Это старый город, и он уже не в лучшем виде, так же, как и озеро, рядом с которым он был построен, но есть районы, которые все еще выглядят довольно мило. Старожилы, вероятно, согласились бы, что самым красивым районом является Шугар-Хайтс, а самая красивая улица в нем — Ридж-роуд, которая плавно спускается от Колледжа искусств и наук Белла к Дирфилд-парку, расположенному двумя милями ниже. По Ридж-роуд проходит множество красивых домов, некоторые из которых принадлежат преподавателям колледжа, а некоторые — успешным жителям города: врачам, юристам, банкирам и топ-менеджерам бизнес-компаний. Большинство из этих домов представляют собой безупречно окрашенные викторианские постройки с изогнутыми окнами и изобилием декора.

Парк, где заканчивается Ридж-роуд, не так велик, как тот, что расположен прямо в середине Манхэттена[1], но несильно отстаёт от него. Дирфилд — это гордость города, и отряд садовников поддерживает его в великолепном состоянии. Да, есть запущенный западный участок возле Ред-Бэнк-авеню, известный как Тикетс, где иногда после наступления темноты можно наткнуться на тех, кто ищет или продает наркотики, и где иногда случаются ограбления, но Тикетс — это всего лишь три акра из 740. Остальные покрыты травой, цветами и пронизаны дорожками для влюбленных и скамейками, где старики читают газеты (теперь все чаще и чаще на электронных устройствах), а женщины болтают, иногда качая своих младенцев в дорогих колясках. Есть два пруда, и в одном из них иногда можно увидеть мужчин или мальчиков, плывущих на лодках с дистанционным управлением. В другом плавают туда-сюда лебеди и утки. Также имеется детская площадка. На самом деле есть всё, кроме общественного бассейна; время от времени городской совет обсуждает эту идею, но ее постоянно откладывают. Лишние расходы, сами понимаете.

В этот октябрьский вечер тепло для этого времени года, но мелкий дождик заставляет всех сидеть дома, кроме одного рьяного бегуна. Этого человека зовут Хорхе Кастро, он преподаватель писательского мастерства и латиноамериканской литературы в колледже. Несмотря на свою специализацию, он родился и вырос в Америке; Хорхе любит говорить людям, что он американец, как яблочный пирог.

В июле ему исполнилось сорок лет, и он больше не может обманывать себя тем, что он всё еще тот молодой лев, который добился мгновенного успеха со своим первым романом. Сорок — это тот возраст, когда нужно перестать врать себе, что ты еще хоть в чем-то молод. Если ты этого не делаешь, если подписываешься на такую лабуду, как "сорок — это новые двадцать пять", начнется твое падение. Сначала немного, но потом все больше, и в один прекрасный момент тебе пятьдесят с животом, свисающим через пояс, и таблетками от холестерина в аптечке. В двадцать тело всё прощает. В сорок прощает на время, в лучшем случае. Хорхе Кастро не хочет дождаться пятидесяти лет и обнаружить, что он превратился в еще одного жирного американского мужика.

С сорока лет нужно уже начинать заботиться о себе. Нужно поддерживать машину, потому что ее не обменяешь. Поэтому по утрам Хорхе пьет апельсиновый сок (там калий), за ним следует почти каждодневная порция овсянки (антиоксиданты), и раз в неделю он употребляет красное мясо. Когда ему хочется перекусить, он открывает банку сардин. Они богаты Омегой-3 (кроме того, вкусны!). По утрам он делает простые упражнения, а вечерами бегает, не переусердствуя, но проветривая свои сорокалетние легкие и давая своему сорокалетнему сердцу шанс проявить себя (пульс в покое: 63). Хорхе хочет выглядеть и чувствовать себя на сорок, когда ему будет пятьдесят, но судьба любит подшутить. Хорхе Кастро не встретит даже свой сорок первый день рождения.

С приходом коронавируса приложение Зум сделало скачок в своем развитии. Когда Холли начинала им пользоваться (в феврале 2020 года; кажется, что с той поры прошло гораздо больше семнадцати месяцев), соединение могло разорваться, стоило хотя бы косо взглянуть или неверно задышать. Иногда можно было увидеть своих собеседников по Зуму, иногда нет; иногда они мерцали в головокружительной безумной лихорадке.

Холли Гибни является страстной поклонницей кино (хотя она не была в кинотеатре с прошлой весны), и с удовольствием смотрит как голливудские блокбастеры, так и артхаусные фильмы. Одним из ее любимых фильмов восьмидесятых годов является "Конан-варвар", а ее любимая фраза из этого фильма произнесена второстепенным персонажем. "Два или три года назад", — говорит торговец о Сете и его последователях, — "они были всего лишь еще одной сектой змеиного культа. Теперь они повсюду".

Про Зум можно сказать примерно то же. В 2019 году это было всего лишь очередное приложение, которое сражалось за лишний глоток воздуха с такими монстрами, как ФейсТайм и ГоуТо Митинг. Теперь же, благодаря ковиду, Зум так же широко распространен, как и змеиный культ Сета. Дело не только в улучшенных технологиях. Улучшились и продакшн-ценности. Похороны через Зум, на которых присутствует Холли, — почти как сцена из телевизионной драмы. Основное внимание, конечно, уделяется каждому выступающему, восхваляющему дорогую усопшую, но время от времени случаются видеопереходы и к скорбящим у себя дома.

Но не к Холли. Она отключила свою видеокамеру. Она стала лучше и сильнее, чем была раньше, но она по-прежнему глубоко закрытый человек. Ей известно, что нормально быть грустным на похоронах, плакать и онеметь от волнения, но она не хочет, чтобы кто-нибудь видел ее такой, особенно ее деловой партнер или друзья. Ей не хочется, чтобы они видели ее красные глаза, спутанные волосы или трясущиеся руки, когда она читает свою надгробную речь, которая настолько коротка и честна, насколько возможно. Больше всего ей не хочется, чтобы ее видели курящей сигарету — после семнадцати месяцев ковида она снова начала курить.

Теперь, по окончании службы, на ее экране появляется видеоряд с покойной в разных позах и разных местах, а Фрэнк Синатра поет "Спасибо за память". Холли не выдерживает этого и нажимает кнопку "ПОКИНУТЬ". Она еще раз затягивается сигаретой и когда тушит ее, звонит телефон.

Ей не хочется ни с кем разговаривать, но звонит Барбара Робинсон, и ей придется ответить на этот звонок.

— Ты ушла, — говорит Барбара. — Даже черного квадрата с твоим именем не осталось.

— Мне никогда не нравилась именно эта песня. И в любом случае, всё уже закончилось.

— Но ты в порядке, да?

— Да. — Не совсем так; Холли не знает, в порядке ли она или нет. — Но прямо сейчас мне нужно... — Какое слово подойдет для Барбары? Какое слово позволит Холли завершить разговор, прежде чем она потеряет самообладание? — Мне нужно переварить.

— Понятно, — говорит Барбара. — Я примчусь мгновенно, если захочешь, не глядя на локдаун.

Хотя официально локдаун не объявлен, де-факто он есть, и они обе это знают; их губернатор решительно настроен защищать свободу личности, неважно, сколько тысяч людей может заболеть или умереть. Слава Богу, большинство людей все равно принимают меры предосторожности.

— Нет нужды в этом.

— Хорошо. Я знаю, Холс, сейчас тяжелое время, но ты держись. Бывали времена и похуже. — Возможно (почти наверняка), она думает о Чете Ондовски, который в конце прошлого года совершил короткое и смертельное путешествие по шахте лифта. — На подходе ревакцинация. Сначала для людей с плохой иммунной системой и людей старше шестидесяти пяти лет, но я слышала в школе, что к осени она будет доступна всем.

— Звучит хорошо, — говорит Холли.

— И бонус! Трампа больше нет.

«Который оставил за собой страну, воюющую саму с собой», думает Холли. И кто сказал, что он не появится вновь в 2024 году? Она вспоминает обещание Арни из "Терминатора": "Я вернусь".

— Холс? Ты там?

— Я здесь. Просто думаю. — Думаю об еще одной сигарете. Теперь, когда она снова начала курить, ей всё время их не хватает.

— Хорошо. Я люблю тебя и понимаю, что тебе нужно личное пространство, но если ты не перезвонишь сегодня или завтра, я позвоню тебе снова. Честное предупреждение.

— Поняла, — говорит Холли, завершая разговор.

Она протягивает руку к пачке сигарет, затем отодвигает ее, кладет голову на скрещенные руки и начинает плакать. В последнее время ей приходится много плакать. Слезы облегчения после победы Байдена на выборах. Слезы ужаса и запоздалая реакция после того, как Чет Ондовски, монстр, притворявшийся человеком, упал в шахту лифта. Она плакала во время и после штурма Капитолия — эти слезы были слезами ярости. Сегодня слезы горя и утраты. Но это еще и слезы облегчения. Это ужасно, но по-человечески понятно.

В марте 2020 года коронавирус пронесся почти по всем домам престарелых штата, в котором выросла Холли и в котором она, кажется, останется навсегда. Для дяди Холли Генри это не было проблемой, потому что в то время он все еще жил с матерью Холли в Медоубрук-Эстейтс. Уже тогда дядя Генри начал терять свой рассудок, о чем Холли пребывала в счастливом неведении. Во время ее редких визитов он казался вполне нормальным, и Шарлотта Гибни держала свои опасения по поводу брата строго при себе, следуя одному из величайших невысказанных правил жизни этой дамы: если ты о чем-то не говоришь, если ты этого не признаешь, этого не существует. Видимо, по этой причине она никогда не проводила с Холли разъяснительную беседу, когда той было тринадцать лет и у нее начала расти грудь.

К декабрю прошлого года Шарлотта уже не могла не замечать слона в комнате, которым на самом деле был ее слабоумный старший брат. Примерно в то время, когда у Холли начали появляться подозрения, что Чет Ондовски не просто местный телевизионный репортер, Шарлотта заручилась поддержкой своей дочери и ее друга Джерома, чтобы они помогли перевезти дядюшку Генри в приют для пожилых людей в «Роллинг-Хиллз». Примерно в то же время в Соединенных Штатах начали появляться первые случаи так называемого варианта ковида «Дельта».

Санитар из «Роллинг-Хиллз» сдал положительный тест на этот новый и более заразный вариант ковида. Он отказался от вакцинации, заявив, что в ней содержатся кусочки эмбриональной ткани абортированных детей — он прочитал это где-то в Интернете. Его отправили домой, но вред он уже успел нанести. Дельта разгулялась по «Роллинг-Хиллз», и вскоре более сорока пожилых страдали от этой болезни в различной степени. Дюжина скончалась. Дядя Генри не был в их числе. Он даже не заболел. Его вакцинировали дважды — Шарлотта протестовала, но Холли настояла, — и хотя у него был положительный тест, у него не было даже насморка.

Зато умерла Шарлотта.

Будучи ярой сторонницей Трампа (о чем она трубила дочери при каждом удобном случае), она отказывалась делать прививки и даже носить маску (за исключением Крогера и местного банковского отделения, где это строго требовалось. Для таких случаев Шарлотта припасла ярко-красную маску с надписью "MAGA"[8]).

4 июля Шарлотта участвовала в антимасочной акции в столице штата, размахивая плакатом с надписью "МОЕ ТЕЛО — МОЙ ВЫБОР" (высказывание, которое не помешало ей категорически выступать против абортов). 7 июля она потеряла обоняние и начала кашлять. 10 июля ее поместили в больницу Мерси, расположенную в девяти кварталах от центра по уходу за престарелыми «Роллинг-Хиллз», где с ее братом все было в порядке... по крайней мере, физически. 15 июля ее подключили к аппарату искусственной вентиляции легких.

Во время последней короткой и беспощадной болезни Шарлотты Холли пообщалась с ней по Зуму. До самого конца Шарлотта продолжала утверждать, что коронавирус — это выдумка, обман, а у нее просто тяжелый случай гриппа. Она умерла 20 июля, и только благодаря усилиям партнера Холли, Пита Хантли, ее тело не оказалось в грузовике-рефрижераторе, служившем пристройкой к моргу. Вместо этого ее доставили в похоронное бюро Кроссмана, директор которого быстро организовал похороны через Зум. За полтора года пандемии у него накопился богатый опыт проведения подобных заключительных телеобрядов.

Холли выплакала все глаза. Она думает посмотреть фильм, но эта идея ее не привлекает, что случается редко. Она думает прилечь, но с тех пор, как умерла Шарлотта, она и так много спала. Видимо, так ее разум справляется с горем. Она не хочет читать книгу. Она сомневается, что сможет уловить смысл слов.

Там, где раньше была ее мать, теперь пустота, вот и все. У них были сложные отношения, которые только ухудшились, когда Холли начала отдаляться. Ее успех в этом деле во многом был заслугой Билла Ходжеса. Когда Билл умер от рака поджелудочной железы, горе Холли было сильным, но горе, которое она испытывает сейчас, глубже и сложнее, потому что любовь Шарлотты Гибни, давайте говорить начистоту, душила и подавляла, в этом она была специалисткой. По крайней мере, когда дело касалось ее дочери. Их отчуждение только усугубилось разногласиями по поводу бывшего президента, которого Шарлотта искренне обожала. За последние два года у них было немного встреч, последняя из которых состоялась в прошлое Рождество, когда Шарлотта приготовила всё, что, по ее мнению, было любимыми блюдами Холли, каждое из которых, однако, напоминало Холли о ее несчастном, одиноком детстве.

На ее столе два телефона, личный и рабочий. У детективного агентства "Найдем и сохраним" хватало работы во время пандемии, хотя вести расследования стало сложнее. В ее рабочем телефоне и телефоне Пита Хантли записано сообщение о том, что агентство будет закрыто до 1 августа. Она подумывала добавить "из-за смерти члена семьи", но решила, что это никого не касается. Сейчас она проверяет рабочий телефон на автопилоте.

Она видит, что за те сорок минут, пока она была на похоронах матери, ей позвонили четыре раза. Все с одного номера. Звонивший также оставил четыре голосовых сообщения. Холли на мгновение задумывается о том, чтобы просто стереть их; желания браться за дело у нее не больше, чем посмотреть фильм или прочитать книгу, но она не может этого сделать, как не может оставить криво висящую картину или неубранную кровать.

Просто прослушать не обязывает перезвонить, говорит себе Холли, и нажимает кнопку воспроизведения первого голосового сообщения. Оно поступило в 13:02, примерно в то время, когда началось последнее шоу Шарлотты Гибни.

На этом сообщение обрывается. Конечно, Холли знает Иззи Джейнс, она была напарницей Пита, когда тот еще служил в полиции, но не это поражает ее в сообщении. Что поражает, и очень сильно, так это то, насколько Пенелопа Даль похожа на покойную мать Холли. Дело не столько в голосе, сколько в ощутимой тревоге в голосе. Шарлотта почти всегда была чем-то обеспокоена и передала эту постоянную грызущую тревогу своей дочери, как вирус. Как и ковид, собственно.

Холли решает не слушать остальные сообщения беспокойной и встревоженной Пенелопы. Даме придется подождать. Пит вряд ли будет заниматься расследованием какое-то время; он сдал положительный тест на ковид за неделю до смерти Шарлотты. У него было две вакцинации, и ему не слишком плохо — говорит, что это больше похоже на простуду, чем на грипп, но он находится на карантине и пробудет там еще некоторое время.

Холли стоит у окна гостиной своей аккуратной квартирки, глядя на улицу и вспоминая последний ужин с матерью. «Настоящий рождественский ужин, как в былые времена!» — сказала Шарлотта, радостно и возбужденно, но с постоянной пульсирующей тревогой. Настоящий рождественский ужин состоял из сухой индейки, картофельного пюре с комочками и дряблых пучков спаржи. Да, и из крошечных бокалов вина «Моген Дэвид». Как ужасен был тот ужин и как ужасно, что он был для них последним. Сказала ли Холли "Я тебя люблю, мам" перед тем, как уехать на следующее утро? Наверное, сказала, но она точно не помнит. Единственное, что она помнит наверняка, это облегчение, которое она почувствовала, когда свернула за первый угол, и дома ее матери больше не было видно в зеркале заднего вида.

Холли подъезжает к муниципальной парковке на Четвертой улице, в полуквартале от Фредерик-билдинг. Она протягивает карточку, шлагбаум поднимается, и она заезжает. На часах 8:35 утра, до назначенной встречи с Пенни Даль еще почти полчаса, но и Даль приехала пораньше. Её "Вольво" трудно не заметить. С обеих сторон и сзади машины приклеены большие фотографии её дочери. На заднем стекле написано (вероятно, с нарушением правил дорожного движения, думает Холли): "ВИДЕЛИ ЛИ ВЫ МОЮ ДОЧЬ", "БОННИ РЭЙ ДАЛЬ" и "ЗВОНИТЕ 216-555-0019".

Холли паркует свой "Приус" рядом с ней. Мест в парковке предостаточно; раньше к 9 утра тут бывала такая теснота, что на въезде вешали табличку "ИЗВИНИТЕ, МЕСТ НЕТ", но это было до пандемии. Теперь многие работают из дома, полагая, что у них всё ещё есть над чем работать. И если они не слишком больны для работы. Больницы на какое-то время опустели, но затем пришла Дельта с полным арсеналом трюков и уловок. Они ещё не заполнены под завязку, но дело движется к этому. К августу пациенты, наверное, снова будут спать в коридорах и столовках.

Поскольку миссис Даль нигде не видно, а Холли пришла рано, она закуривает сигарету и ходит вокруг «Вольво», изучая фотографии. Бонни Даль красива и старше, чем предполагала Холли. Лет двадцати пяти, плюс-минус. Возможно, отчасти из-за того, что Даль ездила в библиотеку Рейнольдса и обратно на велосипеде, это заставило Холли думать, что она моложе. Остальное было связано с тем, насколько голос Пенни Даль напоминал Холли голос её покойной матери. Она думала, что Бонни будет выглядеть примерно так же, как Холли в девятнадцать-двадцать лет: втянутое лицо Эмили Дикинсон, волосы, собранные в пучок или хвост, фальшивая улыбка (Холли ненавидела, когда её фотографировали, и по-прежнему ненавидит), одежда, призванная не просто уменьшить её фигуру, а сделать её невидимой.

Лицо этой девушки открыто миру, улыбка широкая и солнечная. У неё короткие светлые волосы. Фотографии на боках машины сделаны в анфас, но на фото, что на заднем стекле, Бонни едет на велосипеде, в белых шортах с вырезами по бокам и топе на тонких бретелях. Никакой телесной осознанности.

Холли докуривает сигарету, наклоняется, тушит ее о тротуар. Дотрагивается до почерневшего кончика, чтобы убедиться, что он холодный, затем кладет ее в урну для мусора возле калитки. Она кладет в рот мятную конфету "Лайф Сейвер", надевает маску и идет к зданию, в котором она работает.

Эм совсем не нравится эта пленница.

Не то, чтобы ей нравился Кэри Дресслер, и она терпеть не могла Кастро, этого педика-латиноса. Однако, эта девушка, Эллен Краслоу, отличается от них обоих. Может, потому что она женщина? Эм так не считает.

Она спускается по лестнице в подвал, неся перед собой поднос. На нем полтора фунта сырой печени, плавающей в собственном соку. Цена в Крогере[19]: $3.22. Мясо сейчас такое дорогое, а последний кусок пропал зря. Она спустилась и обнаружила, что он кишит личинками и мухами. Как они попали в эту запечатанную комнату, и так быстро, она не понимает. Даже щель у основания двери, ведущей на кухню, была заделана.

Девушка стоит у решетки клетки. Она высокая, с кожей цвета какао. Ее волосы аккуратны, коротки и темны. Словно на голове шапочка для купания. Подойдя ближе, Эм видит, что губы Эллен потрескались и местами выглядят воспаленными. Но она не плачет и не умоляет. Она не сделала ни того, ни другого. По крайней мере, пока.

Эм берет с подноса тарелку с печенью и ставит ее на бетонный пол. Для этого она опускается на одно колено, а не наклоняется. У нее серьезный радикулит, но она может это пережить. А вот когда он вопит, когда каждый шаг приносит мучения... это уже другое дело. Она берет метлу и подталкивает тарелку к клетке. Красная жидкость плещется. И, как и раньше, Эллен Краслоу блокирует проход боковой стороной стопы.

— Я же говорила вам, я веганка. Вы меня не слышите.

Эм испытывает желание ткнуть ее древком метлы, но подавляет его. Не только потому, что девушка может за него ухватиться. Она не должна проявлять эмоций. Как и Кастро и Дресслер, это животное в клетке. Домашний скот. Тыкать в скотину — это ребячество. Злиться на нее — тоже детский поступок. Животное нужно дрессировать.

Эллен отказалась и от протеинового коктейля. Когда она проснулась, она выпила обе маленькие бутылочки с водой, которые были в клетке, первую — всю сразу. Вторую она долго пила, но обе уже пусты. Из кармана передника Эм достает еще одну.

— Когда съешь мясо, Эллен, тогда получишь ее. Твоему телу всё равно, веганка ты или нет. Ему нужно есть. — Она протягивает бутылку, демонстрируя ее. — И ему нужно пить.

Эллен молчит, только стоит и смотрит на Эм, ее руки слабо сжимают решетку, а нога блокирует проход. Этот взгляд действует на нервы. Эм не хочет нервничать, но чувствует себя, как если бы была в зоопарке и встретилась взглядом с тигром.

— Я оставлю еду, хорошо? Когда я вернусь и тарелка будет чистой — и сок тоже, — тогда получишь воду.

Нет ответа, и животное перед ней или нет, но профессор Эмили Харрис (эмеритус) осознает, что она все-таки злится. Нет, она в ярости. Кастро ел; Дресслер ел; в конце концов, и Эллен будет есть. Она не сможет выстоять. Эм поворачивается и направляется к лестнице.

Девушка говорит:

— Это ужасно, да?

Эм оборачивается, пораженная.

— Когда идёт не по плану. Это ужасно, не так ли? Для вас, имею в виду. — И девушка даже улыбается!

«Сука», — думает Эмили, и затем то, что она никогда в жизни не позволила бы себе сказать вслух, кроме как в своем дневнике, — «упёртая черномазая сука!»

Эм говорит (мягко):

— Это День Благодарения, Эллен. Благодари и ешь.

— Принесите мне салат, — говорит Эллен. — Без заправки. Это я буду есть.

«Какая наглость!» — думает Эм. – «Как будто я служанка! Как будто я ее горничная!»

Она делает тогда то, о чем позже будет сожалеть, потому что это слишком выдает ее. Она достает из кармана фартука бутылку с водой, подносит ее к губам и пьет. Затем выливает остатки через перила.

Девушка ничего не говорит.

Как только Пенни уходит, Холли достает из верхнего ящика стола пачку антибактериальных салфеток и протирает ими ту часть стола, к которой прикасалась Пенни, и подлокотники кресла, в котором она сидела. Вероятно, это избыточная осторожность — невозможно продезинфицировать всё, это безумие, — но лучше перестраховаться, чем потом сожалеть. Холли достаточно вспомнить свою мать.

Она идет по коридору в женский туалет и моет руки. Вернувшись в свой кабинет, она просматривает заметки и составляет список людей, с которыми ей нужно поговорить. Затем она откидывается на спинку кресла, свободно сложив руки на животе, и смотрит в потолок. Между ее бровей появляется вертикальная складка, которую Барбара Робинсон называет линией размышлений Холли. Пропавший рюкзак ее не беспокоит; как сказала Пенни, ее дочь должна была его носить. Холли интересует велосипедный шлем Бонни Рэй. И сам велосипед. Оба предмета интересны ей по схожим, но несколько различным причинам.

Примерно через пять минут вертикальная складка исчезает, и она звонит Изабель Джейнс.

— Привет, Иззи. Это Холли Гибни. Надеюсь, ты не против, что я звоню на твой личный телефон.

— Нисколько. Прими мои соболезнования по поводу твоей матери, Хол.

— Откуда ты узнала? — Иззи не была на онлайн-похоронах, если, конечно, не подглядывала, и это было бы в ее стиле.

— Пит рассказал мне.

— Спасибо. Ее смерть была тяжелой. И необязательной.

— Она не прививалась?

— Нет. — Пит, вероятно, уже всё разболтал Иззи. Холли не знает, насколько близка их связь, но связь они поддерживают, это точно. Синий цвет никогда не тускнеет. Билл говорил ей об этом.

— Пит поправляется?

— Не так быстро, как хотелось бы.

— Жаль это слышать. Чем я могу тебе помочь?

Холли сообщает ей, что Пенелопа Даль наняла ее расследовать исчезновение ее дочери. У Холли не было опасений, что Иззи посчитает, что она вмешивается в полицейское расследование, и ее ожидания оправдываются. Иззи на самом деле в восторге и желает Холли удачи.

— Миссис Даль не думает, что Бонни уехала из города, — говорит Холли, — и решительно отвергает идею о самоубийстве. Каково твое мнение?

— Между нами? Не для публики?

— Конечно!

— Это была шутка, Холс. Иногда я забываю, насколько буквально понимают люди. Думаю, либо девушка спонтанно решила отправиться в неизведанные места... либо ее похитили. Если мне дать выбор, я бы склонялась к похищению. Возможно, с последующим изнасилованием, убийством и избавлением от тела.

— Ужас.

— Ужас — правильное слово. Я уведомила нужных людей и ввела в курс дела полицию штата.

— Входили ли в число нужных люди ФБР?

— Я говорила со спецагентом ФБР в Цинциннати. Они не будут вести расследование, у них есть более крупная рыба, но, по крайней мере, она зарегистрирована в их базе данных. Если что-то из их расследования коснется женщины Даль, они будут знать. Что касается города, ты знаешь, какой здесь балаган. К ковиду у нас еще добавилась история с Маликом Даттоном. Немного успокоилось, никто не разбивает витрины магазинов и не поджигает машины уже пару недель, но всё еще... есть отголоски.

— Это было несчастным случаем. — Это было гораздо большее, но Даттон — деликатная тема и старая история: молодой темнокожий мужчина, разбитая задняя фара, остановка движения. Приближающийся офицер говорит держать руки на руле, но Даттон тянется за телефоном.

— Это было глупо. Это было недопустимо. — Иззи говорит, будто сквозь стиснутые зубы. — Ты не слышала, что я сказала.

— Не слышала.

— Большое жюри оправдало этого несдержанного идиота — ты не слышал этого тоже, — но, по крайней мере, его уволили. И не только его. Из-за коронавируса и беспорядков в Лоутауне мы потеряли двадцать пять процентов. Если губернатор предпишет носить маски и делать прививки для городских и государственных служащих, это число будет еще больше. Тонкая синяя линия[22] стала тоньше, чем когда-либо.

Холли издаёт звук, который может означать сочувствие. Она сочувствует, но только до определенной степени. Это был неудачный выстрел — неоправданный выстрел, что бы ни говорило большое жюри, — но она никогда не поймет, почему полицейские, которые, как само собой разумеющееся, надевают перчатки, прежде чем вводить передозировщикам налоксон, противятся вакцинации от ковида. Конечно, не все из них отказываются от прививки, но часть отказывается. В любом случае, она привыкла к таким жалобам. Иззи Джейнс, по сути, — очень несчастный человек.

— Послушай, Холс, я знаю, что миссис Даль думает, что мы ее подвели. Может быть, и подвели. Вероятнее всего, подвели. Но они постоянно ссорились, так говорят соседи, и инфраструктура этого города практически пошла ко дну. Ты знаешь, что из-за ковида они освобождают тюрьмы? Возвращают плохих парней на улицу? Иногда я думаю, что хорошо, что Билл не дожил до этого.

"Жаль, что он не дожил", — думает Холли. — "Жаль, что он не дожил до чего бы то ни было". Смерть матери — это свежее горе поверх того, что она все еще несет по Биллу.

Иззи вздыхает.

— В любом случае, я рада, что ты берешься за это, детка. Мне ее жаль, но она — еще одна заноза в заднице, которая и так болит. Дай мне знать, если я могу помочь.

— Обязательно.

Холли заканчивает разговор и снова смотрит в потолок. Она проверяет телефон, не прислала ли Пенни ей фотографии своей дочери. Пока что нет. Она опускается на колени.

— Боже, помоги мне сделать всё возможное для Пенни Даль и ее дочери. Если кто-то похитил эту молодую женщину, я надеюсь, что она еще жива, и если ты хочешь, чтобы я нашла ее, да будет так. Я принимаю свой Лексапро[23], и это хорошо. Я снова курю, и это плохо. — Она вспоминает молитву Святого Августина и улыбается в сложенные руки. — Помоги мне завязать... но не сегодня.

Разобравшись с этим, она открывает ящик со средствами от ковида. Там лежит коробочка со свежими масками рядом с коробкой салфеток. Она берет одну и начинает свое расследование исчезновения Бонни Рэй Даль.

— Ты уверен насчет того вечера, когда исчез твой друг? — спрашивает Холли. Джером купил парням молочные коктейли, и они, прихлебывая, расположились на траве в пикниковой зоне.

— Вполне уверен, — говорит рыжий, его зовут Томми Эдисон, — потому что его мама позвонила моей, чтобы узнать, останется ли он у меня, и его не было в школе на следующий день.

— Нее, — говорит Ричи Гленман. Местный паяц с отвратительной привычкой засовывать картошку фри себе в нос. У Холли есть все их имена в ее заметках. — Это было позже. Через неделю или две. Я так думаю.

— Я слышал, что он сбежал жить к дяде во Флориду, — говорит парень с высокой прической. Это Энди Викерс. — Его мать... — он подносит ко рту невидимую бутылку и издает булькающий звук. — Ее однажды арестовали за вождение в пьяном виде.

Парень с прыщами качает головой. Это Ронни Свидровски. Он выглядит важным.

— Он не сбежал и не уехал во Флориду. Его похитили. — Он понижает голос. — Я слышал, это был Слендермен[28].

Остальные рассмеялись. Ричи Гленман бьет его по плечу:

— Такого парня, как Слендермен, нет, придурок. Это городская легенда, как Парковая Ведьма.

— Ой! Из-за тебя я пролил коктейль!

Томми Эдисону, который кажется самым сообразительным, Холли говорит:

— Ты действительно думаешь, что твой друг Питер исчез в тот вечер, когда ты его последний раз видел?

— Не факт, это было более двух лет назад, но я так считаю. Как я уже сказал, на следующий день его не было в школе.

— Прогулял, — говорит Ронни Свидровски. — Стинкс все время прогуливал. Потому что его мать...

— Не, это было позже, — настаивает Ричи Гленман. — Я знаю, потому что после этого мы играли в квотеры[29] в парке. Там, на детской площадке.

Они спорят об этом, и Свидровски начинает убедительно доказывать существование Слендермена, о котором он слышал, что давным-давно тот также поймал какого-то преподавателя из колледжа, но Холли уже услышала достаточно. Исчезновение Питера "Стинки" Стайнмана (если он действительно исчез) почти наверняка не имеет ничего общего с исчезновением Бонни Даль, но она намерена узнать немного больше, хотя бы потому, что "Дэри Уип" и авторемонтная мастерская находятся всего в полумиле друг от друга. "Джет Март", где в последний раз видели Бонни, тоже находится недалеко.

Джером смотрит на Холли, и она кивает ему. Пора уходить.

— Ребята, хорошего вам дня, — говорит он.

— Вам тоже, — говорит Томми Эдисон.

Паяц показывает на них пальцем, испачканным кетчупом, и говорит:

— Вероника Марс и Джон Шафт![30]

Они все хохочут.

На полпути через стоянку Холли останавливается и возвращается:

— Томми, в тот вечер, когда ты с Ричи видел его здесь, у него был скейтборд, верно?

— Всегда был, — говорит Томми.

Ричи добавляет:

— И он у него был через неделю, когда мы играли в квотеры. Хромоногая «Аламеда» с кривым колесом.

— Зачем вам? — спрашивает Томми.

— Просто любопытно, — говорит Холли.

Это правда. Ей всё любопытно. Так она устроена.

Пришло время Рождества, и по всей Ридж-роуд местные жители отмечают его со вкусом и в сдержанной манере. Здесь нет светящихся Санта-Клаусов, оленей на крыше или картин волхвов на лужайке, благоговейно смотрящих на Младенца Иисуса. Здесь определенно нет домов, украшенных таким количеством мигающих огней, словно это казино. Подобная безвкусица больше подходит другим районам города, но не респектабельным и благородным домам на Викториан-роу между колледжем и Дирфилд-парком. Здесь в окнах горят электрические свечи, дверные столбы украшены спиралями из ели и остролиста, а у некоторых на лужайках стоят небольшие рождественские елочки, усыпанные крошечными белыми лампочками. Они выключаются по таймеру, в девять вечера, как предписывает Ассоциация соседей[33].

Ни на лужайке, ни на фасаде бело-коричневого викторианского дома на Ридж-Роуд, 93, нет никаких украшений; в этом году ни Родди, ни Эм Харрис не чувствовали себя достаточно бодрыми, чтобы повесить их, даже венок на двери или большой красный бант, который обычно висит на их почтовом ящике. Родди находится в лучшей форме, чем Эм, но его артрит всегда усиливается с приходом холодов, и теперь, когда во второй половине дня температура опускается ниже нуля, он приходит в ужас от мысли о том, что поскользнётся на ледяной поверхности. Старые кости хрупки.

Эмили Харрис совсем не в порядке. Теперь ей действительно нужна инвалидная коляска, которая обычно является частью их стратегии похищений. Ее радикулит не дает покоя. И всё же есть свет в конце туннеля. Облегчение уже близко.

В их доме есть столовая (столовые есть во всех викторианских домах на Ридж-роуд), но они пользуются ею только в тех случаях, когда у них бывают гости, а по мере того, как они стареют, такие случаи становятся всё более редкими. Когда их в доме только двое, они принимают пищу на кухне. Столовая будет задействована, если они устроят традиционную рождественскую встречу для студентов семинара Родди и ребят из писательской мастерской, но это случится только в том случае, если им станет лучше.

«Нам станет лучше», — думает она. – «Уж точно к следующей неделе, а возможно, уже завтра».

Из-за постоянной боли у нее нет аппетита, но аромат, доносящийся из духовки, вызывает крохотный укол голода в ее желудке. Так чудесно его ощущать. Голод — признак здоровья. Как жаль, что девчонка Краслоу была слишком глупа, чтобы осознать это. У мальчишки Стайнмана такой проблемы точно не было. Как только он преодолел первоначальное отвращение, он ел, как... ну, как растущий организм, каковым являлся.

Кухонный уголок скромен, но Родди украсил стол-барабан, выходящий на задний двор, хорошей льняной скатертью и поставил на него фарфорую посуду «Веджвуд», бокалы для вина «Люксион» на две персоны и их серебро. Всё сверкает. Эм жаль, что ей не хватает сил насладиться этим.

Она в своем лучшем дневном платье. Ей составило огромного труда его надеть, но она справилась. Когда Родди входит с графином, он одет в свой лучший костюм. Она с грустью отмечает, что тот немного обвис. Оба они похудели. Что, наверное, лучше, чем растолстеть. Необязательно быть врачом, чтобы знать, что жирные люди редко доживают до старости; достаточно посмотреть на коллег их возраста, которые у них еще остались. Некоторые из них будут на их рождественской вечеринке 23-го числа, если они будут в состоянии ее устроить.

Родди наклоняется и целует ее в висок.

— Как ты, моя любовь?

— Потихоньку, — говорит она и сжимает его руку... но слегка, из-за его артрита.

— Ужин будет в мгновение ока, — говорит он. — А пока давай выпьем.

Он наливает им в бокалы вино из графина, стараясь не пролить. Полбокала для него, полбокала для нее. Они поднимают их в скрюченных руках, которые когда-то, когда Ричард Никсон был президентом[34], были молодыми и гибкими. Они чокаются, издавая очаровательный звон.

— За здоровье, — говорит он.

— За здоровье, — соглашается она.

Их взгляды встречаются над бокалами — его голубые глаза, ее еще более голубые, — и затем они пьют. Первый глоток, как всегда, заставляет ее вздрогнуть. Именно соленый вкус лежит в основе прозрачности вина «Мондави» 2012 года. Затем она допивает, с удовольствием ощущая тепло в щеках и пальцах рук. Даже в пальчиках ног! Прилив жизненных сил слаб, как и ее чувство голода, но неоспорим и желанен.

— Еще?

— А осталось?

— Более чем.

— Тогда я буду. Чуть-чуть.

Он снова наливает. Они пьют. В этот раз Эм почти не замечает соленый привкус.

— Ты голодна, дорогая?

— Немного, — отвечает она.

— Тогда шеф-повар Родни сейчас закончит готовить и подаст. Оставь место для десерта. — Он подмигивает ей, и она не может удержаться от смеха.

Старый плут!

Смесь из брокколи и моркови дымится. Картофельное пюре (подходящее для старых зубов) подогревается. Родди растапливает масло на сковороде (он всегда использует слишком много масла, но никто из них двоих не умрет молодым), затем наклоняет к сковородке тарелку с нарезанным луком и начинает жарить его. Запах божественный, и ее чувство голода становится сильнее. Пока он помешивает лук, поворачивая его так, чтобы он сначала стал прозрачным, а затем слегка подрумянился, он поет "Хорошенькие ангельские глазки"[35], песню из далекого прошлого.

Она вспоминает вечеринки с пластинками, когда училась в старших классах, парней в спортивных костюмах и девушек в платьях. Она вспоминает, как они танцевали под песни «Трясись» (Ди Ди Шарп), «Бристольский топот» («Давелс»), «Ватуси» («Каннибал и охотники за головами»). Название группы, которое сегодня сочли бы политически некорректным, думает она.

Родди ставит тарелки на стол и подает: овощи, картофель и из духовки главное блюдо: трехфунтовое жаркое, приготовленное до идеального состояния. Он показывает ей жаркое, кипящее в собственном соку (и нескольких травах, фирменное блюдо Родди), и она аплодирует.

Он нарезает печень ломтиками, украшает их жареным луком и подает тарелки на стол. Теперь Эм чувствует, что в ней проснулся волчий аппетит. Сначала они едят молча, но по мере того, как их желудки наполняются, они говорят, как обычно, о былых временах и о тех, кто ушел из жизни. Список удлиняется каждый год.

— Еще? — спрашивает он. Они съели изрядную порцию жаркого, но осталось еще много.

— Не могу, — говорит она. — О, боже мой, Родни, на этот раз ты превзошёл сам себя.

— Выпей еще немного вина, — говорит он, наливая. — Десерт оставим на потом. Тот сериал, который тебе нравится, начинается в девять.

— "Материалы дела о привидениях", — говорит она.

— Именно тот. Как твой радикулит, дорогая?

— Думаю, немного лучше, но если ты не возражаешь, убери и помой посуду сам. Я бы хотела пройтись по оставшимся образцам письменных работ.

— Я нисколько не против. Моя бабушка говорила: тот, кто готовит, тот и убирает. Находишь что-нибудь стоящее?

Эм морщит нос.

— Два или три прозаика, которые не совсем ужасны, но это слабый комплимент, да?

Родди смеется.

— Очень слабый.

Она посылает ему воздушный поцелуй и укатывает на инвалидной коляске.

Холли переходит через Ред-Бэнк-авеню к заброшенной автомастерской, садится на водительское сиденье своего «Приуса» и захлопывает дверь. Машина стояла на солнце и теперь горяча, как сауна, но, хотя пот выступает на ее лбу и затылке почти мгновенно, Холли не заводит машину, чтобы включить кондиционер. Она просто смотрит сквозь лобовое стекло, пытаясь осмыслить то, что она только что узнала. "Я оцениваю ваше наследство в чуть более шести миллионов долларов", — сказал Эмерсон. — "Плюс еще три, когда умрет дядя Генри".

Она пытается представить себя миллионершей, но не получается. Даже близко не получается. Перед ее глазами лишь Дядюшка Пеннибэгс, усатый аватар в шляпе-цилиндре из игры "Монополия". Она пытается придумать, что ей делать со свалившимся богатством. Купить одежду? У нее ее достаточно. Купить новую машину? Ее «Приус» очень надежен, и к тому же еще на гарантии. Нет необходимости помогать Джерому с образованием, хотя, может, ей стоит помочь с образованием Барбаре. Путешествовать? Иногда она мечтала отправиться в круизное путешествие, но с этим ковидом, бушующим повсюду...

— Ох, — бормочет она. — Нет.

Ей приходит в голову мысль о новой квартире, но ей нравится место, где она живет сейчас. Как кресло и кровать Медвежонка, оно идеально. Вложить больше денег в бизнес? Зачем? В прошлом году ей поступило предложение на 250 тысяч долларов от «Midwest Investigative Services»[38] стать их партнером. С согласия Пита, она отказалась. Идея переезда из Фредерик-билдинг с его капризным лифтом и ленивым управляющим выглядит чуть более привлекательной, но расположение в центре города удачное и арендная плата приемлемая.

"Теперь об этом больше не нужно беспокоиться", — думает она и издает дикий смешок.

Холли, наконец, осознает, что она сейчас поджарится, и заводит двигатель. Она опускает окна, пока кондиционер не начнет работать, и просматривает свой список людей, которых она хочет опросить. Это дает ей возможность сосредоточиться на деле, ведь дело — это самое главное. Деньги — это журавль в небе, и она не хочет сейчас думать о тревожных последствиях ошеломляющих новостей Дэвида Эмерсона (она помнит, как ее мать рыдала, когда Дэниел Хейли якобы ограбил их троих и убежал на Санта-Крус или Сент-Томас или Сент-Куда-Угодно). Позже она не сможет от этого отмахнуться, но здесь и сейчас ей нужно найти пропавшую женщину.

Часть ее настаивает, что она прячется от ужасной правды. Остальная часть отвергает эту идею. Она не прячется, она ищет. По крайней мере, пытается.

— Ищите женщину, — говорит Холли по-французски и достает свой телефон. Ей приходит в голову идея позвонить Марвину Брауну, который отвез велосипед Бонни в библиотеку Рейнольдса, затем у нее появляется лучшая идея. Вместо Брауна она звонит к Джорджу Рафферти, агенту по недвижимости. Холли объясняет, что мать Бонни Даль наняла ее, чтобы найти ее дочь, а затем спрашивает о том дне, когда он и мистер Браун нашли велосипед Бонни.

— О боже, надеюсь, с ней все в порядке, — говорит Рафферти. — Она не связалась с мамой или папой?

— Я тоже надеюсь, — говорит Холли, уклоняясь от его вопроса. — Кто первым увидел велосипед: вы или мистер Браун?

— Я. Я всегда прихожу на свои объекты пораньше, чтобы взглянуть на них свежим взглядом. Этот магазин, по-моему, нуждается в сносе, но подъемники все еще работают, и месторасположение...

— Да, сэр. Я уверена, что место хорошее. — Холли на самом деле так не думает; с тех пор, как в 2010 году была открыта дополнительная магистраль, движение на Ред-Бэнк-авеню значительно сократилось. — Вы читали записку, приклеенную к сиденью?

— Конечно, читал. «С меня хватит». Если бы я был родителем этой девочки, нечто подобное напугало бы меня до смерти. Это могло означать, что она сбегает или что-то похуже. Мы с мистером Брауном обсудили, что делать с велосипедом, и после того, как осмотрели магазин, он положил его в свой пикап и отвез в библиотеку.

— Из-за наклейки на багажнике.

— Верно. Это был хороший велосипед. Марку не помню, но хороший. Разные передачи и всё такое. Удивительно, что его никто не украл. В той части парка частенько тусуются детишки. Той, которую называют Тикетс.

— Да, сэр, я в курсе.

— А то кафе-мороженое вниз по дороге? Там тоже тусуются дети. Всё время. Они играют в видеоигры внутри и катаются на скейтбордах снаружи. Вы давно работаете частной ищейкой?

От этого слова у Холли всегда скрежетали зубы. Она гораздо больше, чем просто ищейка.

— Довольно давно, да, сэр. Еще раз зафиксируем: вы увидели велосипед первым.

— Верно, верно.

— А через какое время появился мистер Браун?

— Пятнадцать минут, может быть, чуть больше. Я стараюсь приехать на свои объекты заранее, чтобы проверить на предмет вандализма, а также любых повреждений, которых нет в листе продажи. Я вам об этом говорил?

— Да, сэр, говорили.

— Так вы думаете, что найдете ее? Есть какие-нибудь зацепки? Вышли на след?

Холли говорит ему, что еще слишком рано быть в чем-либо уверенным. Рафферти начинает рассказывать ей, что если у нее появится потребность в недвижимости, то сейчас самое подходящее время для покупки, и у него есть широкий выбор как для бизнеса, так и для жилья. Прежде чем он успевает зайти слишком далеко в своей болтовне, она говорит ему, что у нее есть другой входящий звонок и она должна ответить на него. На самом деле это ей нужно сделать звонок — в библиотеку Белл-колледжа.

"Моя мама врала. И дядя Генри тоже".

Она прекращает разговор и совершает свой звонок.

4 декабря президент Белл-колледжа Хьюберт Крамли объявляет, что из-за массовых случаев заражения ковидом в кампусе он отправляет всех студентов домой раньше обычного. 7-го числа — в День Перл-Харбора — он издает распоряжение о том, что весенний семестр будет проходить только в формате дистанционного обучения.

Родди Харрис в ужасе.

— Для вас, литераторов, это нормально, — говорит он Эмили. — Большинство творений писалось в условиях изоляции с незапамятных времен, но разве мы не должны следовать науке, как утверждает великий доктор Фаучи?[41] А как же лабораторные занятия, ради всего святого? Биологические лаборатории? Лаборатории по химии и физике? Как же они? Лаборатории — это наука!

— И это тоже пройдет, дорогой мой, — говорит Эм.

— Да, но когда? А тем временем, что делать? Мне нужно поговорить об этом с Хэмишем.

Хэмиш Андерс — декан факультета естественных наук, но Эм сомневается, что гневные излияния Родди — а они именно такие — сильно его тронут. Она и Родди по-прежнему принимают активное участие в жизни колледжа, но их статус в значительной степени почётный. Она понимает это и довольна своей небольшой работой по чтению заявок в Писательскую мастерскую, особенно без мешавшего ей Хорхе Кастро. Благодаря этой работе она занята, поддерживает себя в тонусе, и время от времени в этих кучах бумажного мусора можно найти жемчужину. Но ее беспокоит другое.

— В этом году не будет новогодней вечеринки, — говорит она. — Мы не пропускали их с 1992 года — почти тридцать лет! Это какой-то позор.

Родди даже не задумывался об этом.

— Ну... это не официальная изоляция, дорогая. Так что люди могли бы прийти... — Он видит, как она закатывает глаза. — Хотя бы несколько?

— Не думаю. Даже если бы они пришли, как им есть канапе и пить шампанское в помещении в масках? — Ей приходит в голову еще кое-что. — И "Звонарь"! Эти антиэлитарные недоумки, возомнившие себя журналистами, были бы в восторге от такого!

"Звонарь" — это газета кампуса.

Эм обрамляет заголовок руками.

— Старые профессора пируют во время чумы, пока Америка горит в лихорадке! Как тебе такое?

Это заставляет его рассмеяться, и Эмили присоединяется к нему. Зима тяжела для старых суставов и костей, и у них проснулись привычные боли и болезни, но в целом им очень хорошо. Настоящая боль вернется, они знают это по опыту, а пока Питер Стайнман был добр к ним.

Конечно, предварительное планирование важно, и они уже начали составлять список возможных вариантов. Родди любит говорить, что Бог не дал бы нам мозгов, если бы не хотел, чтобы мы ими пользовались. Не то чтобы кто-то из них верил в Бога или счастливую загробную жизнь, но это отличный повод продлить свою жизнь как можно дольше.

— Никакой рождественской вечеринки, вдобавок ко всему прочему! — восклицает Родди. — Черт бы побрал эту чуму!

Она обнимает его.

— Хватит, — говорит Эм Родди. — Выключи его.

— Дорогая моя, — отвечает Родди, — это история. Ты согласна, Бонни?

Бонни Рэй стоит в дверях кабинета Эм со стопкой прошлогодних рождественских открыток, забытых в её руках. Она завороженно смотрит телевизор, наблюдая за тем, как толпа штурмует Капитолий, разбивая окна и карабкаясь по стенам. Некоторые размахивают звездно-полосатым флагом, некоторые — флагом с гремучей змеёй Гадсдена, на котором написано "НЕ НАСТУПАЙ НА МЕНЯ", многие другие — плакатами Трампа размером с простыню.

— Мне всё равно, это ужасно, выключи.

Ей действительно страшно, это она имеет в виду, но это также ужасно захватывающе. Эмили считает, что Дональд Трамп — хам и грубиян, но он еще и колдун; с помощью какой-то магии абракадабры, которую она не понимает (но в глубине души ей завидует), он превратил апатичный средний класс Америки в революционеров. Интеллектуально они вызывают у неё отвращение. Но у неё есть и другая сторона, обычно выражаемая только в её дневнике, и пережитые за последние девять лет события изменили её в том возрасте, в котором изменение личности считается почти невозможным. Она бы никогда не сказала этого вслух, но это политическое святотатство её завораживает. Часть её надеется, что они ворвутся в офисы, вытащат избранных представителей обеих партий и повесят на фонарных столбах. Пусть кормят птиц. На что еще они годятся?

— Выключи, Родни. Если нужно, посмотри наверху.

— Как хочешь, дорогая.

Родди тянется к пульту, лежащему рядом с ним на столе, но тот выскальзывает из его рук и падает на ковер, когда репортер говорит: "Можно ли назвать это бунтом или настоящим мятежом? На данном этапе сказать невозможно".

Он неуклюже поднимает пульт, не беря его в руки, а держа его между краями ладоней. Затем с гримасой нажимает кнопку выключения, прерывая репортаж на полуслове. Он ставит пульт обратно на стол и поворачивается к Бонни.

— Что ты думаешь об этом, дорогая? Это бунт или мятеж? Или это версия форта Самтера для двадцать первого века?[45]

Она качает головой.

— Я не знаю, что это. Но держу пари, что если бы это делали черные, полиция бы их расстреляла.

— Пуф, — говорит Эмили. — Я и минуты в это не верю.

Родди встает.

— Эмили, не могла бы ты применить немного своей магии к моим рукам? Они не любят такую холодную погоду.

— Через несколько минут. Я хочу, чтобы Бонни начала.

— Хорошо. — Он покидает комнату, и вскоре они слышат, как он поднимается по лестнице, не делая пауз. У него нет артрита в коленях или тазобедренных суставах. По крайней мере, пока что.

— Я создала файл на вашем ноутбуке с названием "РОЖДЕСТВО И НОВЫЙ ГОД", — говорит Бонни. — В нем содержатся имена и адреса всех, кто отправил вам и профессору Харрису открытку. Их там много.

— Отлично, — говорит Эмили. — Теперь нам нужно какое-то письмо... Я не знаю, как бы его назвать... — Она прекрасно знает, и у нее уже есть полный список контактов в телефоне. Она могла бы в мгновение ока перенести его на компьютер, но Бонни об этом знать необязательно. В глазах Бонни она должна быть стереотипным пожилым ученым: витающей в облаках, теряющей несколько миль в час своей умственной скорости и в значительной степени беспомощной вне своей области знаний. И, конечно же, безобидной. Никогда не мечтающей, чтобы мятежники повесили избранных представителей правительства Соединенных Штатов на фонарных столбах. Особенно черных (слово, которое она никогда не напишет с большой буквы) и гомиков. Которых с каждым днем становится всё больше.

— Ну, если бы вы занимались бизнесом, — серьезно поучает Бонни, — это можно было бы назвать стандартным письмом, циркуляром. Я предпочитаю думать о нем как о базовом письме. Я могу показать вам, как персонализировать каждый ответ, включив в него не только слова благодарности — если это был подарок — и пожелания счастливого Нового года, но и личные сведения о семье, повышении по службе, наградах, что угодно.

— Чудесно! — восклицает Эм. — Ты гений! — Как будто любой подросток не смог бы сделать то же самое между сеансами игры в "Зов долга"[46] и отправкой фотографий собственных гениталий через Ватсапп своей девушке.

— Не совсем, — говорит Бонни. — Это довольно просто. — Но она краснеет от удовольствия. — Если вы продиктуете базовое письмо, я его наберу.

— Отличная идея. Дай мне подумать, как его лучше сформулировать, а пока я посмотрю, что можно сделать с бедными руками Родди.

— Его артрит довольно сильный, да?

— Он приходит и уходит, — говорит Эмили. И улыбается.

Джером звонит Холли в четверть седьмого из дома Стайнманов и рассказывает о своих приключениях. Он говорит, что ему пришлось самому отвезти Веру в больницу, потому что все машины скорой помощи «Кайнера», а также машины городского отделения экстренных служб были заняты коронавирусными вызовами. Он отнес ее к своей машине, усадил на пассажирское сиденье, пристегнул ремнями безопасности и поспешил к больнице так быстро, как только посмел.

— Я опустил окно, думая, что свежий воздух сможет немного оживить ее. Не знаю, сработало ли это; она была всё равно довольно беспомощной, когда мы туда добрались, но это сэкономило мне деньги на чистку «Мустанга» паром. По дороге ее дважды рвало, но в сторону. Это можно смыть. Гораздо труднее вывести эту вонь с коврового покрытия.

Он говорит Холли, что Веру также дважды рвало во время приступа.

— Я повернул ее на бок, прежде чем ее стошнило во второй раз. Это очистило ее дыхательные пути, но сначала она не дышала. Это напугало меня до чертиков. Я делал ей искусственное дыхание. Может быть, она бы сама начала дышать, но я боялся, что нет.

— Ты, вероятно, спас ей жизнь.

Джером смеется дрожащим смехом.

— Не знаю насчет этого, но с тех пор я прополоскал рот полдюжины раз и всё еще чувствую вкус рвоты, пропитанной джином. Когда я пришел к ней домой, она сказала, что я могу снять маску, у нее был ковид, и она полна антителами. Надеюсь, она не ошибалась. Сомневаюсь, что даже двойная доза Пфайзера выстоит перед таким поцелуем души.

— Почему ты еще там? Разве ее не оставили на ночь?

— Шутишь? Там нет ни одной свободной койки. В коридоре лежал парень, попавший в автокатастрофу, стонущий и залитый кровью.

«Моя мама умерла в такой же больнице», — думает Холли. – «Она была богатой».

— Они что-нибудь сделали для нее?

— Промыли ей желудок, и как только она смогла произнести свое имя, отправили со мной домой. Никаких бумаг или чего-то подобного, только простое "трах-бах-спасибо-мэм"[48]. Безумие. Как будто всё рушится, понимаешь?

Холли говорит, что понимает.

— Я провел ее в дом — она могла идти — и в ее спальню. Она сказала, что может раздеться сама, и я поверил ей на слово, но, когда я заглянул в комнату, она лежала там полностью одетой и храпела. Заблевала мне машину, но не запачкала свою красивую одежду. Думаю, она нарядилась для меня.

— Наверное, ты прав. В конце концов, ты хотел поговорить с ней о ее сыне.

— Медсестра сказала, что в том, что они выкачали из нее, было также несколько полупереваренных таблеток. Я не уверен, что она пыталась покончить с собой, но вполне могла.

— Ты спас ей жизнь, — говорит Холли. Теперь без всяких "вероятно".

— Возможно, на этот раз. Но что насчет следующего раза?

У Холли нет хорошего ответа на этот вопрос.

— Если бы ты ее видела, Холли... До того, как она упала... абсолютно ухоженная, полностью в своем уме. Но пила джин так, слово его запретят на следующей неделе. Я бы мог подумать, что она в полном порядке, если бы не похмелье завтра. Как такое возможно?

— У нее выработалась толерантность — выше, чем у большинства. Ты говоришь, что скейтборд Питера был в его комнате?

— Ага. Парк прочесала поисковая группа, разыскивая его... или его тело... и один из них нашел скейт в кустах. Я не успел спросить у нее, но я готов поспорить на всё, что они нашли его в Тикетс, недалеко от того места, где был найден велосипед Даль. Холли, я думаю, дела Даль и Стайнман могут быть связаны. Я серьезно.

Холли собиралась приготовить себе ужин из замороженной нарезанной говядины на тостах — ее любимого утешительного блюда, — когда позвонил Джером. Теперь она бросает замороженный пакет в кастрюлю с кипящей водой. По инструкции его можно приготовить и в микроволновке, что быстрее, но Холли так никогда не делает. Ее мать всегда говорила, что микроволновки — это первоклассные разрушители еды, и, как и многие уроки ее матери, этот остался в памяти ее единственного ребенка. Апельсины утром золотые, а вечером свинцовые. Сон на левом боку изнашивает сердце. Только шлюхи носят подъюбники.

— Холли? Ты меня слышишь? Я сказал, что дела Даль и Стайнман могут...

— Я слышала. Мне нужно обдумать это. А у него был шлем для скейтбординга? Мне стоило спросить у тех парней, но я даже не подумала.

— Ты не подумала об этом, потому что они их не носили, — говорит Джером. — Как и Питер Стайнман, если он собирался встречаться с друзьями в тот вечер. Они бы назвали его слабаком.

— Правда?

— Абсолютно. Он не взял с собой телефон и не надел шлем. Он был в его комнате рядом со скейтбордом. Я не думаю, что он когда-либо его носил. Выглядел так, будто только что из коробки. Ни единой царапины.

Холли смотрит на пакет с нарезанной говядиной в кипящей в воде.

— А что насчет дяди во Флориде? — Она отвечает сама на свой вопрос. — Миссис Стайнман, конечно, позвонила бы ему.

— Она позвонила, и детектив Портер, который вел расследование, тоже. Она пыталась, Холли. Сама с собой и со своим мальчиком. Бросила пить на год. Нашла новую работу. Это чертова трагедия. Думаешь, мне стоит остаться с ней? Со Стайнман? В гостиной немного воняет, и диван не выглядит удобным, но я останусь там, если ты скажешь.

— Нет. Езжай домой. Но прежде чем ты уйдешь, я думаю, тебе следует вернуться в дом, проверить ее дыхание и заглянуть в аптечный шкаф. Если у нее есть транквилизаторы, обезболивающие или антидепрессанты, например, «Золофт» или «Прозак», выбрось их в унитаз. Можешь вылить и спиртное, если хочешь. Но это всего лишь временная мера. Она всегда может получить новые рецепты, а выпивку продают повсюду. Ты знаешь это, да?

Джером вздыхает.

— Да, знаю. Холс, если бы ты видела ее до того, как она упала... Я думал, что с ней все в порядке. Конечно, она была печальной и пила слишком много, но я действительно думал... — Он замолкает.

— Ты сделал всё, что мог. Она потеряла своего единственного ребенка, и если не произойдет чуда, она потеряла его навсегда. Она либо справится — вернется на свои собрания анонимных алкоголиков, перестанет пить, продолжит жить дальше, — либо нет. Та китайская поговорка о том, что ты несешь ответственность за того, кому спас жизнь, — это полная чушь. Я знаю, что это тяжело, но это правда. — Она смотрит на кипящую воду. — По крайней мере, как я это понимаю.

— Одно может ей помочь, — говорит Джером.

— Что?

— Закрытие гештальта.

"Закрытие гештальта — это миф", — думает она... но не говорит. Джером молод. Пусть у него будут свои иллюзии.

Холли прибывает в Медоубрук-Эстейтс за сорок пять минут до времени, на которое она договорилась с адвокатом Эмерсоном. Как говаривал дядя Генри, Холли всегда приходит заранее. Он говорил, что она будет заранее даже на своих собственных похоронах. На свои похороны она, скорее всего, придет как раз вовремя — тут выбора особого нет, — но на похоронах матери по Зуму она появилась за пятнадцать минут до начала, что более или менее подтверждает слова дяди Генри.

Она не направляется прямо к дому, а останавливается на углу Хэнкок-стрит, следя за фургоном, припаркованным на подъездной дорожке дома покойной матери. Фургон ярко-красный, за исключением названия компании на борту: П.С. ЧИСТКА, написанного желтым цветом. Будучи владельцем и главным сыщиком (менее благородные термины — филёр, шпик, соглядатай и сыскарь) частной детективной компании, Холли видела подобные фургоны несколько раз. П.С. расшифровывается как "После смерти".

На этот раз им предстоит всего лишь пропылесосить и протереть дезинфицирующим средством каждый метр поверхности (нельзя забывать выключатели света, ручки смыва, даже петли дверей). После насильственной смерти и после того, как криминалистические подразделения выполнят свою работу, приходит бригада П.С., чтобы убрать кровь и рвоту, вывезти сломанную мебель и, конечно же, дезинфицировать. Последнее особенно важно в случае метамфетаминовых лабораторий. Кажется, Холли даже знает одного или двух членов этой бригады, но она не хочет их видеть и разговаривать с ними. Она опускает окно, закуривает и ждет.

В десять сорок выходят два сотрудника П.С. с массивными кейсами, перекинутыми через плечо. Они носят перчатки, комбинезоны и маски. Обычные N95, не газовые маски, иногда необходимые после насильственной смерти. Хозяйка этого дома умерла от так называемых естественных причин, причем в больнице, поэтому это просто обработка от ковида, легкая и быстрая. Они кивают друг другу. Один из них приклеивает конверт — красный, как фургон — на входную дверь. Они садятся в свой фургон и уезжают. Холли рефлекторно наклоняет голову, когда они проезжают мимо.

Она кладет окурок в дорожную пепельницу (свежеочищенную тем утром, но уже содержащую три мертвых солдата) и направляется к Лили-Корт, 42, дому, который ее мать купила шесть лет назад. Она снимает конверт с двери и открывает его. Вложенные листы бумаги (всего два; после самоубийства или убийства их было бы гораздо больше) подробно описывают оказанные услуги. Последняя строка гласит — УДАЛЕНО ПРЕДМЕТОВ: 0. Холли верит в это, и Дэвид Эмерсон, должно быть, тоже. П.С. существует уже много лет, у них гарантия, их репутация в этой не очень приятной, но совершенно необходимой сфере безупречна... и кроме того, что можно украсть из дома ее матери? Десятки фарфоровых фигурок вроде Пиллсбери Дафбоя[58] и злобного Пиноккио, который в детстве наводил на Холли ужасы?

«Для миллионера она жила очень скромно», — думает Холли. Это пробуждает чувства, которые не являются частью ее обычного эмоционального спектра. Обида? Да, но в основном это гнев и разочарование.

Она думает: «Заходит как-то в бар дочь лгуньи и заказывает май-тай[59]».

Конечно, май-тай. В тех редких случаях, когда она заказывает напиток, Холли выбирает именно его, потому что он напоминает ей о пальмах, бирюзовой воде и песчаных пляжах. Иногда ночью в постели (не часто, но иногда) она представляет себе бронзового спасателя в обтягивающих плавках, восседающего на вышке. Он смотрит на нее, улыбается, и то, что следует, следует.

У Холли есть ключ, но у нее нет желания зайти и увидеть этого китайского Пиноккио в альпийской шляпе и с ехидной улыбкой, которая говорит: "Я знаю всё о твоих фантазиях, Холли. Я знаю, как ты впиваешься ногтями в спину спасателя, когда ты..."

— Когда я кончаю, ну и что, кому какое дело, — бормочет она, сидя на ступеньке в ожидании адвоката.

В ее голове ее мать отвечает — грустно, как всегда, когда ее неодаренная и негламурная дочь не соответствует ожиданиям: "О, Холли".

Пора открыть дверь, но не в дом, а в свой разум. Подумать о том, что произошло и почему это произошло. Она полагает, что уже знает. В конце концов, она же детектив.

Эмили рассматривает красное пальто, шапку и шарф Барбары и говорит:

— Какая вы красивая! Нарядная, как подарок под елкой!

Барбара думает: "Как забавно. Женщине по-прежнему дозволяется говорить такие вещи, но не мужчине".

Ее мужу, например. Он ее внимательно рассмотрел, но за это мужчину не обвинишь в ЯТоже[68]. Тогда пришлось бы обвинить почти всех. К тому же он стар. И безобиден.

— Спасибо, что нашли время для меня, профессор. Мне нужна всего минута. Я надеюсь на вашу помощь.

— Ну, давайте посмотрим, могу ли я вам чем-то помочь. Если это не касается программы писательского мастерства. Пройдемте на кухню, мисс Робинсон. Я только что заварила чай. Хотите чашку чая? Это мой особый купаж.

Барбара — фанатка кофе, пьет его ведрами, когда работает над своим, как ее брат Джером называет, "совершенно секретным проектом", но она хочет оставаться в хороших отношениях с этой пожилой (но очень зоркой) женщиной, поэтому говорит "да".

Они проходят через уютную гостиную и попадают на столь же уютную и хорошо оборудованную кухню. Плита — от "Вульф". Барбара хотела бы такую дома, где она пробудет еще немного, прежде чем отправится в университет. Ее приняли в Принстон. На передней конфорке пыхтит чайник.

Пока Барбара распутывает шарф и расстегивает пальто (слишком теплое для такого дня, но придающее ей идеальный вид), Эми насыпает чай из керамической банки в пару заварочных шариков. Барбара, которая никогда не пила ничего, кроме чайных пакетиков, завороженно наблюдает за происходящим.

Эмили наливает и говорит:

— Дадим ему настояться немного. Всего минуту или около того. Он крепкий. — Она прислоняется узким задом к столешнице и скрещивает руки под едва заметным бюстом. — Так чем я могу вам помочь?

— Ну... дело касается Оливии Кингсбери. Я знаю, что она иногда наставляет молодых поэтов... по крайней мере, раньше...

— Возможно, и сейчас, — говорит Эмили, — но я сомневаюсь. Теперь она очень стара. Вы можете подумать, что я старая — не смущайтесь, в моем возрасте нет необходимости лакировать правду, — но по сравнению с Ливви я — молодежь. Ей уже за девяносто, насколько мне известно. Такая худая, что ее сдует даже слабое дуновение ветерка.

Эм убирает заварные шарики и ставит кружку перед Барбарой.

— Попробуйте. Но сначала снимите пальто, ради всего святого. И садитесь.

Барбара кладет папку на стол, снимает пальто и перекидывает его через спинку стула. Пьет чай маленькими глотками. У него неприятный вкус, с каким-то красноватым оттенком, который напоминает ей кровь.

— Как вам? — спрашивает Эми с ясными глазами. Она садится на стул напротив Барбары.

— Очень вкусно.

— Да, это так, — соглашается Эмили. Она не попивает, а пьет большими глотками, хотя их кружки еще дымятся. Барбара думает, что у женщины, должно быть, кожаное горло. «Видимо, вот что происходит, когда стареешь», — думает она. – «Притупляются ощущения и теряешь чувство вкуса».

— Вы, насколько я понимаю, служительница Каллиопы и Эрато[69], — продолжает Эмили.

— Ну, не столько Эрато, — отвечает Барбара и решается еще глотнуть. — Я, как правило, не пишу любовную поэзию.

Эмили издает восторженный смех.

— Девушка с классическим образованием! Как необычно и восхитительно редко!

— Не совсем, — отвечает Барбара, надеясь, что ей не придется выпить всю эту кружку, которая выглядит, как бездонная бочка. — Я просто люблю читать. Дело в том, что я обожаю творчество Оливии Кингсбери. Именно это побудило меня писать стихи. "Совершенно уверен", "Встык", "Сердечная улица"... Я прочла их все до дыр. — Это не просто метафора; ее экземпляр "Сердечной улицы" действительно развалился, отделившись от дешевого переплета издательства «Белл колледж» и разлетевшись по полу. Ей пришлось купить новый экземпляр.

— Она очень талантлива. В молодости она выиграла кучу премий и недавно входила в число претендентов на Национальную литературную премию. Кажется, это было в 2017 году, — Эмили прекрасно помнит, что это было в 2017 году, и она была рада, что победил Фрэнк Бидар. Ей никогда не нравилась поэзия Оливии. — Она живет недалеко от нас и... ага! Картина проясняется.

Входит ее муж, второй профессор Харрис.

— Я собираюсь заправить нашу свежевымытую колесницу. Тебе что-нибудь нужно, моя любовь?

— Кусочек тебя, — говорит она.

Он смеется, посылает ей воздушный поцелуй и уходит. Барбаре не нравится чай, который ей подали (на самом деле она его возненавидела), но ей приятно видеть пожилых людей, которые до сих любят друг друга и выражают свою любовь такими глупыми шутками. Она поворачивается обратно к Эмили.

— У меня не хватает смелости просто подойти к ее дому и постучать в дверь. Мне едва хватило мужества прийти сюда — я почти развернулась.

— Я рада, что вы этого не сделали. Вы украшаете это место. Пейте чай, мисс Робинсон. Или я могу называть вас Барбара?

— Да, конечно. — Барбара делает еще один глоток. Она видит, что Эмили уже выпила половину своей чашки. — Дело в том, профессор...

— Эмили. Вы — Барбара, я — Эмили.

Барбара сомневается, что сможет называть эту глазастую старушку по имени. Рот профессора Харрис улыбается, а в ее глазах мерцает огонек, но Барбара не уверена, что это веселый огонек. Скорее, оценивающий.

— Я пошла на факультет английского языка в колледже Белла и поговорила с профессором Бёркхарт — ну, вы знаете, деканом кафедры...

— Да, я знаю Роз довольно хорошо, — сухо говорит Эмили. — Последние лет двадцать или около того.

Барбара краснеет.

— Конечно, да, конечно. Я обратилась к ней с просьбой познакомить меня с Оливией Кингсбери, и она сказала мне поговорить с вами, потому что вы и миссис Кингсбери — подруги.

"Ливви может думать, что мы подруги", — думает Эмили, — "но это было бы преувеличением. Опасным преувеличением". Но она кивает.

— На протяжении многих лет наши кабинеты соседствовали, и мы были коллегами. У меня есть подписанные копии всех ее книг, и у нее есть подписанные копии моих. — Эмили глотает чай, затем смеется. — Двух моих, честно говоря. Она была гораздо более плодовитой, хотя, насколько мне известно, она ничего не опубликовала в последнее время. Ищете знакомства с ней, не так ли? Я подозреваю, что гораздо большего. Вы хотите, чтобы она была вашим наставником, и это понятно, вы её фанатка и всё такое, но боюсь, вы будете разочарованы. Ум Ливви по-прежнему острый, по крайней мере, насколько я могу судить, но она сильно хромает. Едва может ходить.

Что не объясняет, почему Оливия не появилась на прошлогодней рождественской вечеринке, которую она могла бы посетить со своего компьютера — он у нее есть. Но Ливви (или женщина, которая у нее работает) не отказалась от доставленного эльфами пива и канапе; еду и напитки они взяли с удовольствием. Эмили возмущалась по этому поводу. Как сказал бы Родди, я отметил ее в своей книге. Черными чернилами, а не синими.

— Мне не нужно наставничество, — говорит Барбара. Она делает еще один глоток чая, не поморщившись, а затем касается своей папки, как бы удостоверяясь, что она всё еще здесь. — Чего я хочу, всё, чего я хочу, — это чтобы она прочитала несколько моих стихов. Может быть, всего два, даже один. Мне нужно знать... — Барбара с ужасом осознает, что ее глаза наполнились слезами. — Мне нужно знать, хороша ли я или просто трачу время.

Эмили сидит абсолютно неподвижно и просто смотрит на Барбару. Которая, теперь сказав то, что пришла сказать, боится встретиться взглядом со старушкой. Вместо этого она смотрит в противное варево в своей чашке. Так много осталось!

Наконец Эмили говорит:

— Дайте-ка мне один.

— Один...? — Барбара честно не понимает.

— Один из ваших стихов. — Теперь Эмили звучит нетерпеливо, как и в дни преподавания, когда она сталкивалась с тупицами. Их было много, у нее не хватало терпения на них. Она протягивает руку с голубыми венами. — Тот, который вам нравится, но короткий. Страница или меньше.

Барбара растерянно открывает свою папку. Она принесла с десяток стихов, и все они короткие. Полагая, что если бы миссис Кингсбери согласилась посмотреть (с ничтожной вероятностью, Барбара знает), она бы не захотела смотреть стихи вроде "Регтайм, разорванное время", который занимает почти восемнадцать страниц.

Барбара начинает говорить что-то стандартное, наподобие "вы уверены", но один взгляд на лицо профессора Харрис, особенно на ее яркие глаза, убеждает ее не быть такой глупой. Это была не просьба, а требование. Барбара открывает папку, перебирает несколько стихов не совсем твёрдой рукой и выбирает «Лица меняются». Этот стих связан с одним ужасным событием, произошедшим в прошлом году, от которого у нее до сих пор ночные кошмары[70].

— Вам придется меня немного извинить, — говорит профессор. — Я не читаю в присутствии. Это невежливо и мешает концентрации. Пять минут. — Она начинает покидать комнату со стихотворением Барбары в руке, затем указывает на банку рядом с чаем. — Печенье. Угощайтесь.

Как только Барбара слышит, как захлопывается дверь в дальнем конце гостиной, она несет свою кружку к раковине и выливает всё, кроме одного глотка. Затем она поднимает крышку банки с печеньем, видит миндальное печенье и берет себе одно. Она слишком нервничает, чтобы быть голодной, но это вежливость. По крайней мере, она надеется на это. Вся эта встреча вызывает у нее странное ощущение. Это началось еще до того, как она вошла в дом, с того, как профессор Харрис поспешил закрыть левую дверь гаража, как будто ему не хотелось, чтобы она увидела фургон.

Что касается профессора Харрис... Барбара не ожидала пройти дальше парадной двери. Она объяснила бы суть дела, спросила бы профессора Харрис, не могла бы та поговорить с Оливией Кингсбери, и пошла бы своей дорогой. Теперь она сидит в одиночестве на кухне Харрисов, ест миндальное печенье, которое ей не хочется есть, и приберегает последний глоток отвратительного чая, за который она выразит благодарность, как ее научила мать.

Проходит более десяти минут, прежде чем Эмили возвращается. Она не оставляет Барбару в неведении; даже прежде чем сесть, она говорит:

— Это очень хороший стих. Практически выдающийся.

Барбара не знает, что сказать.

— В девятнадцать строк вы вместили немало страха и ненависти. Это связано с вашим опытом чернокожей женщины?

— Я... ну... — На самом деле стихотворение не имеет ничего общего с цветом ее кожи. Оно связано с существом по имени Чет Ондовски. Существо выглядело как человек, но не было им. Оно бы убило ее, если бы не Холли и Джером.

— Снимаю свой вопрос, — говорит Эмили. — Стих должен говорить, а не поэт, и ваш говорит ясно. Я была просто удивлена. Я ожидала чего-то гораздо более легкомысленного и наивного, учитывая ваш возраст.

— Божечки, — говорит Барбара, перенимая слова своей матери. — Спасибо.

Эмили подходит к столу со стороны Барбары и кладет стихотворение поверх ее папки. Эмили пахнет какой-то корицей, что Барбаре не совсем нравится. Если это духи, возможно, ей стоит попробовать другую марку. Только Барбара не думает, что это духи, она думает, что это она сама.

— Не благодарите меня пока. Эта строка не работает. — Она постукивает по четвертой строчке стихотворения. — Она не только неуклюжа, она банальна. Вы не можете ее вырезать, стих уже достаточно короткий, поэтому вы должны заменить ее чем-то лучшим. Остальные строки говорят мне, что вы способны на это.

— Хорошо, — говорит Барбара. — Я что-нибудь придумаю.

— Вам следует. И вы придумаете. Что касается последней строки, что вы думаете об изменении «This is the way birds stitch the sky closed at sunset» на «This is how»? Сэкономим слово. — Она берет ложку и начинает водить ею вверх-вниз. — Длинные стихи могут вызывать глубокие чувства, но короткие должны рубить и рубить, и всё. Паунд, Уильямс, Уолкотт! Вы согласны?

— Да, — говорит Барбара. В этот момент она, наверное, согласилась бы на что угодно — всё так странно, — но с этим она действительно согласна. Она не знает Уолкотта, но позже поищет о нем или о ней.

— Хорошо. — Эмили кладет ложку и садится на свое место. — Я поговорю с Ливви и скажу ей, что у вас есть талант. Она может сказать «да», потому что талант, особенно молодой, всегда привлекает ее внимание. Если она скажет «нет», это потому, что она сейчас слишком немощна, чтобы брать на себя подопечного. Вы дадите мне свой номер телефона и адрес электронной почты? Я передам ей их и отправлю ей копию этого стихотворения, если вы не возражаете. Внесите это небольшое изменение — просто зачеркните его, пожалуйста, и пока не беспокойтесь о плохой строчке. Я сфотографирую его на свой телефон. Как вам такой план?

— Отличный. — Барбара зачеркивает "the way" и добавляет "how".

— Если вы не получите от нее ответа в течение недели-двух, возможно, я свяжусь. Если, конечно, вы рассматриваете меня как... заинтересованную сторону.

Она не использует слово "наставник", но Барбара по паузе уверена, что именно это она имеет в виду, и это на основе одного-единственного стихотворения!

— Чудесно! Спасибо большое!

— Желаете печенье на дорогу?

— О, я пришла пешком, — говорит Барбара. — Я много хожу. Это хорошая физическая активность, особенно в такие теплые дни, и это даёт мне время подумать. Иногда я езжу на учебу на машине, получила водительские права в прошлом году, но не так часто. Если я опаздываю, то еду на велосипеде.

— Тогда возьмите два.

Эмили дает Барбаре печенье. Барбара поднимает кружку и пьет последний глоток так, чтобы Эмили увидела.

— Спасибо, Профессор... Эмили. Чай был очень вкусный.

— Рада, что вам понравилось, — говорит Эмили с той же тонкой улыбкой. Барбара думает, что в этой улыбке есть что-то знающее. — Спасибо, что поделились своим творением.

Барбара уходит в расстегнутом красном пальто, её красный шарф свисает, а не завязан, вязаный красный берет небрежно нахлобучен на голову, маска забыта в кармане.

«Миленькая», — думает Эмили. – «Миленькая маленькая черномазенькая девочка».

Хотя эти слова (и другие подобные) приходят ей на ум естественным образом, если бы она их произнесла вслух, это, несомненно, испортило бы ее репутацию на всю оставшуюся жизнь в эти пуританские времена. Тем не менее, она понимает и прощает себя, как простила себе определенные недобрые мысли о покойной Эллен Краслоу. Годы формирования Эмили Дингман Харрис пришлись на эпоху, когда единственными чернокожими актерами, которых она видела в кино или по телевизору, были слуги, когда некоторые конфеты и стишки со скакалкой содержали неприличное теперь слово на букву «н», когда ее собственная мать была гордой обладательницей первого издания Агаты Кристи с настолько расистским названием, что позже книгу переименовали в «Десять маленьких индейцев», а еще позже — в «И никого не стало».

Такое было мое воспитание, вот и всё. Я не виновата.

А та маленькая девочка талантлива. Неприлично талантлива для своего возраста. Не говоря уже о том, что она черненькая.

Обе парковки кемпинга "Канонсионни", одна для автомобилей, а другая для кемперов и домов на колесах, полностью заняты, будь проклята пандемия. Сам палаточный лагерь выглядит забитым под завязку. Холли проезжает четверть мили по старому шоссе N 17 и припарковывается на обочине. Она звонит Лакейше Стоун, которая говорит, что будет ждать в теневой стороне магазина кемпинга. Холли говорит, что она недалеко, в пяти или десяти минутах.

— Прошу прощения за парковку, — говорит Лакейша. — Думаю, что половина машин на стоянке – это наши. В этом году нас целая компания. Большинство из нас работают в колледже или учились там.

— Я не против, — говорит Холли. — Могу прогуляться.

Это правда. Кажется, она не может избавиться от запаха дома матери... или, может, она не может избавиться от него в своей голове. Она надеется, что свежий воздух выветрит его. И, возможно, избавит от неприятных эмоций, в которых она не хочет признаваться.

Она постоянно думает о первых месяцах после смерти Билла. То, что осталось от ее доверительного фонда, ушло на "Найдем и сохраним", несмотря на вопли протеста ее матери. Она помнит, как молилась о клиентах. Она помнит, как разбирала счета со скоростью игрока в блэк-джек, платила то, что нужно было заплатить, откладывала то, что можно было отложить, даже когда счета приходили с красной отметкой «ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ». Мать ее тем временем скупала ювелирные изделия.

Холли осознает, что идет так быстро, что почти бежит, и заставляет себя остановиться. Прямо впереди маячит вывеска палаточного лагеря — ухмыляющийся вождь коренных американцев в ярком красно-бело-синем головном уборе протягивает то, что, вероятно, является трубкой мира. Холли задается вопросом, понимают ли те, кто ее установил, насколько это выглядит абсурдно расистски. Наверняка, нет. Они, вероятно, считают, что старый вождь, курящий трубку мира, — это способ почтить память коренных американцев, которые когда-то жили на озере Упсала, а теперь живут в резервации за много миль от того места, где они когда-то охотились и занимались рыб...

— Хватит, — шепчет она. На мгновение она закрывает глаза и бормочет молитву. Ту, которую чаще всего ассоциируют с алкоголиками, но она подходит для многих других вещей и людей. Включая ее саму.

— Дай мне спокойствие принять то, что я не могу изменить.

Ее мать мертва. Ужасные дни надвигающегося банкротства прошли. "Найдем и сохраним" приносит прибыль. Настоящее предназначено для выяснения того, что случилось с Бонни Рэй Даль.

Холли открывает глаза и снова идет. Она почти пришла.

Барбара стоит у дома на Ридж-роуд, 70, одного из небольших викторианских домов на плавно спускающейся улице. Температура упала на тридцать градусов с того дня, как она увидела профессора Харриса, моющего то, что он (весьма высокопарно) называл своей колесницей, и сегодня её красная зимняя экипировка — пальто, шарф, шапка — является необходимостью, а не криком моды. Она вновь держит в руках папку со стихами и до смерти боится.

Женщина в том доме — её кумир, по мнению Барбары, величайший американский поэт последних шестидесяти лет. Она даже была знакома с Т.С. Элиотом[77]. Переписывалась с Эзрой Паундом[78], когда тот находился в больнице Святой Елизаветы для душевнобольных преступников. Барбара Робинсон — просто ребёнок, который ничего не опубликовал, кроме нескольких скучных (и, без сомнения, банальных) редакционных статей в школьной газете.

Что она здесь делает? Как она посмела?

По словам Эмили Харрис, стихотворение Барбары, которое она прочла, было очень сильным: мощная смесь страха и ненависти в девятнадцати строках. Она даже предложила пару правок, которые показались удачными, но Эмили Харрис не написала "Встык" или "Сердечную улицу". Эмили Харрис написала две книги литературной критики, опубликованные в университетской прессе. Барбара проверила в Интернете.

Сегодня утром, когда она уже потеряла надежду, что получит ответ, ей пришло электронное письмо от Оливии Кингсбери.

Письмо было подписано Оливией.

Барбара напоминает себе, что её пригласили, и это что-то значит, но вдруг она выставит себя на посмешище? Вдруг она не сможет даже рта раскрыть, а будет только таращиться, как полная тупица? Слава Богу, она не сказала ни родителям, ни Джерому, куда идет сегодня днем. Слава Богу, она не сказала нико...

Дверь дома на Ридж-роуд, 70, открывается, и из него выходит невероятно старая женщина, закутанная в меховую шубу до щиколоток и опирающаяся на две трости.

— Девушка, вы так и будете там стоять? Проходите, проходите. Я не переношу холода.

Не чувствуя своего тела и словно наблюдая за собой со стороны, Барбара подходит к крыльцу и поднимается по ступенькам. Оливия Кингсбери протягивает хрупкую руку.

— Осторожнее, девушка, осторожнее. Не сжимайте.

Барбара едва касается пальцев старой поэтессы, думая одновременно о чем-то абсурдно грандиозном и очень простом: «Я прикасаюсь к величию».

Они заходят в дом и идут по короткому, отделанному деревом коридору. По пути Оливия поглаживает свою огромную меховую шубу.

— Фейк, фейк.

— Фейк? — говорит Барбара, чувствуя себя глупо.

— Искусственный мех, — говорит Оливия. — Подарок от моего внука. Поможете мне снять ее?

Барбара снимает шубу с плеч старой поэтессы и перекидывает ее через руку. Она крепко держит ее, не желая, чтобы она соскользнула и упала на пол.

Гостиная небольшая, обставлена стульями с прямыми спинками и диваном, стоящим перед телевизором с самым большим экраном, который Барбара когда-либо видела в жизни. Она как-то не ожидала увидеть телевизор в доме поэтессы.

— Положите ее на стул, пожалуйста, — говорит Оливия. — Ваши вещи тоже. Мари их уберет. Она — моя девочка Пятница[79]. Что вполне уместно, ведь сегодня пятница. Садитесь на диван, пожалуйста. Со стульев мне легче вставать. Вы — Барбара. Та, о которой мне написала Эмили. Рада познакомиться с вами. Вы привиты?

— Эм, да. Джонсон и Джонсон.

— Хорошо. У меня — Модерна. Садитесь, садитесь.

Всё еще не чувствуя своего тела, Барбара снимает верхнюю одежду и кладет её на стул, который уже почти весь поглощен невероятной шубой. Ей трудно поверить, как такая миниатюрная женщина может носить ее, не сломившись под ее весом.

— Большое спасибо за то, что уделили мне свое время, миссис Кингсбери. Я обожаю ваше творчество, оно...

Оливия поднимает одну из своих рук.

— Не надо восторженных реплик, Барбара. В этой комнате мы равны.

«Ага, можно подумать», — думает Барбара и улыбается абсурдности этой идеи.

— Да, — говорит Оливия. — Да. В этой комнате мы можем вести плодотворные дискуссии, а можем и не вести, но если мы их ведем, то только как равные. Ты будешь называть меня Оливией. Возможно, поначалу тебе будет трудно, но ты привыкнешь. И можешь снять маску. Если я подхвачу эту ужасную болезнь, несмотря на все прививки, и умру, я доживу до глубокой старости.

Барбара поступает так, как ей сказали. На столике рядом со стулом Оливии находится кнопка. Она нажимает её, и в глубине дома раздается звуковой сигнал.

— Мы выпьем чая и познакомимся поближе.

При мысли о том, что придется пить чай, сердце Барбары замирает.

Входит молодая подтянутая женщина в бежевых брюках и простой белой блузке. В руках у нее серебряный поднос с чайным сервизом и тарелкой с печеньем "Орео".

— Мари Дюшан, это Барбара Робинсон.

— Очень приятно познакомиться, Барбара, — говорит Мари. Затем, обращаясь к старой поэтессе, — У вас девяносто минут, Ливви. Потом время для сна.

Оливия высовывает язык. Мари отвечает ей тем же. Барбара хохочет, и когда обе женщины смеются вместе с ней, у Барбары пропадает чувство, что она чужая в этом доме. Она думает, что всё будет хорошо. Она даже попьет чай. На счастье, чашки маленькие, не то, что бездонная кружка, которую ей предложили в доме Харрисов.

Когда Мари уходит, Оливия говорит:

— Она — мой начальник, но хороший начальник. Без неё я была бы в доме престарелых. У меня больше никого нет.

Барбара знает об этом из своих онлайн-исследований. У Оливии Кингсбери было двое детей от двух разных любовников, внук от одного из этих детей, и она пережила их всех. Внук, подаривший ей огромную меховую шубу, умер два года назад. Если Оливия доживет до следующего лета, ей исполнится сто лет.

— Чай с мятой, — говорит Оливия. — Утром мне можно кофеин, а в остальное время нельзя. Иногда бывает аритмия. Налей, пожалуйста, Барбара. Чуть-чуть сливок — настоящих, а не этой жуткой химии — и щепотку сахара.

— Чтобы лекарство легче проглатывалось, — рискует сказать Барбара.

— Да, и самым приятным образом.

Барбара наливает им обеим и по настоянию Оливии берет пару печенюшек. Чай вкусный. В нем нет того крепкого, мутного вкуса, заставившего её вылить большую часть заварки профессора Харрис в раковину. Он действительно бодрит.

Они пьют чай и едят печенье. Оливия жует, рассыпая крошки на свое платье, на что не обращает внимания. Она расспрашивает Барбару о её семье, школе, видах спорта, которыми она занималась (Барбара бегает и играет в теннис), есть ли у неё парень (в настоящее время нет). О писательстве она вообще не говорит, и Барбара начинает думать, что и не будет, что её пригласили сегодня сюда только для того, чтобы нарушить монотонность очередного дня, когда ей не с кем поговорить, кроме женщины, которая работает на неё. Это разочарование, но не такое большое, какое ожидала Барбара. Оливия проницательна, остроумна и современна. Вот, например, телевизор с большим экраном. Барбару также поражает использование Оливией слов, которых не ожидаешь услышать от старушки.

Только позже, идя домой в оцепенении, Барбара поймет, что Оливия ходила кругами, чтобы понять, что привело Барбару сюда. Оценивала её. Слушала, что и как она говорит. В мягкой и тактичной форме Барбару допрашивали, словно на собеседовании.

Мари приходит за чайной посудой. Оливия и Барбара благодарят ее. Как только она уходит, Оливия наклоняется вперед и говорит:

— Расскажи мне, зачем ты пишешь стихи. Почему ты вообще это делаешь?

Барбара смотрит на свои руки, затем снова на старую поэтессу, сидящую напротив неё. Старую поэтессу, чьё лицо мало чем отличается от обтянутого кожей черепа, которая забыла или не заметила крошки печенья "Орео", засыпавшие лиф ее платья, которая носит громоздкие старомодные туфли и розовые поддерживающие чулки, но чьи глаза ярки и живы. Барбаре кажется, что это жесткие глаза. Практически яростные.

— Потому что я не понимаю этот мир. Иногда это сводит меня с ума, и я не шучу.

— Хорошо, а разве от написания стихов мир становится более понятным и менее безумным?

Барбара вспоминает о том, как изменилось лицо Ондовски в лифте и как рухнули все её представления о реальности, когда это произошло. Она думает о звездах на краю Вселенной, невидимых, но горящих. Горящих. И она смеётся.

— Нет! Менее понятным! Более безумным! Но в этом есть что-то такое... Не могу объяснить...

— Думаю, сможешь, — говорит старая поэтесса.

Ну, может быть. Немного.

— Иногда я пишу строчку... или несколько... иногда целый стих... и думаю: "Вот. Это у меня получилось". И это приносит удовлетворение. Это как, когда у тебя чешется посередине спины, и ты думаешь, что не сможешь дотянуться до нее, но потом можешь, едва-едва, и, о, Боже, это... это чувство облегчения...

Старая поэтесса говорит:

— Устранение зуда приносит облегчение. Верно?

— Да! — Барбара почти кричит. — Да! Или даже как с инфекцией, отёком, и тебе... тебе приходится...

— Тебе нужно выразить гной, — говорит Оливия. Она подергивает большим пальцем, как автостопщик. — Этому не учат в колледже, правда? Не учат. Идея того, что творческий импульс — это способ избавиться от яда... или своего рода творческая дефекация... нет. Этому не учат. Они не осмеливаются. Это слишком приземленно. Слишком обыденно. Озвучь мне строку, которую ты написала и которую всё еще любишь. Которая дала тебе чувство, что ты, наконец, избавилась от зуда.

Барбара задумывается. Она перестала нервничать. Она увлечена.

— Ну, в стихотворении, которое прислала вам профессор Харрис, есть строчка, которая мне до сих пор нравится: "This is the way birds stitch the sky closed at sunset" ("Так птицы сшивают небо на закате"). Она не идеальна, но...

Оливия поднимает руку, как регулировщик движения.

— В стихе, который я прочла, ты написала «how». "This is how birds stitch the sky closed at sunset".

Барбара поражена. Оливия точно процитировала строку, хотя стихотворения перед ней нет.

— Да. Профессор Харрис предложила замену «this is the way» на «this is how». Так что я изменила.

— Потому что ты подумала, что её версия строки лучше?

Барбара хочет сказать "да", но затем останавливается. Это похоже на вопрос-ловушку. Нет, это не так, эта женщина не задает таких вопросов (хотя, по мнению Барбары, Эмили Харрис могла бы). Но это может быть вопросом-тестом.

— Тогда я так думала, но...

— Но сейчас ты так не уверена. Знаешь почему?

Барбара размышляет и качает головой. Если это вопрос-тест, то она, видимо, только что провалила его.

— Может быть, потому что твой первоначальный вариант содержит слова, которые поддерживают ритм стиха? Может быть, «this is the way» качается и колеблется, а «this is how» лязгает, как мертвая клавиша на пианино?

— Это всего лишь одно слово... ну, два...

— Но в поэзии каждое слово важно, не так ли? И даже в свободной форме, особенно в свободной форме, ритм должен всегда присутствовать. Как биение сердца. Твоя версия — поэзия. Версия Эмили — это проза. Предлагала ли она тебе помощь в работе, Барбара?

— Наверное, в каком-то смысле. Она сказала, кажется, что если я не получу от вас ответа, то могу рассматривать ее как заинтересованную сторону.

— Да. Это Эмили, какой я ее знаю. Эмили во всей красе. У нее есть управленческие навыки. Она начнет с предложений, и в конечном итоге твои стихи станут ее стихами. В лучшем случае это будут совместные творения. Сейчас, выйдя на полупенсию, она хорошо справляется со своими обязанностями, просматривая образцы письменных работ для писательской мастерской, но как учитель или наставник она похожа на инструктора по вождению, который всегда в итоге перехватывает руль у ученика. Она не может этого избежать.

Барбара кусает губу, раздумывая, и решает рискнуть и пойти дальше.

— Вы не любите ее?

Настала очередь задуматься старой поэтессе. Наконец, она говорит:

— Мы — коллеги.

«Это не ответ», — думает Барбара. – «А может, именно он».

— Когда много лет назад я преподавала поэзию в колледже Белл, наши кабинеты соседствовали на факультете английского, и когда она оставляла свою дверь открытой, я иногда подслушивала ее студенческие конференции. Она никогда не повышала голос, но часто было... своеобразное давление. Большинство взрослых могут противостоять этому, но студенты, особенно те, которые стремятся угодить, — совсем другое дело. Тебе она понравилась?

— Показалась нормальной. Готовой поговорить с ребенком, который, по сути, нежданно явился. — Но Барбара думает о чае и о том, насколько он был отвратительным.

— Ах. А ты познакомилась с ее мужем, второй половиной их легендарной любовной пары?

— Мельком. Он мыл свою машину. Мы толком не поговорили.

— Этот человек сошел с ума, — говорит Оливия. В ее голосе нет ни злости, ни смеха. Это просто категоричное заявление вроде "небо сегодня облачное". — Можешь мне не верить; перед выходом на пенсию он был известен на факультете естественных наук как Сумасшедший Родди, Безумный Диетолог. В течение нескольких лет, прежде чем он окончательно ушел в отставку — хотя, возможно, у него всё еще есть право работать в лаборатории, я не уверена насчет этого, — он проводил восьминедельный семинар под названием "Мясо — это жизнь". Это всегда напоминало мне о Ренфилде из "Дракулы". Ты читала? Нет? Ренфилд — лучший персонаж. Он заперт в сумасшедшем доме, ест мух и постоянно повторяет "кровь — это жизнь".

— Нахера я столько болтаю.

Челюсть у Барбары отвисает.

— Не шокируйся, Барбара. Нельзя хорошо писать, не владея ненормативной лексикой и не умея смотреть на грязь. Иногда возвеличивать грязь. Я говорю всё это не из-за зависти, не из собственнического инстинкта, но тебе лучше держаться подальше от профессоров Харрис. Особенно от нее. — Она смотрит на Барбару. — Теперь, если считаешь меня завистливой старухой, клевещущей на бывшего коллегу, пожалуйста, так и скажи.

Барбара говорит:

— Я знаю лишь то, что ее чай ужасен.

Оливия улыбается.

— Давай закроем на этом тему, хорошо? Это твои стихи в той папке?

— Некоторые из них. Короткие.

— Почитай мне.

— Вы уверены? — Барбара испугана. Барбара в восторге.

— Конечно, уверена.

У Барбары дрожат руки, пока она открывает папку, но Оливия этого не видит; она устроилась на стуле и закрыла свои острые глаза. Барбара читает стихотворение под названием "Двойной образ". Читает другое под названием "Глаз декабря". Читает еще одно под названием "Трава, поздний вечер":

Холли заходит в свой кабинет и видит, что вся мебель исчезла. Не только стол и стулья, но и настольный компьютер, телевизор и ковер. Её мать стоит у окна и смотрит на улицу, как это делает Холли, надевая, по выражению Шарлотты, «шапочку для размышлений». Шарлотта оборачивается. Ее глаза глубоко запали, а лицо приняло серовато-жёлтый цвет. Она выглядит так же, как и в последний раз, когда Холли разговаривала с ней в больнице, как раз перед тем, как впасть в кому.

— Теперь ты можешь вернуться домой, — говорит Шарлотта.

Барбара и Оливия Кингсбери начинают свои встречи. Всегда есть чай, приносимый Мари Дюшан, у которой по ходу имеется бесконечный запас белых рубашек и бежевых брюк. Всегда есть печенье. Иногда имбирное печенье, иногда песочное печенье, иногда печенье с шоколадной крошкой, но чаще всего печенье «Орео». Оливия Кингсбери неровно дышит именно к «Орео». Каждое утро в девять часов Мари появляется в дверях гостиной и сообщает, что пора заканчивать. Барбара взваливает на плечи рюкзак и отправляется в школу. Она может учиться из дома через Зум, но ей разрешено посещать библиотеку, где меньше отвлекающих факторов.

К середине марта она целует Оливию в щечку перед уходом.

Родители Барбары знают, что у нее есть какой-то специальный проект и предполагают, что он связан со школой. Джером догадывается, что это где-то в другом месте, но не выпытывает подробности. Несколько раз Барбара чуть не рассказывает им о своих встречах с Оливией. В основном ее останавливает специальный проект Джерома — книга, которую он пишет об их прадедушке и которую собираются издать. Ей не хочется, чтобы ее старший брат подумал, что она его копирует или пытается как-то примазаться к его успеху. Кроме того, это поэзия. По сравнению с жесткой, хорошо изученной историей о черных гангстерах в Чикаго времен Депрессии, о которых пишет ее брат, она кажется Барбаре более элегантной и изысканной. И помимо всего прочего, это ее глубоко личная вещь. Секретное, как дневник, который она вела в в ранней юности, перечитала в семнадцать лет (по крайней мере, столько, сколько смогла вынести), а затем сожгла в один прекрасный день, когда никого не было дома.

На каждую встречу — каждый семинар — она приносит новое стихотворение. Оливия настаивает на этом. Когда Барбара говорит, что некоторые из них не очень хороши, не завершены, старая поэтесса отмахивается. Говорит, что это неважно. Самое главное — это постоянно писать, поддерживать канал открытым, и пусть слова текут.

— Если этого не делать, — говорит она, — канал может заилиться. А потом и вовсе пересохнет.

Они читают вслух... или, вернее, читает Барбара; Оливия выбирает стихи, но говорит, что ей нужно беречь остатки своего голоса. Они читают Дикки, Рётке, Плат, Мур, Бишоп, Карр, Элиота и даже Огдена Нэша[87]. Однажды она просит Барбару прочитать "Конго" Вейчела Линдсея[88]. Барбара читает, и когда она заканчивает, Оливия спрашивает ее, не считает ли она стихотворение расистским.

— О, конечно, — отвечает Барбара и смеется. — Чертовски расистское. Вы шутите?

— Значит, тебе не понравилось.

— Нет. Мне понравилось. — И снова заливается смехом, отчасти от удивления.

— Почему?

— Ритм! Это как топот ног! Бумлей, бумлей, бумлей, бум. Как навязчивая мелодия, которую невозможно выбросить из головы.

— Поэзия преодолевает расовые границы?

— Да!

— Преодолевает ли она расизм?

Барбаре приходится задуматься. В этой комнате с чаем и печеньем ей всегда приходится думать. Но это возбуждает ее, почти возвышает. Нигде и ни с кем она не чувствует себя более живой, чем в присутствии этой морщинистой старой женщины со сверкающими глазами.

— Нет.

— Ах.

— Но если бы я могла написать такое стихотворение о Малике Даттоне, я бы обязательно написала. Только бумлей-бум был бы выстрелом. Это тот парень, который...

— Я знаю, кем он был, — говорит Оливия и жестом указывает на телевизор. — Почему бы тебе не попробовать?

— Потому что я не готова, — отвечает Барбара.

Холли встает вместе с солнцем. Она завтракает кашей из овсянки с фруктами, затем садится за компьютер и открывает Твиттер. Она получила один ответ на свой Краслоу-запрос. Элмер Краслоу (фанат "Иглз", фанат MAGA) пишет, что никогда ничего не слышал о Эллен Краслоу из округа Бибб, штат Джорджия. Холли не слишком разочарована. У нее есть еще одиннадцать шансов. В бейсболе выбываешь после трех страйков.

Когда она натягивает кроссовки перед утренней прогулкой — именно в это время ей лучше всего думается, — раздается трель телефона. Звонит взволнованный Джером. Голосом, слегка приглушенным маской, он сообщает ей, что находится в Убер-такси и едет в аэропорт. Он направляется в Нью-Йорк.

Холли настораживается.

— На самолете?

— Так обычно путешествуют на тысячу миль, — говорит он и смеется. — Расслабься, Холлиберри, у меня есть паспорт вакцинации, и я буду носить маску всё время в полете. Собственно, я и сейчас ее ношу, как ты, наверное, догадалась.

— Почему в Нью-Йорк? — Но, конечно, она знает. — Твоя книга!

— Редактор позвонил мне вчера вечером. Он сказал, что может прислать контракт, или я могу прилететь и подписать его сегодня, и он вручит мне чек на сто тысяч долларов! Он говорит, что обычно так не делается, но он получил добро и сделает исключение. Это безумие или что?

— Это безумно и чудесно, если только ты не заболеешь.

— Согласно статистике, Нью-Йорк на самом деле безопаснее, чем наш город, Холс. Я не успеваю прилететь к обеду — жаль, обед с издателем — это своего рода традиция, — но он говорит, что мы можем встретиться сегодня после обеда, чтобы поесть гамбургеров и попить пива. Там будет мой агент — я с ней даже никогда не встречался, кроме как по Зуму, тоже безумие. Он сказал, что в прежние времена отвез бы нас в "Четыре сезона", но лучшее, что сейчас он может предложить, — это "Бларни Стоун". Что меня вполне устраивает.

Он без умолку болтает, но Холли не возражает. Ее беспокоит только мысль о том, что он летит на самолете, где воздух циркулирует и у кого угодно может быть ковид, но она не может не порадоваться его счастью. «Спонтанная поездка в Нью-Йорк в ковидное лето», — думает она. «Классно быть молодым, а сегодня классно быть Джеромом».

— Наслаждайся и, пожалуйста, не потеряй этот чек.

— Этим займется мой агент, — говорит он. — Ух ты, это так далеко! Мы почти у терминала, Холлиберри.

— Хорошего полета, а когда поедешь в ресторан, обязательно садись снару...

— Да, мам. Еще одна вещь, пока мы на связи. Я распечатал карту Дирфилд-парка и окрестностей. Отметил красным места, где в последний раз видели Бонни и Пита Стайнмана. Мы ничего не знаем об Эллен Краслоу, но нам известно, что она работала в кампусе, поэтому я отметил здание «Юнион». Барбара передаст ее тебе, если захочешь. Я оставил ее на своем столе.

— Я знаю места, — Холли говорит с некоторым раздражением. Она вспоминает дядю Генри с его фразой "Я не вчера родился".

— Да, но видеть их жутковато. Нужно выяснить, есть ли еще. Всё, мы в терминале. Мне надо идти.

— Когда ты вернешься?

— Могу остаться на пару дней, а могу вернуться завтра.

— Если ты думаешь о Бродвее, представления закры...

— Мне пора, Холлиберри. — И бац, его нет.

— Ненавижу, когда ты меня так называешь. — Но она улыбается. Потому что на самом деле это не так, и Джером это знает.

Когда в четверть четвертого Холли заезжает на крохотную парковку магазина "Джет Март", она видит, что мужчина, с которым она хочет поговорить, на дежурстве. Отлично. Она делает паузу, чтобы кое-что поискать в своем айпаде, затем выходит из машины. С левой стороны двери под навесом находится доска объявлений. «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В РАЙОН ДЖЕТ МАРТ!» — гласит она. Она усыпана объявлениями о сдаче в аренду квартир, продаже автомобилей, стиральных машин и игровых приставок, потерявшейся собаке («МЫ ЛЮБИМ НАШЕГО РЕКСИ!») и двух потерявшихся кошках. Там также есть одна пропавшая девушка: Бонни Рэй Даль. Холли знает, кто разместил это объявление, и слышит, как Кейша Стоун говорит: любовь потеряна, но много любви осталось.

Она заходит внутрь. В магазине в настоящее время никого нет, кроме нее и кассира по имени Эмилио Эррера. На вид он ровесник Пита, может быть, чуть моложе. Он вполне расположен к разговору. У него круглое лицо и очаровательная ангельская улыбка. Да, Бонни была постоянной клиенткой. Она ему нравилась, и он очень сожалеет, что она пропала. Надеется, она скоро свяжется со своей мамой и друзьями.

— Чаще всего она приходила около восьми вечера, — говорит Эррера. — Иногда чуть раньше, иногда чуть позже. Она всегда улыбалась и говорила добрые слова, даже если это было просто "Как дела?" или "Что вы думаете о Кавс?[102]", или "Как поживает ваша жена?". Вы знаете, как мало людей находят время для таких вещей?

— Наверное, немногие, — говорит Холли. Сама она не склонна болтать с незнакомыми людьми; в основном обходится словами "пожалуйста", "спасибо" и "хорошего дня". Холли держится особняком, говаривала Шарлотта с легкой гримасой улыбкой, призванной показать, что она ничего не может с этим поделать, знаете ли.

— Немногие, это точно, — говорит Эррера. — Но только не она. Всегда приветлива, всегда с добрым словом. Она брала диетическую газировку, иногда одну из тех сладостей, что лежат на стеллаже. Она была неравнодушна к "Хо-Хос" и "Ринг Дингс", но обычно проходила мимо них. Молодые женщины следят за своей фигурой, как вы, наверное, знаете.

— Было ли что-то необычное в тот вечер, мистер Эррера? Хоть что-то? Может, кто-нибудь на улице наблюдал за ней? Возможно, стоял там, вне поля зрения видеокамеры?

— Ничего особенного, насколько я помню, — говорит Эррера, проявив любезность и немного поразмыслив. — И, думаю, я бы заметил. Мини-маркеты вроде этого, особенно на таких тихих улицах, как Ред-Бэнк-авеню, — идеальные места для грабителей. Хотя на это заведение еще ни разу не покушались, слава Богу. — Он перекрестился. — Но я всегда держу ухо востро. Кто приходит, кто уходит, кто слоняется. В тот вечер не видел ничего такого. По крайней мере, я не помню. Она взяла свою газировку, положила ее в рюкзак, надела шлем и уехала.

Холли открывает свой айпад и показывает ему то, что она скачала перед магазином. Это фотография Тойоты Сиенны 2020 года.

— Помните ли вы фургон вроде этого? В тот вечер или в любой другой? На нем должна была быть синяя полоса внизу, вдоль борта.

Эррера внимательно изучает фотографию, затем возвращает ее.

— Видел много таких фургонов, но ничего не приходит в голову. Именно про тот вечер. Который, как вы знаете, был почти месяц назад, да?

— Да, поняла. Давайте я покажу вам кое-что еще. Это может освежить вашу память.

Она запускает видеозапись с камеры наблюдения, сделанную вечером первого июля, и останавливает ее, когда на заднем плане появляется фургон. Он изучает ее и говорит:

— Вау. Мне следует почистить объектив этой камеры.

«Теперь это, как запирать дверь сарая после кражи лошади», — думает Холли, но не говорит.

— Вы уверены, что не помните такого фургона, может, в другие дни?

— Простите, мэм. Не помню. Фургоны все похожи друг на друга.

Этого Холли и ожидала. Еще одну деталь уточнили.

— Спасибо, мистер Эррера.

— Жаль, что я не смог помочь больше.

— А что насчет этого мальчика? Вы его узнаете? — Она показывает ему фотографию Питера Стайнмана. Это групповой снимок его школьного оркестра, который она нашла в Интернете (в наше время в Интернете найдется всё). Холли увеличила ее так, что Питер, стоящий в последнем ряду с парой тарелок, виден относительно четко. Во всяком случае, лучше, чем фургон на записях с камеры наблюдения "Джет Март". — Он был скейтбордистом.

Эррера всматривается, затем поднимает взгляд, когда входит женщина средних лет. Он приветствует ее по имени, и она отвечает приветствием. Затем он возвращает айпад Холли.

— Как будто знаком, но больше я ничего не могу сказать. Эти ребята на скейтбордах постоянно заходят. Покупают конфеты или чипсы, а потом едут на своих досках вниз по холму к "Уипу". Вы знаете "Дэри Уип"?

— Да, — говорит Холли. — Он тоже пропал. С ноября 2018 года.

— Эй, вы же не думаете, что у нас в районе завёлся какой-то хищник? Типа Джона Уэйна Гейси?

— Скорее всего, нет. Этот молодой человек и Бонни Даль, вероятно, даже не связаны. — Хотя ей становится всё труднее в это поверить. — Полагаю, вы не можете вспомнить других постоянных посетителей, которые вдруг перестали появляться?

Клиентка, женщина по имени Кора, теперь ждет, чтобы заплатить за шесть банок "Айрон Сити" и буханку хлеба.

— Нет, — говорит Эррера, но он больше не смотрит на Холли, которая не является покупателем. А вот Кора — да.

Холли понимает намек, но прежде чем отойти от прилавка, она протягивает Эмилио Эррере одну из своих визиток.

— Там мой номер. Если вы вдруг вспомните что-то, что может помочь мне найти Бонни, позвоните мне, пожалуйста.

— Конечно, — говорит Эррера и убирает визитку в карман. — Привет, Кора. Прости, что заставил тебя ждать. Что там с этим ковидом, а?

Перед уходом Холли покупает банку Фанты. На самом деле она ей не нужна, но Холли хочется проявить вежливость.

Барбара вбегает в вестибюль больницы, но не несётся на всех парах только потому, что Мари сообщила ей, что это не экстренный случай, а обычная рутина. В регистратуре "Кайнер Мемориал" она спрашивает, на каком этаже находится отделение онкологии. Женщина за стойкой направляет ее к западному блоку лифтов. Барбара попадает в приятный холл с приятными картинами на стенах (закаты, луга, тропические острова) и приятной музыкой, льющейся с верхних динамиков. Здесь сидит множество людей, которые надеются на хорошие вести и опасаются плохих. Все носят маски. Мари читает роман Джона Сэндфорда в мягкой обложке. Она придержала место для Барбары.

— Почему ты мне не рассказала? — первое, что произносит Барбара.

— Потому что это заставило бы тебя волноваться без необходимости, — отвечает Мари. Она совершенно спокойна. В бежевых брюках и белой рубашке, как обычно, с минимумом макияжа, идеально нанесенным, и аккуратной прической. — Оливия хотела, чтобы ты беспокоилась только о своих стихах.

— Меня беспокоит она! — Барбара старается говорить тише, но несколько человек оборачивается.

— У Оливии рак, — говорит Мари. — Который она называет "рак-срака". Он у нее уже очень давно. Доктор Браун — ее онколог — говорит, что это рак, с которым умирают, а не от которого умирают. В ее преклонном возрасте он просто ползет. В последние два года он стал ползти немного быстрее.

— Злокачественный? — Барбара шепотом произносит это слово.

— О, да, — говорит Мари, сохраняя олимпийское спокойствие. — Но метастазов нет и, возможно, не будет. Раньше их рост проверяли два раза в год. В этом году будет три раза. При условии, что она проживет еще год, конечно. Сама Оливия любит говорить, что ее оборудование давно вышло из строя и закончилась гарантия. Я позвала тебя сюда, потому что ей есть что тебе сказать. Ты пропускаешь школу?

Барбара отмахивается от этого вопроса. Она старшеклассница, у нее отличная успеваемость, она может взять выходной в любое время, когда захочет.

— Что случилось?

— Она расскажет тебе сама.

— Это касается премии Пенли?

Мари лишь берет в руки свой роман и продолжает чтение. Барбара не взяла с собой книгу. Она достает телефон, заходит в Инстаграм, просматривает несколько скучных постов, проверяет свою электронную почту и снова убирает телефон. Десять минут спустя Оливия выходит из распашных дверей, за которыми находится техника, о которой Барбара не хочет даже знать. Оливия идет, опираясь на обе трости. На тонком плече раскачивается сумка-портфель. Санитар держит ее за руку.

Она подходит к Барбаре и Мари, благодарит санитара и опускается на кресло, вздыхая и морщась.

— Я в очередной раз пережила унижение, когда меня поместили в шумный аппарат и воткнули в меня эту штуку, — говорит она им. — Старость — это время, когда уходят силы, что уже плохо, но это также время нарастающих унижений. — Затем, обращаясь только к Барбаре. — Полагаю, что Мари рассказала тебе о раке и о том, почему мы скрывали это от тебя.

— Я всё еще жалею, что вы мне не рассказали, — говорит Барбара.

Оливия выглядит уставшей (смертельно уставшей, думает Барбара), но она также выглядит заинтересованной.

— Почему?

У Барбары нет ответа. Этой женщине осенью исполнится сто лет, и где-то за теми дверьми лежат облысевшие дети, которые не доживут до своего десятого дня рождения. Так почему, в самом деле?

— Ты умеешь кричать, Барбара? — Глаза над ее маской, которая украшена красными, белыми и синими знаками мира, сверкают как никогда ярко.

— Что? Зачем?

— Ты когда-нибудь кричала? Полностью, во всю глотку, так, чтобы потом охрипнуть?

Барбара вспоминает свою историю с Брейди Хартсфилдом, Моррисом Беллами и Четом Ондовски. Особенно Ондовски.

— Да.

— Здесь нельзя кричать, это не место для криков, но, возможно, позже. Здесь нужно вести себя тихо. Я могла бы подождать, пока мы вернемся домой, и попросить Мари позвонить тебе, но чем старше я становлюсь, тем хуже контролирую свои порывы. Кроме того, я не знала, сколько времени займет МРТ. Поэтому я попросила Мари позвонить тебе, что ты пришла сюда.

Она снимает с плеча большую сумочку и неуклюже открывает ее. Изнутри она достает конверт с логотипом чернильницы и пера, который Барбара узнает сразу. Ее сердце, которое учащенно билось с момента звонка Мари, забилось с новой силой.

— Я взяла на себя смелость открыть его, чтобы сообщить тебе плохие новости мягко, если бы новости были плохими. Но они не такие. В шорт-листе Пенли пятнадцать поэтов в возрасте до тридцати лет. Ты — одна из них

Барбара видит, как ее рука берет конверт. Она видит, как рука открывает его и достает плотный лист сложенной бумаги. Она видит тот же самый логотип вверху письма, начинающегося со слов: "Комитет Пенли рад сообщить Вам". Затем ее глаза наполняются слезами, и всё окружающее стало расплываться.

Утром, в без четверти одиннадцать, Вселенная бросает веревку Холли.

Она сидит в своем кабинете (вся мебель по-прежнему стоит на своих местах), заполняя счет для страховой компании. Каждый раз, когда она видит по телевизору веселую рекламу страховой компании — утку Афлак, даму Фло, Дага и его эму[112], — Холли отключает звук. Рекламы страховых компаний уморительны. Сами компании не так уж смешны. Вы можете сэкономить им четверть миллиона долларов на фиктивном иске, и всё равно вам придется выставлять счет два, три, а иногда и четыре раза, прежде чем вы получите деньги. Заполняя такие счета, она часто вспоминает строчку из какой-то старой народной песни: "Дай ему палец — руку по локоть откусит".

Телефон звонит как раз в тот момент, когда она заполняет последние строчки в дурацком трехстраничном бланке.

— "Найдем и сохраним", говорит Холли Гибни, чем могу помочь?

— Здравствуйте, мисс Гибни, это Эмилио Эррера. Из "Джет Марта". Мы вчера разговаривали.

— Да, разговаривали. — Холли выравнивается в кресле, забыв об инвойсе.

— Вы спрашивали меня, не переставал ли внезапно появляться кто-то из моих постоянных клиентов.

— И вы вспомнили о ком-то, мистер Эррера?

— Ну, может быть. Вчера вечером, перед тем как лечь спать, я переключал каналы в поисках чего-нибудь интересного, пока мелатонин начнет действовать, и по AMC показывали "Большого Лебовски"[113]. Вы, наверное, его не видели.

— Видела, — говорит Холли. Вообще-то, три раза.

— В общем, я вспомнил про одного парня из боулинга. Он раньше постоянно заходил. Покупал закуски, газировку и иногда бумагу для самокруток "Ризла". Симпатичный паренёк — мне, шестидесятилетнему, он казался ребенком, — но его фотография могла бы быть в словаре рядом со словом "торчок".

— Как его звали?

— Я точно не помню. Кори, может быть? Кэмерон? Это было лет пять назад, не меньше, а может, и больше.

— Как он выглядел?

— Худой. Длинные светлые волосы. Он держал их завязанными назад, возможно, потому что ездил на мопеде. Это не мотоцикл и не совсем скутер, просто разновидность велосипеда с мотором. Новые бывают на электротяге, но этот работал на бензине.

— Я знаю такие.

— И он был шумный. Я не знаю, может, что-то было не так с мотором или просто так должны звучать такие мопеды, но он был очень шумный, блак-блак-блак, вот так. И весь обклеен наклейками, глупыми вроде УНИЧТОЖИТЬ КИТОВ-ГЕЕВ и Я ДЕЛАЮ ВСЁ, ЧТО ГОВОРЯТ МНЕ МАЛЕНЬКИЕ ГОЛОСА. А также наклейками «Грейтфул Дэд». Он был поклонником «Грейтфул Дэд»[114]. Заходил практически каждый будний вечер в теплое время года — ну, знаете, с апреля по октябрь. Иногда даже в ноябре. Мы обычно разговаривали о фильмах. Он всегда брал одно и то же. Два-три шоколадных батончика и П-Ко’. Иногда бумагу для самокруток.

— Что такое П-Ко’?

— ПеруКола[115]. Вроде Джолт[116]. Помните Джолт?

Холли, конечно, помнит. Некоторое время в восьмидесятых она была фанаткой Джолта.

— Их девиз был "весь сахар и вдвое больше кофеина".

— Именно. П-Ко’ был весь сахар и примерно в девять раз больше кофеина. Думаю, он ездил к "Драйв-Ин Рок" смотреть фильмы в "Мэджик Сити" — с высоты хорошо виден экран, говорил он.

— Я была там, и это правда. — Холли взволнована и возбуждена. Она переворачивает занудный счет на оплату страховки и нацарапывает "Кори или Кэмерон, мопед с забавными наклейками".

— Он сказал, что ходит туда только по будням, потому что по выходным там слишком много детей, которые дурачатся и маются фигней. Достаточно милый парень, но "торчок", я это уже говорил?

— Да, говорили, но ничего страшного. Продолжайте. — Она царапает "Драйв-Ин Рок" и затем "Ред-Бэнк-авеню!!!"

— Так вот, я спросил, в чем смысл, если нет звука, а он ответил — я просто офигел от этого, — он сказал "Неважно, я знаю все диалоги". Что, наверное, было верно для фильмов, которые там показывают. Старьё, знаете. А, собственно, есть фильмы, где я тоже знаю все диалоги.

— Правда? — Конечно, правда. У Холли самой есть любимые отрывки из, по крайней мере, шестидесяти фильмов. Может быть, и из ста.

— Да. Знаете, "Тебе понадобится лодка побольше", "Либо пытаешься жить, либо готовишься умирать"[117], вот такие штуки.

— "Вы не можете справиться с правдой"[118], — Холли не может удержаться.

— Верно, это известная цитата. Скажу вам, мисс Гибни, в моем бизнесе клиент всегда прав. Если только это не дети, которые хотят сигарет или пива. Но это не мешает мне думать, правда?

— Конечно, не мешает.

— И что я подумал об этом пареньке; то, что он — наркоман. Думаю, он поднимался туда, курил дурь, чтобы словить кайф, а затем выпивал банку П-Ко’, чтобы залить хромом. Эту газировку прекратили выпускать два или три года назад, и меня это не удивляет. Я как-то попробовал банку, и меня начала колотить дрожь. В общем, этот парень был постоянным клиентом. Приходил, как по часам. После работы он приезжал на своем громком мопеде, покупал батончики и газировку, иногда бумагу для самокруток, немного разговаривал, а потом уезжал.

— А когда он перестал заходить?

— Я точно не помню. Я давно работаю в этом "Джет Марте". Вижу, как приходят и уходят. Но Трамп баллотировался в президенты, я это помню, потому что мы шутили на эту тему. Кажется, подшутили над нами. — Он делает паузу, возможно, обдумывая только что сказанное. — Но если вы голосовали за него, то я просто пошутил.

«Как весело», — думает Холли.

— Я голосовала за Хиллари Клинтон. Вы назвали его парнем из боулинга?

— Конечно, потому что он работал в "Вышибале". Это название было прямо на его рубашке.

"ДЕТИ КАТАЮТ ШАРЫ ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ" — гласит вывеска над групповыми снимками школьников, которые приходили сюда играть в боулинг до того, как ковид положил конец подобным мероприятиям. Холли оглядывается, чтобы убедиться, что за ней никто не наблюдает. Даррен — молодой человек, теперь выполняющий работу Кэри Дресслера — стоит у пивных кранов, изучая свой телефон. Алтея Хаверти вернулась в свой офис. Холли опасается, что нужная ей фотография может быть приклеена к стене, но она висит на крючке. Она беспокоится, что на обороте ничего не будет написано, но там написано, причем аккуратно: старшеклассницы с 5-й улицы, май 2015 года.

Холли вешает фотографию на крючок, а затем — потому что она Холли — аккуратно поправляет ее. Дюжина девочек в темно-фиолетовых шортах, которые Холли знакомы как физкультурная форма средней школы с 5-й улицы. Три ряда, по четыре девочки в каждом. Они сидят, скрестив ноги, перед одной из дорожек. В среднем ряду, улыбаясь, сидит Барбара Робинсон с афрокосичками средней длины, которые она носила в те времена. Ей, вероятно, тогда было двенадцать лет, ученица шестого класса, если Холли не ошибается. Кэри Дресслера на фотографии нет, его нет ни на одной из фотографий "ДЕТИ КАТАЮТ ШАРЫ ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ", но если он начинал работать с одиннадцати, когда открывался "Вышибала", то был бы на дежурстве, когда приходили дети.

Холли выходит к своей машине, едва замечая жару и в кои-то веки не желая закурить. Она включает кондиционер и находит фотографию "Золотых Старичков", ту, на которой капитан команды Хью Клиппард и Кэри держат в руках трофей. Она отправляет ее Барбаре с кратким сообщением: "Помнишь этого парня?"

После этого маленький никотиновый колокольчик начинает звенеть. Она закуривает, ставит переносную пепельницу на бардачок автомобиля и начинает движение. Настало время стучаться в двери. Начиная с двери Хью Клиппарда.

— Только посмотрите на это, — говорит Аврам Уэлч. На нем шорты с карманами (у Холли есть несколько пар таких же), и он указывает на свои колени. На обоих — зажившие шрамы в форме буквы "S". — Эндопротезирование обоих коленных суставов. 31 августа 2015 года. Трудно забыть тот день. Кэри работал в "Вышибале", когда я был там в последний раз в середине августа — я пришел туда просто посмотреть, мои колени к тому времени были слишком плохи, чтобы даже думать о броске мяча, — и его уже не было, когда я пришел в следующий раз. Помогло это чем-то?

— Безусловно, — говорит Холли, хотя она и не уверена, помогло это или нет. — Когда вы в следующий раз вернулись на кегельбан после операции?

— Это я тоже помню. 17 ноября. Это был первый раунд турнира "Свыше 65 лет". Я всё еще не мог играть, но пришел поболеть за "Старичков".

— У вас прекрасная память.

Они сидят в гостиной квартиры Уэлча, расположенной на третьем этаже кондоминиума Санрайз-Бэй. Повсюду стоят корабли в бутылках; Уэлч сказал ей, что строить их — его хобби, но почетное место занимает фотография улыбающейся женщины лет сорока в рамке. Она одета в красивое шелковое платье, а на каштановых волосах — кружевная мантилья, как будто она только что вернулась из церкви.

Уэлч указывает на фотографию.

— Мне следует помнить. На следующий день у Мэри обнаружили рак легких. Умерла через год. И знаете что? Она никогда не курила.

Слыша о некурившем человеке, умершем от рака легких, Холли всегда меньше презирает себя за собственную привычку.

— Я очень сожалею о вашей потере.

Уэлч — маленький человек с большим животом и худыми ногами. Он вздыхает и говорит:

— Не так сильно, как я, мисс Гибни, и вы можете мне поверить. Она была любовью всей моей жизни. У нас были разногласия, как и во всех супружеских парах, но есть такое выражение: "Не давай гневу брать над тобой верх". И у нас это никогда не случалось.

— Алтея сказала, что вам всем нравился Кэри. "Золотым Старичкам", имею в виду.

— Кэри всем нравился. Он был Трибблом. Наверное, вы не понимаете, что я имею в виду, но...

— Понимаю. Я — фанатка "Звёздного пути".

— Ну да, ну да. Кэри, его нельзя было не любить. Своего рода космический кадет, но дружелюбный и всегда веселый. Я думаю, что трава помогала ему в этом. Он курил, но не сигареты. Он пыхтел травкой, как говорят ямайцы.

— Думаю, что некоторые другие члены вашей команды тоже пыхтели, — предполагает Холли.

Уэлч смеется.

— А мы и в самом деле курили. Помню вечера, когда мы выходили на задний двор и передавали друг другу по кругу пару косячков, кайфуя и смеясь. Как будто вернулись в школу. Кроме Родди, конечно. Старый Смолл-Болл не возражал против этого, он не был крестоносцем, иногда даже присоединялся, но он не курил траву. Не верил в это. Мы покуривали, потом возвращались внутрь, и знаете что?

— Нет, что?

— Мы играли лучше. Особенно Хьюи Клип. Когда он был под кайфом, то терял свой бруклинский хук и чаще всего попадал прямо в "карман"[127]. Буш! — Он разводит руки в стороны, имитируя удар. — Но только не Родди. Без волшебного дыма профессор набирал те же самые сто сорок очков, как и всегда. Разве это не смешно?

— Несомненно.

Холли покидает Санрайз-Бэй, узнав лишь одно: Аврам Уэлч тоже является Трибблом. Если он окажется Хищником с Ред-Бэнк, то всё, во что она когда-либо верила, как интеллектуально, так и интуитивно, рухнет.

Ее следующая остановка — Родни Харрис, вышедший на пенсию профессор, боулер "сто сорок очков", также известный как Смолл-Болл и Мистер Мясо.

Холли едет по Ридж-роуд к зоне двухчасовой парковки, опускает окно и закуривает сигарету. Затем она звонит по телефону в дом Харрисов. Отвечает мужчина. Холли называет свое имя и род занятий и спрашивает, может ли она зайти и задать несколько вопросов.

— По электропроводу?

— Прошу прощения?

— Я спросил, по какому поводу, мисс...?

Холли повторяет свое имя и говорит, что ее интересует Кэри Дресслер.

— Я работаю над одним делом, в котором фигурирует имя мистера Дресслера. Я зашла в боулинг-клуб, где он работал...

— "Вышибала", — говорит он нетерпеливо.

— Именно. Я пытаюсь его разыскать. Это связано с серией автомобильных краж. Я не могу раскрывать детали, понимаете, но мне бы хотелось с ним поговорить. Я видела фотографию вашей боулинг-команды с мистером Дресслером и просто подумала, что вы можете быть в курсе, куда он делся. Я уже разговаривала с мистером Клиппардом и мистером Уэлчем, поэтому, поскольку я нахожусь неподалеку, я...

— Дресслер угонял машины?

— Я действительно не могу вдаваться в подробности, мистер Харрис. Вы ведь мистер Харрис, не так ли?

— Профессор Харрис. Думаю, вы можете заглянуть, но не планируйте задерживаться. Я давно не видел мистера Дресслера, и у меня очень много дел.

— Спасибо ва...

Но Харрис уже отсоединился.

Последняя "гостья" Харрисов не ест сырой печени, и она пытается экономно пить оставшуюся воду, но в итоге обе бутылки оказываются пустыми. Она проводит пальцем по стакану, собирая последние капли Ка'Чавы, но это только усиливает жажду. Ей также хочется поесть.

Бонни пытается вспомнить, что она ела в последний раз. Сэндвич с тунцом и яйцом, да? Купленный в "Колокольне" и съеденный на улице на одной из скамеек. Она отдала бы что угодно, чтобы вернуть этот сэндвич прямо сейчас, не говоря уже о бутылке диетической пепси, которую она купила в "Джет Марте". Она бы залпом выпила все шестнадцать унций. Только нет ни диетической пепси, ни телефона. Только её шлем и рюкзак (похоже, опустошенный), висящие на стене вместе с инструментами.

Сырая печень начинает казаться ей вполне аппетитной даже после Бог знает скольких часов, проведенных при комнатной температуре, поэтому она подцепляет заслонку в нижней части клетки и выталкивает ее наружу, напоследок подталкивая поднос своими пальцами, чтобы он оказался вне пределов ее досягаемости. «Отойди от меня, сатана», — думает она и сглатывает. Она слышит сухой щелчок в горле и думает, что печень, должно быть, еще полна жидкости. Она представляет, как она стекает по ее горлу, охлаждая его. Хотя в печени полно соли, от чего жажда только усилится. Она возвращается на матрас и ложится, но продолжает смотреть на блюдо с печенью. Спустя некоторое время она погружается в тонкую, навеянную сном дремоту.

В конце концов, Родни Харрис возвращается, и она просыпается. На нем пижама с машинами пожарной службы, а также халат и тапочки, поэтому Бонни ошибочно предполагает, что сейчас вечер. Кроме того, она полагает, что прошел уже целый день с тех пор, как ее накачали наркотиками и похитили. Самый длинный и ужасный день в ее жизни, отчасти потому, что она не знает, что, черт возьми, происходит, но в основном потому, что всё, что у нее было за последние двадцать четыре часа, — это две бутылки воды и стакан Ка'Чавы.

— Я хочу воды, — говорит она, стараясь не хрипеть. — Пожалуйста.

Он берет метлу и пододвигает поднос через заслонку.

— Съешь печень. Потом я дам тебе воды.

— Она сырая и пролежала весь день! И всю прошлую ночь тоже... наверное. Это уже третья ночь? Ведь так?

Он не отвечает на это, а достает из кармана бутылку воды "Артезия" и демонстрирует ее. Бонни не хочет доставлять ему удовольствие, облизывая губы, но ничего не может с собой поделать. После дня, проведенного при комнатной температуре, кусок печени выглядит так, будто он тает.

— Съешь ее. Съешь всю. Тогда я дам тебе воды.

Бонни приходит к выводу, что она угадала наполовину. Это не секс, но это какой-то странный эксперимент. Она слышала, как в колледже говорили, что профессор Харрис немного помешан на том, что он называет "идеальным балансом питательных веществ", и не обращала внимания на это, как на обычную чепуху: этот профессор эксцентричен, тот профессор страдает обсессивно-компульсивным расстройством, третий профессор ковыряется в носу, есть видео на ТикТоке, посмотрите, это уморительно. Теперь она жалеет, что не послушала. Он не просто помешан, он сошел с ума по полной программе. Она думает, что поедание тартара из печени — это наименьшая из ее проблем. Ей нужно выбираться отсюда. Она должна сбежать. А для этого нужно быть умной и не поддаваться панике. От этого зависит ее жизнь.

На этот раз ей удается удержаться от облизывания губ. Она опускается на одно колено и толкает поднос обратно через щель.

— Принесите мне свежий кусок, и я съем его. Но с водой. Чтобы запить.

Он выглядит обиженным.

— Я заверяю, что печень не... не... — Он с трудом подбирает слова, челюсть двигается из стороны в сторону. — Она не повреждена микроорганизмами. На самом деле, как и многие другие куски мяса, телячья печень лучше всего хранится при комнатной температуре. Ты никогда не слышала о выдержанном стейке?

— Она становится серой!

— Вы начинаете доставлять хлопоты, мисс Даль. И вы не в том положении, чтобы торговаться.

Бонни хватается за голову, как будто она болит. Что так и есть, из-за голода и жажды. Не говоря уже о страхе.

— Я пытаюсь идти вам на встречу, вот и все. У вас, наверное, есть какая-то причина для того, что вы делаете, я полагаю...

— У меня есть вполне веские причины! — кричит он, повышая голос.

— ... и я согласна сделать то, что вы хотите, но только не этот кусок. Я не буду!

Он поворачивается и топает обратно вверх по лестнице, остановившись лишь один раз, чтобы посмотреть на нее через плечо.

Бонни сглатывает и прислушивается к сухому щелчку в горле. "Звучу, как сверчок", — думает она. — "Умирающий от жажды".

Холли возвращается к своему парковочному месту в двухчасовой зоне и закуривает сигарету, приоткрыв дверь и поставив ноги на тротуар. Ей приходит в голову мысль, что есть что-то исключительно извращенное в том, чтобы принимать все необходимые меры предосторожности против ковида, а затем наполнять свои легкие этой канцерогенной дрянью.

"Мне нужно перестать курить, — думает она. — Действительно нужно. Но не сегодня".

Скорее всего, её надежды, что боулинг-команда "Золотые Старички" её к чему-то приведет, потерпят полный крах. Сейчас ей трудно вспомнить, почему она вообще решила, что это что-то даст. Может быть, потому что Кэри Дресслер тоже регулярно посещал "Джет Март", как и Бонни? Ну, Дресслер тоже пропал, оставив свой мопед, но это довольно тонкая связь. Ей кажется, что Родди Харрис вряд ли подходит для роли Хищника с Ред-Бэнк (если таковой вообще существует). Она не знает, страдает ли жена Харриса от радикулита, наряду с мигренью — выяснить это возможно, хотя Холли не считает это первоочередной задачей, — но совершенно очевидно, что у Харриса хватает своих проблем. "По электропроводу" вместо "по какому поводу", "клевер" вместо "ковида", "температурная доля" вместо "височной доли", постояно путал ее имя. Кроме того, пару раз он просто останавливался, нахмурившись и глядя непонятно куда. Это не обязательно означает, что у него начинается болезнь Альцгеймера, но возраст подходящий. А еще...

— С дядей Генри всё так и начиналось, — говорит она.

Но раз уж она начала, говоря языком боулеров, сбивать эти кегли, то нужно добить это дело до конца. Она тушит сигарету в портативной пепельнице и направляется к шоссе. Эрни Коггинс живет в Апривере, до которого всего четыре выезда. Можно быстро доехать. Но теперь, когда дядя Генри пришел ей в голову, она не может перестать думать о нем. Когда она в последний раз навещала его? Весной, не так ли? Да. Мать просила ее, уговаривала, заставляла — в апреле, перед тем как Шарлотта заболела.

Холли доезжает до съезда на Апривер, замедляется, затем меняет решение и едет на север, в сторону Ковингтона, где находится и дом ее матери, и центр престарелых "Роллинг Хиллз", где теперь живет дядя Генри (если можно так выразиться). Там же живет еще один член команды по боулингу "Золотые Старички", так что она может убить двух зайцев одним ударом. Конечно, Виктор Андерсон, возможно, не более дееспособен, чем ее дядя; по словам Хью Клиппарда, Андерсон перенес инсульт, и если он находится на длительном лечении, то ему, скорее всего, не удалось восстановиться. В таком случае Холли вычеркнет его из своего списка и поговорит с Эрни Коггинсом завтра, когда будет посвежее. К тому же езда по шоссе успокаивает ее, а когда Холли находится в спокойном состоянии духа, ей иногда приходят в голову интересные идеи.

Но вся эта история начинает походить на охоту за призраками.

Во время четырехчасовой поездки в тот самый "Дэйз Инн", где она останавливалась три дня назад, ее телефон трижды загорается. Она не отвечает, хотя ее машина оборудована блютусом. Один звонок — от Джерома. Другой — от Пита Хантли. Третий — от Пенни Даль, которая, несомненно, хочет получить свежие новости. На что имеет полное право.

Родни Харрис — шеф-повар в семье, и это хорошо, потому что Эмили по-прежнему мучают сильные боли в спине из-за радикулита. Когда он попросил ее оценить боль по универсальной шкале от одного до десяти, она ответила, что в настоящее время уровень боли равен двенадцати. И по ее внешнему виду это заметно: глаза глубоко ввалились, а кожа на скулах натянута так туго, что блестит. Он говорит ей, чтобы нужно держаться, их нынешняя пленница вчера съела всю печень, и ее не вырвало. Он говорит, что скоро Эмили станет легче.

Сегодня вечером шеф-повар Харрис готовит свои знаменитые отбивные из баранины с чесночным маслом. К ним будет подана свежая стручковая фасоль, украшенная кусочками бекона. Запах стоит чудесный, и он уверен, что Бонни Даль его уловила, потому что дверь в подвал открыта, и он поставил вентилятор на стойку, чтобы тот обдувал верх чугунной сковороды, на которой жарятся бараньи отбивные.

Он подходит к холодильнику и достает бутылку диетической пепси, которая была последней покупкой Бонни. Она холодная и приятная. Он спускается по лестнице, не торопясь и держась за перила. Его бедра не так больны, как у бедной Эмили с ее радикулитом, но они и не хороши. И его чувство равновесия уже не то, что раньше. Он считает, что причиной может быть небольшая атрофия среднего уха. Но и это скоро пройдет.

Бонни стоит у решетки клетки. Ее светлые волосы слиплись и потеряли почти весь свой блеск. Ее лицо изможденное и бледное.

— Где вы были? — хрипло спрашивает она, как будто она тут командует, а он — дворецкий. — Я ждала здесь целый день!

Родди считает, что она несёт бессмыслицу — где еще она могла быть весь день? — но он улыбается.

— У меня было довольно много дел. Пишу ответ на глупую статью.

Он всегда пишет ответы на глупые статьи, и это всегда похоже на крик вопиющего в пустыне. Но что остается делать, кроме как продолжать сражаться? В любом случае он сомневается, что Бонни Даль сейчас волнуют его проблемы. Что вполне объяснимо. Бог знает, когда она в последний раз что-то ела, кроме печени. Она голодна и ужасно хочет пить. Он мог бы сказать ей, что ее проблемы скоро закончатся, но сомневается, что это ее успокоит.

— Ужин почти готов. На этот раз не печень, а...

— Баранина, — говорит она. — Я чувствую ее запах, и это сводит меня с ума. Мне кажется, вы специально так сделали. Если вы собираетесь меня убить, почему бы просто этого не сделать, прекратив пытки?

— У меня нет намерений тебя пытать. — Это правда. Ему вообще плевать. Она — скот, и не более того. — Смотри, что я тебе принес. Утоли свою жажду, очисти свой вкус, и я принесу тебе что-то гораздо более приятное, чем сырая печень.

Черта с два. Даль суждено умереть с чистой печенью и пустым желудком. Он ставит бутылку диетической пепси и с помощью веника аккуратно закатывает ее через заслонку на дне клетки. Она наклоняется, хватает ее и смотрит на нее с жадностью и подозрением.

— Всё еще запечатанная, как только что из магазина, — говорит Родди. — Убедись сама. Я бы принес тебе одну с сахаром — для энергии, понимаешь, — но у нас нет газировки в доме.

Бонни откручивает крышку, нарушая герметичность, и пьет. Она не замечает заклееную микроскопическую дырочку, куда входила игла гиподермы, и выпивает уже больше половины шестнадцатиунцийной бутылки, прежде чем останавливается и смотрит на него.

— Вкус не тот.

— Выпей до дна. Потом я принесу тебе бараньи отбивные и стручковую фа...

Она бросает бутылку через решетку и промахивается на дюймы. Даже наполовину наполненная, она бы оставила бы синяк не менее неприятный, чем тот, который она ему уже нанесла.

— Что там было? Что вы мне дали?

Он не отвечает. Она не ела ничего, кроме вчерашнего фунта печени, и сегодня вообще ничего не пила. Несмотря на то, что валиум находится в растворе, а не введен внутривенно, его большая доза действует на нее быстро. Ее колени начинают подкашиваться всего через три минуты удивительных по своей нецензурности выражений. Она держится за решетку, чтобы не упасть, жилы на руках вздуваются.

— За что? — у нее хватает сил только на это. — Почему?

— Потому что я люблю свою жену. — Он делает паузу, затем добавляет. — И себя, конечно. Я люблю себя. Приятных снов, Бонни.

Наконец, она сваливается с ног. Или так кажется. Будет разумным быть очень осторожным с ней; она молода, а он стар.

Нужно немного подождать.

Холли дошла в своих молитвах до того момента, когда она говорит Богу, что всё еще скучает по Биллу Ходжесу, и тут Вселенная подкидывает ей еще одну веревку.

Её телефон проигрывает свою коротенькую мелодию. Она не узнает номер и почти отклоняет вызов, думая, что это будет какой-нибудь парень из Индии, предлагающий продлить гарантию на автомобиль или продающий уникальное лекарство от ковида, но она погружена в дело — дело-расследование — и поэтому берет трубку, готовая оборвать разговор, как только начнется предложение.

— Алло? Это Холли? Холли Гибни?

— Да. А кто это?

— Рэнди? — Как будто он сам не до конца уверен в собственной личности. — Рэнди Хольстен? Ты приходила и спрашивала про Тома? И про его подругу, ту Бонни?

— Верно.

— Ты просила меня позвонить, если я что-нибудь вспомню, помнишь?

Холли не думает, что Рэнди пьян, но догадывается, что он поддал немного.

— Да, просила. И вы?

— Что я?

"Терпение", — думает она.

— Вы вспомнили что-то, Рэнди?

— Да, но, наверное, это ничего не значит. Я был на вечеринке, да? Новогодней вечеринке, и я был весьма пьян...

— Да, вы рассказывали.

— И я был на кухне, потому что там было пиво, и зашла эта Бонни, и мы немного поговорили. Не думаю, что она была пьяна, точно, но она выпила немного, ходила зигзагами, если ты понимаешь, о чем я. В основном говорил я, я всегда так делаю, когда навеселе, а она в основном просто слушала. Думаю, может быть, она вышла, чтобы быть подальше от Тома, я вам говорил об этом?

— Говорили.

— Но она сказала одну вещь, которую я запомнил. Я не вспомнил ее, когда мы разговаривали в "Старбаксе", вспомнил ее позже. Не хотел звонить тебе, но потом подумал, какого черта.

— Что она сказала?

— Я спросил ее, чем она занималась на рождественских каникулах, и она сказала, что была эльфом. Я говорю: что? А она говорит, что была рождественским эльфом. Это ведь ничего не значит, правда?

Холли произносит фразу из фильма "Империя наносит ответный удар":

— Всё что-то значит, однозначно.

Рэнди едва не лопается от смеха.

— Йода! Прекрасно! Ты крута, Холли. Эй, если ты когда-нибудь захочешь пойти куда-нибудь, съесть бургер и попить пивка...

Холли благодарит его, говорит, что примет это к сведению, и завершает разговор. Она заканчивает молитву на автопилоте.

Эльф. Она сказала, что была рождественским эльфом. Это, наверное, неважно, но как сказал бы Йода: «Интересно в самом деле».

Возможно, Пенни знает, о чем говорила Бонни, но Холли не хочется разговаривать с Пенни без крайней необходимости. Теперь, когда сон полностью улетучился, ей хочется выкурить сигарету. Она одевается и спускается к автомату со льдом. По дороге у нее возникает идея. Закурив, она ищет в своих контактах Лакейшу Стоун и звонит ей.

— Если это очередная просьба о пожертвовании на нужды церкви...

— Нет. Это Холли Гибни, Кейша. Могу я задать вам небольшой вопрос?

— Конечно, если это поможет вам найти Бонни. Вы ведь не нашли её еще, так?

Холли, которая всё более уверена, что Бонни больше нет в живых, говорит:

— Пока нет. Она когда-нибудь говорила вам о том, что она... это, наверное, прозвучит безумно... рождественский эльф?

Кейша смеется.

— Это ни капельки не безумно, подруга. Она была рождественским эльфом. Если эльфы Санты одеваются, как сам Санта, то есть с бородой и в красной шапочке. Но у нее были эльфийские туфельки, симпатичные зеленые с фигурными носками. Купила их в "Гудвилле", говорила она. Почему вы об этом спрашиваете?

— Это было в торговом центре? Сезонная подработка?

— Нет, на рождественской вечеринке. Вечеринка была через Зум из-за ковида, но эльфы — я не знаю, сколько их было, помимо Бонни, может, дюжина — обходили гостей вечеринки с закусками и упаковками пива. А может, некоторые из них получали шампанское. Факультет, понимаете, нужно соответствовать.

Холли чувствует, как что-то теплое поднимается по ее спине от основания позвоночника к затылку. Пока она еще не видит ничего реального, но редко когда у нее бывает такое сильное предчувствие.

— А чья это была вечеринка, вы не знаете?

— Этих старых профессоров на пенсии. Он — с факультета естественных наук, она — с английского. Харрисы.

— Думаю, что сегодня вечером ты сможешь мне помочь, — говорит Родди, входя в спальню.

Эмили обнажает зубы в страдальческой улыбке. Гамбургер, который он принес ей — с кровью, как она любит, — всё еще лежит на ночном столике. Она успела откусить всего один кусочек.

— Не думаю, что сегодня я вообще смогу встать с кровати, не говоря уже о помощи тебе. Тебе придется сделать всё самому. Эта боль... её невозможно описать.

В руках у него поднос, на котором лежит салфетка. Теперь он поднимает ее и показывает ей бокал, наполненный белым, похожим на сало веществом, испещренным красными волокнами. Рядом с ним лежит ложка.

— Я его сберёг.

Вообще-то это неправда. Дело в том, что он совсем забыл про него. Он нашел его в морозильнике, когда рылся там в поисках одного из замороженных блюд, которые он любит на обед. Он разогрел пудинг из сала в духовке, очень осторожно. Микроволновая печь убивает большинство питательных веществ, это общеизвестный факт. Неудивительно, что многие американцы так нездоровы; этот вид приготовления пищи должен быть запрещен законом.

Впалые глаза Эмили сверкнули жадностью. Она протягивает руку.

— Дай мне! Ты должен был дать мне его вчера, жестокий ты человек!

— Вчера ты мне не была нужна. Сегодня нужна. Половину внутрь, половину наружу, Эм. Ты знаешь процедуру. Половину и половину.

Он передает ей бокал и ложку. Питер Стайнман не был особо жирным ребенком, но то, что он отдал при обработке, было съедобным золотом. Его жена начинает быстро есть, прихлебывая из бокала. По ее подбородку скатывается капля жира с несколькими волосковидными нитями сухожилий. Родди ловко подхватывает ее и засовывает обратно ей в рот. Она сосет его палец, что когда-то давно превратило бы набалдашник в его штанах в рельсовую шпалу, но не теперь, и с этим ничего не поделаешь. Виагра и другие препараты для лечения эректильной дисфункции не просто вредны для мозга, они ускоряют ход хромосомного часового механизма. За каждый половой акт с использованием Виагры вы теряете полгода жизни. Это доказанный факт, хотя фармацевтические компании, конечно же, его замалчивают.

Он выхватывает у нее бокал, прежде чем она успевает его полностью съесть. Он чуть не роняет его — какая это была бы трагедия, — но успевает спасти его, прежде чем тот скатывается с кровати и разбивается об пол.

— Перевернись. Я подниму твою ночную рубашку.

— Я смогу сама.

Она приподнимает ночную рубашку, обнажая морщинистые бедра и тощие ягодицы. Он начинает разглаживать остатки жира и сухожилий на её левой щеке и по внутренней стороне бедра, где этот назойливый нерв испускает свое высокое напряжение. Она издает легкий стон.

— Лучше?

— Думаю... да, лучше. О, Боже, да.

Он достает из бокала всё до последней капли и продолжает размазывать и разминать. Вскоре блеск жира практически исчезает, впитываясь, успокаивая этот противный красный нерв и усыпляя его.

«Нет, не усыпляя», — думает он, — «а только заставляя задремать. Настоящее облегчение наступит позже, с печенью девушки. А затем питательные супы, рагу, филе и котлеты».

Под его ногтями остаются маленькие белые полумесяцы жира. Он облизывает их дочиста и досуха, затем опускает её ночную рубашку обратно.

— Теперь отдыхай. Поспи, если сможешь. Готовься к этому вечеру.

Он целует потную впадинку на её виске.

Эмили стоит у окна спальни в предрассветный час и смотрит на Ридж-роуд, пустую в лунном свете. За ее спиной Родни спит с открытым ртом, издавая громкий скрипучий храп. Этот звук слегка раздражает, но Эмили всё равно завидует его отдыху. Она проснулась в четверть четвертого, и сегодня ей уже не уснуть. Потому что она знает, что ее мучает.

Она должна была догадаться об этом сразу же, как только Гибни позвонила со своей лапшой на уши о том, что Дресслер подозревается в угонах автомашин. Это было так очевидно. Почему же она сразу не поняла? Сначала она подумала, не начинает ли она сходить с ума так же, как сходит с ума Родни (в этот короткий час она может признать, что это правда). Но она знает, что это не так. Ее ум такой же острый, как и прежде. Просто некоторые вещи настолько велики, настолько чертовски очевидны, что их не замечаешь. Как некий уродливый, громоздкий предмет мебели, к которому привыкаешь и просто обходишь его стороной. Пока не врежешься в него лицом.

Или пока не приснится сон об одной черной суке-вегетарианке.

«И я знала», — думает Эм. – «Должно быть, знала. Я сказала ему, что отдельные дела, связанные с двумя людьми, которых мы похитили, были бы очень большим совпадением. Он отмахнулся от этого. Сказал, что совпадения случаются, и я согласилась».

Согласилась! Боже, какая глупость!

Ни разу не вспомнила — по крайней мере, тогда, — что Гибни, пользуясь своим псевдонимом ФанаткаЛоренБэколл, отправляла запросы семейке Краслоу, которых она нашла в Твиттере. Эм допускает, что Даль и Дресслер действительно могли быть совпадением. Но Даль, Дресслер и Краслоу?

Нет.

Эмили отворачивается от окна и медленно направляется в ванную, прижимая одну руку к пульсирующей пояснице. Встав на цыпочки (болит!), она добирается до верхней полки аптечки и находит там пыльную коричневую бутылочку без этикетки. Внутри лежат две зеленые таблетки. Это их последний запасной выход, если он понадобится. Эм остается надеяться, что они ими не воспользуются. Она возвращается в спальню и смотрит на храпящего с открытым ртом мужа. Она думает: "Он выглядит таким старым".

Она ложится и кладет маленькую коричневую бутылочку под подушку. Утром она расскажет ему о том, что сейчас знает и что должна была знать раньше. А пока пусть старичок поспит.

Эмили ложится на спину и смотрит в темноту.

В какой-то момент этой ночи Холли снится странный сон. Она находится в клетке за перекрещивающимися прутьями, образующими множество квадратов. На кухонном стуле сидит старик и смотрит на нее. Она плохо его видит, потому что ее зрение постоянно двоится, но ей кажется, что он весь в пожарных машинах.

— Знаете ли вы, — говорит он, — что в человеческой печени содержится 2600 калорий? Часть из них — жиры, но большинство, практически всё, — это чистый белок. Этот замечательный орган...

Человек-пожарная машина продолжает свою лекцию — говоря теперь что-то о бедрах, — но ей не хочется слушать. Это ужасный сон, хуже тех, что были о ее матери, и у нее самая сильная головная боль в ее жизни.

Холли закрывает глаза и снова погружается во тьму.

В десять часов утра Холли в инвалидном кресле ввозят в конференц-зал "Кайнер Мемориал" на девятом этаже. Она может обойтись и без кресла, но таков протокол больницы; перед выпиской ей еще восемь часов будут мерять давление и проверять температуру. Там ее уже ждут Иззи, напарник Иззи — Джордж Уошберн, пухлощекий окружной прокурор и стильно одетый мужчина лет пятидесяти, представившийся Гербертом Билом из ФБР. Холли предполагает, что он присутствует из-за похищений, хотя никакой федеральной составляющей в этом деле нет. Билл Ходжес как-то сказал ей, что федералы всегда любят вмешиваться в громкие дела, особенно когда они близки к завершению. Любят красоваться перед телевизионными камерами, сказал он. Барбара, Джером и Пит Хантли тоже примут участие в этом зум-мероприятии. Холли настояла на их участии.

Пухлощекий мужчина поднимается и подходит к Холли с протянутой рукой.

— Я — Альберт Тантлефф, окружной прокурор округа Упсала. — Холли предлагает ему свой здоровый локоть вместо руки. Снисходительно улыбаясь, как ребенку, он ударяет ее локоть своим. — Полагаю, мы можем обойтись без масок, поскольку все мы прошли вакцинацию, а циркуляция воздуха здесь очень хорошая.

— Я предпочту не снимать маску, — говорит Холли. — Всё-таки это больница, а в больницах полно больных людей.

— Как вам будет угодно. — Он одаривает ее еще одной снисходительной улыбкой и возвращается на свое место.

— Детектив Джейнс, вам слово.

Иззи — также в маске, возможно, из уважения к почетному гостю — включает свой айпад и показывает Холли фотографию окровавленной серьги в пластиковом пакете для улик.

— Вы можете подтвердить, что это та самая серьга, которой вы перерезали горло Родни Харрису?

Агент Бил наклоняется вперед над своими сложенными руками. Его глаза холодны и голубы, как кусочки льда, но на губах играет слабая улыбка. Возможно, от восхищения.

— Да, — говорит Холли. Благодаря Питу она знает, что нужно добавить. — Я действовала в целях самообороны, опасаясь за свою жизнь. — Думая: "А еще я ненавидела этот сумасшедший кусок дерьма".

— Значит, обусловлено, — говорит прокурор Тантлефф.

— У вас есть вторая серьга? — спрашивает Иззи.

— Есть. В верхнем ящике моего стола в офисе. Я показала бы вам ее фотографию, но Харрисы забрали мой телефон после того, как вырубили меня электрошокером. Но у Пенни есть, я отправляла ей по электронной почте. Кто-нибудь уже поговорил с ней?

Барбара говорит:

— Я поговорила. Я ей звонила.

Тантлефф резко оборачивается, чтобы посмотреть на экран во главе конференц-стола. Ни тени снисходительной улыбки.

— Вы не имели права этого делать, мисс Робинсон.

— Наверное, не имела, но я всё равно это сделала, — говорит Барбара. Холли мысленно ей аплодирует. — Она так волновалась за Холли. Я сказала ей, что с ней все в порядке. Больше я ей ничего не сказала.

— А что с холодильником? — спрашивает Холли. — Были ли там... — Она замолкает, то ли не зная, как закончить, то ли не желая этого делать.

— В холодильнике и в морозильнике было много кусков мяса, — говорит Иззи. — Нет никаких сомнений, что они человеческие. На некоторых из них еще остались кусочки кожи.

— О, Господи! — Это Джером, который сидит с Барбарой в своей писательской комнате. — Пиздец, это правда?

— Правда, — говорит Иззи. — Их сейчас тестируют на ДНК, это стало первоочередной задачей. Кроме того, было найдено семь десертных фужеров, в которых, по словам окружного коронера, вероятнее всего, содержится ткань человеческого мозга, а также твердая мозговая оболочка и кусочки сухожилий. — Она делает паузу. — Плюс то, что, по его мнению, является взбитыми сливками.

Наступило гробовое молчание. «Вот так, надо дать им время переварить это», — думает Холли и прижимает руку к маске, чтобы не разразиться истеричным хохотом.

— С вами всё в порядке, мисс Гибни? — спрашивает напарник Иззи.

— В порядке.

Иззи продолжает:

— Мы также нашли мясные палочки – знаете, такие, как Слим-Джимс или Джек-Линкс, — которые могут быть, а могут и не быть человеческими, и большой контейнер с маленькими фрикадельками. Любая из этих находок или все они могли быть когда-то частью Бонни Рэй Даль. ДНК нам ответит. В кладовой Харрисов также имелась небольшая вспомогательная морозильная камера. Там тоже много мяса. В основном это обычные стейки, отбивные, бекон и курица. А вот в самом низу... — На своем айпаде она показывает им фотографию замороженного жаркого. — Мы не знаем наверняка, что это такое и откуда оно взялось, но это точно не нога ягненка.

— Господи Иисусе, — говорит Тантлефф, — и мне даже некого привлечь к ответственности. — Он бросает на Холли почти обвинительный взгляд. — Вы убили их обоих.

С экрана телевизора в конференц-зале заговорил Пит Хантли. На взгляд Холли, он выглядит лучше, но чувствуется, что он изрядно похудел. Может быть, потерял фунтов тридцать. Холли считает, что ему было бы полезно придерживаться этого веса, но полагает, что он этого не будет делать — такова уж человеческая природа.

— Что с тобой, Тант? Это были людоеды! Они, наверное, не успели бы ее съесть, но, черт возьми, уж точно убили бы.

— Я не имел в виду... — начинает Тантлефф.

Телефон Иззи звонит, и на этот раз обвиняющий взгляд Тантлеффа направлен на нее.

— Я думал, мы договорились, что все телефоны будут отключены, пока мы...

— Простите, но я действительно должна ответить. Это Дана Ааронсон из команды криминалистов. Я попросила его позвонить, если они найдут что-нибудь особенное... Алло? Дана? Что у тебя там?

Она слушает, выглядя больной. Так, как чувствовала себя сама Холли посреди ночи во время панической атаки, когда ей пришлось нажать на кнопку вызова, хотя она знала, как занят медперсонал. Пришедшая медсестра успокоила ее, а затем дала ей валиум из своего личного запаса.

Иззи завершает разговор.

— Команда Даны нашла более дюжины банок без маркировки в ванной комнате Харрисов. Он думает... — Она прочищает свое горло. — Нет другого способа сказать это, кроме как сказать. Он считает, что они, возможно, использовали человеческий жир в качестве своеобразного лосьона. Возможно, в надежде облегчить свои различные боли и болезни.

— Они думали, что это работает, — говорит Холли. — И, возможно, так оно и было. По крайней мере, какое-то время. Такова человеческая природа.

— Расскажи нам всё, Холли, — говорит Иззи. — От начала до конца.

Холли рассказывает, начиная с первого звонка Пенни. Это занимает более часа. Ее трясет только один раз — когда она рассказывает о том, что, когда Эмили пыталась всадить в нее пулю, она чувствовала себя фарфоровой статуэткой. Тогда ей приходится остановиться, чтобы взять себя в руки. Напарник Иззи, Уошберн, спрашивает ее, не желает ли она сделать перерыв. Холли отвечает, что нет, она хочет закончить, и она заканчивает.

— Я знала, что пистолет разряжен после пяти выстрелов, Билл говорил мне, что я никогда не должна досылать патрон под курок. Она приставила дуло прямо посередине моего лба. Я хотела увидеть выражение ее лица, когда она нажмет на курок и ничего не произойдет. Ее удивление было весьма приятным. Как только я увидела это, я протянула руку сквозь решетку, схватила ее за голову и сломала ей чертову шею.

Тишину нарушает Пит, произнося одно слово:

— Хорошо.

Тантлефф прочищает горло.

— По вашим словам, жертв было, как минимум, четыре. Пять, если считать Ортегу.

— Кастро, — возмущенно произносит Барбара. — Хорхе Кастро. Я нашла страницу Фредди Мартина в Фейсбуке. Он жил с Кастро и был убежден...

— У вас нет правовых оснований быть включенной в этот юридический случай, — говорит Тантлефф, — поэтому прошу вас, при всем уважении, не вмешиваться.

— Вмешиваетесь вы, — говорит Холли. — Пусть она говорит.

Тантлефф фыркает, но не протестует. Барбара продолжает:

— Мистер Мартин всегда был убежден, что мистер Кастро был убит. Он говорит, что у Кастро были родственники в Дейтоне, Ногалесе, Эль-Пасо и Мехико. Он не связывался ни с кем из них, и Мартин говорит, что он бы это обязательно сделал.

— Он был первым из них, — говорит Холли. — Я в этом уверена. Но если говорить о родственниках, то что насчет родственников остальных?

Она думает, что родственникам Эллен Краслоу из Джорджии будет всё равно, но Имани в трейлерном парке захочет знать. Отец Бонни тоже захочет знать, как и ее мать. Но больше всего она думает о Вере Стайнман, женщине, у которой теперь появились все основания пить и пичкать себя таблетками до смерти.

— Никого не оповестили, — говорит Джордж Уошберн. — Пока еще никого. — Он кивает в сторону Тантлеффа. — Это его дело, совместно с главой полиции.

Тантлефф издает протяжный вздох.

— Мы дадим следственным группам столько времени, сколько сможем, но мы не можем рассчитывать на то, что это будет долго держаться в тайне. Кто-то проболтается. В ближайшем будущем мне предстоит пресс-конференция, которую я не горю особым желанием проводить.

— Но сначала сообщите ближайшим родственникам, — говорит Холли. Почти настаивает.

Иззи успевает ответить раньше Тантлеффа:

— Конечно. Начиная с Пенни Даль.

Джером говорит, и Холли думает, что он, возможно, тоже думает о матери Питера Стайнмана.

— Вы можете хотя бы не упоминать о каннибализме?

Иззи Джейнс прикладывает руки к вискам, словно пытаясь унять головную боль.

— Нет. Будет закрытое заседание присяжных, но это всё равно всплывет. Слишком взрывоопасно держать это в тайне. Родственники должны узнать об этом раньше, чем увидят в чертовом "Инсайд Вью".

Вскоре после этого встреча заканчивается. Холли выжата, как лимон. Она возвращается в личную палату, закрывает дверь, ложится в постель и плачет в подушку, пока не засыпает. Она видит сон, в котором Эмили Харрис прикладывает ствол револьвера Билла к ее лбу и говорит:

— Я зарядила последний патрон, любопытная ты сучка. Ты осталась в дураках.

14 августа 2021 г. — 2 июня 2022 г.

Стивен Кинг