но я хочу, хочу, хочу! — едва не плачет от обиды горец. — Нож мой хочет! Очень!.. Надоело без дела сидеть!.. Хочу!.. Резать!..

— Не плачь, — успокаиваю я его, — положи нож назад, в сапог. Отдохни немного. Ведь у тебя столько работы в нашем эмирате!.. Столько работы!.. А будет еще больше… Надо и отдыхать немного… Отдохни от трудов праведных! Отдохни, работяга!.. Отдохни, палач-труженик с голубыми небесными очами!.. Отдохни!.. И нам дай немного отдохнуть!.. Айе!.. Дай!..

Мне жаль Голубоглазого. Жаль его страстного непонятого порыва. Но чем я могу помочь ему?.. Чем?.. Ведь атабек не разрешает ему пустить в ход нож. Пока…

— В зиндан его! — кричит, хрипит Кара-Бутон.

— Я верну вам вашу подлую! заячью! ночную! стрелу! Кара-Бутон!.. Клянусь!..

Айе!..

Сарбазы поднимают меня с земли, тащат к лошадям… Разлучают с Рустамом-палваном. Навек…

Прощай, мой мертвый вечный друг Рустам-палван!.. Прощай, родной!.. Прощай, лежащий, спящий неподвижно, невиновно убиенный на дождливой гиблой осенней кишлачной дороге… Прощай!.. Убитый вместо меня… Взявший мою стрелу!.. Ака… Брат… Прощай!.. Айе!.. я отомщу!..

Айе!..

А я и не знал, что на земле существуют зинданы… Только слышал, но сказано, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать… А еще лучше побывать однажды?.. А?.. Ай, сладкие зинданы земли человеков!.. Ай, кладбища с живыми постояльцами!.. Тут, в смрадных, сточных, гнилых ямах-колодцах люди погребены, похоронены, забыты… Замогильные люди… Тут они вьются, как земляные погребальные острые удушливые черви… Тут они вьются… исходят… тщатся… маются… люди-черви…

Прощайте!..

Прощайте, мой старый отец Мустаффа-ата!..

Сказано в древности, что люди ходят по тропинкам, часто забывая о Великом Пути. О Пути Добра. О Пути извечной борьбы со Злом. Нельзя дать Великому Пути зарасти колючкой и верблюжьей травой, как зарос, увял, истаял Великий Шелковый Путь…

Нельзя!..

Царь Сулаймон, Ты говоришь: я предпочел Премудрость скипетрам и престолам и богатство почитал за ничто в сравнении с Нею. Драгоценного камня я по сравнил с Нею, потому что перед Нею все золото — ничтожный песок, а серебро — грязь в сравнении с Нею. Я полюбил Ее больше здоровья и красоты… Мудрость знает давнопрошедшее и угадывает будущее…

…Да, царь!.. Дальный! Пленный!.. Нетленный!.. Ты давно ушел изник исчах изветрился как гора в пустыне Гоби, но Ты жив, потому что живо сокровенное напоенное слово Твое. Слово мудрости… И Ты единственный царь, которому внимает тихая душа моя на вечернем вечном февральском туманном сонном берегу родной реки моей Сиемы! Да!..

…Я, Ходжа Насреддин, говорю: в двадцать лет Бог (кто Ты, Господь? Авраам?.. Будда?.. Иисус Христос?.. Мухаммад?.. — но Ты) поселяет в человеке любовь к женщине…

И я не знал ее…

В тридцать лет — любовь к вину, в сорок — страсть к путешествиям.

(А эту знал я в избытке!..)

В пятьдесят лет — любовь к мудрости… Да!..

Мне шестьдесят лет.

И где мудрость моя?..

…Только родная река Сиема в тумане вялая февральская дремотная забвенная течет грядет доносится…

Живет река… И пена ее быстра мутна молода?

Почему река мутна?.. Только что растаяли молодые мутные смутные снега?..

Почему змея мудра?.. Потому что она всем телом льнет лепится тянется к земле. Струится по земле.

Как вода? Как река?.. Да?..

…Я всю жизнь льнул к земле, к траве, к камням, к деревьям… К людям земли… К дехканам, к землистым их щедрым рукам, к свежим их полевым травяным зеленым родниковым душам…

…Царь, Ты говоришь: Премудрость не войдет в лукавую душу!..

И я узнал это…

Я устал утомился от лукавых подвижных текучих человеков, а таких много ныне, как птиц-майна, уничтожающих посевы полей… Да!..

Но я шел среди народа моего, я спал на нагой земле моей, положив веселую хмельную дорожную пыльную голову свою на нищий рыхлый живот осла моего…

Хаким ибн Сина, Авиценна, великий целитель, врачеватель, отчего так бурлит, свербит, томит, поет пустой живот?..

Эту загадку так и не решил я в долгие ночи мои под бездонными звездами, о которых так много знал мавлоно Омар Хайям, но так и не сказал нам ни слова… Ушел, оставив нам безответные светила…

И…

…Старый Ходжа Насреддин сидит на жемчужном приречном ладном валуне, опустив худые голые ноги в ледяную реку…

Река течет… Ноги текут…

Он плачет… Он счастлив… Он вернулся домой. В родной кишлак Ходжа-Ильгар. Через сорок лет…

Не поздно ль?..

Нет…

…О родина, прими меня, во тьме дорогу потерявшего. Прими — и в вешних волнах дай всем телом высохшим расплакаться!.. Да! да! да!.. Прими!..

…И там на берегу стояла одинокая ива и опа ранняя беспечно беспечально распустилась и покрылась зелеными рьяными плакучими молодыми талыми листьями и она стояла вся зеленая и вся была в мокром сонном тяжком мертвом слепом снегу… Неубитая неумеренная непомерзшая… Невзятая стояла листьями мокрыми вешними невинными ликовала… И вся она стояла ранняя в снегу невинная расцветшая до времени своего…

И Ходжа Насреддин увидел ее и подумал, что он как ива эта ранняя расцветшая невинно средь мертвой снежной убитой державы Амира Тимура… И улыбнулся, и подумал, что он как ива ранняя расцветшая невинная неубиенная в снегу державы тирана в снегах необъятных Мавераннахра и Турана…

Иль вся Держава — не Стрела летящая разящая?..

Иль весь народ — не лучник чагатай в собачьем волчьем малахае стрелу погибельно спускающий?..

…Ты не воин?.. Не чабан, овец для воинов пасущий растящий?.. Не дехканин, под копытами коней военных гневных урожай для воинов сберегающий сбирающий?..

Ай!..

…Ты певец? ты шут? Мудрец?.. Ха-ха!.. Ты муха с изумрудною спиною ломкой обреченной исчезающей?..

Да!.. Ты муха в державе Джахангира Тирана Амира Тимура в Державе убивающей?..

Но!..

…Но таяло!.. Но таял снег!.. Но ива таяла!.. Но с ветвей зеленых неповинных капало сбегало слетало тяжкое спадало!.. Но таяло!..

И Ходжа Насреддин улыбался!..

…Я плачу, я смеюсь на берегу твоем, малая моя родина, моя гахвара зыбка люлька, моя колыбель, мой исток незамутненный, моя река Сиема, мой кишлак чахлый сирый, мое гнездо полузабытое полуразмытое покинутое некогда навек Ходжа-Ильгар!..

…И я думаю об огромной стране Мавераннахре Амира Тимура, по которой бродит одинокий человек — и он возвращается в кишлак своих отцов, на берег древних дремлющих чинар родных исконных живых могил…

…Родина там, где тебя любят?..

Кто любил меня в стране моей?.. Кто обласкал и принял меня, как мать долгожданного странствующего сына?.. Кто отворил дверь в ночи и принял и напоил вином чужбины?..

Только зверь рыщет по земле в поисках тучной добычи.

Человек мечется бродит по земле в поисках любви. И ее всегда не хватает, как воды в пустыне…

И все караваны земли грядут бредут томятся в поисках любви.

И человек ищет человека!.. И человек ищет человеков!.. И человек ищет человечество!..

И любовь, как и ненависть, бежит перекидывается перебрасывается переливается от человека к человеку, от народа к народу, как пламя в сухих камышах в азовских тугаях!..

Да!.. И я искал!..

И я избил ноги! Вот они покоятся отходят веселые в ледяной родной реке! да!..

И я избил душу! Вот она летит над рекой в родной кишлак заснеженный туманный как ночная чудящая шалая бесшумная птица во гнездо утраченное!..

И что?.. И где мудрость моя?.. Где брег ее вечнозеленый?..

…Я сорок лет искал людей, я сорок лет искал ждал жаждал алкал их любви, я сорок лет отдавал людям свою любовь, свою жизнь, свою душу.

Я сорок лет отдавал плоды жизни моей, как придорожная дикая бездомная сиротская щедрая открытая безвинная алыча отдает золотые острые духмяные плоды прохожим людям, птицам, зверям…

Я сорок лет тратил, отдавал, ронял дарил терял. И что?..

Где мудрость моя?.. Где нетленный след мой?..

Иль он лишь пена жемчужная беглая летучая скорая умирающая увядающая тающая в волнах?..

Иль?..

Только старые кривые пыльные тяжкие печальные растраченные ноги мои плывут текут тоскуют в ледяной одинокой февральской дремотной реке. Да?..

И крутая нежная чуткая лепетная ханская форель льнет к ногам моим, ласкает щекочет, как верная собака влажным добрым тихим носом…

Это не форель, это волна…

Родная дальняя моя, она узнала меня… уткнулась в мои ноги… Узнала!.. Да!.. Я сорок лет с тобою не был!..

Я сорок лет смеялся и веселил людей на всех великих дорогах, где никогда не опускается не усмиряется не утихает пыль от прохожих караванов, на всех заблудших тайных тропах, во всех кибитках, чайханах и караван-сараях неуютной тайной темной кровавой родины моей!..

Я тешил утешал я возвышал я поднимал людей, я был везде, и только Смерть опережала меня, ибо Она Хозяйка и Повелительница в стране моей!..

И я отпугивал ее, как ночную кладбищенскую чубарую крапчатую гиену, но она была рядом на всех путях родины моей.

И ждала!.. Смерть!.. Бырс! Гиена!.. Скоро! Встреча скоро!.. И!..

Амир Тимур, ты скачешь на коне?..

Амир Тимур, ты скачешь на карабаирском долгом атласном шелковом переливчатом заливистом тугом собачьем коне с жемчужной сеткой на пенной волчьей морде?..

Амир Тимур, ты скачешь на военном необъятном неоглядном коне?

А эти кони карабаиры едят вяленое монгольское мясо!.. А эти кони едят мясо!.. А эти кони грызут волка… И скачут долго!.. Эти военные кони!..

Нет, Амир! Нет, Тимур! Ты скачешь кличешь кычешь на гиене!.. на Смерти!.. Ты скачешь на гиене! да!..

Айя!..

…Глядите — Тиран Джахангир Повелитель мира скачет на низкой землистой тусклой ночной кладбищенской чубарой крапчатой пахучей падучей гнилой зыбкой тленной Гиене!..

Да!.. И твоя добыча! твоя палая сладкая добыча! твой мертвый урожай — лежат твои трупы… Айя!.. Да!..

Глядите — Тираны всегда скачут на Гиенах!.. Да!.. Ха-ха!..

…Но так велика их добыча… Но так велика их добыча… Айя!..

Амир — ты не Повелитель народов и стран!.. Ты — раб Смерти. Ты — раб Гиены! И ты скорая добыча ее!.. Скорая… Податливая!..

…Но я не боялся Гиены, я гнал ее смехом и забывался и отдалялся.

И люди забывали о ней, когда смеялись со мной…

…Гиена!.. Смерть!.. Чух! Кыш! Пошла!.. Иди к своему Повелителю, иди к своему Рабу, иди к своему Амиру!.. Пошла!..

И она отбегала, отходила отступала в ночь в нощь, а теперь она таится там и ползет как опоздалая квелая поздняя змея гюрза в снежных туманных кустах приречной туранги… Айя!..

…Пошла! Уйди, гиена… Уйди, смерть… Еще не пришло твое время, хотя Времена Гиены Времена Смерти Времена Двенадцати Иуд пришли на землю мою пришли на страну мою! на народ мой пригнетенный повырубленный… потоптанный…

А я? А я смеялся? А я сверкал молодыми веселыми телячьими лучистыми снежными зубами?..

И где?.. О боже!.. В какой стране? в какой земле? в каком народе гиблом палом? где я смеялся?.. Где я смеялся? шут скоморох скомрах, масхарабоз на похоронах?.. Да?.. О боже, где я смеялся?.. О боже!.. Только теперь мне стало страшно!.. Я смеялся на кладбищах! на мазарах! на могильных низких безымянных холмиках!..

…Шейх Хайям, Ты говоришь:

Гляди, коль ты не слеп: могилы пред тобой!

Соблазнов полон мир, объятый суетой!

Во ртах у муравьев текут дробятся лики

Красавиц и царей, забытых под землей!..

…А я не знал! А я слепой был! Веселый, как каракулевый новорожденный слизистый от чрева матери-овцы мокрый молочный турткульский барашек, радостно идущий под нож локайца пастуха в день, когда цветут горные кудрявые сизые родниковые фисташки…

Смех — это молоко… Мудрость — это мясо…

Корова много раз дает молоко, но только однажды — мясо…

Пора мудрости — пора редкая, пора тяжкая. Пора последняя. И вот она пришла…

…Но где мудрость моя?.. Где брег ее вечнозеленый?.. Где заводь ее лазурная тихокамепная тихопесчаная врачующая?..

…И поплывет рубаха тела…

…И у ног держатся ластятся форели…

…И ива неповинно расцвела взошла средь снега…

…И я смеялся средь кровавой средь Империи Гиены!.. Да!..

…Да! да! да! да! Ха-ха!.. Я смеялся я смеюсь среди Империи Гиены!.. Да, Амир Тимур! смеюсь и под копытами твоих коней военных пенных!..

…А ты скачешь на Трех Конях!..

На Коне Войны!.. Весь народ — рать обреченная!..

На Коне Страха!.. Весь народ — пугливый суслик-тарбаган в норе дрожащий немо!..

На Коне Нищеты!.. Весь народ — как нищий странник-дервиш с нищею сумой-кашкюлем переметным… Куда идет бредет? И кто подаст? кто обласкает? обогреет?

Да! да!.. Шайдилла!.. Помоги Господь!.. Айя!.. Помилуй!..

Эй! да что за тишь! за тьма! за кладбище вселенское!..

И только Три Коня влекут слепую сонную кровавую скрипучую загробную Арбу Имперью Мавераннахр…

И Три Коня влекут Арбу Империю…

Три Коня влекут проклятую Арбу Империю…

И под дремучими тягучими тяжелыми колесами дробятся и крошатся никнут утихают покорливые выи шеи!.. Да!.. Крошатся выи шеи!.. Но!.. Доколе?.. Боже?..

Но!..

Но бред все тянется!.. Все я тащу влеку спасаю утлого Хромца Тирана!..

…Да!.. Казнь!.. Ай!.. Айя!..

И казнят мое старое тело!.. И казнят томят мое тщетное суетное мелкое тело тело тело…

И сказано мудрецом: не бойтесь убивающих ваше тело, души же не могущих убить, а бойтесь более Того, кто может и душу и тело погубить в геенне…

Да!..

…Но больно! и остро! и тесно! и душно!.. И тошно! Опять!.. Опять казнят терзают мое тело!.. О Аллах! Что тело дано человеку только для мучений?.. Тогда зачем мне тело?..

…Амир Тимур сидит на троне из слоновой благодатной кости. Трон привезли из Индии…

Амир только что вернулся из тяжкого похода в Индию… Ему сонно… Дремно… Далеко ему… Он почти спит… Старый он… Старый… Тиран старый… Старый недужный дальний человек… Сонно… сонно… сонно…

Скоро!

И уже! уже брезжит близкий Ангел Азраил на Зверо-яке Кутасе косматом…

Но!..

Но пока Амир спит… Чует…

Но пока Азраил отступает за приречную февральскую снежную раннюю иву… Хоронится. Бережется. Сторонится. Отступает…

И!.. И летит! летит! летит! моя победная кромешная Арба Держава божья неоглядная Аллахова!.. Да!.. Летит моя победная Держава! Стрела назначенная!..

И отступает Азраил на памирском многовласом Зверояке Кутасе косматом, чтоб чтоб чтоб и Его моя Арба Держава не измяла! не разъяла! не растоптала! в землю не загнала!..

Ха-ха!.. Да!.. Азраил! Сова усопших! Страж пастух отар стад не разбегающихся!.. И ты отбегаешь отступаешь…

Но!..

Но!.. Азраил!.. Загробный Ангел!.. Я давал Тебе, как дает щедрый пастух чабан локаец от стад своих (моих! живых! еще живых!) дает сторожевым дремучим пахучим безухим бесхвостым волкодавам!..

Азраил!.. Ты знаешь!.. Я наполнял стада Твои непыльные недвижные молчальные печальные!.. Я давал Твоим загробным отарам лежащим необъятным!.. Я умножал их!..

Азраил!.. Ты знаешь!.. Скоро скоро я уйду в твои отары непылящие…

Но!.. Аллах! Господь!.. Продли!.. Помедли!.. Удержи!.. Среди живых!.. Еще! немного!.. Дай! дай подышать мне!..

Аллах!.. Ты один на небе, а я на земле!..

Аллах Аллах Повелитель Утешитель мой!.. Что что что враги мои несметные цедят, что я Кассоб Уморитель Мясник народов?.. Что не уберегаю я жизни человеков?.. Что гублю головы?.. Что воздвигаю пирамиды из тел неверных неправедных?..

Аллах Аллах!.. Господь!.. Мой Господин, а свою голову — Тобой данную! — свою жизнь я ль лелею?.. Я ль сберегаю?.. Я ль опасаюсь щажу стерегу, как суслик-тарбаган из норы свистящий?..

Аллах!.. Я ль не проносил Голову свою Жизнь свою под стрелами Хакана Туклук-Тимура средь звериных воинов Джете, не знающих Корана?.. Я ль берег голову свою в ордах Тохтамыша, подползающих набегающих с тылов?.. В тюменах стадных в чуждых иноязыких в рычащих пехотах Баязида Турка?.. В темных, молчных, тихих, как ургутский тайный нож, заговорах, засадах брата смертной жены моей Улджай-Туркан-ага?.. В чагатаях?.. В монголах?.. В узбеках?.. В индусах, подсыпающих знойные сладкие зелья-яды в походные казаны-котлы мои?.. В китайцах, подсылающих косых улыбчивых немых ночных убийц в Ночах Сверчка?.. Я ль берег голову свою в набегах молодости моей с молодыми друзьями бахадурами воинами святыми псами моими в степях туркменских?..

Я один, о Аллах, средь тех святых дальних всадников-мертвецов, ибо Ты судил мне жизнь!..

Я ль берег голову свою?.. Я ль, о судьи с головами тарбаганов-сусликов?.. Я ль берег Голову свою?.. И нет мне судей на земле этой!.. И только Аллах надо мной!..

О Аллах Аллах!.. Господь мой!.. Я ль берег голову свою?.. Тело свое неполное, затравленное уязвленное нарушенное предательскими охотничьими звериными стрелами?.. Я ль берег тело последнее свое?.. Ногу свою валкую подбитую влачащуюся и болящую зудящую в ночах?.. в бессонницах ластящихся тщетных жен моих?..

Аллах!..

Я ль берег голову свою?.. Голову Джахангира?.. Голову Тирана?..

И нет мне земных судей!..

Да!..

Аллах!.. Ты знаешь!.. Я давал смерть лишь тем, кто забыл о Тебе! О небесах Твоих алмазных о садах ручьях Твоих вечно прохладных! О возмездии!..

Тогда я давал неверным заблудшим Смерть и крылья Ее вознесли их в пределы Твои Аллах Утешитель мой!.. Ибо велики Крылья Смерти!.. Ибо не каждому дано восходить к Тебе на Крыльях Жизни!.. Да!..

Уран!..

Мы были в Индии. И там сеяли смерть обильную, как ливни Индии.

И мы давали ее…

Мы воздвигали тленные смердящие башни Аллаховы из голов человеческих! из голов покорных согласных! из голов неверных!.. Мы воздвигли такие Башни (высокие!) в Исфагане… И на это ушло семьдесят тысяч человек… Мы воздвигли такие живые Башни в Исфизаре выше городских мятежных стен, разбитых нашими стенобитными машинами!.. Мы положили живых дышащих исфизарцев друг на друга и соединили слепили скрепили их серой быстро засыхающей греческой золой известью и засыпали обложили кирпичами… И на это пошло две тысячи человек…

Но!.. Аллах!.. Ты видишь!.. Ты знаешь!..

Они и из живой роящейся пирамиды кричали мне самозабвенно увлеченно: Алла-яр! Алла-яр!.. Помоги Аллах великому Амиру!.. Великому Джахангиру! Великому Тирану!.. Мечу справедливости!..

Аллах, разве у Справедливости может быть меч?.. Айя!.. Разве?..

А они кричали шипели пели шептали: Алла-яр Амиру Тимуру! Алла-яр Амиру Тимуру!.. А они славили меня из гнетущей цепкой хваткой быстрой извести предсмертными рыбьими рабьими ртами!.. Все!.. Две тысячи! Вся пирамида!.. Вся!.. И не было ни одного проклинающего!.. Иначе бы я вынул его из пирамиды Смерти!.. Но не было такого… Не было…

И только слышно: алла-яр Амиру! Алла-яр Тимуру!..

Ибо Азия любит смерть! Как запущенный заброшенный сад любит тленного червя… Ибо моя палящая пылящая Арба Кромешная Тимур-Держава любит смерть!.. Ибо мой народ любит Джахангиров Тиранов сеющих дающих Смерть!.. Да!..

И падают обильные скошенные травы и падают несметные плоды и падают вешние тесные богатые ливни — и утучняют землю и утяжеляют светлые урожаи ее…

И падают племена под копытами и падают народы подкошенные и восстают поколенья тучные и мужи войны скачущие лучники!.. Да!..

И скачет моя Держава! Моя Тимур-Держава!..

Аллах, дай Ей!..

…Аллах! Ты знаешь!..

Мы смеялись над человеками, которые и на проезжей дороге выращивали тыквы и дыни… Мы смеялись над людьми, у которых в ноздрях только дымы от рдеющих хлебных печей — тануров и запахи теплых лепешек — даже самаркандских с кунжутом! душистых! рассыпчатых, как осеннее холодное хоросанское яблоко… Мы смеялись над людьми, которые считали, что вся земля создана Тобой, мой Аллах, только для кетменя!..

Нет, Аллах!.. Ты знаешь!.. Я говорю!.. Я знаю!.. Я видел!..

Не кетмень — объединитель народов, — а меч!..

Не Кетмень — объединитель Народов, — а Меч!..

Кто уходил с кетменем дальше малого убогого поля своего?..

Кто скакал с мечом средь дальних народов и племен, постигая мир и языки и души иные?..

Мы!..

Ибо Ты, Аллах, сказал: когда вы уйдете от очагов своих на войну священную для того, чтобы сражаться на пути Моем и доставить Мне удовлетворение…

И мы сделали так. Так!.. Да!..

Мы погребли заживо защитников Сиваса, не сумевших погибнуть в честном бою. И на это ушло четыре тысячи человек…

Аллах, Ты слышал… И эти кричали: алла-яр!.. Алла-яр Амиру Джахангиру Тимуру!..

И избили у Дели сонных дальних индусов стоящих молча и свирепо и покорно недвижной несметной темной безликой безъязыкой толпой и — и мы избивали их мечами ножами плетьми копьями батиками кулаками зубами… и мы устали… И это длилось несколько часов и на это ушло сто тысяч индусов… и мы устали…

Аллах!.. но эти хоть не кричали «алла-яр Амиру»… Но хоть эти не кричали… Иль языка не знали, слов не знали?..

Но они иноверцы и храмы их исчерчены испещрены блудными заблудшими нагими тучными упоенными девами-девадаси с грудями, как густые тучные гранаты Ходжа-Ильгара, как долгие дыни Чарджоу, как серебряные тучные виноградные гроздья Ходжента укрытые в полотняные мешочки от птиц зорких клюющих медовых привязчивых прилипающих… Но мои чагатаи мои нукеры мои воины зорче и острее виноградных птиц медовых… И они клевали те груди и прилипали приставали и хмелели уставали уставали уставали…

И я увез нескольких дев в гареме своем, ибо напоминали мне их груди гранаты Ходжа-Ильгара, разъятые раскрытые раздвинутые пальцами младыми в кольцах, перстами в перстнях кочевых монгольских возлюбленной сестры моей Кутлук-Туркан-ага!.. Да!..

Ай, далёко! ай далёко… ай далёко… сонно… соннооо… соннооооо…

Гранаты Ходжа-Ильгара… в перстах в кольцах в перстнях дальних возлюбленной сестры моей Кутлук-Туркан-ага уже усопшей уж усопшей уж усопшей… давно усопшей…

Далекоооо… усопшие гранаты… усопшие персты… усопшие кольца… усопшие перстни… Усопшая моя сестра Кутлук-Туркан-ага…

Зачем я пережил тебя!..

Аллах!.. Этого не хотел я… И потому сонно мне. И одиноко.

Одни темные покорные слепые рабьи спины вокруг… Да!.. Уран!..

И!.. И хоть бы один раскрытый непуганый светлый радостный глаз!..

…Пророк Мухаммад! Ты сказал перед смертью в последней мечети:

— О мусульмане!.. Если я ударил кого-нибудь из вас — вот спина моя — пусть и он ударит меня!.. Если кто-нибудь обижен мной — пусть он воздаст мне обидой за обиду!.. Если я похитил чье-либо добро — пусть он отнимет его у меня обратно! Не бойтесь навлечь на себя гнев мой — зло не в моей природе!..

Да!..

Но моя смерть иная!.. Но я был разящей стрелой Аллаха!..

Иль виновна стрела летящая текучая в небе в цель свою?.. Иль виновна стрела пущенная рукою праведной?..

Я был Твоей кочевой святой тугой небесной стрелой Аллах мой!.. Да!.. И только слепец спускает слепую стрелу!.. Но Всевидящий спускает стрелу всевидящую!.. Да!..

Аллах, я не знал цели, но Ты знал ее. А я только чуял Ее… А я нес смерть, а я был Твоей Гиеной… Да!..

Иль пророк Иисус не воскликнул на кресте: или! Или! Лама савахфанй! Боже мой! Боже мой! для чего Ты оставил меня?..

Иль пророк Мухаммад не шептал умирая на руках пресветлых возлюбленной жены своей Айши-Кубаро: Боже!.. да… со спутниками свыше… с ангелом Джабраилом…

Аллах!.. Пророки боятся смерти, хотя стоят выше ее…

Я не боюсь смерти, хотя я служитель ее. Я нукер я воин ее…

И вот смерть скоро!.. Она уже затаилась в смертной мертвой ноге моей чужой, убитой в степной хмельной молодости моей сеистанскими стрелами… Она уже затаилась в чуждой немой ноге моей, как мои чагатаи конники в засаде…

Мне послушен весь мир, а нога непослушна. Зачем Аллах!.. Зачем истлела изошла до срока нога моя!.. плоть моя проклятая единая пустынная?.. Айя!.. Учч!.. Уран!.. Больно!.. Остро!.. Нога!.. Ноет!.. Жжет!.. Когда?.. Когда исход?.. Устал я…

Ты!.. Ты Пророк Мухаммад!.. Усопший!.. Ушедший за те врата!.. Что? что? что? что? есть там?.. За болью?.. За раной вечноболящей вечноточащей? за плотью? за смертью? за трепетом плоти, жаждущей жить и дышать дальше на этой земле?.. Которая сама есть плоть тленная дремучая жаждущая живая?.. Что?.. Есть?.. За?.. Смертью?..

Пророк!.. Нет!.. Там!.. Ничего!.. Я знаю… Только тут!.. Только плоть!.. Только боль!.. Только кровь!.. Только страх!..

Мой Мавераннахр — держава-пирамида плоти!..

Мой Мавераннахр — держава-пирамида боли! крови!..

И нет иной!.. И где иная?.. Уран!..

Аллах!.. Пусть все люди на земле станут хромыми на одну ногу! (На правую.) Аллах!.. Пусть все люди на земле потеряют по два пальца на руке! (На правой). Аллах!.. Пусть все люди на земле имеют недвижную солончаковую мертвую немую руку! (Правую.)

Аллах!.. Тогда я не поведу в походы смерти в походы войны победные Тюмени мои!.. Тогда я буду возвышаться среди хромых одноруких народов!

…Алла-яр Гурагану!.. Алла-яр Амиру Тимуру!.. Алла-яр Тирану!..

Но что это?.. Бред!.. Боль!.. Этого не хотел я…

Плоть скорбит страждет жжет… Плоть персть моя болящая нашептывает слова тайные темные бредовые… да!..

Пророк Мухаммад!.. Ушедший!.. Ну, что за плотью? за жизнью? за смертью?.. Что там?.. Я томлюсь… Я чую… Что там?.. Отец!.. Скажи!..

Молчишь!.. И все вы пророки закрывались смертью, как китайским парчовым густым занавесом-саваном… тяжким беспробудным…

Вот бы допросить Тебя!.. Конским волосом защекотать замучить замутить изорвать изодрать твои ноздри!..

Что там за смертью, отец?.. Старший брат по тленью?.. Что?.. Там?..

…Но что я?.. Допросить пророка?! Бред! Суховей! Самум!.. Мга! Мгла!..

Святой блаженный Мухаммад!.. Помилуй!.. И ноет нога!.. И сонно на троне… И сонная площадь Регистан в мареве февральском полуденном мглистом залегла… И одни спины вокруг… И ни одного лица…

Но!..

Но что кричит этот пыльный дряхлый безумец?.. Этот девона?.. Этот сумасшедший Ходжа Насреддин? Этот блаженный? Этот бродяга дервиш?.. Этот нищий шут масхарабоз?.. Сова средь дня?.. Петух средь сна?..

— Мы плохо слышим!.. Мы повелеваем!.. Ходжа Насреддин, повтори свои слова!..

Амир открывает свои тяжкие глухие беспробудные барласские охотничьи глаза…

И!..

— Эй, люди, правоверные!.. Чего вы закрыли глаза? От страха?.. Ха-ха-ха!.. Откройте глаза — и вы увидите хромого старца с ликом дряхлой кладбищенской ползучей червивой землистой гиены!.. И вы боитесь его?.. Тьфу! И его зовут Железным Хромцом?.. Да он завизжит завопит от одного удара палки!.. Эта рыхлая гиена… этот облезлый камышовый кот… Хромой кот! Хромой Тиран!.. Эй, палачи, убейте меня скорее!.. Мне надоело жить среди мертвецов, среди рабов, среди покорных рабьих слепых спин!.. Душно!.. Тошно!.. Пустынно!.. Одиноко!..

Ходжа Насреддин уже не вьется под палками. Уже лежит покорно глубоко далеко…

…И Амир Тимур опять закрывает глаза дремливые. И шепчут его узкие горькие полынные губы: и мне душно!.. И тошно… И пустынно… И одиноко… И нога ноет… Скоро дождь будет?.. Скоро снег будет?.. Скоро смерть будет?.. Тогда скорей!.. да!..

…Айя! ай! ай! учч! ай! ты!.. нога жжет мучит ноет палит… Держава спит… И только слышен крик боли!.. И только Тиран (один!) стонет… И только ему стонать позволено!..

Ай, нога!.. Айя!.. И ты уж не моя!.. И те! те! те! сеистанские подлые кривые слепые дальние молодые стрелы жалят и поныне!..

Да!.. и жалят и летят и вязнут и трепещут живо в теле молодом моем невинном и поныне ныне ныне!..

…И там в степи в сырой февральской кипчакской дальней давней степи росло пустынное миндальное незрелое раннее дерево… Низкое цветущее кроткое дерево… Одно… И я поставил правителя Сеистана Хола Мирзу-бека под деревом… И я позвал кликнул тысячу Тюмень моих всадников-чагатаев-аргамачников нукеров в лисьих огненных шапках в волчьих злобных малахаях… И я приказал повелел им расстрелять дерево стрелами бешеными тугими — свежими долгими… И пролетело пронеслось вошло прошло чрез дерево несколько тысяч стрел… И опустели колчаны тесные и опустело дерево… И дерево стало нагим сухим, точно на него червь короед ройный нашел… Цвет опал убит сбит был стрелами… Расстрелян был ранний невинный невинный цвет… (А моя расстрелянная нога была виновна?)

Цвет весь упал на Хола Мирзу-бека. Засыпал его. Затуманил. Забрал. Хола-Мирза-бек весь был в инее. Он бледный был. Молочный. Снежный. Свежий…

…Мы умертвили его через двадцать лет, когда стали Джахангиром Владыкой мира… Мы двадцать лет щадили его…

А теперь мне сонно сонно мертво… В сонной державе… В сонном народе… А теперь мне жаль то цветущее убитое одинокое расстрелянное дерево… Кривое, темное, мертвое, как моя убитая саксаульная солончаковая нога сохлая… Да…

Одинокое дерево… Одинокий народ… Одинокая Держава… Одинокий Тиран… Одинокий мудрец… Шут-масхарабоз — и тот одинокий… Все одинокие!.. да!..

Но мы выходим из дремы, как стрела из колчана…

…Уран!.. И самаркандская дорога затянута снежной глубокой парчою… Или саваном?..

Уран!.. И в полузамерзшем ледовом придорожном сизом арыке плывет вязнет доживает доцветает сломанная кем-то ветка цветущего миндаля миндаля миндаля…

И ветка розово цветет живет и в ледовом арыке…

Она молодая припухлая и она живет длится розовая нежная в ледовом сизом арыке…

Розовая миндальная ветвь цветет живет в сизом морозном ледовом арыке…

Родина моя!..

Моя розовая миндальная нежная цветущая смертная ветвь в сизом ледовом арыке арыке арыке…

Но цветешь! но живешь! но лепестки твои свежие живые сильные!.. да!.. Ледовые живые лепестки твои…

Да!.. И я возвращаюсь!..

И там у дороги росли четыре столетние жемчужные обильные раскидистые чинары чинары чинары…

И Ходжа Насреддин узнал их — дальних былых вечных…

И они были снегом высоко и щедро засыпаны и сияли в ночи снежные одинокие родные… И сияли в ночи пустынной как четыре снежные горы…

И Ходжа Насреддин узнал их…

И там была нищая малая чайхана и там светился утлый нищий низкий светильник и горело чадило пахучее чигирное масло…

И темно в чайхане было и пусто и дремно…

И только!.. Но!..

…Тогда я встаю встаю бегу бегу с кошмы кунградской затхлой рыхлой, тогда я задыхаюсь маюсь, тогда я тыл руки своей сонной кусаю, как древние арабы и отчаянье.

Тогда я выбегаю из чайханы в ночь в снег в жемчужные недвижные равнодушные пустынные ледовые снежные чинары чинары чинары…

Айя!..

Будь проклята чайхана!.. Кровавая…

Будь проклята ночь!.. Кровавая…

Будь проклят снег!.. Кровавый…

Будь прокляты чинары!.. Кровавые…

Будь проклята земля родина моя!.. Кровавая… кровавая…

Айя…

…Омыться хочется!..

И я схожу с моста к реке к Сиеме моей ледовой сизой…

И берега и камни и тугаи приречные ее ледовые, но мне жарко душно тошно. Горько мне…

И я сбрасываю с себя шутовскую рваную хирку и колпак серпуш желтый и кауши разбитые невеселые…

И вхожу в реку ледовую родную и мне вольно сладко снежно свежо. И молодо.

И горькое согбенное полынное тело мое расцветает в снежных волнах…

И потный запах анаши и потный запах палача уходят уходят уходят…

И река омывает меня моя лазоревая моя дремотная моя ледовая!..

И старые кривые пыльные мои тяжкие ноги плывут текут в реке…

И крутая нежная ханская форель льнет к ногам моим ласкает щекочет, как собака верная чутким влажным добрым носом… Это не форель, это волна родная дальняя волна моя… Она узнала меня… уткнулась в мои ноги…

…Да! да! да!.. Еще надеюсь…

И в снежной ледяной реке свершаю ледяное омовенье очищенье…

И выхожу из реки и надеваю хирку кауши колпак-серпуш на чистое свежее тело тело тело…

И запах реки! и запах сырых напоенных заждавшихся снежных деревьев тайно наливающихся! и запах где-то забытых дотлевающих кизяков пряных! И запах светлого снега у реки уже талого уже изникающего! и запах родины! и запах давнего гнезда колыбели! и запах дух светлый ясный льется течет бьет мне в ноздри в душу в очи!.. да!..

…И стоит у костра всадник…

Тогда я говорю: ассалом аллейкум, путник… Ассадом аллейкум, ночной заблудший всадник…

Но оя молчит и с коня ахалтекинского точеного атласного аргамака не сходит не слезает не спадает… Он глядит на голого нищего воскового Ходжу Зульфикара, на нагую бритую чистую голову его, на выщипанные брови и бороду… Он долго глядит… Остромодна…

Потом молча снимает с тугих тесных своих плечей длинный толстый ферганский чапан — халат крестьянский… И остается в белой вольной щедрой сасанидской рубахе и в монгольских узких богатых сапогах…

Потом бросает с коня немого чуткого чапан тяжелый на голого Ходжу Зульфикара…

— Старик. Возьми чапан… Зима в державе… Снег в Мавераннахре…

И голос у него тихий глубокий, как из ледового бездонного магрибского пустынного колодца… Голос далекого хриплого туманного зулкарная — трубы военной державы ханской…

И он сходит с коня, но сходит сползает слезает долго долго… Неловко… Невольно… Точно мешает ему что-то… Что-то…

И конь покорно садится опасливо дрожа опускается в снег на передние ноги…

И всадник хмуро сходит…

И горит костер…

И сияют снега…

И река шумит…

…Айя!.. Ачч!.. Уран!..

Но!..

Где ты, родной кишлак?.. И что не лают твои талые морозные зеленые собаки-волкодавы?.. Что не лают псы твои сторожевые, ночная волчья родина моя?.. Что не лают не истекают злобною слюною пенные гонные охотничьи псы твои военная зоркая охотничья Держава моя?.. А?..

— Тимур! Тиран, у тебя нет родины… У тебя есть Мавераннахр, власть. У меня есть родина… Мой кишлак Ходжа-Ильгар малый…

— Насреддин, но он и мой — Ходжа-Ильгар… И я пришел сюда не как Джахангир, Тиран, а пришел как замерзший заблудший увечный недужный старец…

Жены!..

Аллах, Ты знаешь я был умерен с женами…

Не я умертвил жену свою Улджай-Туркан-ага — сестру кровного врага моего Амира Хусейна…

Где теперь кости его о Аллах? но близка наша встреча…

…Улджай, ты помнишь, как я отдал тяжкие серьги твои брату твоему в выкуп за захваченных им в плен друзей моих амиров Джаку, Давлатшаха, Ильчи-баха-дура… И твой брат принял серьги, хотя узнал их…

Улджай, ты помнишь, как мы клялись в дружбе и любви с братом твоим на древнем мазаре Али-ата, осыпанном золотыми жгучими роящимися осами… Как мы клялись на Коране и мече… Как мы клялись — и ни одна оса не посмела ужалить нас… Но твой брат изменил той клятве, но твой брат ужалил меня… И тот меч покрылся порос мухами зловонными могильными…

Не я умертвил тебя жена моя Улджай-Туркан-ага… Не я боюсь встречи с тобой в садах иных… Да!.. Уран!..

…Жены… Но где Таджичка?.. Та?.. Была ль?.. Ушла?.. Убита?.. Иль жива?..

…Но! Но я родился с младенческими кулачками из которых кровь текла как сок из маленьких зрелых ходжа-ильгарских гранат!..

…Да! Уран!..

…Не я боюсь встречи с тобой возлюбленная жена моя Сарай-Мульк-ханум, ханская дочь, старшая жена моя… Но ты придешь вслед за мной в сады иные…

О Аллах многие ждут нас там и уже немногие придут за нами…

…Ты придешь за мной возлюбленная гладкокожая льстивотелая младшая жена моя Тукель-ханум, дочь монгольского хана Хизр-Ходжи!..

Для тебя возвел я многоплодовый птичий фазаний сад Дилькуш с павлинами бродящими в зарослях персидских сиреней и желтыми айвовыми абрикосовыми тугайными оленями, пьющими из росистых озер хаузов родников…

…Ты придешь за мной возлюбленная жена моя Туман-ага! мой сквозящий стебель! моя хрупкая камышинка моя курчавая свирель поющая в утренних миндальных рощах! Я срезал тебя и взял тебя я сделал тебя женой своей, когда тебе было двенадцать лет!..

…Жены… Но где Таджичка?.. Та?.. Была ль?.. Ушла?.. Убита?.. Иль жива?.. А?..

…Не я боюсь встречи с тобой задушенная мной возлюбленная жена моя Чолпан-Мульк! дочь монгола Хаджи-бека!.. Не я боюсь встречи с тобой там…

Не я ль брал тебя в походы мои? не я ль оберегал тебя в ночных ледяных кибитках? не я ль кутал тебя в одеяла китайские кашмирские персидские?..

Но ты была монголка! ты жила по Ясе Чингис-хана! ты являла лицо свое воинам и сподвижникам моим у походных быстрых костров у кочевых дастарханов-застолий…

Айя!.. Ты подносила кумыс в торсуках не только мужу своему!.. И у тебя были косы смоляные до пят как у этой Ханифы-Тюльпан (и потому? и потому я вспомнил тебя). И я любил твои косы длинные как конницы чагатайские барласские мои… Я любил твои косы вымытые в кислом молоке — чурготе и оттого сияющие как смоляные шелковые атласные ахалтекинские жеребцы…

И я любил тебя, когда лежал с тобой в хоросанских тучных одеялах и держал тебя за косы, как гладкую кобылицу за поводья!..

И ты была моя кобылица! моя любимая ночная кобылица…

Но ты нарушила клятву Пророка о женах… Но ты подносила кумыс в турсуках не только мужу своему… И я задушил тебя косами твоими… И я связал ими тесно горло твое…

…Да!.. Жены!.. Но Таджичка… Таджичка… Таджичка… И нет тебя средь жен… И далёко… И я брожу средь прошлых жен, как средь деревьев одичалых сонных сонных…

Сон!..

И где? где? где?.. Ай!.. Вот она!.. Вот оно!.. Вот оно!.. Таджичка!.. Дальняя!.. Зыбкая!.. Моя!.. На миг! Навек! Возлюбленная!.. Полевая! Простая!.. Дехканка!.. Дитя!.. Стой!.. Стой!.. Стой!..

Постой!.. в мозгу сонном старом зыбком как среди ноля зимнего нагого хладного пустынного постой… немного постой… Да!..

Таджичка, ты стоишь, а я вспоминаю…

Тридцать лет назад в блаженный Год Собаки я стал Амиром Карши и Шахрисябза!..

И я ехал по кешской дороге с моими хмельными конниками чагатаями друзьями Джаку, Ильчи-бахадуром и Давлатшахом…

И там (там! там! там!) у самого Ходжа-Ильгара было плескалось колебалось стояло медвяное тяжкое поле пьяных бражных маков опийных афганских тяжких бредовых текунов маков…

И была осень… И был Месяц Мака…

И поле уже текло источало истекало дремным со-ком-кукнаром капало…

И там по горло в маках шла Таджичка шло Дитя Согдианка с бусами стеклянными…

И поле истекало… И чадило… Млело… Тлело… Спело… И дурманило…

И я сошел с коня макового сонного туманного… И вошел в маки и стал свой долгий пояс развязывать… И потом сорвал с Таджички стеклянные бусы…

И она стояла и у нее голова была гладкая ладная как головка пьяного мака… И голова моя была хмельная тяжелая дурманная…

И поле текло бредовыми дымными маками…

И мы легли в поле и мяли маки… И текли соки сонные дремные медовые соки кукнара… И мы встали…

И тут я увидел что глаза у нее лазоревые дымчатые переливчатые бирюзовые… И они текли проливались переливались… Страдали…

И я сказал: кто ты?..

И она сказала: я Ханифа-Мак… Таджичка… У меня бирюзовые глаза Согдианы…

…Тогда я пошел к коню… К коню Амира-Гурагана…

А она осталась в поле… Она дехканка…

…И текли в поле помятые текуны — маки…

Но! но! Господь, прости!..

Но семя Джахангира!.. Семя Гурагана!.. Семя Тирана в поле пало!.. С коня царского в лоно дехканки!.. Айя!..

Прости Аллах!.. Прости за поле пьяных бражных слепых святых сонных дымных маков маков маков!..

Прости мне Аллах Таджичку Дехканку… Ведь у нее глаза лазоревые Согдианы…

И я повелел, чтоб Мавзолей надгробный мой был с Глазом-Куполом лазоревым печальным многодальным маковым… Чтоб и в гробу воспоминал я согдианку в поле маков…

Айя!.. Что я?..

Айя!.. Уран!..

Таджичка!.. Я воспомнил… Я нашел тебя во днях прошлых пыльных святых сладких дальних… Теперь иди навек усни в мозгу моем как в поле поле дремных сонных дальних дальних смутных мутных мятых маков маков маков истекающих чадящих пьяный сок — кукнар творящих…

А я усну в дремливых теплых курпачах — одеялах родного Ходжа-Ильгара.

А я сплю в ночной глухой кибитке среди сада снежного одичалого…

А я сплю, а Ходжа Насреддин глядит на Ханифу-Тюльпан, на согдианку…

А я сплю, а у меня уже была маковая согдианка, а уже лежала со мной в маках бражных пьяных… Ханифа-Мак таджичка дехканка с лазоревыми бирюзовыми согдийскими дымчатыми текучими глазами… Уже была… Уже лежала в маках липких горьких сладких… Уже я вспомнил… Уже я засыпаю… Уран!.. Учча… Очча… Уааа…

Но тут…

Но тут дверца утлая грушевая сырая ветхая косая дверца кибитки тихо открывается и входит старуха… Слепая!.. Айя!..

…Айя!..

И входит старуха… Слепая… Прямая… Как ствол белого тополя — арара пирамидального…

И Ходжа Насреддин глядит на нее и встает с тихих курпачей и голову опускает как теленок лобастый вешний виноватый…

И Тимур глядит на нее узкими сонными глазами уходящими барласскими и в темный угол отодвигается, как пес вороватый неприкаянный…

И Ходжа Насреддин глядит на нее и узнает вспоминает…

Ты!.. Мамлакат-Кубаро!.. Родная!.. Живая!. Кормилица далекая моя!.. Откуда ты?.. Из сада одичалого?.. С мазара с кладбища?..

Ты нашла меня на острове Аранджа-бобо… Ты меня сохранила вырастила выкормила… Ты живая… Ты от трахомы от пендинок-язв от старости слепая… Моя матерь… Сладкая… Былая… Давняя… И твои густые еще волосы снежные снежные так тихо так кротко так знакомо пахнут… Матерь…

…Ааааа!.. Ханифа-Тюльпан!..

Ты гасишь задуваешь бухарский светильник и зажигаешь душистую рангунскую свечу… да…

…Ханифа-Тюльпан, откуда у тебя рангунская ароматная свеча?..

И дух душистых дальних смол обволакивает нас нас нас…

И ствол жемчужного пирамидального тополя-арара мерцает восходит за крышу как свеча…

— Насреддин-ака!.. Я буду плясать танцевать… Можно?.. Древний согдийский свадебный танец… И петь!.. Можно, Насреддин-ака?..

…Сколько дней прошло?.. Сколько лет прошло?..

И по самаркандской снежной ледяной утренней дороге Ходжа Насреддин на ветхом осле бредет… Поет…

…Да!.. Ангел!..

Я склоняюсь смиряюсь над книгой «Аш-Шифа» над «Книгой Исцеления» блаженного Абу Али Ибн Сины, я читаю последнюю молитву фатиху, я снимаю с головы белую шелковую чалму имама, я кладу чалму на книгу, я опускаю лицо в тихую чалму в шелковую заводь еще хранящую (еще хранящую! еще! еще еще еще!) живое тленное мое тепло мой запах мой дух плоти и шепчу, шепчу.

Шепчу!..

И!..

Я бегу по берегу половодья, я бегу вдоль волн, я бегу по отмелям сосущим живым, я вхожу в волну тугую крутую гибкую, я ловлю волну… Ловлю… Плыву в ней… Обнимаю ее… Держу руками… Плыву в ней… Держу ее…

…Я устаю держать тебя… Я выбегаю на берег, я слежу слежу за тобой, моя волна… Я бегу бегу бегу цепкими ногами по прибрежным скользким камням я бегу бегу вровень вровень с тобой, моя волна, моя блаженная, моя уходящая.

Я бегу вровень с волной, я слежу за ней: не уходи не уходи моя волна, моя, моя, ты хранишь еще мое тело, ты моя текучая колыбель гахвара люлька, зыбка, ты теплая от тела моего еще еще еще…

Не уходи волна моя блаженная!..

Я Омар, Омар дитя, отрок еще…

Отец! отец отец ата ата ата ата… аа ааа а! ата!

Вы поете, поете, поете, муадзин, с лазурного минарета мечети Укайл объятой хохочущими сельджуками воинами всадниками в меховых островерхих лисьих желтых шлемах… шапках-татарках… волчьих песьих малахаях…

Вы поете муадзин муадзин божья певчая горлица вы поете один на минарете…

Вы поете божий певчий кеклик над хохочущими пьяными от степной бузы-араки, от арзы, хорзы, от айрана, от кумыса воинами роящимися внизу внизу внизу…

Вы поете муадзин.

Вы один поете.

Сто нишапурских минаретов молчат безмолвствуют, хотя пришло время утренней росистой молитвы «субх»…

И пришло время молитвы, а вы не знали, а вы не знали…

И пришло время еды и время сна и вы алкали и вы знали знали… и вы спали…

Но вы поете муадзин один в городе молчащих минаретов. Вы поете лазурный кеклик божий, лазурный муадзин на лазурном минарете Укайл…

Вы поете ата ата ата: аааа Алла Алла Аллаааа… Бисмила… иии Рахмани… иии Рахим… Хайна хананха-ла… Хайна хананхала!..

Вы поете трепетный певчий лазурный кеклик Аллаха…

Вы поете в мертвом городе…

Вы поете лазурный кеклик! Ата вы поете в городе врагов! В граде иных языков, в граде ворогов… Лазурный кеклик!..

И будете петь в народе своем как в граде немых ворогов!..

И будете петь в народе своем как в граде ворогов пришельцев воинов иноязыких иноухих!.. да!..

И будете петь в народе своем, как в городе захваченном врагами… да…

Но!..

Шайдилла! ай!.. Ай!..

Тогда красноперая стрела поднимается ленная хлесткая с земли. Восстает слепая. Змеиная. Идет. Набегает…

Ата, вы поете, закрыв блаженные глаза, широко раскрыв расставив раздвинув блаженные уста.

Ата вы поете раскрыв уста, как врата побежденного града…

Тогда стрела медленно тонко долго долго долго входит в ваш поющий рот, ата. В уста.

Блаженная стрела! Точная! упоенная!..

И кто блаженный стрелок? ловец поющих ртов в стране сомкнутых уст? Кто блаженный?

Кто послал стрелу в уста, а иные стрелы только отбивали куски индийской глазури от минарета…

И кто блаженный, кто лоснится, кто вытирает пот с узкого морщинистого лба цепкой смертной рукой? кто блаженный?..

Отец Майны. Учкун-Мирза…

…Ата ата пойдите и скажите, что я люблю ее гранатовое платье тяжкое!..

Не ходите ата…

Но вы забыли о стреле. Но вы выжили. Горло выжило. Сохранилось. Затянулось. Превозмогло…

Но вы выжили ата ата. Но вы стали петушком с перебитым горлом. Муэдзином без голоса… Немым муэдзином, ата… С кривым горбатым молчащим избитым измятым горлом, ата…

…И пришла пора сельджуков (и грядет пора сельджуков).

И пришла пора немых муэдзинов (и грядет пора немых муэдзинов).

И пришла пора петушков мечущихся с переломанным слепым глухим кривым горлом (и грядет эта пора).

И пришла пора немых уст… пора немых… пора поющих ртов, зовущих смертную стрелу… пора кривых глухих хриплых измятых горл (пришла!).

…Тогда вы забыли ту стрелу ата?

Тогда та стрела забылась затянулась ата?

Тогда вы забыли ту стрелу в империи халифате молчащих уст уст?

Тогда вы забыли тот последний минарет? Да, ата? да?..

Но!

Но вы стали искать смаковать ту стрелу. Которая навек обожгла ужалила ваше горло, ата ата блаженный… Лазурный певчий кеклик!

Тогда вы стали искать вспоминать ту стрелу ту блаженную ту которая навек обожгла ужалила горло.

Тогда вы стали искать вспоминать таить ту стрелу и обжигать удобрять обострять горло туранским кишащим жалящим взывающим острым вином ата ата ата…

Тогда вы взяли в руки тот дамасский резной с лазурным орнаментом стройный кувшин-кумган, похожий на лазурный минарет Укайл, и не расставались с ним во все оставшиеся дни вашей жизни…

Ата ата ата вы не расставались с ним и на ложе любви моей матери оя Биби-Ситоры!.. да?..

…И станут миндальные хрусткие ломкие шершавые одеяла девы девственницы гранатовыми льнущими одеялами жены!..

И станут миндальные одеяла девы гранатовыми одеялами жены… И стали ата… Но!.. Шайдилла!..

Ата! вы не расставались с кумганом плещущим одуряющим и в первых павлиньих афганских сокровенных одеялах моей тринадцатилетней матери оя Биби-Ситоры в ту ночь… в ту! в ту! в ту… ту… ту… в Ночь (мою ночь!) в Ночь Невесты!.. в ночь Плода (мою ночь) в Ночь Невесты!..

Ай!.. блаженны!.. далече!.. далече!.. далече…

Но!

Но:

…Обиженные! сирые! сонные! хмельные! вы будете искать вино забвенья и на ложе любви жен своих!.. Обиженные! сирые! хмельные! заблудшие! вы будете искать вино и на ложе первом первых жен своих! и в одеялах девственниц! и в ночь Плода! и в Ночь Невесты!.. (ай та ночь ай ай далече ай далече!..).

…Ата, это та виновная стрела?.. Ата вы не расставались с кумганом в ночь невесты и на ложе любви матери моей тихой молчной улыбчивой?

Ата вы так начали меня? так сотворили замесили меня? ата вы не выпускали кумгап с туранским живым вином? вы выпускали из рук ата?

Да?.. Нет ата?.. блаженный… вы не знали?.. вы не знали!.. вы не знали…

Ата вы держали в устах цветок персика цветок сосок, дымчатую зернистую сливу-сосок томительный терпкий хладный ранний цветок сосок Биби-Ситоры моей матери?..

Ата вы не знали… Вы держали в устах горлышко напоенного кумгана горлышко томительное терпкое живое хладное?..

Ата вы не знали… Вы держали в устах горлышко сосок…

Ата вы не знали… вы блуждали устами… вы блуждали… вы не знали… где сосок?.. где горлышко?.. где? где? где? где… где где… Хмельной блаженный вы не знали… вы блуждали… вы теряли… находили… путали… не знали… где сосок?.. где горлышко кумгана?.. где?.. не знали…

Ата!.. Блаженный!.. в ночь живых рубинов роящихся струящихся текучих истекающих… не знали… Где сосок? где горлышко кумгана… вы не знали… Да ата! да да блаженный бражный вы не знали!.. И!..

…Блаженны сотворенные во хмелю уст и тел! да!..

А вы ата пили из дамасского павлиньего кумгана, поверженное горло сосущее орошая ублажая… струями рубинов винных растекающихся…

…И будут хмельными сотворенные во хмелю! да!.. Я ата!.. Я…

Шайдилла! ай…

Ата ата вы и поныне бродите по нашему дворику-хавли с дамасским павлиньим кумганом в руках… в зеленом старом бухарском чапане, без чалмы, без каушей, босой, растерянный, дальний, ата ата вы бродите улыбчивый по нашему дворику-хавли, добела дочиста подметенному моей улыбчивой безмолвной матерью матерью матерью оя Биби-Ситорой…

…Не уходи не уходи волна волна волна блаженная блаженная блаженная блаженная! не уходи…

Ата вы и поныне бродите с дамасским павлиньим кумганом, похожим на тот лазурный минарет Укайл, на минарет чужой стрелы… Ата вы бродите? вы утихаете? вы клонитесь к земле? вы спите? а?..

…Ата ата ата проснитесь ата проснитесь пробудитесь ата встаньте!.. Это я, ваш сын Омар Омар, проснитесь ата!.. Встаньте ата!.. то я Омар Омар Омар… ваш сын, ата… ваш Омар… отрок с нагой бритой головой, с черными, как у вас, сизыми как хератские полнотелые полноплодные многоводные сливы глазами… с глазами полными слез… встаньте пробудитесь очнитесь ата ата ата… родной… муадзин… немой, лазурный певчий кеклик с изломанным разъятым изъятым хрипящим мелким горлом!..

Ата отец проснитесь… Ата вы забыли кумган… Ата ата вы опять забыли кумган с туранским рубиновым роящимся вином…

Ата ата вы опять опять забыли забыли кумган с туранским рубиновым жалящим слепым вином начатым тронутым едва. Едва…

Ата ата вы опять забыли забыли забыли ваш павлиний кумган с едва тронутым живым рубиновым кудрявым вином на нашей глиняной суфе, а сами уснули под вешней шмелиной пчелиной гиссарской тучной грушей веющей…

Ата вы опять опять забыли на суфе кумган полный вина… Вы пьяный пьяный ата!.. Вы дряхлый ата!.. Старый ата!..

Вы забыли кумган и уснули под цветущей грушей…

Ата груша веет…

Ата кумган стоит тяжелый рубиновый живой… Душистый. Терпкий…

Ата ата зачем зачем так так так веет груша?

Зачем вы забыли кумган? В нем вино. Оно густое. Недвижное. Тяжкое. Липкое. Сонное. Лепное ленное ленное вино…

Ата я поднимаю кумган.

Мне тринадцать лет. Ата!..

Блаженны сотворенные во хмелю…

И будут хмельными сотворенные зачатые во хмелю Жизни…

Я, ата…

Я поднимаю кувшин к губам и пью. Хмельная густая медоточивая струя… Она в моем горле, ата. Стрела лазурного минарета… Ваша стрела шевелится в моем горле ата ата ата… Я пью струю. Я пью стрелу… Ата, вино тягучее вязкое долгое… Кумган пуст ата, а вы спите…

Я ставлю пустой кумган на землю. На землю ата. Или в арык?.. В арык… Спите ата… Не просыпайтесь. Не вставайте…

Биби-Ситора подметает хавли. Она спиной ко мне стоит, но я знаю что она улыбается моя моя моя оя, моя безмолвная тихая оя, матерь…

…Спите отец. Спите ата на суфе весенней прохладной. От глин свежо вашему телу ата. Оя приносит вам длинную узкую подушку и самаркандскую курпачу-одеяло. Спите ата…

…А я иду в поле? в своем хавли? я иду в клеверах, тону падаю плыву зарываюсь забываюсь затуманиваюсь дремлю в сладких текучих шелестящих ласкающих шепчущих клеверах коровьих овечьих… Дремлю в дремотных клеверах… Шепчу в шепчущих травах…

Клеверы клеверы клеверы сладкие сладкие низкие высокие высокие высокие живые клеверы. Клеверы возьмите меня, возьмите навек меня шелковые клеверы возьмите меня навек заласкайте возьмите втяните опутайте засосите меня… Возьмите меня клеверы вешние духмяные…

Возьмите меня медуницы медвяные пряные пряные медвяные пьяные… Я плачу блаженный я плачу пьяный в высоких родимых льнущих клеверах… в медуницах блаженных блаженных… Возьмите меня… Я плыву в рисовых полуденных мягких мятных разомлевших полях мяклых в желтых ленных рисовых несозревших сырых вялых лягушках в желтых ленных рисовых несозревших сырых вялых лягушках, в комарах нежалящих сонных…

Возьмите возьмите упокойте усыпите меня полуденные струящиеся топкие ленные рисовые поля!.. Возьмите меня возьмите утопите усыпите поля поля поля лепетные… Я лежу в поливных опийных источающих сонных маках-текунах, я давлю пальцами их зернистые шершавые вялые головки и пью млечный незрелый липкий сок-кукнар… Горький… сладкий! сладкий. Маки маки дымчатые дымчатые возьмите возьмите меня, усыпите в дурманах, в мареве, во тьме, в тлене… Маки маки высокие высокие возьмите малого малого меня!..

Но!..

…Я залезаю на цветущую густую алебастровую грушу… Брожу ноздрями в белых одуряющих цветах. Но груша не пахнет… Это розы розы розы, нишапурские жирные атласные розы розы истекают источают тлеют исходят ароматами недвижными непроходимыми тесными… Я лежу в розах… Но откуда в нашем убогом хавли-дворике розы?.. Нет роз. Я лежу в клеверах. Я пьяный. Шалый. Огромный. Небо струится. Я лежу в густом весеннем небе. Птицы летают. Блаженные пьяные вешние одуревшие маковые опийные птицы. Одна залетает западает тычется мне в рот. Низкая одуревшая птица…

И будет весна, когда одурманенные от цветений от излияний цветов дерев цветущих, цветошумящих, родящих вешний необъятный хмель дух, опьяненные низкие птицы слепые будут залетать в ваши рты!..

И будет весна необъятных цветородящих дерев, когда слепые опьяненные птицы будут залетать в наши рты блаженные! дышащие!..

И будет весна такая весна, но не все узнают ее!.. Одна весна.

И будет такая весна, но не все узнают ее!.. Одна весна, но не все узнают ее…

Шайдилла! но я узнал ее! Я узнал! Я сплю дремлю в небе пьяных птиц, в ветвях груши цветущей цветущей цветущей!..

Но!

Но!..

Там далеко на земле на суфе спит под цветущей грушей мой отец… Там далеко на земле моя безмолвная улыбчивая мать мать Биби-Ситора подметает наш малый дворик-хавли… Там. Далеко. На земле. Да…

…Ай! ай!.. ата я слезаю, я слезаю, я слезаю, я навек слезаю с блаженной груши…

Ата вы хмельным сотворили меня?..

Где горлышко кумгана? где сосок?

Ата вы хмельным сотворили меня…

Где где где и горлышко и сосок? где?..

Я слезаю с Груши Блаженной. Я поднимаю с земли дамасский лазурный кумган. Он пуст. На липком сон-пом дне шевелятся ползают роятся золотые глухие осы. Они поднимаются, отлепляются тяжкие от дна гиблого и летят на мое лицо. Они жалят мое лицо. Они жалят берут мои глаза, губы, щеки. Они виснут на ресницах. Обрываются. Томятся. Их много роящихся острых золотых винных пьяных ос. Но мне весело! Сладко! Я хохочу, я не отнимаю лица от кумгана. Я не выпускаю ос. И они жалят мое лицо. Долго. Пьяные осы меркнут… Пьяное лицо. Мое упоенное в осах…

…Я бросаю в арык кумган. Полный роящихся дурных липких блаженных бражных ос ос ос…

…Ата вы забыли кумган. Ата проснитесь! Ата спите! Ата ваш кумган пуст. Ата там одни осы и они не могут лететь тяжкие. Ата не просите ваш кумган. Он пуст… Там одни уснулые осы ата! Ата спите под цветастой старой курпачей, под цветущей ярой грушей… Ата спите… Ата вы блаженная Оса уснулая. Не навек ата? Нет! пет! нет!.. Блаженная липкая золотая оса!.. Ата!.. Не засыпайте, ата. Не жальте…

А в кумгане осы вились, роились, смеркались, смертно сплетались, усыпали сладко… Не спите ата, не усыпайте навек!.. Глядите — улыбчивая Биби-Ситора подметает дворик-хавли. Тихо, чтоб не разбудить вас ата… Но вас уже не разбудить ата ата ата… Осы спят а мое лицо горит… Осы спят а мое лицо горит… Ата!.. Курпача цветастая самаркандская покрывающая ваше тщетное дальнее тело не колышется не вздымается не шевелится… Я вижу…

Тогда я бегу в нашу кибитку мазанку. Тогда я нахожу глиняный старый хум с прошлогодним оставшимся медом… Тогда я обмазываю последним медом стены нашей кибитки. Обмазываю стены густым сонным медом. Я жду. Я улыбаюсь. Я знаю.

…Биби-Ситора поднимает голову с длинной густой пахнущей арабским галиэ косой косой… Она улыбается… Она знает?..

Я обмазываю стены медом… И тут налетают тучные осы… Вьются! Ликуют! Чуют! Прилипают припадают приникают к меду! Вбирают, сосут, маются… Стаи ос… Летят на стены медовые готовые… Садятся…

…Ата проснитесь. Глядите, ата — стены медовые золотые медные медовые роятся. Глядите — кибитка мазанка вся золотая! Живая, ата. Крылатая. А вы хотите уснуть уйти…

Но!..

Осы иные слабые малые кроткие гибли вязли мяклые покорные. Теплые.

…Омар Омар зачем ты обмазал кибитку мазанку рыхлую густым цепким гибельным томительным вязким медом медом медом? Зачем сынок?..

Тогда я отрываю отнимаю отбираю ос ос ос от липких стен, но их тонкие извилистые лапки и крылья сквозящие остаются на стенах тянутся, не даются… обрываются хрупкие ломкие медленные…

Не даются, ата!.. да…

Но кибитка золотая… Медовая… Глядите, ата!.. Не спите. Не засыпайте. Не умирайте. Ата…

Золотая медовая кибитка охвачена объята объем-лема златыми последними осами осами!.. Она вся шевелится живет роится. Она живая, ата. Не умирайте… Кибитка мазанка вся вся дышит живет златится смертными живыми живыми живыми налетевшими набежавшими пчелами осами тлями мухами…

Не умирайте ата!.. Не бросайте медовую кибитку!.. Не засыпайте! не бросайте родную медовую кибитку ата ата ата!.. Ата…

…Омар Омар о боже сынок сынок ты поэт.

О боже зачем это в стране нашей? в стране иных? в стране избитых измятых горл? молчащих уст пьющих лишь слепое вино? таящихся ртов взятых стрелой? Сынок ты поэт!.. Кибитка медовая сынок! Опа роится живая медовая. Но она убивает летучие живые жизни… Спасибо сынок!..

…Ата! я отрываю прилипших ос, но налетают новые. А те, что увязли сникли напились — те отмирают вялые блаженные упоенные уснулые. Но я вижу, что их лица их пыльцевые рыльца, морды, лики улыбаются. Напоенные мертвые пчелы…

Улыбаются с мертвых стен…

Ата вы улыбаетесь? ата…

Уже мед кончается, уже глиняный хум пуст, уже живые пчелы, осы улетают, уходят, уже остаются только застрявшие навек навек в меду на стенах шевелящихся…

И благой блаженный хмельной умирает с улыбкой на устах?..

И благой блаженный хмельной умирает с улыбкой на устах?..

С улыбкой опьяненных хмельных смертных пчел?..

Да!..

И!..

Уже хум пуст, уже нечем мазать стены пчелиные утихающие. Золотые. Стылые…

Ата не бросайте медовой кибитки. Она была живая. Она роилась вешними пчелами-сборщицами. Она роилась летучими золотыми хрупкими жизнями, налетевшими из вешних садов, где вам уже не бродить мой садовник, мой ата, мой немой муадзин…

Летели летели летели дремучие золотые крылатые жизни из рощ. И увязли в меду. И увязли умолкли в меду блаженные…

И где сосок и где горлышко? где где где?

Летели блаженные летели и сомлели тленные… сомлели…

Ата ата ужель, ужели?..

Ата я плачу а цветастая курпача недвижна, а в ней ваше тело, тело тело… Ужели?

Ата уже пчелы улетели. Ата пойдемте в рощи, в сады лепетные… Ужели?..

Сынок сынок Омар Омар поэт… зачем… зачем… зачем петух в немой в глухой ночи зачем поэт в империи стрелы победной смертной В Империи Стрелы Победной Смертной?..

Сынок, скажи соседу Учкуну-Мирзе, что я прощаю ту стрелу блаженную!.. Скажи сынок… Хайна хананха-ла!.. Хайна хананхала!..

Прощай стрела блаженная!.. блаженная!..

Летели пчелы ярые медовые летели да сомлели тленные сомлели… Ата ужель? ужель? ужель? ужель?

Ужели?..

Не уходи волна блаженная…

Ата, ужели?..

Но! Ата дальний омытый мертвый побудьте со мной у последнего саманного дувала (и он уже рушится и осыпается на меня…)

Шайдилла!.. ай! ай… меня палого лижет стадо многоязыкое и ангел Азраил с бараньими текучими переливчатыми глазами стоит жует жует рукав моего шелкового чапана…

В ночь возвращающихся стад, в ночь возвращающихся стад стад…

О стада возьмите меня примите!..

Учкун-Мирза! Учкун-Мирза!.. Откройте ваши глухие ворота! Откройте!.. Там мой отец лежит мертвый! Омытый на последней грушевой доске… Откройте!..

…Омытые! омытые для савана — вы только теперь стали Чистыми!

Омытые! на смертном одре — вы только стали Чистыми…

Возлежащие в пирах земных, в туях дня и ночи, при дастарханах, в утехах тела возлежащие, таящие, тратящие, жгущие свечи и во дне, а ныне лежащие лежащие лежащие на немом смертном ложе, на последней грушевой доске омываемые… омытые перед саваном…

Омытые перед саваном — вы только теперь стали Чистыми!.. да!..

Пыль! пыль! пыль…

И!..

И первое семя падет прольется в пыль и станет пылью и будет пыль.

И первое семя падет прольется изольется в пыль и будет пыль…

Но!

Господь, Ты говоришь: о, люди! если вы сомневаетесь в воскресении, подумайте о том, что мы создали вас из праха земного, затем из капли семени, которое образовалось из кровяного сгустка…

И до поры мы оставляем в утробе скрытым то, что угодно нам, а затем повелеваем изойти оттуда нежному дитяти…

Еще недавно ты видел землю иссушенной, но мы велели на нее снизойти воде, и вот земля всколыхнулась разбухает и вызывает к росту всевозможные роскошные растенья…

Но!..

Первое семя падет прольется совьется в пыль и будет пыль!

И будет пыль?.. И станет пылью?..

Но падет дождь, но падет вешний тучный многий ливень темный и пыль будет глиной благодатной! мятной! текучей! пахучей! родящей родящей…

И будет пыль глиной благодатной!.. Божьей глиной таящей хранящей! глиной душистой вешней Глиной Исторгающей!..

Глиной? глиной? глиной?..

И! и! и…

Но у последней Доски Грушевой, у последней доски погребального омовенья, я Ходжа Имам Омар ибн Ибрахим скажу вам оставшиеся редкие мои склонившиеся надо мной возлюбленные друзья мои… Музаффар ал Исфазари, Кори-Мансур гончар, Абу-л Хасан аль Байхаки друг ранних хмельных медовых застолий дастарханов травяных речных моих слепых… Мухаммад аль Багдади математик, муж дальней моей сестры Муниффы-апы…

…И берут в руки ветви полные цветов! Цветошумящие!.. И берут в руки ветви полные плодов! Плодородящие!.. И берут (уж!) в руки ветви инеем объятые декабрьским!.. И берут в руки ветви персты хладящие! Душеостанавливающие!.. И берут в руки ветви цветов!.. И берут в руки ветви плодов!.. И берут в руки ветви хладных снежных перстов!..

Но!..

…Но! сад сад сад разъятых кудрявых цветущих дерев дерев дерев… Ты!.. Ты сад! ты дастархан возлюбленных друзей другое родных! кровных! жарких! жадных! оголтелых пьющих как ранние пчелы! ярых! ярых! ярых… Эй, сумасшедшие! ранние! ай терпкие слепые ай-ай сумасшедшие родные горькие дальные блаженные мои! мои! мои! зачем зачем зачем я пережил вас? зачем? зачем мне это?

Но близка встреча встреча… да…

Но!.. Ты травяной узорчатый долгий дастархан друзей расстелен у реки реки вешней ликующей осиянной упоенной (опасной? смертной? влекущей?). Но ты дастархан расстелен на травах приречных сырых нежных первых ты дастархан в месяце Урдбихишт, но ты дастархан уходишь долгий в цветущие деревья в Цветень май месяц сад, но мы возлежим за китайскими горного хрусталя резными пиалами-сосудами-бокалами и молодые наши алчущие пчелиные губы губы губы сосут льнут льнут к винам мервским, балхским, кашмирским, бухарским, нишапурским, самаркандским и иным… Но долог дастархан но долог Урдбихишт месяц но долги вина, но кратки хрустальные китайские пиалы летящие бьющиеся вспыхивающие брызгами о приречные мокрые глухие серебристые валуны… Но ты молчалив, но ты улыбчив, ты таишь, ты знаешь, ты ждешь, ты подносишь свежие новые вина, ты маг, ты парс-зароастриец, ты мальчик, отрок нежный, как приречная начальная трава, как мята вечереющих садов, кравчий, виночерпий Али-бача, ты ждешь!.. Ты знаешь, ты ждешь и зубы наши сонные младые вялые поникшие звенят дрожат о края хрустальных пиал…

Ты ждешь а мы засыпаем засыпаем засыпаем уже мы уснули, ушли, увяли под деревьями цветущими… Ты засыпаешь Низам-аль-Мульк, хранитель империи, вазир — министр, друг, друг Духа моего, спутник Души моей… Ты засыпаешь Хасан Саббах Исмаилит Ассасин, покровитель убийц стерегущих вьющихся ночных гиен темных тайных, но тут ты по-детски лепечешь что-то губами ранними и блаженная сонная мерклая медленная медвяная слюна течет грядет по твоей персиковой щеке… Ты засыпаешь Музаффар аль Исфазари, ученик мой… Ты засыпаешь Кори Мансур, гончар, глинник, лепящий средь мертвых глин глин глин… Ты засыпаешь засыпаешь — нет! нет! ты один не спишь, не увядаешь, не уходишь в сон Абдуррахман-хап Блаженный, пьяница! амир! князь! лицедей! вор расхититель тать тля плоти своей! бражник красавец! слепец! зороастриец! любимец мой! родной вешний последний! ты один не спишь!.. Ты чуешь? чуешь? чуешь? да, ты чуешь! знаешь! уже! уже… вот!.. Ты сидишь, ты хохочешь, ты в вольных, раздольных белых сасанидских штанах шароварах струящихся льющихся от речного ветра… Ты зовешь, ты кличешь Али-бачу с хрустальными пиалами, ты один средь спящих средь спящих средь спящих…

И будете одни средь спящих Средь Спящих, ибо срок близок!..

И будете одни средь спящих Средь Спящих, ибо срок близок!..

И будете одни средь спящих средь бражных средь слепых Средь Спящих, ибо срок близок!..

И будете как псы-волкодавы, охраняющие сонное вялое ночное земное палое стадо стадо?..

И будете как псы-волкодавы с чуткими порубленными краткими обнаженными ушами ушами?..

И будете как волкодавы с обнаженными ушами?..

И будете как пророки с обнаженными кровоточащими необъятными в ночи в Ночи Волков провидящими стерегущими разъятыми ушами? очами?.. душами? сердцами?..

Абуррахман-хан, я Омар Хайям, я не спал, я видел, я слыхал, я знаю… Знаю! Но! Сад сад сад цветет цветет, а мы спим, а мы спали, а мы спим спим спим слепые глухие под веющими деревами духовито, духовито набегающими, а мы проснулись, а мы очнулись, а мы дремали, а мы не спали что ли?..

А мы проснулись, а мы очнулись, а Урбихишт уж миновал, а дерева на дастархан опали опали опали… на пиалы пали!.. пали полегли в хрустальные пиалы пали пали а мы спали!.. Эй Али-бача неси хрустальные китайские пиалы! пиалы! пиалы!.. а деревья пали… А подносим к сонным ртам к младым губам пиалы полные цветов палых палых… А подносим пиалы цветов хладных хрустящих палых палых палых а пьем а жуем а хохочем а со сна со сна не знаем ой не знаем ой не знаем… А со сна слепые сонные пьем цветы опалые!..

А Урдбихишт уж уж уж миновал и деревья полегли опали пали пали в сонные хрустальные пиалы…

А мы пьем пиалы цветов хладных палых вялых!

Но!

Эй Али-бача неси эй парс эй маг неси смени смени разбей развей о валуны хрустальные цветущие цветущие пиалы! Эй! принеси пиалы с винами струящимися роящимися родящими!.. Да!..

…И были погрязшие в утехах плоти, как вывалявшиеся в меду!..

И были погрязшие в утехах плоти, как вывалявшиеся в меду…

И были погрязшие в утехах плоти, в сластях телесных, в трате тел — как вывалявшиеся в меду, как навек прилипшие, приставшие к меду…

Те! те! те! пчелы на дне кумгана Ата Ибрахима… на стене кибитки медовой…

И были погрязшие в утехах плоти, в трате тел — как вымазанные в осенней глине… как сошедшие в нее…

Те! те! те! глины взявшие Учкуна-Мирзу… да…

Но!.. Но Абдуррахман-хан, ты не спал, твою пиалу не засыпали деревья, ты звал Али-бачу с пиалами пенными густыми… И я не спал, друг возлюбленный вечный мой, родной и я не спал, и я видел, и я чуял, и моя пиала не наполнилась лепестками слетающими хладно, ибо я опустошал содвигал поднимал ее… И я видел! ай!.. Вот она! вот!.. Она! она! она!.. не уходи не уходи из утухающих очей очей моих! побудь напоследок в очах уходящих побудь повей теми деревьями теми теми… Побудь напоследок повей теми деревьями теми теми у последней погребальной Доски Омовенья… Хуллай! Хул-лай! византийская румская захожая плясунья! плясунья!.. телесная! Тело!..

И там, на том берегу, под теми деревами были девы юные и отроки вешние стыдливые приготовленные, как кони для погони, но не они, не они, Хуллай… И там, на том берегу были арабские багдадские девы-плясуньи в розовых лепестковых сквозящих туманах-шароварах и волосы их гибкие блестящие в танцах достигали земли, травы, и душистые их лона темнели чрез розовые одежды как косточки ходжентских абрикосов чрез розовые мякоти плодов, но не они, не они Хуллай…

Арабы вы принесли Святую Книгу и этих томящихся, темнеющих из зрелых одежд… да.

И там были отроки-бачи стыдливые, приготовленные, как кони для козлодранья, как агнцы для иудейского закланья, но не они не они, Хуллай Хуллай… Ты! Ты византийская румская плясунья плясунья! Ты! нагая нагая в сандалиях! в византийских высоких плетеных сандалиях! Ты! Нагая в сандалиях!.. ты! Ты пляшешь, ластишься, струишься, вьешься, живешь, дышишь, вязнешь в траве… Нагая!.. Но ты ластишься к Абдуррахману-хану, к его раздольным белым сасанидским шароварам, к его бухарской высокой чалме из индийской кисеи, шитой тонким золотом… Нагая!.. А все спят, а все спали, а я не сплю, а я не спал… А все спали… Нагая. А я не спал… Нагая. А Абдуррахман-хан а Хуллай а вы сходили к реке к реке слиянья. А Абдуррахман-хан слагал на речную вешнюю жемчужную отмель сасанидские привольные шаровары… А Хуллай а ты стояла а ты ждала ждала ждала а ты нагая нагая в сандалиях… Нагая. А Абдуррахман-хан допивал из пиалы хрустальной и разбивал и убивал ее ликующий о камень… А хохотал: а дева восходи на древо любви а восходи плясунья дева византийская в сандалиях!.. А дева восходи влезай на древо любви на мусульманское на древо тута срезанное шелковое шелковому червю восходи на древо мусульманское восходи нагая византийская в сандалиях!.. Нагая…

И восходила и влезала… И они входили в реку слиянья и в волнах соединялись и соединялись, и омывало их, и очищало, и смывало, и смывало… А все спали… А я не спал, нагой, нагая, а вы входили в реку вешнюю слиянья…

Не уходи не уходи не уходи волна блаженная… Да!

И выходили на берег на отмель и лежали и лежали… И дышали. Рыбами забытыми рекою на песке дышали… И уповали упоенные. И забывали, забывали… И дышали ртами-жабрами. И забывали…

И будете как рыбы забытые рекой на брошенных брегах!..

Блаженны рыбы смертно пляшущие высоко в покинутых оставленных песках песках песках!..

И будете как рыбы забытые рекой на брошенных брегах…

Блаженны рыбы смертно вьющиеся пляшущие высоко в покинутых оставленных песках песках песках!..

Ты Хуллай?.. Ты пляшешь?.. Ты хохочешь? Вьешься высоко! А! Ты! ты! ты!.. Ты Абдуррахман-хан!.. Да! да… Да! Да!..

Ты стоишь у ног ее, ты падаешь у ног у ног (тугих, как отмель белых!) у стволов столпов у византийских у живых колонн телесных тополиных у стволов жемчужных ты ты Абдуррахман хохочешь, ты дрожащими перстами надеваешь на глухие девьи щиколотки золотые браслеты тяжкие мягкие дамасские облегающие отягчающие столпы телесные манящие покорные молчащие молчащие томящие томящие манящие манящие манящие…. Ты ищешь бродишь блуждаешь дрожащими перстами по стволам по тучным по томящимся, молчащим…

Лишь браслеты сверкают…

…А пророк речет: пусть женщины не делают таких движений ногами, при которых обнаруживались, обнажались бы их скрытые украшения…

А ты, Хуллай, нагая, в сандалиях, в браслетах, на столпах стволах томящих томящихся, а ты в браслетах золотых тяжких отягчающих, а ты Нагая… Нагая…

…И не соблазняйтесь о душе своей, ибо запятнать и потерять ее так же легко, как белую летучую бухарскую чалму в хмельном пиру-туе в многодневном весеннем наврузе с друзьями у реки шалой шалой вешней… да.

А ты Абдуррахман-хан снимаешь с бритой нагой головы чалму индийской шитой тонким золотом кисеи и разматываешь ее, долгую, и ею, святой, сквозящей, как паутиной, обвиваешь опутываешь тучногрудую Хуллай, ее ягодицы снежные ореховые холмы румские, византийские…

Но чалма чалма чалма падает падает из твоих дрожащих падучих алчущих перстов… А Нагая молчит, а зовет, а ускользает не дает, а чалма падает на слепой немой песок… И Чалма не обвила Нагую Византийскую Иную… а легла а пала паутиной на песок песок песок… Ай, Абдуррахман-хан, возлюбленный друг, она она нагая Хуллай зовет зовет манит манит тебя литыми столпами стволами жены осиянными белее отмели в реку в реку слиянья, а ты а ты (уже?! ужель? нет! нет!.. еще!..) смиряешься, а вы входите в реку, а вы соединяетесь в волнах таящихся, протекающих, а вы выходите на отмель, а лежите с жабрами-ртами, а…

Не уходи не уходи волна блаженная!..

Зачем Абдуррахман-хан? зачем возлюбленный, зачем блаженный?.. Зачем ты хохочешь, зачем зачем к ногам столпам припадаешь? Зачем зачем сандалии мокрые спутанные терпкие высокие зачем зачем сандалии распутываешь, развязываешь алчущими перезрелыми перстами? Зачем блуждаешь бродишь гневными перстами в глухих сандалиях, мусульманин? Зачем раздеваешь — да она ж, да она Вся! вся! Хуллай нагая… Зачем сандалии развязываешь! маешься? молкнешь? Хлопочешь у подножия нагих столпов томящихся?.. дрожишь перстами у столпов необъятных, недрожащих, у сандалий неразвязанных… Зачем зачем зачем Абдуррахман-хан, зачем хохочешь, зачем зачем наповал в ногах Хуллай падаешь? падаешь? падаешь?.. падаешь навзничь? валишься блаженный? улыбчиво скалишься?.. Зачем умираешь?..

Ты Византия, Византия! Рум! Ты ты — Нагота в витийственных сандалиях мудрости.

Ты Византия — лишь Нагота томящаяся томящая в сандалиях витийственных мудрости в одних сандалиях! ты нагота в сандалиях… в мудрости витийственных сандалиях… да! да! да!..

И Ты заносишь Наготу в сандалиях мудрости в Страны Сокровенные в Страны Паранджи и Дувала…

И Ты проникаешь, как ришта, как червь арыков тайно в кровь входящий тайно точно точно тошно уморяю-щий!..

И падут Паранджи и Дувалы от твоей Наготы в сандалиях мудрости, в глухих беспробудных вязких сандалиях, как пал, как пал пал пал Абдуррахман-хан, возлюбленный мой друг, блаженный бражник!.. да?.. Ля-ил-ляха иль-Аллаху Мухаммад Расуль Улла!.. да!

Господь помилуй Паранджи и Дувалы!.. Господь в иные рощи рощи веющие вечно вешне несужденные ему возьми возьми бражника святого Абдуррахмана… Возьми взамен меня, взамен меня, взамен неспящего покойного готовящегося к рощам тем Имама Хоросана Омара Хайяма молящегося пред Доскою Омовения молящего… Возьми его взамен меня, о Боже, в рощи освежающие навек!.. Но!..

И были погрязшие в утехах плоти в трате тел, как вывалявшиеся в меду!.. Те мерклые уснулые пчелы!.. И были погрязшие в утехах плоти в трате тел, как сошедшие в осенние мертвые беспробудные глины…

И будете как рыбы забытые рекой на брошенных высохших берегах!..

Но!

Блаженны пчелы уснувшие усопшие увядшие в сонном меду!..

Блаженны осенние текучие темные глины, ибо и они взойдут!.. дадут!..

Блаженны рыбы смертно вьющиеся напоследок пляшущие высоко в покинутых оставленных речных песках!.. Да!

Но Хуллай, нагая, я не сплю, я вижу, я вижу, вижу, как ты тщишься, маешься, поднимаешь Абдуррахмана-хана, роняешь, тяжкого напоенного, влечешь, тащишь! тащишь! тащишь по отмели песчаной, оставляя тяжкий ползучий густой след палого смертного тела, тела тела… Куда ты тащишь его Хуллай? ай! ай… зачем?.. Тело… Зачем ты тащишь его по отмели, зачем ты тащишь его, мертвого, к нашему дастархану? к Дастархану Живых? к дастархану светло спящих? к дастархану хрустальных китайских пиал полных палых лепестков?.. Тело…

…И когда очнетесь от долгого хмеля вашего — некоторые будут мертвыми средь вас… И когда очнетесь от долгого хмеля жизни — некоторые будут мертвыми средь вас!.. Но вы не заметите… Но вы не отличите мертвых от живых… Да. Да, расхитители воры тати плоти своей!.. Ибо если человек теряет душу свою — его уже не отличить от мертвого. Да… А душа умирает прежде, быстрее тела… Вот глядите — гнездо темнеет вьется льется разносится рассыпается тянется горькое цепкое держится вязкое в ветвях в ветвях — а птицы! Птицы уж давно нет… да! Но! Но Хуллай ты оставляешь Абдуррахмана-хана у дастархана живых, ты придвигаешь его вялого к груше (я лежу рядом!) а сама бежишь бежишь к жемчужной пустынной отмели и нагими розовыми влажными ступнями ногами в браслетах сбиваешь заметаешь засыпаешь те те те сладкие следы сплетенных тел и этот Этот густой ползучий глубокий след След Мертвого тела… да… След мертвый мертвого… Абдуррахмана-хана… Хуллай ты засыпаешь его последний земной след — он темный от выступившей воды — а браслеты сверкают на ногах… След!.. след… И засыпала замела завалила и нет его… следа его…

Хмельные от тел! хмельные от тел растраченных! хмельные тратящие быстрые тела свои!.. блаженные? бражные!.. родные!..

И будет ваш след на земле — лишь след мертвого тела!..

Но!.. Но и я был и я тратил! Да… Но! но ноги но столпы стволы колонны телесные живые в златых тесных браслетах заметают засыпают этот след, и я не сплю, я вижу Хуллай… Но девьи щедрые нагие ноги в златых браслетах идут ступают вязнут блистают осиянные по этому следу! да!..

Ходжа Абдаллах Ансари, мауляна, учитель учитель, а зы стоите под последними китайскими карагачами, а вы улыбаетесь под карагачами а вы говорите Учитель: что есть дервиш? Просеянная землица, а на нее полита водица: ни нагой ступне от нее никакой боли, ни на поверхности ноги от нее никакой пыли… Да Учитель… Я дервиш… Я землица чистая нежная… Но тот след, но тот след глубокий падучий, но те те ноги ноги (ай) ступающие осиянно прощально! но те ноги живые лучистые слепящие ступающие по дремучему следу но те ноги заметающие его, но те ноги в златых тяжких браслетах режущих очи очи очи мои и ныне! и ныне! и ныне ступают Учитель… да.

И!..

Тогда просыпаются, восстают от земли, отлепляются от стволов дерев хмельными темными шалыми слепыми ой святыми младыми медовыми головами живые родные родные родимые родимые возлюбленные друзья други мои мои мои… Ой вот вы! я трогаю вас пергаментной предсмертной рукой моей неслышной возлюбленные друзья мои в шелковых веющих занданийских чапанах измятых от сна от сна от сна… Я трогаю вас возлюбленные друзья мои пергаментной неслышной невесомой невесомой дальней дальней еще здешней рукой — здешней, здешней — а вы уже там… но я скоро, скоро, возлюбленные мои мои мои… да. Тогда просыпаются восстают от вешней земли отлепляются от стволов дерев возлюбленные друзья други мои, и зовут кличут Али-бачу виночерпия с пиалами пенными его!.. И кличут Али-бачу с пиалами хрустальными его. И кличут Алп-бачу с его пиалами. И озираются. И не знают. И озираются на Абдуррахмана-хана, темно тяжко припавшего к стволу груши, и кличут, и не знают…

И кличут виночерпия Али-бачу с его чеканными хрустальными пиалами блаженные очнувшиеся Низам аль-Мульк, Хасан Саббах, Музаффар аль Исфазари, Кори-Мансур — мои блаженные восставшие восставшие… И кличут, озираются на Абдуррахмана-хана, и хохочут, и ликуют, и не знают. И не знают. И склоняются над долгим долгим тучным тучным дастарханом дастарха-ном… И не знают… Шайдилла!..

Возлюбленный Абдуррахман мой что что что и ты склонился над пахучими исходящими барашками агнцами хрустящими шипящими горящими приправленными тибетскими томительными мятными травами?.. Что ты склонился над барашками горящими алыми алыми алыми?.. Что одинокие раздольные лежат на отмели пустынной что лежат белеют веют шаровары сасанид-ские как крылья лебединые лисою выеденные лисою тайной алчной?.. Что что что падаешь ты ликом сонным в пиалу свою и я (я знаю мой Абдуррахман! я знаю! знаю! знаю!) и я кричу шепчу молю кричу: не трогайте! Он спит! Ой не будите! Не будите!.. Пусть пусть спит… пусть спит… и лик его от пиалы не отрывайте… Ой пусть спит, ой не будите, ой не отрывайте, ой друзья мои возлюбленные други, ой оставшиеся!.. ой не отрывайте!..

Шайдилла!.. О Боже!..

Возлюбленные други не будите святого сонного Абдуррахмана-хана!.. И тихо отодвинем дастархан чтоб крики, бубны, дойры чтоб пиалы плещущие брызжущие чтоб его чтоб не будили чтоб не достигали… из глухих деревьев дальных чтоб его не достигали!..

…Омар Омар чего вы переносите дастархан под дерева дальные? Чего? Он уже ничего не слышит. Не чует. Абдуррахман-хан! Шайдилла! Он мертвый. Мерклый. У него уста сизые как осенние прутья ивовые. У него ресницы палые ивовые. У него руки ивовые. У него голова палая ивовая… Омар он не пьяный. Не сонный. Нет! Но! но…

Блажен усопший средь цветущих деревьев!..

Блажен усопший средь цветущих деревьев…

У твоих ног, у твоих столпов, у твоих браслетов блистающих, Хуллай! Хуллай…

Но!..

Нет друзья мои возлюбленные! Нет… Нет Хуллай. Я поднимаю мягкими перстами твои веки Абдуррахман. И твой глаз твой сонный глаз белесый жемчужный блестит живой!.. как отмель? как залив? да! как залив нетронутый живой живой живой воды речной!..

Не уходи не уходи волна волна блаженная… Хмельные от тел! хмельные от тел растраченных! блаженные! бражные!.. Хмельные тратящие быстрые тела свои! (и я был и я тратил! да!) И ваше пиршество обернется поминками! И ваше пиршество обернется поминками…

И станут чалмы — саванами! И станут чалмы — саванами… И будут омывать из чаш хрустальных тела молчащие! уж не таящие!..

И будут омывать из чаш хрустальных тела молчащие… уж не таящие…

И станет ваша пиала вина немым слепым кумганом погребальным.

И станет ваша пиала вина немым слепым кумганом погребальным…

Но! О Боже! Боже! возлюбленные друзья други мои да как же я люблю вас, чую, чую, люблю, прибрежные весенние скоротечные мои… О Господи да мы же одни краткие текучие тесные дышащие тленные телесные скоротечные любящие у этой вечной мертвой реки реки реки… (а она не течет без нас!) Да мы же одни у этих осыпающихся вечных мертвых дерев дерев… (а они не цветут без нас…). Да мы же одни средь этих лепечущих сосущих пчел пчел… (а они не сосут без нас…). О Боже да мы же одни средь этих мертвых дерев, песков, камней, лепестков, пчел а ты Абдуррахман-хан уходишь к ним К НИМ, а ты оставляешь нас кратких, сиротских… И пчела — лишь пчела, и река — лишь река, и древо — только древо, и песок — лишь песок, а человек — и пчела, и река, и древо, и песок, песок — и иное… И иное… А ты уходишь к ним Абдуррахман-хан… возлюбленный мой!.. протекший!.. истекший… припавший к сонному мертвому дереву… да… И ты глуше беспробуднее дерева…

И были шумнее дойры свадебной, а стали глуше беспробуднее дерев… Но!.. Но Абдуррахман-хан, но блаженный!.. Но что не унесла тебя река река когда ты входил в нее с Хуллай, с нагой в сандалиях и она принимала тебя и волны волны не разлучали вас сплетенных?.. И река блаженная и жена блаженная нежная принимали тебя и чего не ушел ты навек с волнами, а вышел на берег трезвый песчаный вязкий, а теперь лежишь ликом ярым в пиале хрустальной?..

…А недавно, а недавно, а недавно мы расстелили дастархан под деревьями цветущими, под деревьями усыпанными хмелем цветом прахом тленом цветами лепестками шмелями пчелами… А недавно, а недавно… А пришел чабан уйгур и принес в мешке-хурджине новорожденных каракулевых ягнят-агнцев сквозящих… А принес в хурджпне с горных травяных джайлоо-пастбищ лепестковых фисташковых отпрянувших лазоревых начальных ягнят агнцев просящих просящих просящих… молящих молящих овечьими младенческими очами очами очами: дай! дай! дай! дай до смертного сладчайшего ножа ножа ножа дай дай дай надышаться наваляться дай уйгур уйгур побегать заблудиться задуреть намокнуть в росных в сочных садовых некошеных нетронутых травах! дай уйгур чабан пастух дай дай уйгур не тронь пока пока пока (еще немного! да?) в нетронутых во травах сада сада сада… Не тронь не тронь уйгур пастух чабан росистых вольных травяных заблудших в травах в росах в росах поздних поздних скорых агнцев! Не тронь не тронь в нетронутых травах!.. Не коси в некошеных травах!.. Пока! пока! пока!.. Пора! пора! пора… а!.. А Абдуррахман-хан ты ты хохочешь ловишь в травах в росах ягненка (ты ягненок? ты ягненок уготованный?) ты ловишь в травах в росах первоягненка… ты берешь нож нож уйгурский вольный… ты трогаешь горло новорожденное веселое горло агнца ножом неслышным добрым… ты подставляешь самаркандскую косу-пиалу под тугую малую струю струю крови крови кудрявой пылкой нежной крови… ты пьешь ты тянешь кровь ты хмелеешь ты дуреешь ты хохочешь ты хохочешь: эй друзья, эй мужи мужи мои мои сонные сонные сонные! Черпайте черпайте берите из агнцев из ягнят травяных юных восторженных пейте сосите кровь молочную и будете иметь жизнь сладкую… жизнь долгую… жизнь долгую!.. Жизнь долгую…

Да. А теперь я поднимаю твою нагую бритую гладкую тяжкую иную голову отнимаю от пиалы, я глажу твою голову, глажу. Да… Но. Ты пьян Абдуррахман-хан! Ты не умер! Ты пьян!.. И ты не спишь!.. Я разбужу тебя тебя!.. Эй Али-бача, принеси пиалу нежного нишапурского вина несильного… Вина для старцев… Пей Абдуррахман!.. Я подношу пиалу с нишапурским вином к твоим устам — и они принимают! они приемлют! они приемлют! они живут, твои уста! да!.. Они внемлют чаше наклонной!. И вино уходит в твое горло ровно ровно как в песок вода прибрежная молчная уходит… Да? Но ты мертвый… Горло мертвое… Вино мертвое… Кумган опрокинут и вино уходит… Уходит… Зачем?.. Ай! Йе!.. Йе! Шайдилла! Аллах свидетель!.. Так говорят нищие святые странники-каландары, просящие милостыню… О Боже прошу Тебя: пусть он еще посидит с нами, а?.. Оставь его о Боже нетронутым в нетронутых травах!.. О Боже у меня глаза глаза овечьи молящие просящие… Пусть он посидит с нами… пока пока пока… Еще не пора о Господь мой!.. Пусть посидит… Пусть немного выпьет… Вино нишапурское утреннее несильное вино… Оно для старцев, для аксакалов… (и для мертвых?). Господь, еще так рано!.. Еще мы так молоды!.. Еще сад цветет. Еще так так рано так росно в саду нашем вешнем. Еще не все птицы проснулись в деревьях прохладных сыплющих тихие лепестки… Еще рано… Росно… Еще пора лепестков веющих, еще пора ягнят росистых тычущихся в стебли напоенные напоенных утренних трав трав трав нетронутых нескошенных… Господь не тронь, не коси, а?.. пока…

Но! Шайдилла!.. пора… Абдуррахман, у тебя ресницы студеные утренние росные налитые — я трогаю их дрожащими перстами. Я собираю я сбираю я обираю оббиваю последние слезы с твоих студеных недвижных ресниц ресниц ресниц… и они тянутся по перстам моим, тянутся тянутся спадают длинные светлые… пресветлые пресветлые пресветлые… Тогда я кричу, тогда я кричу, тогда я шепчу шепчу шепчу шепчу: он мертвый. Мертвый. Мертвый. Да… Да возлюбленные други мужи мои, други мои… Он мертвый. Весь. Насквозь. Навек. Тогда я обнимаю его голову покорную…

Тогда друзья мои берут меня за руки и отрывают от него, и он падает, падает, падает один, оставленный, на землю… А он падает один на землю, а вы влечете меня от него, от оставленного, навек прильнувшего к земле земле земле… Возлюбленные мои, други мои, оставьте вы меня! Да оставьте, да не отрывайте от него, да дайте уснуть рядом с ним в цветущих осыпающихся деревах! да дайте лечь рядом с ним, да не хочу я не хочу я жить, когда рядом, навек полег прилег возлюбленный друг мой Абдуррахман-хан с нагой бритой покорной тяжкой головой!.. Тело… Да не хочу я жить, когда хрустальные пиалы полны палых мертвящих хрустящих лепестков цветов!.. Да оставьте меня! да не тащите, не тащите от него!.. Оставьте… Я плачу плачу я плачу я поднимаю над головой своей пиалы палых лепестков и посыпаю голову свою летучим падучим прахом тленом прахом прахом голову посыпаю посыпаю вешних дерев летучим прахом прахом прахом… Тело… Да оставьте меня, оставьте… да не тащите, да оставьте… да оставьте с ним с ним дальным дальным необъятным мертвым навек ныне, да оставьте… Да оставьте… Тело…

Не уходи не уходи волна волна

блаженная…

Не улетай не улетай пчела пчела

склонённая…

Не отцветай, не осыпайся алыча

хранимая моленная…

Тело…

И вот — вы травили разрушали яро тратили свою плоть, чтобы явилось Смерти Жало?

Как жала пчел, которых мнут погибельно перстами одичалыми… И вот — вы травили разрушали свою плоть, чтобы явилось Жало Духа?..

И вот — вы травили избивали свою плоть, чтоб заглушить Жало Духа?..

И вот вы тратили свою плоть, чтоб Жало Смерти явилось прежде Жала Духа!.. да…

…Но в иных пробуждался Дух и алкал.

И стало тошно тошно и стало пустынно пустынно стало голо голо и в цветущих избыточных проливчатых деревах.

И стало тошно и в цветущих ярых вешних и в медовых стало тошно деревах…

Да. Стало горько и в медовых деревах…

И пробуждался Дух в хмельных хмельных слепых слепых слепых телах телах телах!

И пробуждался Дух в слепых телах!..

И зароился Духа червь в хмельных телах!.. да!..

Но!

Но прощальный, но возлюбленный друже, но возлежащий на подушках балхских, на курпачах бухарских, па исфаханских одеялах у дастархана, а ныне лежащий глухо на простой земле, Абдуррахман-хан, родимый, что что что мне этот Дух, когда ты мертв?.. Когда ты мертв?.. Ах тошно тошно голо голо мне в цветущих деревах…

Ах горько горько мне в медовых деревах…

Но!.. Хуллай! Хуллай!.. Нагая в спутанных внтий-ственных развязанных сандалиях сандалиях Нагая… Ты засыпаешь тяжкий след его падучий засыпаешь навек навек навек… молчными бесследными бездонными победными песками… засыпаешь… Потом идешь неслышно близ Лежащего идешь царишь живешь — не дрогнешь! не склонишься! не замедлишь шаг! не упадешь у тела мертвого! нет! нет! живая осиянная далекая! нагая медленно ступаешь осиянными стволами!.. мимо мимо мимо мертвого, ступаешь мимо дастархана, мимо нас живых живых умолкших ты ступаешь ты ступаешь, ты уходишь ты уходишь навек навек в дерева цветущие отцветшие еще еще роняющие лепестки хмель тлен летучий нежный еще роняющие… А Хуллай а твои очи не роняют не роняют не роняют… И уходишь в дерева еще роняющие… И уходишь и уходишь ты ты ты Хуллай Хуллай Нагая в спутанных витийствеиных сандалиях! Да, нагая!.. Не роняешь… Ты уходишь ты уходишь навек унося столпы стволы ног налитые налитые осиянные…

Ты уходишь ты уходишь навек унося живые купола грудей и ягодиц атласных… Ты уходишь ты уходишь ты нагая ты в сандалиях византийских неразвязанных… Ты уходишь навек в дерева еще роняющие цвет еще роняющие…

Ты Византия, Византия — Нагота в витийственных сандальях Мудрости сандальях!

Ты арычным гиблым смертным червем тайным Ты риштою входишь в тело тело Азии…

О Господь Господь чего тут все мечети, паранджи, дувалы, рубежи, ограды, все мазары?.. О Господь чего тут друг возлюбленный лежащий павший?..

Ты уходишь, нагая, в сандалиях. Ты Ты уходишь уходишь уходишь, и не манишь — о Господи, слава Тебе милость Твоя — что не манит!

Побежал бы, пошел бы, припал, кликнул в реку — а там — лег бы рядом навек с ханом Абдуррахманом!.. Да уходишь, уходишь Нагая в сандальях… Да не манишь… И лишь на ногах золотые браслеты блистают горят говорят полыхают! И лишь золотые браслеты блистают!.. И досель и досель у Доски Омовенья златые златые браслеты уходят горят говорят полыхают!.. Уходят у Доски Омовенья…

Не уходи не уходи волна волна блаженная блаженная блаженная… Шайдилла!.. Сад! сад!.. Да! Сад средь Глин Империи…

Шайдилла!.. Сад! сад! сад… в империи сонных молчных тихих глин глухих… в империи порубленной роняющей алычи Алычи… Сад сад ты у гробовой у Доски Омовенья плещешь осыпаешься стоишь лепечешь таишь таишь… Сад возлежащих другое возлюбленных ты и у Доски Омовенья веешь веешь веешь… ты друзей возлюбленных живых живых живых хранишь! хранишь! храпишь…

Ты веешь розов розов ты душист в имперьи халифате сонных сонных мерклых глин глухих глухих глухих…

Да! Шайдилла!.. Но… Нож! нож, нож, нож! да… аааа!.. Нож!.. Низам аль-Мульк Абу Али аль-Хасан ибн Али Исхак возлюбленный друг дуст мой мой мой Низам!.. да… Нож!.. а ты оканчиваешь ифтар — разговенье а ты возвращаешься из Исфахана в Багдад (ты сказала ты пророчица Фаррах!) а ты шествуешь плывешь чуешь ждешь в арабском паланкине к шатру своих умасленных жен возжидающих кошачьих стерегущих…

…И тут падешь!.. И не дойдешь до жен убереженных!.. И не дойдешь до ждущих зрелых зрелых (перезрелых уж! прозрелых враз!) и не дойдешь до ждущих зрелых жен напрасно алчно сонно растревоженных!.. И встретишься с ножом исмаилита-батынийца из Дейле-ма встретишься с возникшим явным ясным вставшим вдруг ножом ножом ножом — и не! и не! и не! ой не! не! не!.. не разойдешься!

И взвоет по-собачьи жен шатер жен преданных шатер ой заскулит ой по-собачьи ой заплачет знойно?..

Иль взвоет иль завоет наго зло по-волчьи?..

Но!..

Но ты Низам но ты! но ты! доходишь до шатра!.. доходишь!

Фаррах гадалка?..

Но ты доходишь ты нетронутый (иль нож уснул? да? да? уснул о боже?) ты доходишь до шатра и сходишь с паланкина в ночь тугую жен заждавшихся дождавшихся… Ты сходишь в Ночь вьющихся нагих в Ночь ластящихся стелющихся многих терпких лонных жен ты сходишь в ночь подлунных тихих жен твое живое тело тело ублажающих вбирающих качающих томящих… разрешающих… и разрушающих и разрушающихся… Ты сходишь в Ночь Жен Усыпляющих и теряешься и разбредаешься туманишься в Ночи Жен Роящихся… И Ночь Жен заждавшихся — Бахча хивинских поздних дынь златых златых златых живых потрескавшихся мяклых истекающих теряющих златые сахары златые меды мякоти чрез щели трещины надрезы липко сонно густо истекающие… Ты дыни разрезаешь упоенно сонно разрезаешь разрезаешь разрушаешь раздвигаешь… погружаешься… Ай! Шайдилла! Ночь бражных жен медовых липких, ночь — бахча хивинских дынь златых златых перестоялых жен перележалых талых дынь перестоялых истекающих златыми семенами семенами семенами!.. Ночь!.. Бахча!.. Низам ты спишь в шатре в бахче блажен сокрыт бухарским ленным льющимся фазаньим одеялом одеялом одеялом…

Фаррах гадалка что не подняла с травы садовой три златых динара?.. Что? Что? что не подняла, не собрала, не поклонилась, что гадалка?

Что гадалка?..

Низам! Рано… еще рано…

Ты спишь Низам средь дынных жен проливчатых, ты спишь ты спишь блажен блажен сокрыт бухарским ленным льющимся фазаньим одеялом…

…Фаррах гадалка что ушла не подобравши не поднявши три златых динара? что гадалка?..

Но!.. Низам!.. Рано…

А ночь а ночь уходит ночь-бахча ночь дынных жен колодезных а ночь а ночь уходит ночь ночь ночь светает!.. обнажает… Ночь светает!.. Ночь вокруг шатра смиренного светает раздвигается… Ай Шайдилла!..

…Низам ты выходишь со светильником в руках выходишь из шатра жен спящих… Ты выходишь ты ступаешь со светильником в руках ступаешь в ранние росистые в мятные глубокие высокие травы емшаны благодатные принимающие… Ты садишься в травы упадаешь в травах расстилаешь исфаханский душистый молитвенный коврик и ставишь рядом светильник горящий… И свершаешь утренний намаз-молитву-«субх» и упадаешь раннею хмельной главою о коврик и касаешься забвенной бритой мусульманской головою о росы росы и сбиваешь сладко сладко росы и роняешь… И шепчешь шепчешь и уповаешь и бережешься в росных травах и бережешься и уповаешь и восходишь!.. да восходишь! и пока убереженный в травах в росах хладных молишься уходишь бережешься… Молишься!.. И горит светильник в травах молчных…

Тогда тогда тогда из ближних комариных сонных камышей из тугаев приречных из туранг из ив туманных молчно, неслышно неоглядно низко черный аист восстает восходит…

…Фаррах скажи скажи когда полягу? Когда Империя моя моя издохнет изойдет? Когда когда погибель Халифата? Когда алычи заплещут вольно вешне неоглядно? Когда потекут пойдут глины вешние духмяные благодатные чреватые? Когда Фаррах? когда гадалка?..

…Гляди Вазир — ты умрешь когда черное высокое летучее падучее перо сибирского ледового аиста упадет на твою голову! да… гляди… падет на голову…

И придут времена черных падучих перьев, и придут времена когда черные ледяные перья посыпятся на головы властителей хранителей собирателей Империи… И тогда птицы вернутся на тысячелетние пути свои небесные а народы племена Халифата — на земные пути отцов и дедов своих…

И стрела не будет рыскать в небе, а нож на земле… Гляди Вазир — ты умрешь когда черное перо ледяное неслышное ночное перо сибирского аиста падет опустится на твою голову и ты не почуешь его и не стряхнешь его и не узнаешь его прежде смерти своей и тут встретишься с ножом исмаилита… И не разойдешься!..

…Но светает вокруг шатра смиренного… Но горит светильник в травах росных молчных… Но Низам ты сбереженный ты нетронутый ты молишься восходишь в травах росных уповаешь шепчешь шепчешь шепчешь улыбаешься блаженный вольный вольный вольный обиваешь головой нагою стряхиваешь с трав холодных долгих хладны хладны вольны вольны росы росы росы…

Но! уже из ближних комариных бледных сонных камышей из тугаев приречных из туранг из ив туманных Черный долгий Аист восстает восходит сонно сонно сонно… соннооко… сонноокий слепоокий анст бродит низко над травою веет тлеет сонно сонно сонно… Уже уже черный аист назначенный восходит… Слепой отсталый стылый аист восходит бродит над травою косо косо сонно сонно сонно сонно соннно сонно…

А ты ты ты Низам аль-Мульк друг отчий родной кровный молишься в росных травах уготованных: о Боже!.. Я ищу убежища у владыки рассвета дня… Против злобы существ, Им созданных… Против зла темной ночи, когда она внезапно на нас опускается… Против злобы женщин, дующих на узлы… Против зла завистника, когда он переносит на нас зависть свою…

А ты Низам и поныне и поныне и поныне и пред Доской Омовенья моею молишься в травах росных уготованных убереженных: о Боже!.. Я ищу убежища у Владыки людей… У Царя людей… У Бога людей… Против злобы того, кто тайно возбуждает дурные мысли… Который вдувает зло в сердца людей… Против злых гениев и людей зла… Да!

Низам аль-Мульк дремлив ты молишься дремливо упоенно в травах росных уготованных утопая тихою спиною…

Тогда аист назначенный слепой отсталый стылый сталый шарит ищет черными крылами в хладном росном росном росном в воздухе просторе… Тогда аист шарит окружает крылами ворона загробного подосланного… Тогда черный аист сонно подходит грядет в воздухе… Тогда на спину Низама аль-Мулька садится сонно сонно сонно дремотно уготованно… Тогда клюв вялый сонно тычется о нагую бритую мусульманскую голову покорную готовую… Тогда и тогда Низам возлюбленный друг мой ты молишься молишься молишься…

Тогда аист спадает слетает со спины тихой сходит сваливается в травы в камыши в емшаны в тугаи сходит… У него горло убито уязвлено стрелою… У него очи птичьи подернуты предсмертною жемчужной сладкой сонно сонной зыбкой скользкой пеленой дремотною дремотной…

Пелена дергается… остывает… заглушает очи… зарастают глухо млечны белы птичьи очи очи очи…

Ата ата отец отец ушедший я воспоминаю твое горло? двугорбое? кривое? смятенное?..

Ата ата скоро? скоро? скоро? иль уж встреча скоро?

Черный аист в белый саван иль падет сойдет привольно изойдет на саван исходящим смятым святым святым святым святым Святым хлынувшим ой хлещущим ой горлом!.. И изойдет подбитым святым высшим горлом в снежный саван похоронный. И изойдет блаженным певчим Высшим небесным горлом в саван упокоенный божий! божий! божий!.. О Боже!.. ДАпого…

…Но! но но но Низам возлюбленный ты молишься дремлив улыбчив в травах росных утопая тихой божьею открытою спиною… И ты белеешь в травах сокровенною готовою спиною… И светильник горит дремотно молчно… И жен шатер поодаль спит удоволенный уморенный упокоенный… И лежит на травах обагренных теплых липких аист сбит стрелою навек навек навек усмиренный… Шайдилла! о Боже! друг мой! друже! Дуст! Низам, а ты белеешь тихою спиною склонной…

А ты белеешь открытою спиною а ты белеешь зрелою рассветною хлопковою спиною… И умрешь, когда падет неслышное перо на голову!.. Гадалка а сел а дошел я… И умрешь, когда падет неслышное перо на голову!.. Гадалка, а сел а пал предсмертный аист Аист Черный…

Ай Низам что что бросал динары божией аллаховой Пророчице?.. Низам. Друг. Скоро…

И вот белеешь розовеешь персиковой в травах росных тихою спиною сбереженной… потаенной… увлеченной… И вот белеешь розовеешь персиковой в травах росных тихою спиною сбереженной… потаенной… увлеченной… И вот белеешь розовеешь персиковой в травах росных тихою спиною сбереженной потаенной увлеченной божией… готовой!.. да! готовой…

Тогда я вижу вижу ой я вижу — он крадется он ползет он тянется не дышит льнет он вьется гусеницей тянется змеею травяною травяною травяною… Тогда я вижу — ой Низам ой друже ой возлюбленный я вижу я кричу кричу кричу: ай обернись!.. восстань!.. беги к шатру беги! беги!.. тогда я вижу и кричу… да только с ложа смертного… да только с гробовой доски… да только он не слышит… молится… певучий шепчет… только он не слышит… только я кричу с земного гробового дальнего ой дальнего ой дальнего глухого насмерть насмерть ложа ложа ложа… Тогда крадется отрок батыниец из Дейлема тянется змеею травяною… тугою… устремленною…

Тогда нож восходит над блаженною спиною…

Тогда нож восходит над блаженною спиною…

…А я кричу с ложа…

Тогда нож витает кочует мерцает над травою…

…А я кричу с ложа позднего ой позднего…

Тогда нож витает кочует стоит рыщет тычется находит трогает… в спину уходит…

…Ай Фаррах! ай пророчица… ай… поздно… Боже… Много… Тогда нож раздвигает разрушает разрывает расширяет раскрывает разваливает кожу кожи потаенные святые глуби плоти растревоженные…

…На траве садовой лежат динары неподобранные…

Тогда за ножом ползут, идут по спине медленные крови…

…Кто покупал пророков?

…И что что что о господи что я кричу не из трав? не из шатра? и что я кричу с дальнего смеркающегося ложа? ложа? ложа?..

Тогда за ножом по спине ползут гранатовые полные зрелые зерна зерна зерна… Тогда зерна зерна сбираясь сбираясь переходят в текучие красные стручки стручки рубиновые живые перцы перцы перцы жалящие жалящие жгучие долгие долгие долгие… полные… Тогда гранатовые зерна в красные стручки перцы переходят долгие долгие долгие… полные…

…Низам!.. а я кричу шепчу с глухого ложа…

Твоя твоя блаженная блаженная спина спина спина тогда твоя спина Низам Низам возлюбленный мой друже а спина спина твоя твоя арбуз арбуз арбуз кашка-дарьинский алый алый ярый ярый враз ножом ножом ножом разбуженный разваленный расколотый расколотый…

О Боже что что я падаю с ложа… что падаю валюсь сползаю с ложа… что поздно?.. друже… Низам, а ты молишься…

Боже… Много…

Низам Низам а ты молишься со спиною алой алой алой заревою отворенной… Низам Низам Низам а ты молишься со спиною алой алой алой заревою со спиною свято свято отворенной как врата мечети озаренной утренней свободной упоенной окропленной росами… Низам Низам вазир имперьи око халифата а ты шепчешь обмелевшими устами а ты молишься ты молишься молишься: когда Империя издохнет?.. Скоро ль? скоро ль?.. Скоро ль как спина моя развалится разрушится имперья усыпальница народов? Скоро ль? да! да! Халифат Ножа лишь от Ножа издохнет!.. Шайдилла! ой скоро ль? скоро!.. скоро стерхи полетят в свободных небосводах! Скоро! скоро! скоро! скоро!..

Ой возлюбленный ой друже друже дуст хмельной святой Низам Низам блаженный ты в блаженных травах молишься ты молишься ты молишься… Ой а ты отмахиваешься от ножа как от осы напрасным смертным малым жалом отягченной… А ты отмахиваешься от ножа как от осы напрасной разъяренной… А ты молишь молишь, а ты молишься…

А текут спадают в травы тихие стручки стручки текучие рубиновые перцы перцы долгие долгие… такие долгие… роящиеся… животные… А текут в травы перцы живые долгие… А Низам блаженный ты блаженно клонишься ты засыпаешь ты отходишь ты залитый перцами блаженными живыми долгими долгими долгими… сонными густыми долгими… а ты клонишься…

Скоро… скоро… скоро… сонно… сонно… поздно… я шепчу шепчу шепчу пустынно с ложа дальнего, что поздно поздно поздно… Сонно… Шайдилла! Сонно! Но! но но но но! Но скоро скоро! полетят святые стрехи в небосводах вольных! Скоро полетят святые стрехи в вольных небосводах!..

Скоро!.. И!.. Я шепчу кричу я сваливаюсь с гробового ложа с грушевой Доски Омовенья на руки последних живых друзей моих: скоро! скоро! скоро!

Я открываю врата овечьего постылого загона волчьего и льется вьется курчавое тугое пахучее дремучее застойное стадо ройно густоглаво на луга бездонные па тропы па раздольные привольные… И льется блея млея стадо из постылого унылого загона…

…И я шепчу с ложа… И стоит багдадский светильник в травах росных рассветных и пламя одиноко тлеет и уже уж рассвет одичало неоглядно алеет и отрок батыниец убийца исмаилит мнет ловит пламя темными перстами пальцами и оно не дается и уходит чрез персты его чадящие и я шепчу: зачем зачем это малое пламя когда рассвет пришел? когда он озаряет? зачем мять пламя малое? зачем? зачем оно через персты убийцы протекает протекает убегает убегает избегает возникает проливается чрез пальцы… Опаляет… Обирает… Побеждает… И растут и проливаются чрез персты палача живые лепестки пламени… И пахнет у ложа моего далекого палеными напрасными перстами удушающими пламя… перстами палача сырыми гиблыми сгорающими заживо…

И что мнете пламя малое, когда стоит рассвет, когда приходит день рос алых?.. И что мнете пламя, когда приходит день рос привольных озаренных алых алых алых алых?..

И что мнете свечу и что опрокидываете светильник, когда пришел рассвет?..

И что удушаете? заглушаете?..

Что пахнет что смердит у ложа моего заветного последнего сырыми гиблыми перстами палача сгорающими заживо?..

Шайдилла!.. Господь!.. Прости!.. Но дух сладок!.. Да!.. сладок…

…И летят снежные святые стерхи стерхи стерхи в небосводах алых алых ранних ранних!.. И летят стерхи в небесах ясных росных хладных алых?.. И летят ли? летят ли? летят ли… И я гляжу в небеса и очи слезятся… Летят ли?.. Шайдилла!.. Летят ли?..

И мучен предмогильный вечер мой пред погребальным саваном-сумой… И мучен предмогильный вечер мой пред Грушевой последней Омовения Доской… И не нагреть ее моей нагой печальною пустынною спиной спиной спиной… И не! не! не! не осенить ее подъятой зоркой тихой медленной головой… Не осенить прощальную последнюю Доску прощальною улыбчивой блаженной живой живой живой головой… И близок Ангел и машет слепым тяжким тяжким падучим хромым хромым косым косым крылом крылом крылом… И источает и горит дымит курится сладкая забвенная хорезмская посмертная испанд-трава у ложа моего… И пахнет саваном и мускусом и предмогильной камфарой… барусовой китайской камфорой…

Мунисса дитя заблудшее… все! все! все! караван китайских благовоний ивовый плакучий ранний караван захожий все уходит все уходит… все еще уходит… все он не ушел… ой не ушел…

И листвия летят осенние и листвия летят осенние гиссарской груши золотой златой златой златой… И листвия летят загробные гиссарской груши дворовой златой златой златой!.. И листвия летят осенние на ложе тихое смиренное мое… на тело… на лицо… И засыпают погребают заживо уж тело тихое покорное мое мое мое… еще о Господи мое мое…

Я слышу плеск упалых листьев… плеск о тело тихое и всё еще еще о Господи мое мое мое… все еще здешнее еще живое… все еще мое… о Господи!..

…Ой бред!.. Я сборщик хмельной шальной сборщик я пчела хмельная проливающихся дурно маков маков маков опийных дурманных маков-текунов!..

Я бреду я усыпаю я блуждаю в неоглядном темном вязком глиняном сыром дождливом тошном саду сов!..

Ой бред Господь… ой я молюсь в развалинах последней тленной безвинной мечети земной… Ой Господь… ой я имам Омар Хайям молюсь в развалинах червивых последней мечети земной… И сова неясыть сирин садится вьется на опрокинутое лицо лицо лицо мое мое мое… ой сносит жгучее дремучее уже червивое змеиное яйцо слепое на мое последнее на божие лицо лицо… ой бред… не дай не дай Господь!..

Бред!.. но но но но но но но но но… я выхожу из сада сада сада погребальных вялых смертных сов… Я выхожу я выползаю я выдергиваюсь выпадаю из немого из кишащего звериного из сада сов неясытей сносящих мечущих змеиное червивое яйцо… Господь!..

Я еще жив? я еще? еще? и это тело малое мое?… еще мое? еще мое Господь?.. Я жив еще? иль мертв? иль мертв? иль мертв?.. Господь, иль мертв?.. Но!.. но…

Скоро!.. Матерь!.. я иду!.. иду… схожу спадаю сваливаюсь… с ложа… Я Ходжа Имам Омар ибн Ибрахим скатываюсь навек? навек? навек!.. с ложа…

Но… родные… вы вы не даете уповаете… вы держите… вы не даете… редкие мои останние осталые друзья оставшиеся у гроба… не даете… не даете не даете… молите останние осталые родные… не даете…

Музаффар аль Исфазари… Кори-Мансур… Мухаммад аль Багдади… Хасан аль Байхаки… последние останние осталые… над ложем моим бедным бедным скорым скорым одиноким нежно нежно нежно склонные… родные… Ивовые Други… одинокие… влюбленные влюбленные… И вот вы не даете навек сойти с ложа навек глухо глухо глухо сойти с ложа одиноко…

…И будут Ивовые Други над вашим смертным ложем!.. И будут Ивовые Други над вашим светлым ложем осененным!.. И не убоитесь исхода…

И вот вы говорите: Мауляна… Мауллим… Раис… Хаким… Мудрец… Поэт… Отец… Учитель… подождите… Лишь… скажите напоследок Слово… Лишь шепните Слово!.. Слово… Пред уходом… нам Ученикам покорным тихим лишь шепните Мауляна Слово Слово… Слово пред Уходом… И вот вы говорите: учитель… подождите… Лишь шепните Слово!.. Слово не! не! не! не уходящее во Гробы!.. Шепните Учитель… не оставляйте сиротами… так нас мало… мало. И близки наши сроки… близки наши сроки… Шепните!.. Шепните Слово, не уходящее во прах! в червя! ковыль! в емшан! в юлгун! во тьму надгробий! в затхлую мазара землю оглохшую!.. похоронную!.. неисходную!.. во слезную!.. Шепните согбенным склонным!.. влюбленным!.. Шепните Учитель напоследок Слово Мудрости Земной не уходящее во гробы!.. Шепните Слово Мудрости не уходящее во гробы… Шайдилла!..

О Боже! Какое Слово?.. Что Оно?.. Не знаю… не дано… И не знают человеки на земле и под землею… И сокрыто Слово… И не знаю… И какое Слово не уходит в гробы всемогущие необозримые во гробы?.. Не знаю… пет! нет! нет!.. не знаю… Боже… не знаю… отпустите ивовые други навек… я не знаю… Боже… Боже!.. Ты лишь знаешь… я не знаю… боже боже боже… Я не знал до ложа этого… Не знаю и на ложе!.. Боже я не знаю… други ивовые отпустите молча… тихо отпустите… Я не знаю Слова… боже боже боже!.. отпустите други склонные у ложа у Исхода Перехода… И кому нужны мои глаголы тленные… глаголы малые… глаголы скорбные… глаголы предмогильного ложа ложа ложа?.. И кому нужны мои глаголы, если и камни камни камни скалы скалы песками исходят… пылят… если камни в пески летучие текучие пустынные просятся… кончаются… исходят… проливаются… исходят… А что что мои глаголы?.. Други ивовые склонные родные неутешные что что мои глаголы?.. И!..

И мудрец речет а река течет…

И мудрец речет а река течет…

И мудрец речет как река течет…

И мудрец речет как река течет…

Какое Слово?..

…Не уходи не уходи волна волна блаженная блаженная блаженная!..

А она уходит!.. А она уходит…

Какое Слово?

…Не уходи не уходи волна волна Волна Блаженная блаженная блаженная!..

И она не уходит!.. И Она не уходит… Она навек со мною!.. И до гроба!.. и во гробах ини и за гробом! И за гробом!.. Это Слово?..

Но! но! но! плоть но персть но тело мое малое обмелевшее скорбит скорбит на предмогильном тяжком ложе приготовленном!..

Но тело скорбит болит молит о скором переходе… Скоро скоро… Скоро!.. Боже! Поскорее! Боже боже… больно!..

Жалят ранят тело спину кожу Грушевой Доски занозы… Больно!.. Боже!.. Еще больно!.. Слышно!.. Вольно!.. Боже, боже!..

Раис Абу Али ибн Сина мой Учитель мой усопший вы речете: будь будь постоянно опьяненным напитком мудрости и святости! будь опьяненным сим напитком вечным божьим!..

И я был… И умираю трезвым на последнем трезвом тесном тесном мелком мелком ложе… И Учитель больно… Больно… Плоть скорбит… И скрыто Слово… И больно… и… О Боже Боже… о жить хочется… о хочется… И сладкие занозы ранят кожу… Боже!.. И!..

…Не уходи не уходи волна волна блаженная…

А она уходит… А она уходит…

А она не уходит а она со мною…

…Не уходи не уходи волна блаженная блаженная блаженная…

Но мудрец речет как река течет…

Но мудрец речет а река течет…

О Господь плоть… персть… тело мое скорбит молит молит молит… а река течет а река течет… а душа душа моя как ранний рыхлый сырой куст куст святой миндальный ранний… а она цветет цветет на ложе смерти словно куст средь снежных хладных нагих гор гор гор…

Господь а все она цветет цветет… не опадает не опадает… летуче лепестки на землю не прольет… все не прольет…

Господь да да куда мне с нею неопалой? да куда с кустом цветущим розовым живым певучим да куда мне деться да куда с кустом мне в низкий мертвый гроб?..

Куда Господь с кустом?

Куда с кустом?..

Да куда мне в тесный блеклый саван с веющим жемчужным лепетным кустом кустом кустом кудрявых ярых пробужденных рьяных бражных первых пчел пчел пчел?.. Но!.. но… Но река течет течет течет течет течет течет… О боже о Господь Какое Слово не не не не уходящее во гробы?.. Какое Слово?.. Слово Восходящее и из кладбищ какое слово восходящее родящее царящее нетленное Зерно Зерно Зерно?.. Какое Слово?.. Иль не знаю?.. не дано?.. Иль не дано?.. Какое Слово?..

А река течет течет течет о боже…

Какое Слово?..

…Шейх Абдулла глядел на воду реки и слился с нею… Теченье! Шейх Хайрулла глядел на пламя костра и вошел в огонь… Горенье!.. Шейх Файзулла глядел на землю и сошел в нее… Тленье!.. Шейх Нарзулла глядел в небеса и стал птицей… Паренье!.. Шейх суфий Баязид Бастами глядел в душу и узрел Бога… Озаренье!.. Я глядел и в реку и в костер и в землю и в небо и в душу… И что?.. Тленье!..

Не уходи не уходи волна блаженная блаженная блаженная…

Да! да! да! да да да… Но какое Слово пред Уходом? Но какое не не не не уходящее во гробы?..

…О Раис Абу Али ибн Сина мой Учитель мой Усопший вы речете: не забудь вовек того кто хоть однажды напоил тебя водою!..

Это Слово?..

Но я говорю: не забывай о тех которых ты не напоил не одарил последнюю водою… А таких много…

Это Слово?.. Боже боже други ивовые склонные не знаю!.. я в истоме смертной лени пене дрожи… отпустите… отпустите тихо молча молча молча… нескорбно… я не знаю… отпустите… не стойте у Исхода Перехода… Отпустите други ивовые склонные… отпустите во гробы… О боже!.. Какое какое какое Слово?.. Больно Боже!.. И занозы ранят кожу! И у ложа вьются саванные пчелы!.. Боже!.. боже боже боже… Но какое слово?

Шейх Абу-Саид блаженный вы воскликнули в мечети в хмельной слепой проповеди: господь помоги мне!.. О Господи как одинок я! одинок о боже!..

Это Слово?..

Но я скажу скажу скажу: а караван завечерел… А жизни караван моей завечерел а потемнел а поредел а поредел… а уходит а уходит а уходит… тонет тонет… тонет…

Но я любил иные караваны… я любил иных прохожих человеков… я любил иные караваны жизни… я любил захожие прохожие караваны непрожитые на непрожитых дорогах… я люблю их и на этом ложе… я люблю иные караваны и на этом и на этом ложе… и они не проходят и они не уходят и не одинок я Боже… и не одинок о други мои ивовые склонные влюбленные…

И караван уходит мой а иные… близкие прохожие чужие но родные не уходят… не уходят… не уходят… И мои колокольцы оборваны а их несметны их бессмертны колокольцы их доносятся… поют… их колокольцы не уходят… не уходят… не уходят… Да Господь да я любил прохожих чуждых и люблю их на последнем ложе… Да мои последние осталые согбенные святые други мои склонные!.. Да Господь да в мире нет нет нет прохожих… есть лишь близкие родные… Есть лишь родные… лишь кровные!.. Да Боже!.. Вон… я слышу… колокольцы… хлебный караван в Кашгар уходит… Господи молю тебя… Дай миновать ему огузов стрелы хлесткие морозные заспинные разбойничьи охотничьи… Дай и огузам… чтобы не споткнулись чтоб не захлебнулись пеной смертной алой их ахалтекинцы-кони кони кони!.. Дай о Боже!.. Это Слово? это слово это слово?.. Это Слово?.. Боже?.. Какое?.. не не не не уходящее во гробы?..

…А река течет течет течет течет… а не уходит… а уходит…

Слово?.. Пред Исходом… Други склонные… не знаю… други ивовые тихие отпустите во гробы!.. молча… Слово?..

…И я совершил хадж в Мекку… к Каабе… и я шел за Словом божьим… И я шел шел шел за Словом… а оно во мне похоронено… а куда ходить когда душа померзла поморожена… а я шел за Словом… а оно во мне схоронено схоронено схоронено… обронено обронено…

И я шел и видел безбожные ослепшие блаженные бражные народы… народы без книги без храмов божьих…

И я шел и видел сады несметные ярых плодов яблок… слив… персиков… необозримых… несобранных… червивых… упоенных… палых… уходящих слепо в землю жирную бездонную…

И я видел бражных заблудших блаженных садовников… апостолов садов заброшенных… плодов червивых неподобранных… апостолов бражных слепцов-народов…

И я шел в народах бражных пьяных от вин несметных млечных медовых сонных быстроногих плодов несобранных…

И я шел в народах безбожных бражных пьяных палых… в червивых плодах несобранных… идущих в землю безымянную бездонную…

И были пьяны сады… и плоды… и садовники апостолы… и народы… и черви бездонные…

И один из них садовник-китаец сказал мне: куда идешь?.. Что дальше этих млеющих садов?.. слепых заглохших сладких липких медовых?.. Куда идешь?.. Мои сады — и есть сады необозримые истин божьих! Мои медовые сады — и есть сады божьи!.. Мои народы бражные лежащие медовые и есть народы божьи божьи божьи!.. И куда уходишь?..

Тут Слово!..

И лежали бражные ослепшие медовые пророки в садах народов палых бражных медовых!.. И лежали бражные ослепшие медовые заблудшие пророки апостолы садовники!.. И куда уходишь?.. Тут сад истин божьих!.. Тут Слово!.. И куда уходишь?..

Тут слово?..

Но гляди садовник-бражник но гляди: твои сады… твои плоды… твои народы червем вьющимся густым источены исхожены изрыты… разворочены… о боже!.. Но гляди Садовник: из ноздри твоей измятой пыльной пьяной червь сырой жемчужный вьется хлещет льется не уходит… в очи очи дымчатые дымчатые восковые восковые одурманенные просится… о боже!..

Это Слово?..

И ушел я…

И там было поле золотых подсолнухов высоких… И иные пали тяжко тяжко сонно надломились от собрания слепых избыточных семян теснящихся огромно оголтело жаждущих исхода… И их приняла земля глухая муравьиная бездонная… А иные стояли златоглавые златоосененные вольные солнечные… озаренные… божии… стояли устремленные… средь пригнетенных истомленных семенами поглощенных…

И я вспомнил те сады… того китайца Садовника… те бражные безбрежные народы… И поклонился помолился тем тем тем подсолнухам убереженным легким озаренным… ненадломленным… И зашатаются стволы народов… И будут палые… и будут сбереженные… О боже!.. Это Слово?..

Други ивовые!.. не знаю… отпустите во гробы…

И поле подсолнухов меркло!.. И поле подсолнухов млело!.. И отошло навечно отболело!.. Не уходи не уходи блаженное… а оно плещется стоит златотелое златотелое златотелое… а меркнет меркнет меркнет… а не меркнет…

А мудрец речет а река течет… А мудрец речет как река течет…

…Не уходи не уходи волна волна блаженная а она уходит… а она не уходит…

Это Слово?..

Отпустите други други други склонные… Оставьте одного на ложе!.. Други други молчные… уходите?.. согбенные уходите покорные… А Слово?.. Но!.. чу!.. чу… иль слышу? иль послышалось иль встало иль явилось Слово?.. Стойте! Погодите… Может? может? может?.. Иль оно простое как родник лежащий у дороги?.. как родник поящий у дороги?.. Чу!..

Слово? иль шевельнулось донеслось? иль просится иль просится скребется как младенец близящийся из утробы из утробы?..

Чу!.. Я шел к Каабе к Камню Черному Небесному я шел к Пресветлому Аллаху… шел к Аллаху… шел к Аллаху… Я взял с собой в дорогу двух верблюдов… двух ослов… двух верных слуг… земных простых азгабов… Я шел по нищим землям… странам… берегам народам племенам закатным…

Я хадж совершал… я совершал творил завет-закят… я одарял обильных нищих каландаров-дервишей святых последним подаяньем… Я подавал… я отдавал… я милость садака творил… я все раздал… со всеми распрощался… Я нищим подарил верблюдов… и ослов… и отпустил на волю преданных слуг азгабов… и они плакали прощаясь… и я плакал… Я был поэтом имамом нишей страны и я стал нищим и мне легко и вольно было глядеть в нищие глаза нищим дехканам… И поклонился тем подсолнухам стоящим небогатым… И я был нищим поэтом имамом нищей страны… и мне было светло и вольно и блаженно и я глядел в глаза дехкан… и я ел и спал с ними на камышовых циновках на кошмах на курпачах па глиняных суфах… и мне было светло и блаженно… и я был нищим вольным поэтом имамом нищей родины державы неоглядной…

И я не боялся глядеть в глаза дехканам… И я не прятал глаз своих… И они чуяли… И знали… И пиалой последнего каймака провожали… И резали последнего петуха раннего глашатая… И плов варили и кишлак спал и кишлак без петуха-глашатая оставался…

…И лишь нищий будет осенен в народе нищем неоглядном!.. Лишь нищий будет осенен глаголами горящими!.. палящими!..

Омар ибн-уль Харис говорит, что пророк Мухаммад по смерти своей не оставил ни динара… ни дирхема… ни раба… ни рабыни и ничего иного, кроме старого мула, оружия и лука, которые он завещал беднякам и близким. Да!.. И лучше кишлаку остаться без петуха, чем державе без поэта-имама-глашатая…

И кишлак спал спал спал без петуха-глашатая оставшись… Но иные уж не спали! уж не спали! уж не спали! А поэт имам а нищий лишь поэт имам лишь нищий Ты Петух Глашатай ранний Отчины Державы неоглядной спящей спящей спящей… Да! Лишь нищий ты Глашатай нищей отчины державы неоглядной!.. Шайдилла!..

И я с улыбкою роздал все!.. И!.. Нищим стал я стал я… О Боже слово! слово! слово! Слово дай мне!.. И Оно вставало… и давалось…

Чу!.. И я пришел к Каабе нищим пыльным немощным улыбчивым дервишем-странником… И там у Каабы стоял дервиш певец-маддох Ходжа Зульфикар в суфийском рубище-хирке и он был изрыт изъеден оспой и был слеп и он пел пел пел и раздольные пьяные тучные жилы на шее его были как реки моей Азии в наводненье… И он пел… и жилы на шее его были как мои реки в наводнение…

И ветер из садов полдневных предпустынных прян прян прян

И мул сомлел на сонной солнечной дороге словно плод падуч червив

плакуч текуч в пыль пал пал пал пал пал

Пророк сидит в тени разбуженных внимающих аллаховых

разъятых разморенных всевеющих всевеющих чинар чинар чинар

Пророк полощет ноги дальние в арыке млечном мяклом

истекающем из плотских из живых телесных лестных млечных

рисовых полуденных полей полей полей

Пророк полощет ноги в рисовом сомлелом тленном илистом арыке

Пророк полощет ноги в месиве текучем терпком солнечном арыке

Пророк полощет ноги в лепетном густом лиющемся внимающем

арыке

Дехкане сходятся в полях забыв мотыги голубые голубые

Летают вьются уповают горлицы пустыни горлицы младые голубые

Дехкане внимают у тенистого арыка

Пророк смугл сметлив иноязык улыбчив здешним запыленным

тих верблюжьим отрешенным опаленным ликом ликом ликом

Речет: человеки родичи о человеки братия воспомните Аллаха

если если веет веет тлеет тлеет из пустыни

если в садах изникли измлелп плоды червивые святые пустынные

Воспомните Аллаха опуская ноги скоротечные в нетленные

арыки рисовые илистые пряные святые

Воспомните Аллаха сотворив намаз среди всевидящих полей полей

полуденных молитвенных

Воспомните Аллаха человеки братья ибо близок ибо близок ибо

ближе сына ближе риса ближе поля ближе голубой мотыги ближе

ближе и слышнее смертней бьющей темной под родимой кожей

ближе ближе сонной сонной жизни жилы жилы жилы ближе

Воспомните Аллаха ибо ближе смерти ближе терпкого хладящего

арыка

Воспомните Аллаха ибо ближе гробовой мазаров течной сыпкой

глины глухой глины

Воспомните Аллаха ибо преходящ пророк текуч как плод а

Аллах как небеса плеяд ночных живых проливчатых рассыпчатых

недвижен о недвижен

Воспомните ибо срок близок!

А человек двояк как мул: в нем ангел вьет крылом а дьявол

бьет копытом

Воспомните Аллаха человеки азьи Азии мечети высшей

донебесной всесвятой Мечети Всеединой материнской

Материнской!

Потом пророк восстал от хладного от млечного блаженного

смиренного арыка

И к мулу медленно пошел в пыли цветущей выходящей

восстающей превелико

Дехкане молчно стадно свято не решались вслед ему глядеть

лишь осененно озаренно кротко озираясь дико дико дико

Он шел он шел одним крылом играючи вия паря

Он шел он шел другим вздымая пыль хромаючи копытом

Шел шел Пророк играючи крылом небесным и хромаючи земным

косым копытом

Шел Пророк шел шел Глаголы пронося над человеками забытыми

над божьими над смутными влачил Глаголы святые

спасительные

Шел пророк с крылом небесным шел с земным копытом

Святые Азьи возносясь за небеса витали пыли

Витали Азьи пыли

Витали святые пыли

Он пел пел пел и раздольные пьяные тучные жилы на шее его были как мои реки в наводненье…

И он почуял меня и сказал: отдай все, что у тебя есть… Сверши святое подношенье…

Тогда я сказал: я все отдал… У меня ничего нет, кроме этого старого пыльного тела…

Тогда он улыбнулся слепым лицом и опавшие его жилы на шее вновь налились тучной тесной кровью и стали как мои реки вешние…

И пыль лежала на очах устах пророка пыль лежала

И пыль лежала на очах устах пророка пыль лежала пыль лежала

И на градах плодовой Азии отринувшей Аллаха пыль лежала

необъятная несметная лежала

И на градах селеньях Азии пыль лежала пыль аллахова святая

пыль лежала

И заметала очи и уста пророка заметала заметала заметала

И заметала пыль поля дехкан мазары мавзолеи шейхов заметала

заметала

И заметала минареты палые мечетей заметенных сокрушенных

заметала заметала заметала

И заметала след пророка на дорожном камне отпечатанный

стопой стопой

печальной уходящей пыль святая заметала выметала уносила

След текучий след плакучий вынимала заметала заметала

заметала

И заметала муэдзина рот скорбящий заметала заметала заметала

И заметала азью пыль палящая всеуносящая всеусыпляющая

азью азью заметала

И мухи каменные берегов нагих песчаных на уста пророка

налипали окаянно

И заметала азью пыль палящая всеуносящая всеусыпляющая

азью азью заметала пыль слепая пыль святая усыпляла

усыпляла утоляла

И мухи каменные на уста пророка налипали опаляли жалили

у рек форелей хладных выжидающих хрустальными очами

о очами о очами

Тогда пророк разъял уста и начертал в пыли глаголы сонными

заблудшими недужными перстами о перстами о перстами

И начертал глаголы: человеки азьи человеки о воспомните

Аллаха

О воспомните Аллаха человецы мати азьи азьи азьи

И начертал на мертвой мерклой мяклой всепобедной пыли пыли

пыли:

Человеки вспомните Аллаха ибо близок близок срок о человеки

ибо близко близко близко златоизливающее златоуморяющее

жало

Его Жало

Иль льнут иль липнут иль казнят мирьяды жгучих желчных

златоос в распадах златодынь средь пыльных мутных смутных

азии языческих провидческих нощных немых уснулых навек

дервишей базаров иль мазаров иль мазаров

И начертал: о человеки будьте как форели вольных горных

родников форели со хрустальными очами выжидающими свято

свято свято

О человеки о воспомните Аллаха!

И налетели пряны ветры из садов плодоточащих из пустынь

барханов длящихся моляще

И налетали ветры и духмяные сопрелые и налетали и песчаные

небесные песчаные песчаные песчаные

И размывали разрушали пыли Азии и размывали разносили

размывали

И размывали обнажали города селенья реки дерева поля мазары

тленной терпкой вечной вечной скоротечной течной Азьи Азии

И лишь лежали неразмытые невзятые глаголы лишь лежали на

текучих преходящих пылях на текучем погребенном теле теле Азьи

Азии

О человеки о воспомните Аллаха о Аллаха о Аллаха у Аллаха

у Аллаха

И лишь сии Глаголы неразмытые лежали неоглядно не плескались

а лежали а лежали

Со бренных уст пророка взятых вязких скорых каменные мухи

вьясь виясь свиваясь не слетали не спадали не спадали

проникали побеждали уста святые

А улыбался а пророк очами погребальными играючи

А пророк улыбался очами пылящими

А улыбался чистыми очами форелей хрустальных

А улыбался чистыми очами

Блаже!

И он умолк и жилы на его шее опали и он чуял меня и сказал: сверши сверши святое подаянье!.. Отдай последнее!.. Воспомни Аллаха!.. Перед гробом! перед пылью! перед тленом! перед прахом!.. И сверши святое подаянье!.. Не забывай о дервишах, ибо под видом дервишей приходят Ангелы божьи!.. Ибо и Хызр святой приходит в дряхлом рыхлом золоте дороги!.. Сверши подаянье!..

И я сказал: я все отдал… И только тело старое осталось!

Но! О Шайдилла! о боже боже! Ты же знаешь! Боже! Больно!.. И занозы ранят кожу!.. Но слова те ранят ранят жалят жалят душу душу душу!.. Но! но! но! но! но! о други склонные… последние… о кровные… о Боже дай успеть!.. И я скажу То Слово! То! то! то! не уходящее не уходящее во гробы!..

И я сказал: я все отдал… И только тело старое осталось!.. осталось… Я все отдал!..

Нет!.. я лгал и он почуял… и ушел с кривым грушевым посохом… И жилы шеи усохли схлынули умолкли… Он почуял и умолк и ушел и сгорбился…

О Боже!.. И досель сгораю я от слов своих на этом ложе смерти ложе! боже!.. И досель о боже тошно тошно тошно! други склонные мои и мне тошно тошно! и досель он горбится он горбится уходит чуя чуя зная зная он уходит…

Я сказал: я отдал все… ослов верблюдов слуг азгабов… все я отдал… Только тело старое осталось… отдал отдал… все я отдал… Нет!.. Еще была лепешка!.. Самаркандская! обсыпанная маком! млечная молочная лепешка потаенная в узорчатом хурджине малом ветхом сшитом Биби-Ситоры святою рукою… Да!.. еще была лепешка… потаенная… о други други ивовые склонные… была была лепешка потаенная… Да… я взял ее пронес чрез все дороги… чтоб окунуть размять в святом Зем-Земе… в божием источнике!.. Чтоб съесть ее в воде священной растворенную!

И вот я опускаю лепешку потаенную в источник… и вот я опускаю лепешку в источник божий… и вот я опускаю лепешку в источник… а она сохлая жесткая жестокая… И вот я опускаю лепешку в источник… а она сохлая а она жесткая… а она жестокая… а она не мокнет… а она сохлая… И вот я беру ее в рот а она пылится… крошится… а она не идет… а она зубы крушит крошит ломит… а она не дается… И вот я беру ее в рот… а она сохлая жесткая… а она не идет… а она не дается…

Боже!.. дай прозреть на смертном ложе ложе ложе… боже!..

И вот я бегу в песке… в пыли тревожной мекканской святой пророческой… И вот я ищу певца-маддоха… но о, и ушел… а у меня в руке сохлой сохлая жесткая лепешка потаенная… Други склонные ивовые… кровные… пойдите в Мекку… найдите маддоха… отдайте лепешку… вон она в узорчатом хурджине сшитом Биби-Ситоры далекою рукою… Други ивовые склонные… Отдайте последнее… последнюю… Отдайте лепешку… отдайте лепешку… отдайте лепешку…

Вот Оно!.. Вот Слово не не не не уходящее во гробы гробы гробы гробы… Вот Слово не уходящее во гробы… Все!.. Боже!.. боже…

А река течет течет течет течет… а она не уходит… уходит уходит уходит…

Боже!..

…Во имя Аллаха милостивого милосердного!.. Да благословит Аллах господина нашего Мухаммада! Ля-илляха иль-Аллаху Мухаммад Расуль Улла! Ля-илляха иль-Аллаху Мухаммад Расуль Улла!.. Нет Бога кроме Аллаха и Мухаммад пророк Его!.. Да!..

Я сказал Фатиху!.. Я имам Гияс ад-Дин Абу-л-Фатх Омар ибн Ибрахим я сказал Книгу Откровений. Я сказал Книгу Моей Жизни. Я сказал Книгу Моей Смерти…

…Не уходи не уходи не уходи волна волна волна блаженная блаженная блаженная!..

Не уходи Волна Блаженная!.. А она не уходит… уходит уходит уходит… Боже!

1973