Июль 1940 года выдался жарким. В салоне представительского ЗИСа было душно, не помогали открытые окна. Капитан Михаил Иванов краем глаза следил за сидящим слева, на заднем сиденье полковником Петром Поповым. Полковник то и дело вытирал лоб и шею скомканным носовым платком. По всему чувствовалось, Петр Акимович волновался. Еще бы, они ехали на встречу с предателем майором Михаилом Сироткиным, который к тому же был и однокурсником Попова по академии имени М.В. Фрунзе.

Иванов пытался представить, что в эти минуты переживал его начальник. Он сам всего два месяца назад окончил академию и пришел в Разведывательное управление Генштаба Красной армии. Но чтоб кто-то из его товарищей по факультету мог стать предателем, такого не могло присниться даже в самом жутком сне. А тут все наяву.

Михаила Сироткина, как одного из лучших слушателей, послали на стажировку в Японию. По возвращении в Москву его назначили начальником японского отделения Разведывательного управления. Однако пробыл он на этой должности всего несколько месяцев. В ноябре 1938 года его уволили из армии и арестовали.

Майору Сироткину предъявили тяжелое обвинение, якобы он предал нашего резидента в Токио Рихарда Зорге. Об этом с Лубянки сообщили начальнику Разведывательного управления комдиву Ивану Проскурову. Тот договорился с руководством НКВД об очной ставке с подследственным Сироткиным и послал начальника японского отделения полковника Петра Попова выяснить подробности предательства. Петр Акимович в качестве «секретаря» взял с собой капитана Иванова. Тем более что капитан с первого дня своего прихода в отделение занимался резидентурой «Рамзай».

Словом, Иванов, как модно говорить сегодня, был в теме. Да и самому ему, откровенно говоря, очень хотелось взглянуть в глаза предателю, услышать, что тот скажет в свое оправдание.

Впрочем, очная ставка вышла совсем иной, чем представлял себе капитан. У входа их встретил сержант НКВД. Он подозрительно осмотрел Попова и Иванова с ног до головы и приказал следовать за ним. При этом сержант все время держал руку на кобуре, которая была расстегнута. Создавалось впечатление, что он опасался неожиданного нападения. Но по сумеречному коридору Лубянки шли только они втроем. Стало быть, напасть на сержанта могли только полковник Попов и капитан Иванов.

Камера, куда их привел сержант, оказалась затхлой и мрачной. Под низким потолком поблескивали дневным светом два маленьких, зарешеченных окошка. Иванов разглядел три стола — один перед дверью, два других слева и справа у стен.

Ровно в одиннадцать ввели Сироткина. Следователь прочитал несколько строк из дела, представляя подследственного. Тут же металлическим голосом, уже обращаясь к работникам Разведуправления, он сообщил, что очная ставка продлится полчаса, вопросы задавать только по заранее оговоренной теме, записи вести в отдельной тетради.

НКВДшник взглянул на Иванова и уточнил, что написанное проверит. Дальше он озвучил запреты общего порядка: в камере не курить, не пользоваться зажигалкой и спичками, нельзя пить напитки и горячий чай, вставать с места и кричать. Наконец, после долгой тирады, следователь разрешил задавать вопросы.

— Здравствуй, Сироткин. Узнаешь ли меня? — спросил Попов.

Майор с трудом поднял голову, взглянул на задающего вопрос. Потом закашлялся. Плечи его тряслись, голова опустилась на грудь.

— Извините, — сказал он сквозь кашель. — Я вас не знаю.

— Ну как же? Я Попов Петр Акимович. Помнишь, мы вместе учились в академии.

— Я сейчас ничего не помню… — тяжело дыша, ответил Сироткин. — Плохо себя чувствую. Простудился…

— Скажи, ты предал Зорге? Рихарда Зорге?

— Не знаю… Никакого Рихарда не знаю…

В разговор тут же вмешался следователь. Он нервно обрывает подследственного и наставляет на путь истинный, предлагает подтвердить показания, данные на предварительных допросах.

Попов все-таки пытается хоть что-то узнать от Сироткина.

— Ну что, Сироткин? Предал Зорге, или как?..

Майор молчит, долго исподлобья рассматривает настырного однокурсника, мотает головой, словно упрекает Петра Акимовича: «Эх, Попов, Попов…» Потом выдавливает из себя:

— Ну, предал… Что еще?

Следователь опять указывает подследственному, что тот не может задавать дополнительные вопросы.

Полковник Попов устало оглядывает камеру, отрешенного Сироткина. О чем его еще спрашивать? О многом бы хотелось, да обстановка и состояние подследственного как-то не располагают к задушевной беседе.

Очная ставка закончена. Их ведет тот же сержант, не снимающий руку с кобуры, тем же душным мрачным коридором. На улице они хватают ртом жаркий московский воздух, подставляют лицо солнечным лучам. Говорить не о чем, да и не хочется. Молча, садятся в ЗИС, и едут на Знаменский, 19. Комдив Иван Проскуров ждет их письменный отчет.

Полковник Попов и капитан Иванов подробно описывают ход очной ставки в следственной тюрьме на Лубянке и делают вывод: судя по всему, показания о предательстве даны под давлением следствия и Сироткин ни в чем не виновен. После ознакомления с отчетом, начальник Разведывательного управления приказывает держать все изложенное в строжайшем секрете.

Потом Иванов часто будет возвращаться к той очной ставке: вспомнит измученное лицо Сироткина, удушающий кашель, и вновь всплывут бесконечные вопросы, на которые нет ответов. Если Сироткин предал Зорге, то кому? Японцам? Но резидент «Рамзай» по-прежнему находится в Стране восходящего солнца, и успешно работает. Он не арестован, и Центр не торопится его отзывать. Тогда почему майор сидит в мрачных подвалах Лубянки?

Это потом, через много лет Михаил Иванович узнает, что в 1937–1938 годах офицеры военной разведки, которые стажировались в Японии, были отозваны на родину. Их ждала незавидная судьба. Вслед за Михаилом Сироткиным арестовали Владимира Константинова. Его приговорили к смертной казни. К счастью, высшая мера была заменена 20 годами лишения свободы.

Владимира Михайловича этапировали в Хабаровск. Как специалиста по японскому языку, истории и литературе, его использовали для перевода секретных японских документов, добытых советской разведкой. Участвовал Константинов и в подготовке Хабаровского процесса над японскими военными преступниками 1949 года. Освободили его в 1954 году, через два года реабилитировали. До своей смерти в 1967 году он работал научным сотрудником Института востоковедения АН СССР.

Артемий Федоров, также выпускник восточного факультета Академии им. М. Фрунзе, работавший в Японии секретарем советского военного атташе, в 1939 году неожиданно оказался в Саратове, преподавателем кафедры военных дисциплин при местном мединституте. Правда, Артемию Федоровичу повезло больше, чем Сироткину и Константинову, позже его вернули в Москву, в Разведывательное управление, он стал генерал-майором, а после войны послом СССР в Афганистане.

Сослали в «ссылку» и еще одного стажера в Японии — Михаила Шалина. В 1938-м он отправился в Сибирь, начальником отдела штаба округа. Только после войны его вернут в ГРУ.

На поверхности лежал и самый главный аргумент. Зорге был особо ценным агентом, у него свое радио с Центром, из состава токийского разведаппарата в целях безопасности с ним поддерживал связь всего один сотрудник. При этом встречи их были крайне редки и готовились самым тщательным образом. Тогда какой же безумец вдруг решил познакомить стажера Сироткина с Рихардом Зорге? С какой целью это было сделано? Разумеется, на Лубянке никто подобными вопросами не заморачивался.

Впрочем, вскоре и сама жизнь подтвердила сомнения капитана Иванова. Случилось это через несколько дней после их поездки на Лубянку. Начальник отделения полковник Попов убыл в командировку во Львов. Дел было невпроворот. Прибалтийские республики и Бессарабия только что вошли в состав СССР, и там срочно разворачивались органы военной разведки. Этим и занимался Петр Акимович.

Его заместитель майор Виктор Зайцев готовился к отъезду в Токио, чтобы принять на связь резидентуру Зорге. В отделении оставался только Иванов да переводчик-референт Люба Фейгинова.

Зазвонил телефон, и порученец комдива Проскурова приказал срочно доставить к начальнику разведки «дело номер один». Так в своих кругах сотрудники называли досье Зорге.

Подхватив папку, Иванов поспешил в приемную. Вспомнилась встреча с Проскуровым в академии на государственном экзамене по оперативно-тактическому искусству. Он докладывал по теме: «Особенности связи ВВС с пехотой в наступлении». Ответил, и в качестве иллюстрации привел примеры боевых действий в Испании, когда наши летчики умело взаимодействовали с наземными частями. Ответ понравился председателю комиссии и сидящему рядом с ним Герою Советского Союза комдиву Проскурову.

— Товарищ капитан, а мы с вами раньше не встречались? — спросил комдив.

— Так точно! В Испании, в Альбасете, на базе формирования советских летчиков.

Комдив широко улыбнулся:

— Что ж, будем работать вместе.

Так Иванов оказался в Разведывательном управлении.

…Проскуров поднялся со своего кресла и, выйдя из-за стола протянул руку:

— Здравствуйте, товарищ Иванов, — сказал он. — Звонил товарищ Поскребышев. «Хозяин» интересуется, что там выдумал наш немец в Токио. К ночи ждет моего доклада.

Комдив взял папку с досье, а капитану предложил присесть. Листая страницы, спрашивал:

— Кто с Поповым ездил на Лубянку? Зайцев или вы?

Наконец, закончив работу с личным делом, Проскуров внимательно посмотрел на Михаила Ивановича:

— Скажите товарищ Иванов, вы лично верите Зорге?

Вопрос был не простой. В Разведуправлении существовали разные мнения относительно работы «Рамзая». Сотрудники Сергей Будкевич, Александр Рогов, лично знавшие Зорге, говорили о нем как о человеке преданном, глубоко порядочном, в высшей степени профессиональном. Однако были и другие мнения. Не доверяли «Рамзаю» начальник политотдела Разведуправления бригадный комиссар Иван Ильичев и прибывший вскоре на смену Проскурову генерал-лейтенант Филипп Голиков.

С одной стороны, Зорге многие годы работая в Китае, потом в Японии, давал ценную информацию, с другой, находились клеветники наподобие Якова Бронина (Лихтенштейна), которые строчили в Центр докладные о якобы недостойном поведении Зорге, его высказываниях в адрес Коминтерна, Сталина и ВКП(б).

Правда, через 30 лет тот же Бронин, под псевдонимом Я. Горев, напишет книгу о Рихарде Зорге, захлебываясь в похвалах и давая совсем иные оценки деятельности разведчика.

Весьма показательным является доклад И. Сталину исполняющего обязанности начальника Разведывательного управления майора государственной безопасности Семена Гендина в 1937 году. Он точно отражает настроения руководства и некоторых сотрудников военной разведки по отношению к Зорге.

«Представляю донесение нашего источника, — пишет Гендин, — близкого к немецким кругам в Токио». И тут же следует примечание: «источник не пользуется полным нашим доверием, однако некоторые его данные заслуживают внимания».

Вот такая интересная формулировка. Тем не менее Сталин тоже хочет узнать, «что выдумал наш немец в Токио». А «выдумал» он весьма важную информацию, прислал шифровку, в которой сообщал, что после завершения боевых действий во Франции, главные силы Германии будут переориентированы на Восток, против Советского Союза.

Однако вопрос начальником Разведуправления поставлен прямо и недвусмыленно: верит ли он Зорге? «Да, верит!» «Почему?» — хочет знать Проскуров.

— Потому, — отвечает Иванов, — что информация «Рамзая» подтверждается жизнью, то есть сведения, которые он передает, правдивы.

Возьмите сообщение о заключении «Антикоминтерновского пакта», а упреждающие данные о начале войны Японии в Китае в 1937 году, о событиях в Монголии летом 1939 года.

— Верно, товарищ Иванов, — сказал Проскуров. — Будем защищать Зорге.

…Той ночью начальник военной разведки вернулся из Кремля под утро. Выглядел усталым и расстроенным. Иванов, принимая личное дело «Рамзая», вопросительно посмотрел в глаза комдиву. Проскуров ничего не сказал, только развел руками. Что это означало, капитан в ту минуту спросить не решился, а потом уже не было возможности. Руководитель Разведуправления приступил к передаче дел генерал-лейтенанту Филиппу Голикову.

Вскоре Проскуров убыл на Дальний Восток. Дальше его судьба сложилась трагически. 27 июня 1941 года он был расстрелян.

Дел у капитана Михаила Иванова было невпроворот. В его обязанности входили встречи и проводы убывающих за границу офицеров зарубежных аппаратов, подача заявок на изготовление паспортной документации, денежные переводы, поддержание связей с различными административными, транспортными, гостиничными учреждениями, работа с семьями разведчиков, оставшихся в Москве.

На дворе стоял август, и ему предстояло познакомиться с женой Рихарда Зорге Екатериной Максимовой. Она жила в общежитии политэмигрантов на Софийской набережной. Отдельную комнату, вместо полуподвала в Нижнекисловском переулке, Катя получила с помощью Разведуправления. И вот теперь Михаил Иванов и Люба Фейгина шли в гости к Максимовой.

«Екатерина Александровна, — будет воспоминать позже Михаил Иванович, — встретила нас на входе в общежитие. Я увидел красивую женщину лет тридцати, ничуть не «французистую», как любил выражаться писатель Виктор Астафьев. Открытое русское лицо, большие внимательные глаза свидетельствовали об искренности и приветливости хозяйки. На ней была черная юбка и светлая с длинным рукавом блузка. Она поспешила к нам навстречу, и чуть прильнув щекой к Любе, как давней знакомой, подала мне руку: «Катя!» Через секунду она уже тащила нас на верхний этаж…»

В последующие месяцы Михаил Иванович несколько раз посетит квартиру Максимовой — передаст письма от мужа, деньги, продовольственные пайки.

Иногда их встречи будут проходить на бульваре у памятника Гоголю. «Мы двигались по хрупкому льду полуофициальных, полудружеских отношений, — скажет он. — Я чувствовал, что Катя хотела о многом меня расспросить, но делала это крайне осторожно. Естественно, что и я не мог особенно распространяться».

В середине декабря 1940 года Зорге обратился к начальнику Разведывательного управления с просьбой разрешить ему приезд в Москву, на лечение. Он напомнил, что с 1935 года не был в отпуске, а в 1938-м попал в автомобильную аварию и сейчас нуждался в квалифицированной медицинской помощи в условиях стационара.

Зорге так же заметил, что в отдыхе и лечении нуждаются и другие сотрудники резидентуры — Макс Клаузен и Бранко Вукелич.

Справедливость просьб «Рамзая» понимали в Разведуправлении. И потому генерал Голиков, в соответствии с заведенным порядком, направил обращения наркому обороны Семену Тимошенко и начальнику Генерального штаба Константину Мерецкову, а также уведомляющие письма в НКВД и в ЦК ВКП(б). Руководство военной разведки просило разрешения дать отпуск Рихарду Зорге на шесть месяцев.

Но комиссариат внутренних дел собирался устроить «Рамзаю» совсем иной отдых и лечение. К счастью, «лекари из НКВД» не скрывали своих намерений. Начальник Иностранного отдела комиссар госбезопасности Павел Фитин сообщил: «По нашим данным, немецкий журналист Зорге Рихард является немецким и японским шпионом, поэтому после пересечения государственной границы СССР сразу будет арестован советскими органами».

В такой обстановке Разведуправление не собиралось рисковать своим особо ценным агентом. Поэтому «Рамзай» получил отказ. Разумеется, причина была найдена вполне убедительная: в условиях резкого обострения международной обстановки резидентуре следует усилить работу по предупреждению военного нападения на Советский Союз.

Зорге воспринял приказ как должное. Он больше не упоминал об отдыхе и лечении, а лишь выразил готовность «работать для СССР столько, сколько нужно будет».

Капитан Иванов, прежде чем подшить шифрограмму в папку, перечитал ответ «Рамзая» несколько раз. А как бы в этой ситуации поступил он? Наверное, обиделся бы. Во всяком случае, по-человечески было бы досадно после стольких лет упорной деятельности получить отказ. Возможно, и Рихард испытывал такие же чувства, но эмоциям не поддался. Это еще раз говорило в пользу Зорге.

В то же время, чтобы поддержать и облегчить работу резидентуры «Рамзай», в Центре было принято решение усилить разведаппарат в Японии. В Токио убыл Виктор Зайцев на должность генконсула. Вскоре поступил приказ начать подготовку к командировке в Страну восходящего солнца и капитану Михаилу Иванову. Отъезд был намечен на январь 1941 года.

Однако до января еще было время. Михаил Иванович несколько раз побывал у Екатерины Максимовой. Он понимал, что там, в Токио, при встрече Зорге будет расспрашивать о жене. Что он мог рассказать Рихарду о Екатерине? Она очень тосковала по мужу, порой задавая наивные, женские вопросы: «Неужели Рихард такая личность, что без него не могут обойтись?»

А иногда она советовалась с Михаилом Ивановичем. «Рихард рекомендовал мне, — спрашивала она, — изучать немецкий или какой-либо еще европейский язык. Может, когда-нибудь я смогу стать его помощницей?»

Что на это мог ответить Иванов? Ткнуть пальцем в потолок и сказать, мол, подобные вопросы в руках начальства.

«В последний раз, — вспоминал Михаил Иванович, — я был у Екатерины Максимовой на Софийской набережной перед Новым годом. Встреча затянулась, говорили о разном. Тогда я сообщил, что на определенное время вынужден покинуть Москву. Видимо она обо всем догадалась. Как-то погрустнела, а в широко открытых глазах застыл немой вопрос. Катя тихо спросила: «Туда?» Я молча кивнул.

В этот раз Екатерина Александровна меня не провожала вниз. Перед тем как уйти в квартиру, подняла руку и осенила крестным знамением, как издавна провожали на Руси в далекий путь».

Транссибирский экспресс «Москва — Владивосток», набирая скорость, отошел от платформы Ярославского вокзала и устремился на восток. Михаил Иванов ехал этим поездом уже не в первый раз. Летом 1935 года в составе группы слушателей академии он выезжал на рекогносцировку границы от Хабаровска до залива Посьета. Их командировка закончилась участием в боях против японцев у озера Хасан.

Теперь тем же путем он едет на работу в Японию. Только статус у него другой — Михаил Иванович Иванов — советский дипломат, со служебным загранпаспортом в кармане. Вагон у него купейный. Никаких случайных знакомств, особенно с иностранцами. С другими пассажирами разговоры на общие, отвлеченные темы — о природе, о погоде…

Цель его поездки во Владивосток не знает никто.

Дорога дальняя. Иванов коротает время за чтением книги Александра Степанова «Порт-Артур», повторяет по словарю японские слова, а иногда, глядя в замерзшее окно, вспоминает бои на озере Хасан, встречи с комкором Григорием Штерном, пограничниками на реке Уссури, защитниками высоты Заозерная.

В нынешнем году зима в Сибири с обильными снегопадами, морозами. Проехали уже Уральский хребет, Барабинские степи, миновали сибирские города Омск и Томск. А дальше — Новосибирск, Красноярск, Иркутск.

…Во Владивосток прибыли на восемнадцатые сутки. Поезд, конечно, не каменоломня, но почти три недели в дороге утомительно. Московский экспресс прибывал утром. Пассажиров встречали, развозили по гостиницам и общежитиям.

Приехавших в купейном вагоне иностранцев, загранработников встречают представители местного отделения «Интуриста» и развозят на машинах в гостиницу «Золотой Рог» либо в дипломатическое агентство. Беженцев из Германии, Польши, Прибалтики, в основном евреев, временно размещают в общежитиях или везут сразу в порт и определяют на корабли, отплывающие в Японию, Австралию, Латинскую Америку.

Иванова и его семью приютил у себя дипагент Семен Дюкарев, его старый знакомый. Завтра Михаил Иванович погрузится на теплоход «Кейхи-мару», а сегодня за накрытым столом они вспоминают Москву, новости в наркомате, отставки, назначения.

После отставки с поста наркома Максима Литвинова старые кадры отозваны из-за границы, на их места пришли новые люди. Вместо опытного дипломата постпреда СССР в Японии Константина Юренева послом был назначен бывший директор Всероссийского научно-исследовательского института рыбного хозяйства и океанографии Константин Сметанин.

«Достаточно прилично разбиравшийся в вопросах промыслового рыболовства, — скажет Иванов, — Сметанин был новичком в дипломатии. Под стать ему и советники: Яков Малик и Дмитрий Жуков, случайно оказавшиеся в этой роли».

Справедливости ради надо сказать, что Малик и Жуков, с годами вырастут в крупных дипломатов, но тогда они были весьма далеки от этой профессии. И если Яков Малик до назначения в Японию успел некоторое время поработать в наркомате, то Дмитрий Жуков получил назначение с должности заведующего лабораторией центрального котлотурбинного института им. Ползунова.

В общем, засиделись они допоздна. Улеглись спать уже далеко за полночь. А назавтра Михаил Иванов, жена и сын погрузились на пароход «Кейхи-мару», который отправился в японский порт Цуруга.

Шли несколько дней по Японскому морю, далеко не спокойному в эти зимние месяцы.

Утром в день прибытия Иванов с супругой поднялись на верхнюю палубу. Вокруг была серая предутренняя мгла. Тщетно они пытались рассмотреть в тумане очертания берега. Михаил Иванович волновался. Какая она, Япония? Что ждет его в Стране восходящего солнца?

Пароход, несмотря на туман, уверенно двигался в лабиринте прибрежных скал.

«Вежливые и всегда улыбающиеся во Владивостоке и во время рейса, — вспоминал Иванов, — члены команды по мере приближения к берегам Японии становились неузнаваемыми. Куда девалась их деликатность? Матросы смотрели на нас неприветливо, с холодными лицами суетились вокруг.

Мешая японские, английские и русские слова бой-японец настойчиво требовал покинуть палубу и спуститься в душные каюты. Пришлось возвращаться. Что поделаешь, таков, видимо, судовой порядок».

Официально капитан Михаил Иванов занял должность секретаря консульского отдела посольства. Он отвечал за паспортные и визовые дела, вел переписку с советскими гражданами в Японии, Шанхае, Гонконге, поддерживал постоянные контакты с муниципалитетом Токио по вопросам снабжения, проживания, прописки.

Положение обязывало знать японский и английский языки, и Иванов усердно ими занимался, посещал школу профессора Мацумия для иностранцев. Выступал в роли этакого консульского «фигаро». Михаил Иванович занимался множеством дел и чаще всего одновременно. Но такая роль давала и свои преимущества: он не вызывая подозрений, мог появляться там где «дворнику недоступно, а послу неудобно».

Конечно же, Иванов был молодым, неопытным разведчиком, и делал на этом поприще свои первые шаги. Решение будущих оперативных задач требовало соответствующего профессионального уровня, и потому капитану до конца 1941 года предписывалось повысить свои языковые навыки, дабы иметь возможность работать с иностранцами. Он должен был изучать столицу, обстановку и контрразведывательный режим, подобрать места встреч и явок, тайники, сигналы, в общем, все, что называется средствами агентурной связи.

С этой целью, под прикрытием служебных консульских дел, Иванов несколько раз в неделю на машине, но, чаще всего на велосипеде или пешком, выходил в город. Откровенно говоря, агентам наружного наблюдения полиции («токко кейсатцу») с ним было нелегко.

Так он выполнял главную задачу Центра — подготовиться к самостоятельной оперативной работе в условиях столицы — Токио.

«Все это время, — будет рассказывать Иванов, — я помнил, о Зорге. Мой интерес, возникший к нему еще в Москве, не ослабевал. Но пока общение наше было невозможным. Впрочем, вскоре в этом направлении я сделал первый шаг».

В апреле 1941 года в Токио из поездки в Берлин и Москву возвращался министр иностранных дел Японии Иосуке Мацуока.

Консул Виктор Зайцев приказал Иванову собираться.

— Мы едем встречать Мацуоку. Есть дело и для тебя.

Михаил Иванович по военной привычке не любил задавать лишних вопросов. Это потом он поймет — Зайцев, который принял на связь «Рамзая» и провел с ним несколько встреч, решил, что пришло время показать молодому оперативнику их особо ценного агента — Зорге.

На аэродроме Ханеда министра встречали высокопоставленные японские чиновники, дипломаты, военные. Иванов находился в группе советских дипломатов вместе с советником Дмитрием Жуковым и консулом Виктором Зайцевым.

Выбрав удобный момент, Зайцев обратил внимание Иванова на немецкого журналиста Рихарда Зорге. Он стоял невдалеке с коллегами-журналистами.

Самолет совершил посадку и подрулил к зданию аэровокзала. В открытых дверях появилась характерная фигура Мацуоки. Толпа встречавших пришла в движение, защелкали затворы фотоаппаратов, засверкали вспышки. Корреспонденты устремились к самолету. Зорге задержался, а потом не спеша, слегка прихрамывая, зашагал к лайнеру.

Он прошел рядом с советскими дипломатами, не обращая на них никакого внимания. Иванов увидел по-европейски одетого человека, средних лет, без головного убора. Прядь темных волос спадала на лоб. Он был оживлен, шутил с шагавшими рядом коллегами.

Возвращение Мацуоки из европейского вояжа внесло оживление в журналистские и дипломатические круги. Японские газеты вовсю расхваливали дипломатическое мастерство и политическую дальновидность министра.

«Через два дня после возвращения Мацуока, — вспоминал Иванов, — я уже шифровал донесение Зорге в Москву, полученное через тайник. Сообщение содержало краткий отчет о переговорах Мацуока с Гитлером и Риббентропом в Германии, со Сталиным и Молотовым в Москве, не оставляя ни малейшего сомнения в том, что оно готовилось на основе анализа и обобщения достоверных материалов.

Я без труда уловил из текста сообщения, что Мацуока осведомлен о предстоящей войне Германии против Советского Союза, а подписание пакта о нейтралитете — не более, как дымовая завеса для русских.

22 июня 1941 года. Нападение фашистской Германии на Советский Союз стало реальностью. Началась Великая Отечественная война.

В советском посольстве в Токио слушали обращение Вячеслава Молотова к советскому народу.

«Не скрою, — напишет позже Михаил Иванов, — мы ждали чуда из Кремля. Но услышали в прямом эфире, как принято ныне говорить, покашливающий, неуверенный голос второго лица в государстве. Молотов был подавлен, его речь звучала невыразительно, тускло. Не услышали мы и ответа на главный вопрос: как это могло случиться?

Возможно, такая неудовлетворенность возникла потому, что в самый ответственный час истории выступал не сам Сталин, а Молотов. А что же Сталин? Где он, что с ним?»

В тот же день 15 сентября, когда Зорге отправил в Москву свою шифрограмму, капитан Михаил Иванов ушел в рейс на пароходе «Кейхи-мару», который следовал во Владивосток. Ему было поручено сопровождать группу эвакуируемых жен и детей советских дипломатов. В связи с начавшейся войной и ростом антисоветских настроений, правительство СССР приняло решение о сокращении учреждений в Токио и отправку семей дипломатов на родину.

Первые группы уже были вывезены в июле — августе, а вот с третьей творилось что-то неладное. Дважды назначались сроки отъезда, и оба раза они переносились на более поздний срок.

Наконец, третий рейс назначили на середину сентября. К этому времени новая волна военной истерии прокатилась по городам Японии. О боевых действиях против СССР заговорили газеты и радио. Под звуки патриотического гимна «Кимигаои» по улицам маршировала японская молодежь, в парках и на стадионах устраивались митинги. Порою казалось, что вся страна требует войны с Советским Союзом.

Перед самым отплытием легальная резидентура военной разведки получила оперативную информацию о готовящейся провокации. Японская военщина собиралась потопить пароход «Кейхи-мару», обвинив в трагедии советскую сторону. Якобы судно с женщинами и детьми подорвалось на советской мине.

К счастью, этого не случилось. Однако плавание японцы превратили в кошмар. Ночью, в условиях штормового моря, они поднимали по тревоге женщин и детей и требовали подготовиться к спуску в шлюпки. Тут же на глазах пассажиров якобы обнаруживали советскую мину, демонстративно брали ее на буксир и тащили в ближайший порт. Такие «спектакли» повторялись по нескольку раз в сутки. Естественно, женщины и дети нервничали, плакали, находились в подавленном состоянии. Подобные переживания усиливались морской качкой, кишечными заболеваниями. Все это могло перерасти в панику. Жены дипломатов требовали от Иванова вернуть их к мужьям в Токио, другие женщины просили высадить их в каком-нибудь корейском порту.

Михаилу Иванову стоило немало сил, чтобы успокоить напуганных пассажиров.

Далее он предпринял решительные действия. Заявил протест представителю судовой компании и капитану парохода, направил телеграммы в советское посольство в Токио и в пароходство во Владивостоке. А так же запретил без его согласия поднимать женщин и детей, тем более спускать их на плавсредства.

В ближайшем северокорейском порту Сейсин удалось накормить пассажиров и оказать медицинскую помощь.

22 сентября невдалеке от острова Русский, японский пароход встретило советское спасательное судно. Иванову и части пассажиров было предложено покинуть «Кейхи-мару» и перейти к своим. Однако Михаил Иванович отказался и остался со своими подопечными, пока все они не сошли на берег во Владивостоке.

Побывав в разведуправлении флота, Иванов узнал интересные факты: японское генконсульство во Владивостоке в последнее время сильно активизировалось, его сотрудники ведут сбор информации о военных объектах. В команде парохода «Кейхи-мару» сменили почти весь руководящий состав. Так, старшим помощником капитана назначен морской разведчик Накамура, который теперь, по сути, и руководит кораблем. Коллеги посоветовали Иванову в обратный путь в Токио отправиться по железной дороге через Корею.

Из Владивостока Михаил Иванович возвратился за несколько дней до провала резидентуры «Рамзай». Казалось, ничто не предвещало трагедии. Но это только казалось. Потом всю свою долгую жизнь Иванов будет возвращаться к этим дням, накануне ареста Зорге и членов его резидентуры. Он посвятит не одно десятилетие изучению и анализу деятельности этого военного разведчика. И вот к какому выводу, в конечном итоге, придет генерал Михаил Иванов: «Движущей силой агентурной разведки, особенно в ее стратегических сферах, является, без сомнения, человек, личность. Человеческий фактор — решающее условие успеха или неуспеха этой деятельности.

Я не раз задумывался: можно ли было сберечь Зорге? И всегда приходил к однозначному ответу: да, можно. 15 сентября после огромной проведенной работы приостановить бы на некоторое время тот бешеный темп, осуществить, как говорят в разведке, «временную консервацию». Глядишь Зорге и его люди были бы сохранены. Но этого не сделали. Чаще всего подход был такой: «Победить или умереть!»

2 сентября 1945 года на борту американского линкора «Миссури», который находился в водах Токийского залива, должно состояться подписание акта о капитуляции Японии.

В то утро члены советской делегации во главе с генерал-лейтенантом Кузьмой Деревянко поднялись на палубу корабля, чтобы принять участие в церемонии подписания. В их числе был и Михаил Иванов.

Американскую делегацию возглавляет генерал Дуглас Макартур.

На палубе устанавливается стол, покрытый зеленым сукном, два стула, один против другого.

По трапу поднимается японская делегация. Впереди, весь в черном министр иностранных дел Японии Мамору Сигемицу. За ним следует начальник Генерального штаба генерал Умэдзу и дальше дипломаты и военные.

Дуглас Макартур обращается с речью к присутствующим. Потом скупым жестом предлагает японским делегатам подойти к столу. Сигемицу, за ним генерал Умэдзу выполняют свою тяжелую обязанность.

К столу подходит Макартур. После него акт подписывают китайские представители, английский адмирал Фрэзер, советский генерал Деревянко.

Пока идет церемония подписания, Михаил Иванов внимательно наблюдает, как рядом с Макартуром, словно тень, перемещается начальник разведки генерал Чарльз Уиллоугби. Еще не высохли чернила на акте о капитуляции и подписи американского адмирала и советского генерала стоят рядом, а Уиллоугби уже начал свою тайную войну. Он успел захватить у японцев следственные дела раскрытой в 1941 году резидентуры «Рамзай» и спешно отправил их самолетом в США. Сейчас же генерал озабочен поиском оставшихся в живых соратников Зорге.

…Вслед за генералом Деревянко следует австралийский генерал Блэми, канадский генерал Грейв, представители Франции, Голландии, Новой Зеландии.

Акт подписан всеми. Макартур приглашает делегации проследовать в салон адмирала Уильяма Нимица. Здесь адмирал предлагает поднять бокалы с шампанским и произносит тост: «За вечный мир между союзниками!»

Однако, перефразируя слова известного поэта, можно сказать: «мир нам только снится». И это прекрасно знает разведчик Иванов и потому продолжает работу: ведь Центру и резидентуре совсем не хотелось, чтобы Макс и Анна Клаузены попали в руки Уиллоугби.

Вскоре деятельность советских разведчиков дала свои результаты. Удалось узнать, что американская полиция в тюрьме Сендае обнаружила радиста Зорге. Он был истощен и болен. Резидентура подготовила и провела спецоперацию по спасению Клаузенов. Разыскали сначала Макса, потом Анну, сделали несколько ложных перемещений по разным оперативным адресам и, наконец, вывезли на советском самолете во Владивосток.

После того как американцы обнаружили исчезнование Клаузенов, в японской прессе поднялась шумиха. Одни газеты писали о том, что «исчезли люди разведчика Зорге», другие предлагали вознаграждение за любую информацию, связанную с ними. Однако Макс и Анна были уже в Москве, где решалась их дальнейшая судьба.

В поисках советских разведчиков спецслужбы задействовали подругу Зорге Исии Ханако. Примерно через неделю после отправки Клаузенов в Советский Союз на пороге посольства появилась женщина-японка, которая представилась женой Зорге. Побеседовать с ней поручили теперь уже старожилу резидентуры Михаилу Иванову. Ее очень интересовал вопрос, где сейчас находятся Макс и Анна. Разумеется, Михаил Иванович ничего не мог рассказать женщине, которую видел впервые.

Несмотря на то что американцы полностью завладели следственными делами, документами и материалами о деятельности резидентуры «Рамзай», в их руках находились полицейские, работавшие с арестованными, они продолжали поиск выживших сотрудников Зорге.

Интерес разведчиков США был столь велик, что занимались этим не только подчиненные генерала Уиллоугби, но и он сам. Так Уиллоугби проявил интерес и большое внимание к адъютанту генерала Деревянко, молодому офицеру, старшему лейтенанту Николаю Тулинову.

Оказалось, что адъютант весьма талантливый теннисист. И этот талант, по счастливой случайности, раскрыл именно Уиллоугби. Он постоянно давал мастер-классы советскому офицеру, а в перерыве между партиями интересовался: остался ли кто в посольстве, знавший Зорге и его соратников? Куда исчез и где находится сегодня связник «Рамзая» консул Зайцев?

Пришлось Иванову подробно проинструктировать старшего лейтенанта Тулинова, как себя вести с матерым разведчиком Уиллоугби.

Кстати, надо сказать, что генерал Уиллоугби одним из первых сумел оценить высочайший профессионализм разведгруппы «Рамзай». Он написал доклад, в котором проанализировал опыт работы советских разведчиков. Доклад был направлен в Вашингтон с рекомендациями использовать его для изучения в военных училищах США.

Позже, в 1948 году группа экспертов Пентагона на протяжении полугода работала с документами резидентуры «Рамзай». В феврале 1949 года она опубликовала меморандум, в котором говорилось: «Мощная организация советских разведчиков была раскрыта в Японии как раз перед нападением на Перл-Харбор. Вероятно, никогда в истории не существовало столь смелой и столь успешной организации… В течение восьми напряженных лет дерзкая и искусная группа разведчиков работала в Японии на свою духовную родину — Советскую Россию».

Генерал Дуглас Макартур, командующий американскими войсками на Дальнем Востоке, отмечал: «Рихард Зорге… обладал всеми качествами великого человека — силой духа, даром остроумно оценивать события, смелостью, соединенной с осторожностью и непоколебимой решимостью».

Однако вернемся в послевоенную Японию. 3 мая 1946 года приступил к работе Токийский международный трибунал. Пробил час возмездия для японских агрессоров. Суду были преданы 28 человек. Приговор вынесли для 25 человек, в том числе для 4 бывших премьер-министров — Тодзио, Харанума, Хорота, Койсо, для 11 министров, 2 послов, 8 высших генералов.

Иванов посещал пленарные заседания трибунала. Он видел этих людей прежде, когда они были властителями — заносчивыми и наглыми. Теперь лица их потускнели, изменилась походка.

Откровенно говоря, Михаила Иванова волновал главный вопрос и его можно выразить двумя словами: трибунал и Зорге. По прибытии из Москвы в Токио членов советской делегации международного трибунала дипломаты и разведчики пытались прояснить ситуацию: какую позицию займут наши представители по отношению к организации Зорге? Как будет квалифицироваться его деятельность? Станут ли использоваться материалы и документы резидентуры «Рамзай» в ходе трибунала?

Глава делегации посол Сергей Голунский сослался на указание шефа — руководителя МИДа Вячеслава Молотова — вопрос о деятельности Зорге в ходе заседаний трибунала не поднимать. Почему не поднимать? Ответа не последовало.

«Тем не менее, как и следовало ожидать, — вспоминает Михаил Иванов, — Зорге «всплыл» на токийском процессе. Советское обвинение привлекло к даче показаний свидетеля Фрица Петерсдорфа, подполковника, помощника военного атташе Германии в Токио. Он показал, что слышал в 1942 году беседу премьер-министра Японии Тодзио Хидеки с немецким послом Оттом.

«Япония является кровным врагом России… — сказал тогда Тодзио. — Владивосток представляет постоянную угрозу с фланга для Японии… В ходе данной войны имеется удобная возможность, чтобы устранить эту опасность. Япония предлагает совершить неожиданное нападение на Владивосток с воздуха, моря и с суши…»

Петерсдорф так же подтвердил, что получал от японского генштаба военную информацию об оборонном потенциале Советского Союза, дислокации советских войск на Дальнем Востоке, их численности, перевозках. Эти данные передавались в Берлин и использовались в планировании операции против Красной армии.

В ходе перекрестных допросов американский адвокат Кэнинхэм упорно добивался от Петерсдорфа, чтобы тот сказал, что якобы получал эту информацию от Рихарда Зорге. Советский обвинитель возражал против данного вопроса. Но поскольку адвокат упорствовал, то вмешался председатель трибунала Уэбб.

Таким образом, возобладала линия Москвы на «не признание» Зорге».

«Но слава Рихарда Зорге, — говорил Иванов, — опережали время. К сожалению, в первые годы после войны, мы, дипломаты, в Японии не то что посетить могилу великого разведчика, но и произнести слова благодарности в его адрес боялись».

Вот такие горькие признания. Но что было, то было. Как говорят в народе, из песни слов не выбросишь.

…В середине 1946 года завершилась длительная командировка Михаила Иванова в Японию. Он возвратился на Родину. Долго лечился от неизвестной тогда болезни — лучевого облучения, которое получил при посещении Хиросимы и Нагасаки, после американской атомной бомбардировки. Его товарищ и коллега, с которым они обследовали хиросимские развалины, Герман Сергеев вскоре умер, а с Михаилом Ивановичем произошло чудо — он прожил долгую и насыщенную жизнь и скончался в возрасте 101 года, в 2014 году.

Он долго работал за границей — в Турции, вновь в Японии, в Китае, передавал опыт молодым разведчикам, преподавал, возглавлял кафедру в родной Военно-дипломатической академии, стал кандидатом наук, генералом. Однако сколько бы лет ни прошло, какие бы события ни свершились, он никогда не забывал свою первую загранкомандировку. Всю последующую жизнь Михаил Иванович посвятил изучению деятельности великого разведчика Рихарда Зорге и его боевых друзей. Он собирал документальные материалы, встречался с теми, кто знал Зорге, подготовил и опубликовал много исследований на эту тему.

Генерал-майор Михаил Иванов был последним из живущих на этой земле, кто знал гениального разведчика.

Командир авиационного разведывательного полка Иван Лезжов, признаться, такого «теплого» приема не ожидал. Командующий армией генерал-лейтенант Борис Сиднев всегда внимательный, доброжелательный, теперь отчитывал комполка, как провинившегося школьника. Он вспомнил, как заботился о его воинской части, помогал материально, а главное, не жалея сил, растил его настоящим командиром.

Лезжов, слушая упреки генерала, пытался сообразить, что же вывело из себя командарма. В полку все нормально, летных происшествий нет, на земле — полный порядок. Но тогда за что же его дерут как сидорову козу?

Когда генерал Сиднев выдохся и умолк, Иван Иванович откровенно спросил:

— Товарищ командующий, разрешите узнать, что случилось? За что мне такая выволочка?

— Как за что? Не прикидывайся, Лезжов. А военно-дипломатическая академия?

Теперь все стало ясно. Три недели назад у него в полку побывал «представитель Генерального штаба», как именовали его кадровики, генерал Патрахальцев. Он подбирал кандидатов для поступления в Военно-дипломатическую академию. Предложил войти в число кандидатов и ему, Ивану Лезжову. Иван Иванович отказался. Генерал не стал настаивать, только попросил написать автобиографию и отпечатать выписку из личного дела о прохождении военной службы. Что ж, как просил, так и сделали. На том и попрощались. И Лезжов продолжал служить, не ожидая подвоха.

— Товарищ командующий, я не хочу уходить с летной работы. Согласия своего не давал.

Иван Иванович чувствовал, как его накрывает волна возмущения.

— Этот представитель Генштаба меня просто обманул. Позвоните главкому и все объясните.

Генерал Сиднев долго, испытывающе смотрел на командира полка, потом снял трубку, доложил о случившемся в штаб ВВС.

Закончив разговор, он сказал:

— Главком во всем разберется. Приказал перезвонить мне через полчаса.

Тридцать минут ожидания тянулись мучительно долго. А потом был разговор командарма с Москвой. Генерал Сиднев в основном молчал, слушал, иногда отвечал: «Да, товарищ главнокомандующий». Положив трубку, он с досадой махнул рукой:

— Удружил ты мне, Иван! А я надеялся на тебя. Они там тоже не дураки. Твою кандидатуру очень быстро провели через ЦК.

Сиднев тяжело вздохнул и посмотрел на Лезжова. Вид у того был хуже некуда. Видимо генералу его стало жалко.

— Да, просил я, просил, чтобы главком походатайствовал перед ЦК, — сказал Борис Арсентьевич. — Маршал мне ответил: «В Центральный комитет обращаться не буду». Так что испортил ты свою летную карьеру, Иван. А в академии самолетов нет, наврал тебе представитель.

Так оно и вышло. В беседе с Лезжовым это подтвердил и начальник академии генерал-лейтенант Славин.

— Видимо, представитель ошибочно информировал вас о летной подготовке. После окончания академии вам предстоит заниматься иного рода деятельностью, а именно работать за рубежом.

После генерала Славина с Иваном Ивановичем беседовал начальник курса. Объявился и «представитель Генштаба» генерал Патрахальцев. Он извинился и объяснил, что по разнарядке должен был отобрать в академию трех офицеров с высшим образованием. Только где ж их возьмешь? А у Лезжова за плечами оказалось Тамбовская летная школа, фронт с 1942 года, два тяжелых ранения и контузия, 238 боевых вылетов на дальнюю разведку, звезда Героя Советского Союза, а после войны учеба на командном факультете академии ВВС.

Ну какой же представитель пройдет мимо такого кандидата? Не прошел и генерал Патрахальцев. Теперь вот извинялся. Но Лезжову от этого не легче. Он упрямо хотел вернуться на летную работу.

Судя по всему, о неоднозначном поведении Ивана Ивановича стало известно и в ЦК партии. Его вызвали на беседу на Старую площадь.

«Удивительно было, — вспоминал в беседе со мной Лезжов, — что работник ЦК начал откровенно грубить, грозя разными карами, вплоть до увольнения из армии, исключения из партии. Я ответил, что увольнения не боюсь, без дела не останусь, а партийный билет мне вручали на фронте. В общем, беседа у нас не получилась».

Во второй раз в кабинете на Старой площади с ним уже беседовал не один работник ЦК, а двое. Никто не грубил Лезжову и не запугивал. Теперь партийные чиновники скорее уговаривали Лезжова. Они сулили ему прекрасные перспективы в военной дипломатии, мол, увидишь мир, будешь работать за рубежом. А что в авиации, дальше гарнизона не уедешь.

Иван Иванович по-прежнему упирался.

— Должен сообщить, что я пробыл четыре года в кандидатах партии. Мне приписывали шовинистические взгляды, хотя это не так. Несколько раз задерживали представление на звание Героя Советского Союза. Так что боюсь, что я не достоин учиться в академии, а потом работать за рубежом.

Однако работники ЦК подготовились к беседе с Лезжовым основательно.

— Ни в одной из ваших характеристик нет даже намека на шовинизм, — ответил один из них. — А идиотов встречается не мало. Любой ярлык привесить могут. Так что идите и учитесь.

«Такая товарищеская беседа, — рассказывал Лезжов, — сбила с меня авиационную спесь, и я, понурив голову, окунулся в новую для меня среду. Поняв, что возврат в авиацию для меня полностью отрезан, я направил свои устремления на освоение новой профессии — военной дипломатии».

В 1955 году подполковник Иван Лезжов окончил Военно-дипломатическую академию и был назначен офицером 2-го управления Главного разведывательного управления. В ту пору управление возглавлял генерал Всеволод Соколов, по прозвищу «Железный».

Он принял Лезжова, провел с ним беседу, тщательно и детально вникая во все подробности его предыдущей службы. В свою очередь, Иван Иванович доложил начальнику управления о фактах, не отмеченных в личном деле. Прежде всего, о том, что родился он в 1923 году, а не в 1921-м. Убегая из дома, чтобы поступить на работу в вагоноремонтный завод в Мытищах, они с товарищем исправили его метрику.

Второй факт был весьма неприятным для боевого летчика. 7 марта 1943 года, возвращаясь с боевого задания, Лезжов сбил над Москвой наш истребитель ПВО МиГ-3.

До сих пор тот бой Иван Иванович помнил, словно это случилось вчера. Его экипаж совершал разведывательный полет по маршруту Москва — Смоленск — Орша — Минск — Гомель — Брянск — Москва. Между собой летчики называли его «маршрутом смерти». Все складывалось не плохо, но при подлете к Орлу появилась облачность. Пришлось снизиться и под сильным зенитным огнем провести фотосъемку города и железнодорожного узла.

Были атакованы немецкими истребителями, получили несколько пробоин в фюзеляже, но успели нырнуть в нижнюю кромку облачности и уйти.

Дальше шли в облаках, а когда вынырнули из них, вновь подверглись атаке двух истребителей. Выйдя из-под огня с удивлением обнаружили, что на них напали свои МиГи со звездами на крыльях. Стали подавать сигналы «я свой», запускали сигнальные ракеты, покачивали плоскостями. Однако ничего не помогало. Ведущий МиГ вновь стал заходить в хвост самолету Лезжова и открыл огонь очередями. Иван Иванович понял: надо отвечать, иначе собьют, и дал команду стрелку-радисту. С первой очереди ведущий атакующей пары загорелся и стал падать.

Теперь по всем расчетам самолет Лезжова должен был находится над Москвой. Однако точно определить местонахождение Пе-2 не удавалось. Облачность становилась все темнее и гуще, по остеклению кабины хлестал дождь со снегом.

Лезжов снижает самолет и вдруг внизу видит железную дорогу, дальше появляется город, и, к счастью, пилоты видят аэродром. Заходят на посадку, хотя навстречу им летят красные ракеты. Но выхода нет. Самолет садится. Оказалось, они приземлились в Иваново, что в трехстах километрах от Москвы.

А потом начался разбор полетов: шутка ли, сбили свой МиГ. Но после изучения всех обстоятельств командир полка сообщил Лезжову, что в сложившейся обстановке он действовал правильно. Что же касается истребителей ПВО, то пусть с ними разбирается их командование.

Однако не все думали так, как командир части. Секретарь парткома полка, человек мстительный и злобный, встретив Лезжова в коридоре штаба, сказал:

— Думаешь легко отделался за сбитый МиГ? Ты будешь кровью расплачиваться за это.

Конфликт с секретарем парткома еще не раз аукнется Ивану Ивановичу. Кандидатом в члены партии его примут только в июне 1943 года, а членом КПСС он станет после войны.

Обо всем этом и доложил выпускник академии Иван Лезжов своему начальнику управления. Генерал Соколов, внимательно выслушав подполковника, подвел итог.

— Вы прошли всестороннюю специальную проверку перед беседами в ЦК. А приведенные факты только подчеркивают вашу добросовестность.

Так Герой Советского Союза подполковник Иван Лезжов стал офицером центрального аппарата Главного разведывательного управления.

Главным наставником Ивана Лезжова стал полковник Анатолий Павлов. Они работали в одном кабинете, за соседними столами, и Анатолий Георгиевич делился своим опытом.

«Павлов ежедневно, — напишет потом в своих воспоминаниях Лезжов, — терпеливо и досконально разбирал со мной специфические стороны и оценки поступивших донесений, наставлял меня в процессе исполнения оперативных документов. Имея спокойный и доброжелательный характер, большой опыт работы и светлую голову, Анатолий Георгиевич сумел за короткий срок подготовить меня к выполнению оперативных задач».

Потом Ивану Ивановичу было поручено изучение оперативных дел нелегалов Главного разведывательного управления, завершивших свою работу за границей. Здесь же хранилась документация на тех нелегальных работников, которых отправили в лагеря или расстреляли в ходе репрессий.

Каждый день подполковник Лезжов буквально врастал в судьбы этих мужественных людей. Детство, юность, приход в разведку, сложная, тяжелая работа за рубежом, выполнение опаснейших заданий. Перелистывая страницы дел, Иван Иванович анализировал шифрограммы, направляемые в Центр. Сколько ценных материалов государственной важности с риском для жизни добывали эти люди, дабы Родина знала, слышала, могла противостоять вражеским нападкам. И чем же их отблагодарила Родина?.. Последней страницей в папке было не представление на орден, а представление на расстрел. «Признать виновным в измене Родины и подвергнуть расстрелу». Стандартные строки, леденящие душу.

Лучше бы, конечно, ему, начинающему разведчику, не знать всего этого. Но начальство почему-то решило иначе. Целый год он вчитывался в жуткие расстрельные страницы. Оказалось, что таким образом его готовили к будущей работе в качестве нелегала.

Через много лет, став опытным разведчиком, Иван Иванович так оценит решение своих руководителей:

«Начальником 2-го управления Всеволодом Соколовым была допущена серьезная ошибка. Любой здравомыслящий человек, изучивший несколько десятков оперативных дел нелегалов и увидевший бесчеловечную оценку их труда, да что там труда, — жизни, вряд ли бы хотел повторить трагическую судьбу этих людей».

Не захотел повторить ее и Иван Лезжов. Узнав, что его планируют отправить на подготовку для работы за рубежом в качестве нелегала, он… женился. Тем более что этот важный шаг Иван Иванович собирался сделать и прежде. А тут такое совпадение.

О своей женитьбе он доложил начальству уже после свадьбы. Получил выговор и приказ: сейфы с делами нелегалов передать другому офицеру. А через некоторое время его начали готовить к зарубежной командировке. Лезжову предстояло занять должность помощника военно-воздушного атташе при посольстве СССР в США.

…В сентябре 1957 года с женой и маленькой двухмесячной дочерью подполковник Лезжов отправился по маршруту Москва — Копенгаген — Нью-Йорк — Вашингтон. До Копенгагена, а оттуда до Нью-Йорка они добирались самолетом, а последний отрезок пути до столицы США преодолели на поезде.

Там он впервые столкнулся с обычной бытовой проблемой: попросил в поезде у черного проводника стакан кипяченой воды. Тот ответил не понятной фразой и воды не принес. Хорошо, белый американец из соседнего купе все разъяснил растерявшемуся Ивану Ивановичу. Он сказал, что в Америку в свое время завезли много рабов из Африки и английский язык деформировался: «В Вашингтоне вы быстро освоите его», — успокоил сосед.

Однако, несмотря на объяснения белого попутчика, Лезжов понял: вот она первая проблема — освоение этого самого «деформированного» английского языка. Иначе, как он станет работать. Вскоре ему нужно будет кое-что более существенное, чем стакан кипяченой воды.

Впрочем, с подобной проблемой сталкивался не один он. Поэтому военный аппарат атташе нанимал преподавательницу-англичанку, и начиналось освоение языка. Она рекомендовала побольше смотреть художественных фильмов и слушать радио.

Наряду с этим следовало решить и еще одну задачу — приобрести личный автомобиль, так как проезд в городском транспорте был дорог, да и пешеход на улицах Вашингтона в ту пору оказался редкостью. Разве что на центральных улицах, где размещались магазины. Впрочем, подержанный «шевроле» Лезжов купил в первый же день своего приезда, у коллеги — офицера атташата, убывающего на Родину. Оставалось теперь покататься по улицам столицы, потренироваться, и можно ехать в дорожную инспекцию, чтобы получить разрешение на вождение автомобиля. Впрочем, тут Иван Иванович был уверен в успехе. Еще в Советском Союзе он приобрел автомобиль и опыт вождения имел солидный. Однако, как гласит пословица, не говори гоп…

В инспекции ему выдали тест с несколькими десятками вопросов. Он ответил на них. Лейтенант проверил и удивился. Оказалось, что Лезжов дал сто процентов верных ответов. «Обычно результат от 65 до 80 процентов», — ответил полисмен.

Потом было практическое вождение. И тут он справился успешно. Остались технические моменты: оформление американских прав. Возвратившись в участок, лейтенант сел за печатную машинку. Пытаясь изложить фамилию Лезжова на английском языке, он наконец понял, с кем имеет дело.

— Так вы из советского посольства? Значит, вы не сдали экзамен.

— Это почему же? — удивился Лезжов.

Лейтенант замялся, потом сказал:

— Я не могу вам оформить права, таково указание сверху. Наши дипломаты в Москве пересдают экзамены по три-четыре раза и получают права через несколько месяцев.

— Но ко мне это не имеет никакого отношения. Ваши тупоголовые дипломаты не знают даже, где расположен мотор и где находится заправочная горловина.

Лейтенанту понравилась отповедь Лезжова. Он рассмеялся:

— Да уж, американцы плохо знают авто. Согласен. Оформляю вам права на вождение автомобиля в Америке.

Теперь и автомобильные права были у него в кармане.

Иван Иванович приступил к изучению оперативной обстановки в столице. Побывал в Пентагоне, для входа в который в ту пору не требовался пропуск, совершил несколько поездок по городу. Заметил, что всюду его сопровождали машины ФБР. Правда, вскоре наблюдение прекратилось. Но, как показала практика, расслабляться было рано. Автомобили сопровождения действительно исчезли, а приключилась другая оказия. Один из сотрудников, который занимался радиоперехватом, предупредил Ивана Ивановича, что однажды услышал в эфире его голос. Это, естественно, навело на мысль, что в машине у него установлено подслушивающее устройство.

Пришлось вплотную заняться автомобилем. Пригодился опыт работы, полученной в свое время в ремонтном цехе Мытищинского вагонного завода, и более чем десятилетний водительский стаж.

Вместе с двумя помощниками частично разобрали кузов «шевроле». Труды не пропали даром, под обшивкой, в том месте, где крепилось зеркало заднего вида, нашли маленький микрофон. Провод от микрофона был спрятан под обшивку. Пришлось снять бензобак, распаять две его половинки, и только тогда обнаружили на одной из них припаянное миниатюрное передающее устройство. Вот откуда появился его голос в эфире. Пришлось зарисовать эту хитрую схему, описать, и собрать машину заново, а потом сдать «подарок» контрразведки в компанию подержанных автомобилей.

Вместо «шевроле-сюрприза» Лезжов купил себе «форд». Агенты ФБР, сопровождавшие их, попытались затянуть оформление документов и выдать их только завтра утром. Однако их уловка не удалась.

Так шаг за шагом Иван Иванович входил в жизнь страны. Наряду с сугубо служебными делами, эта жизнь порою подбрасывала и совершенно неожиданные задачи. Летом на пляже Чесапинского залива, в выходные дни часто отдыхали семьи советских дипломатов — загорали, купались, жарили шашлыки, удили рыбу. Рядом отдыхали американцы. Услышав русскую речь, к компании дипломатов стали подходить люди. Они оказались нашими соотечественниками, депортированными в США после войны из западногерманских областей. В большинстве своем это были люди, угнанные в Германию из Советского Союза. Их интересовала послевоенная мирная жизнь в далекой теперь родине. С интересом слушали они рассказы дипломатов. Многие высказывали желание возвратиться домой.

Подполковник Лезжов доложил об этих беседах руководству и вскоре получил приказ: довести до сведения депортированных о возможности возвратиться в СССР, а также заверить их в том, что никаких санкций к ним применено не будет. Разумеется, это не касалось бывших фашистских прислужников, власовцев, предателей.

В итоге все сложилось самым лучшим образом. За время пребывания Ивана Ивановича в стране США покинули несколько сотен семей и выехали в СССР.

Однако главным делом разведчика Лезжова была разведка. Руководитель аппарата ждал от него ценных сведений, образцов вооружения, технической документации и многого другого, в чем был заинтересован Центр. Одна из операций, у истоков которой стоял Иван Иванович, увенчалась успехом. А началась она с обычного знакомства в маленьком ресторане.

В тот вечер Лезжов не очень был расположен к знакомству. Настроение не лучшее. Он только что вышел к тайнику. Проверился, убедился в отсутствии слежки, однако тайник оказался пуст. Вины его в этом не было, но тщательно подготовленная операция по безличной связи, оказалась нулевой.

По дороге домой Иван Иванович заглянул в ресторанчик. В полупустом зале сидело несколько пар, да за дальним столиком скучал в одиночестве мужчина. Лезжов спросил разрешения присесть за его столик. Тот грустно кивнул:

— Присаживайтесь. Мне будет веселее.

Так началось их знакомство. Под пиво они повели неспешную беседу. Визави Ивана Ивановича представился Джеймсом, сказал, что не любит поздних посещений питейных заведений, но сегодня случай особый — он поссорился с женой. Выяснилось, что он работает в известной компании «Дженерал моторс», в ее Вашингтонском отделении.

Лезжов тоже темнить не стал, признался, что он русский, из советского посольства. На всякий случай напомнил своему американскому визави, что ФБР запрещает «белым воротничкам» встречаться с иностранцами. Но Джеймс оказался не из робкого десятка. Он только отмахнулся, мол, я это знаю, но мне интересно с вами пообщаться. А еще собеседник загадочно улыбнулся:

— Не спешите Айван, я думаю мы найдем общий интерес.

Признаться, Лезжов не обратил внимание на этот намек, но Джеймс в конце их беседы предложил встретиться еще раз через двадцать пять дней. Ибо завтра он улетает в командировку. Иван Иванович после некоторых раздумий согласился, и они условились встретиться в этом же ресторане вечером.

Джеймс еще раз подчеркнул:

— Нам стоит увидеться, поверьте.

На том и расстались.

Утром Лезжов доложил руководителю о пустом тайнике, о встрече и каких-то непонятных намеках Джеймса.

Генерал Александр Иванович Родионов после всестороннего обсуждения принял решение, что знакомство следует продолжить. Непосредственное руководство подготовкой встреч, обеспечением безопасности было возложено на полковника Сергея Едемского.

За несколько последующих месяцев Лезжов четыре раза встречался с Джеймсом. Однако интересные беседы, по существу, заканчивались ничем. И тогда Едемский захотел получить более конкретное обоснование для продолжения знакомства.

Пришлось на очередной встрече намекнуть Джеймсу о практической стороне их общения. И тогда американец неожиданно и вполне открыто сказал:

— Дорогой Айван, в Нью-Йорке я передам вам очень ценный предмет. Только сделать это надо будет без вашего сопровождения агентами ФБР. Скажем, где-нибудь в ресторанчике недалеко от Бродвея?

Вот так предложение! Лезжов задумался, все это было крайне заманчиво. Он согласился на встречу, но сказал что в условиях Нью-Йорка вряд ли у него будет сумма наличных денег.

— Я верю тебе, Айван, — улыбнулся Джеймс. — Думаю, мы найдем возможность оценить эту вещь.

Оставалось только обговорить дату, время и место будущей встречи, а также запасные варианты. Что и было сделано.

Возвратившись в аппарат атташе, Иван Иванович доложил Едемскому детали их контакта с Джеймсом. Сергея Александровича, конечно же, заинтересовало обещание знакомого Лезжова, и он дал согласие на подготовку встречи.

Теперь следовало самым серьезным образом залегендировать поездку помощника военно-воздушного атташе в Нью-Йорк. Решили, что вместе с ним поедет жена и дочь. Тем более супруга неоднократно просила мужа свозить их с дочерью в Нью-Йорк. Поскольку квартира Лезжова прослушивалась контрразведкой, эти женские просьбы оказались кстати.

А тут еще из Москвы, из Генштаба в командировку в США прибыли два офицера. Пентагон дал разрешение на посещение выставки вооружения на авиабазе Эндрюс. Лезжов был назначен их сопровождать.

В назначенное время жена, дочь, сам Иван Иванович и два советских полковника отправились в Нью-Йорк. Они познакомились с достопримечательностями города — побывали в центральном парке, на Бродвее, походили по магазинам.

На следующий день жена, дочь Лезжова и офицеры остались отдыхать на служебной даче, а Ивану Ивановичу предстояла встреча с Джеймсом. Он отправился в Нью-Йорк на городском транспорте. Восемь часов бродил по улицам, заходя в кафе, в кинотеатр, ездил на метро. Наконец убедился, что слежки за ним не было.

В условленное место для встречи он вышел вовремя, и сразу же увидел Джеймса, который двигался ему навстречу. Они, не договариваясь, пошли по улице, удаляясь от Бродвея. По ходу Джеймс сказал:

— Айван, слушай внимательно. Ценный предмет подготовлен для передачи. Когда будет следующая встреча тебе сообщит сотрудник военного атташе Польши и пригласит к себе. Ты получишь предмет и условия оплаты. А сейчас мне надо идти.

И он удалился. «Возможно за ним наблюдали», — подумал Лезжов и еще походил по улицам и переулкам. Однако хвоста не заметил.

Возвратившись в Вашингтон, он подробно доложил полковнику Едемскому о ходе их быстротечной встречи. Дальше был доклад генералу Родионову. Тот принял решение, что после звонка из польского атташата Лезжову следует поехать туда вместе с генералом Костюком.

Ждать пришлось не долго. Поляки позвонили и пригласили советских коллег на дружеское чаепитие.

Во время этого застолья помощник военного атташе Польши вручил Лезжову коробку и написал на листке бумаги стоимость и условия передачи денег.

Возвратившись в аппарат, генерал Костюк и подполковник Лезжов в коробке нашли противоперегрузочный комплект летчика с гермошлемом. Весьма удачное приобретение! Высокую оценку комплекту дал и Центр. Ивану Ивановичу объявили благодарность. Разумеется, он и дальше был готов работать с Джеймсом. Но почему-то поступила неожиданная команда руководства — передать его «соседям» — резидентуре КГБ в Вашингтоне. «С болью и горькой обидой, воспринял я этот приказ», — скажет потом Иван Лезжов.

Что ж, к сожалению, случалось и такое. Пусть и неприятный, но урок на будущее.

Впрочем, следует признать, что это была едва ли не единственная операция, которая прошла без активного противостояния контрразведки США. В остальном, каждый шаг, каждый день, как на войне. Правда, ту войну, называли «холодной». Но им, советским военным разведчикам, было, ох, как жарко.

…Прошел почти год с тех пор, как подполковник Иван Лезжов на самолете авиакомпании «САС» преодолел океан и прибыл на американский континент. В День независимости США 4 июля он сопровождал двух представителей советского Генерального штаба на выставку вооружения, которая была развернута на авиабазе Эндрюс.

«Мы осмотрели образцы военной техники, — вспоминал тот день Иван Иванович, — правда, в сопровождении двух агентов ФБР, державшихся от нас на почтительном расстоянии. В первой половине дня иностранных представителей пригласили подняться на трибуны, чтобы принять участие в презентации нового двухдвигательного реактивного бомбардировщика Б-58.

Самолет прокатился перед трибунами по взлетной полосе, взлетел, произвел два круга над аэродромом и приземлился, зарулив на отведенное место для обозрения публики. Всем присутствовавшим на трибунах предложили по бокалу шампанского и вручили памятные медали с изображением самолета».

Важнейшим направлением в разведывательной работе легального аппарата были выезды советских офицеров по штатам США. В ту пору еще не существовало космической разведки, и поэтому выявлять или уточнять нахождение того или иного военного объекта приходилось в ходе таких выездов. Разумеется, ФБРовцы всячески старались помешать работе военных дипломатов.

Первые поездки в города Тампа и Санкт-Питерсбург в штате Флорида, в город Денвер в штате Колорадо и в город Чикаго в штате Иллинойс подполковник Лезжов совершил под руководством старших коллег — генерала Костюка и полковника Едемского.

Потом, получив достаточный опыт, он сам возглавлял такие выезды. Как правило, в дорогу отправлялись вдвоем с офицером военно-морского аппарата Иваном Ивановым. Их так и прозвали в своем кругу — «четыре Ивана». Задачи им ставились серьезные. Например, побывать в районе строительства пусковых шахт баллистических ракет «Титан» или выяснить точное нахождение позиций установок ракет «Минитмен», которые так же вскоре должны были войти в строй. Эти районы, конечно же, запрещалось посещать советским военным дипломатам.

А вот тут уж следовало извернуться так, чтобы и овцы были целы, и волки сыты. То есть и развединформацию добыть, и агентам ФБР не подставиться.

Итак, баллистические ракеты «Титан». О них много и хвастливо писалось в американских газетах, но без указания конкретного района размещения. Лезжов и Иванов вылетели в штат Небраска, потом совершили поездку по штатам Айдахо, Вайоминг, Юта, Невада и Колорадо. В разных городах осмотрели достопримечательности, собрали информационный материал в торговых палатах.

«Поездка проходила в условиях хулиганского (другого слова не подберешь), — вспоминал Лезжов, — поведения агентов ФБР. Были попытки организовать провокацию во время посещения городов, а при движении по маршрутам, сбросить нас с проезжей дороги в кювет. Они выдвигали так же одну из машин агентов вперед перед нами, затем резко тормозили, чтобы мы врезались в их машину.

В течение десяти дней поездка проходила на дотошное испытание нервов. Но самое главное, что беспокоило, мы пока не выполнили задачу по обнаружению строящихся позиции ракет».

В начале июля 1960 года помощник военно-воздушного атташе подполковник Иван Лезжов получил приказ. Ему следовало прибыть в Канаду на аэродром Гандер, встретить там советский самолет Ил-18, на котором будет находиться вице-премьер правительства Конго Антуан Гизенга.

Всего несколько дней назад эта страна получила независимость. Национальное движение победило на выборах, и премьер-министром стал Патрис Лумумба. Он и направил Гизенгу в Нью-Йорк, чтобы тот с трибуны ООН обратился к мировому сообществу.

Советский Союз предоставил вице-премьеру самолет, чтобы Гизенга мог прибыть в Нью-Йорк на сессию Генеральной Ассамблеи ООН. Лезжову было поручено сопровождать конголезского руководителя. Разрешение Госдепартамента на пролет советского самолета по международной трассе получено. Казалось бы, все должно пройти самым лучшим образом.

Однако, судя по всему, в США были достаточно влиятельные силы, которым очень не хотелось увидеть Гизенгу на трибуне ООН.

Первый тревожный звонок для Ивана Ивановича прозвучал уже в аэропорту Гандер. Там его встретил агент ЦРУ и, показав удостоверение, объявил:

— Я летчик, полковник, работаю в ЦРУ. Мне поручено контролировать полет вашего самолета по маршруту.

Заявление этого новоявленного «летчика» немало удивило Лезжова.

— Почему вы решили, что наш экипаж не способен выдержать точный курс на международном маршруте?

ЦРУшник замялся, потом, не отвечая на вопрос, заверил, что он уж точно проведет самолет по трассе. Иван Иванович задал ему несколько профессиональных вопросов и вскоре убедился: агент не был пилотом. Возможно, когда-то работал в аэродромной обслуге.

В аэропорту Гандер прибывший Ил-18 осмотрели пограничники, потом таможенники, потом по трапу спустился командир экипажа. Вместе с Лезжовым они стали подниматься на борт. Настырный ЦРУшник увязался за ними. Пришлось остановить его и возвратить на землю.

«На борту самолета, — вспоминал Иван Иванович, — я поздоровался с экипажем и подошел к Антуану Гизенге. Он приветствовал меня на английском языке. Потом коротко рассказал о разбойных действиях американских наемников в Конго. Затем он попросил меня как можно быстрее доставить его в Нью-Йорк, чтобы он мог доложить в ООН о грабежах и бандитизме, творимых в Конго. Я заверил Гизенгу, что сделаю все возможное, чтобы доставить его в Нью-Йорк».

Дальше, побывав у руководства аэропорта и после получения документов на дозаправку, самолет вылетел на аэродром Айлдуайлд. Однако, войдя в зону управления воздушным движением Нью-Йорка, командир экипажа получил сообщение: посадка в Айлдуайлде не разрешается, вас примет база Эндрюс у Вашингтона.

ЦРУшник отреченно наблюдал за происходящим. «Очередная провокация», — подумал Лезжов и, развернувшись к агенту, пропустил его вперед:

— Запросите диспетчера, полковник. В чем дело? Выясните причину отказа.

Но беседа представителя спецслужб с диспетчером ничего не дала. Пришлось подчиниться.

На авиабазе Эндрюс дела обстояли еще хуже. Начальник базы отказался заправлять горючим советский самолет. Обо всем Лезжов доложил в посольство.

Пока шли переговоры, полицейские огородили стоянку самолета барьером. Вскоре по периметру ограждения стали собираться фотографы, кинооператоры, корреспонденты, а также военнослужащие базы.

Толпа у самолета испугала Гизенгу. Когда Лезжов возвратился в салон, вице-премьер бросился к нему.

— Американцы хотят расправиться со мной. Посмотрите, какая толпа у самолета. Они арестуют меня, как Патриса Лумумбу.

Пришлось успокаивать конголезского деятеля. И в свою очередь, предложить ему спуститься вниз и рассказать правду о Конго.

Но, чувствовалось, что вице-премьер боялся.

— Я буду находиться впереди и прикрою вас, — пообещал Иван Иванович.

С трудом Гизенга согласился. Они спустились по трапу. Лезжов прикрывал конголезца. Прозвучали первые вопросы, Гизенга ответил на них. Так началась эта импровизированная пресс-конференция. Она длилась около часа. Сыпались вопросы, щелкали затворы камер фотокорреспондентов… Казалось, на следующий день газеты выйдут с броскими заголовками. Однако ничего подобного не случилось. СМИ словно в рот воды набрали. Будто и не было почти часового выступления Гизенги на аэродроме Эндрюс.

…Утром пришлось вновь отправиться к начальнику авиабазы, поскольку было видно, что никто не горит желанием заправлять советский самолет. Иван Иванович потребовал объяснить почему не проводится заправка.

— У меня нет горючего, — развел руками командир.

— Полковник, — с укоризной сказал Лезжов, — покопавшись в памяти, я назову вам количество горючего, которым владеет база. Это что, глупая шутка?

Командир лишь вздохнул:

— Не сомневаюсь в ваших знаниях. Но я не занимаюсь политикой. Думаю, в нашем Госдепартаменте вам скажут, есть ли у меня топливо.

Все было ясно. Вскоре поступил звонок из советского посольства. Госдеп дал добро на вылет самолета, переговоры о заправке ведутся.

Иван Иванович понимал: эти переговоры могут затянуться, и Гизенга на Генассамблею ООН не попадет. Подполковник Лезжов посоветовался с экипажем. Оказалось, что без дополнительной заправки Ил-18 сможет долететь от Эндрюса до Айлдуайлда и возвратиться назад в случае отказа посадки в Нью-Йорке.

Решили лететь. При входе в нью-йоркскую зону получили команду занять соответствующий эшелон и ждать. Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать… Запросили диспетчера, получили тот же ответ: «Ждите». Лезжов заставил ЦРУшника обратиться к диспетчеру. Толку никакого. Старший инженер с тревогой поглядывал на показатель количества топлива. Стрелка приближалась к нулю. Назревала чрезвычайная ситуация.

Взяв наушники и микрофон у пилота, Лезжов стал передавать в эфир.

— SOS, SOS, топливо заканчивается, разрешите посадку.

В ответ молчание. И тогда Иван Иванович пошел на крайний шаг.

— SOS, SOS, заходим на посадку. Будем падать на город.

И только тут диспетчер зашевелился. Испуганным голосом он стал отдавать команды на снижение и посадку. Ил-18 благополучно совершил посадку в аэропорту Айлдуайлда. Антуан Гизенга уехал в город. Задача, поставленная руководителем аппарата, была выполнена.

Но такая активность и настойчивость помощника военно-воздушного атташе подполковника Лезжова не понравилась американцам. Вскоре из Центра пришла шифрограмма: Госдепартамент США направил в МИД СССР ноту протеста и предупреждение Ивану Ивановичу за его поведение, не соответствующее статусу дипломата. Правда, никто так и не объяснил, что же это за поведение и о чем конкретно идет речь.

Но снизить активность Ивану Ивановичу было не суждено. В сентябре 1960 года в США для участия в 15-й Генеральной Ассамблее ООН прибыла делегация СССР во главе с Никитой Хрущевым. Сам глава государства и сопровождавшие его лица находились на теплоходе «Балтика», но возвращаться на родину Никита Сергеевич собирался на самолете. Встречу этого самолета поручили обеспечивать помощнику военно-воздушного атташе Лезжову.

На самолете Первого секретаря ЦК КПСС прибыл генеральный авиаконструктор Андрей Туполев.

Следует напомнить, что приезд делегации проходил после разведывательного полета Пауэрса, срыва Парижской конференции, отказа Советского Союза принять в нашей стране с официальным визитом Эйзенхауэра, агрессии против Кубы.

Однако надо признать, что трудности в работе были не только внешние, но и внутренние. А началось с того, что начальник службы безопасности Хрущева генерал Захаров приказал охранять Лезжову борт № 1. Иван Иванович возразил и напомнил, что у него совсем другие обязанности. Посыпались угрозы, упреки.

Правда, на следующий день генерал был весьма доброжелателен и пожаловался на нехватку сотрудников. Тем не менее Лезжову пришлось вместе с назначенным сотрудником безопасности организовывать охрану самолета.

Потом из посольства неожиданно сообщили, что по договоренности с Госдепартаментом США в аэропорту Айлдуайлда будет проведена выставка американского самолета «Боинг-707» и советского Ту-114 с посещением обеих машин посетителями. Вот так задачка! На борту Ту ни листочка рекламы. Лезжов позвонил Туполеву.

— Нам не нужна реклама. Наш Ту-114 и так превосходит «боинг» по всем показателям, — сказал генеральный конструктор.

Впрочем, дело не только в рекламных буклетах. Организовать выставку и посещение, осмотр самолета не просто. В общем, забот полон рот. А тут еще старший по дежурной группе у самолета сообщил, что ночью американские полицейские стали заводить беседы на чистом русском языке. Судя по всему, это были бандеровцы или власовцы. Пришлось принимать соответствующие меры, ставить в известность лейтенанта полиции, который работал с ними.

Но, как говорят, это были всего лишь цветочки. С открытием выставки активизировались антисоветские организации в США. При прохождении зрителей к самолету появлялись крикуны с возгласами: «Не верьте Советам. Это не их самолет. Его построили немцы».

Несмотря на эти выпады большинство американцев интересовал наш Ту-114. Знаменательным событием стало и то, что выставку посетил и осмотрел самолет известный авиаконструктор Игорь Сикорский и его сын. Он был тепло принят экипажем, а Иван Иванович по такому случаю накрыл стол с русской водкой и черной икрой. «Фуршет» продолжался больше трех часов. Сикорский расчувствовался и тепло поблагодарил летчиков.

Возникли сложности и сугубо технического порядка. Однажды утром инженеры сообщили, что с задней кромки крыла самолета № 1 капает бензин. Сразу место утечки определить не удалось. Обследовали правую плоскость, вскрыли панели двигателей… Тридцать шесть часов работали инженеры. Наконец, причина была определена. Все дело было в компенсационном баке. Его демонтировали, и Туполев с Лезжовым, отвезли бак к американским специалистам. Неисправность устранили.

13 октября 1960 года делегация во главе с Никитой Хрущевым отбыла на Родину. Работа Лезжова была признана успешной. А в ноябре Иван Иванович получил звание полковника.

Летом следующего года закончилась его длительная зарубежная командировка, и Лезжов вместе с семьей прибыл на родную землю.

По возвращении из США полковник Иван Лезжов был назначен страшим офицером англо-американского направления Управления информации.

В 1963 году Иван Иванович стал слушателем академии Генерального штаба. По выпуску из академии его направили заместителем начальника советской военной миссии связи при командующем английскими войсками в Германии. В город Бюнде, где размещалась миссия, Иван Иванович прибыл в январе 1964 года. Однако долго он там не задержался. Через полгода, летом, Лезжов получил приказ возглавить советскую военную миссию при главнокомандующем сухопутными войсками США в Европе.

По прибытии во Франкфурт-на-Майне, Иван Иванович принял дела, представился начальнику разведки Группы советских войск в Германии, а также главкому группы генералу армии Петру Кошевому.

Потом было представление начальнику штаба войск США в Гейдельберге. Главком Лезжова не принял. Американцы сослались на то, что его в это время не было в штабе.

«Восемь раз, — напишет позже в своих воспоминаниях Иван Иванович, — я безуспешно посещал американский штаб в Гейдельберге. И всякий раз слышал один и тот же ответ: главком еще не подписал мое удостоверение. При поездках в штаб нас всегда сопровождал американский подполковник Стюарт. В целях выяснения обстановки я пригласил его на обед и солидно угостил водкой. Подобрев и почти потеряв контроль, он разоткровенничался и поведал, что мое появление в американской зоне в Германии явилось большим сюрпризом для руководства.

Они знают, что «хорошее» мое поведение в США было отмечено двумя нотами их Госдепартамента, в ФБР хранится несколько томов дел о моих похождениях. Стюарт высказал сомнение, что их главком позволит мне находиться в американской зоне.

Командир полка слушал доклад лейтенанта молча, не поднимая головы. Взводному казалось, что майор и не слышит его вовсе, а разглядывает стол, грубо сколоченный из наспех обтесанных досок.

Он не видел лица комполка, слышал только его сиплое неровное дыхание, да перед глазами всклокоченные с проседью волосы, крепко сжатые руки.

Полк с тяжелыми боями отступал уже третий месяц. Разбитый под Бельцами, но сохранивший Боевое Знамя, он пополнялся уже несколько раз, однако через неделю-другую от него мало что оставалось. Командир хотел знать, что за враг противостоит ему. И разведчики каждую ночь ползали за линию фронта, чтобы достать «языка». Порой им улыбалась удача, и они притаскивали с переднего края испуганного до полусмерти, помятого фрица. Однако он мало что знал, а платить приходилось за него ох как дорого — жизнями его ребят-разведчиков.

А сегодня случилось несчастье. И комвзвода разведки Владимир Стрельбицкий пытается объяснить, как это произошло. Но, судя по реакции командира полка, его сбивчивый рассказ не убеждал майора.

Когда он закончил доклад, в землянке повисла тишина. Долгая. Мучительная. Молчал взводный. Как скала, уперев взглядом в стол, сидел комполка.

— Это все, лейтенант? — глухим, каким-то загробным голосом спросил комполка.

— Так точно, товарищ майор, — ответил Стрельбицкий.

— Тогда иди…

Лейтенант растерялся, не веря своему счастью. После всего случившегося его отпускали с миром? Он слегка замешкался, но потом четко, как учили в училище, развернулся, и шагнул на выход.

У дверей его, словно пуля в затылок, догнала вторая часть недосказанной командирской фразы:

— …Готовься к трибуналу.

Владимиру показалось, он ослышался. Остановился, словно споткнулся, оглянулся, не веря ушам своим.

Комполка уже стоял за столом во весь рост.

— Тебе повторить? — зло бросил он вдогонку.

Повторять было ни к чему. Лейтенант дернул дверь и вырвался на улицу. Хотелось бежать подальше от этой землянки, да ноги не несли, хоть убейся.

Едва доковылял до расположения своего взвода, опустился на землю у сгоревшей, старой березы.

Стрельбицкий чувствовал, нутром чуял — командир сказал такое не ради красного словца. За эти месяцы боев он нагляделся всякого. На войне командиры быстры на расправу, долго не разбираются — к стенке, и готов.

Обида заполняла сердце. Ведь вроде и не за что его под трибунал. С первого дня войны от немца не бегал, воевал честно, и даже, как говорили ему в политотделе дивизии, вручая карточку кандидата ВКП(б), храбро и умело. Эти слова он не сам себе приписал.

«А-а, — с горечью подумал Владимир, — слова к делу не пришьешь». Да, но перед тем как его приняли в партию, был бой, и если бы не та бутылка с горючей смесью…

Лейтенант вспомнил немецкие танки, выкатившиеся на опушку леса, и их взвод, в оцепенении замерший в окопах. Он тогда, как загнанный волк, почуял настроение стаи. «Надо что-то сказать им, крикнуть, — подумал Стрельбицкий, — иначе побегут».

Да и как не побежать, ни тебе артиллерии против танков, ни ружей противотанковых, по две бутылки «коктейля Молотова» в руках и все.

— Не дрейфь, ребята, — заорал он что было силы. — Приготовиться к атаке! И сам выполз на бруствер окопа.

Направо-налево не смотрел. Боялся, что никто не встанет за ним. Глядел на танк. Полз, бежал, упал. Метнул, что было сил одну бутылку, вторую. И тут же услышал крик своих ребят: «Ура! Горит!» Увидел, как вспыхнуло, заиграло пламя на броне.

Танк словно уткнулся в невидимую преграду, остановился, медленно развернулся и стал уходить. За ним следом второй, третий.

К лейтенанту сбежались солдаты его взвода, поздравляли, радовались, хлопали по плечу. А через неделю на партийном собрании его приняли кандидатом в партию, и вручая карточку, те самые слова про храбрость и героизм сказал комиссар дивизии.

Но это было вчера. А сегодня ночью со своими орлами-разведчиками он совершил такое, чем, выходит, заслужил трибунал.

«Черт, — выругался Стрельбицкий, — знал бы, застрелил бы этого фрица собственной рукой. А то мучились, тащили, собаку, всю ночь по болоту…»

— Ты чего, командир, сам с собой разговариваешь? — услышал Владимир голос своего лучшего разведчика Копылова. Тот подошел. Присел рядом.

— Да заговоришь тут… Завоешь волком… — махнул рукой с досады Стрельбицкий.

— Что, круто забрал комполка?

— А круче не бывает. Обещал под трибунал отдать.

— Это он для красного словца, товарищ лейтенант, — успокоил разведчик.

— Эх, Копылов, Копылов, хотелось бы верить…

Они замолчали. Копылов был правой рукой лейтенанта. Это он бесшумно подобрался и оглушил немца прикладом автомата в сегодняшнем ночном рейде. А когда тот по дороге пришел в себя и стал сопротивляться, «притушил» его еще разок. Правда, потом тащить гада пришлось через болото на себе. Но что поделаешь, работа у них такая.

— Знаешь командир, — сказал Копылов, — история, конечно, неприятная. Лопухнулись мы. Но ведь не преступление это. Разберутся. Ну посуди сам, в чем мы виноваты?

— Судить, друг мой Копылов, буду не я. Нас ведь в другом подозревают, понимаешь, — бросил Стрельбицкий. — И самое тяжкое — не верят ни хрена.

— А я думаю, что комполка с его трибуналом — полбеды, особистов боюсь. Вот беда… Злые ребята, в каждом изменника видят.

— Так на то они и особисты, — развел руками лейтенант.

Копылов в ответ на это промолчал.

Стрельбицкий и сам знал: от особистов доброго не жди. Приходилось с ними сталкиваться.

Как-то в одном из боев удалось подбить два немецких танка. Фашисты бежали, бросив машины, и Стрельбицкий сумел под огнем забраться внутрь танка. Товарищи по взводу залегли поблизости. Каково же было их удивление когда из люка танка показалась головка сыра, потом вторая.

Запасливые немцы сыр возили с собой. Он оказался хорошей добавкой к питанию взвода. Ведь кормили тогда скудно, — в лучшем случае кашей-перловкой, а тут такое богатство.

Нашел лейтенант в боевом отделении и десяток наручных часов. Раздал сослуживцам, взял себе. Однако уже на следующий день о часах прознали в особом отделе. Ну и предстал лейтенант пред ясными очами «особняков». Сначала расспрашивали, что да как, а потом едва судилище не устроили, мол, мародерство, грабеж. На что комвзвода резонно ответил: во-первых, с мертвых часы не снимал, достались они в качестве трофея, во-вторых, не прикарманил, не зажал их, раздал разведчикам и себе взял всего одни.

Однако особисты не унимались, требовали вернуть. Только не понятно вернуть им, в особый отдел, или в немецкий танк назад отнести.

Сгоряча он сдернул часы с руки и запустил в дальний угол комнаты, где его допрашивали. Такой поступок явно не понравился представителям особого отдела, но, как говорят, тогда обошлось.

А теперь? Теперь все оказалось намного сложнее. Прав был Копылов. На следующий день в полк по душу комвзвода разведки Стрельбицкого прибыл майор-особист из штаба дивизии. И вскоре Владимир уже стоял перед ним, как Сивка-Бурка из старой сказки.

— Рассказывай, лейтенант. — Майор, не торопясь, закурил папиросу, затянулся всласть. — Только я тебе не комполка. Лапшу вешать не надо. Быстро расколю.

— А что тут колоть, товарищ майор, я и сам расскажу. Каждую ночь мы ходим в поиск. И каждую ночь нужен «язык». Только где ж его взять? Три дня назад в ходе наблюдения за передним краем противника обнаружили, что по нашим войскам с той стороны ведет огонь немецкая артиллерийская батарея. Определили, что находится она километрах в трех от нас.

Ночью 13 разведчиков во главе со мной вышли через лес к батарее. Залегли у фашистских землянок, стали изучать обстановку. Надо сказать, что мы еще не успели обнаружить орудия, как из ближайшей к нам землянки вышел немец. Хотел малую нужду справить.

Разведчик Копылов оглушил его, и мы поволокли фашиста в лес. В пути разглядели, что нам попался не солдат, а лейтенант. Но, придя в себя, он стал кричать, сопротивляться. Пришлось «успокоить» крикуна, чтоб не шумел, уложить на плащ-накидку и тащить. Немец здоровый, волокли его по болоту, вода, грязь. На пленного особо внимания не обращали. А у него в кармане оказался браунинг. Вот он из этого браунинга и застрелился. Когда, как, ну не слышали мы выстрела.

— Стало быть, лейтенант, в расположение полка вы притащили труп.

Стрельбицкий пожал плечами.

— А ты сам веришь в этот бред, взводный? — майор поднялся из-за стола. — Я желаю знать, где вы нашли труп и как пытались выдать его за «языка»?

Особист подошел вплотную, схватил за грудки Владимира.

— Да ты знаешь, что я с тобой сделаю. Надоело в разведку ходить, ночь, грязь, болота мешают. Дураков из нас делаешь. Последний раз спрашиваю, где труп взяли?

— Какой труп, товарищ майор? — не выдержал взводный, — на хрен он нужен, чтоб его по болоту на своем горбу всю ночь таскать под немецким обстрелом. Я что, сумасшедший…

— Нет, ты не сумасшедший. Ты враг. Скрытый враг советской власти. Когда другие жизни кладут за Родину, ты со своими бойцами командование обманываешь. Вместо разведданных трупы подсовываешь. Да тебя расстрелять мало.

— Да как же так, товарищ майор, какой же я враг? — прошептал лейтенант.

— А это мы сейчас посмотрим, разберемся, — «особняк» вернулся за стол, раскрыл планшет, вытащил папку. — А скажи мне лейтенант, где ныне твой отец?

— Отец? — переспросил лейтенант. — Он умер в 1932 году.

— Ну допустим. А братья?

— Братья воюют…

— Где встретил войну?

— В Одессе, на курсах политруков.

— В разведку как попал?

— Добровольно попал. Приехал в наш автовзвод комиссар полка и говорит: «Вот что, Стрельбицкий, в разведке у нас беда, всех перебили. Пойдешь? Только добровольно». Пойду, ответил…

— Ну и что?

— А ничего, товарищ майор. Неделю походим в ночные рейды — из 20 человек во взводе половины не остается. Наберу новых — и опять в рейд. Вот такой я враг народа, удумал трупы таскать. Свой лоб и своих ребят под пули подставлять… За труп, конечно.

Майор посмотрел на лейтенанта и захлопнул папку.

— Знаешь, Стрельбицкий, одного в толк не возьму, как он мог застрелиться у вас на глазах? И никто ничего не слышал. Как это объяснить?..

— Не знаю, как объяснить. Если б все на войне объяснить можно было, то немец не дошел бы до Александровки, — тихо произнес взводный.

Особист откинулся на стуле и долго смотрел на взводного. Потом расстегнул кобуру, вытащил из нее пистолет, положил перед собой на стол.

— Видишь? — спросил он.

— Вижу.

— Еще раз повторится, — майор вскинул ладонь, — вот этой собственной рукой пристрелю как собаку. Не забудь.

Стрельбицкий посмотрел на майора, на его растопыренные коротенькие, пухлые пальцы, на пистолет на плохо обструганном столе:

— Не забуду…

В избе, где вповалку спали разведчики, распахнулась дверь. В ту же секунду лейтенант Стрельбицкий открыл глаза и нащупал цевье автомата.

На пороге стоял часовой.

— Командир, ребята, немцы!

С окраины села уже слышались выстрелы, крики солдат. Разведчики быстро выбежали из избы. Часовой, наклонившись к взводному, доложил:

— На левом фланге прорвались, товарищ лейтенант.

— Вижу, что прорвались. А где третья рота?

— Драпает третья рота…

Теперь взводный уже и сам видел, что драпает. По селу, прямо по дороге бежало десятка два солдат. Они даже не отстреливались. Иногда оглядывались, далеко ли немцы, и вновь бросались наутек. Разведчики сосредотачивались за домами деревни, вели огонь в сторону фашистов.

Стрельбицкий беспомощно смотрел, как мимо них пробежали бойцы третьей роты, и уже с окраины села показалась цепь немецких солдат. На снегу их мышиного цвета шинели были видны издалека.

Лейтенант подал знак своим — отходим.

У сельского дома, где располагался штаб, он увидел, как из окна вылезает командир полка. Взводного не ко времени и не к месту разобрал смех: таким он своего строгого командира еще не видел. И тут Владимир вспомнил: у штаба полка всегда стояла зенитная установка. Четыре пулемета вместе, в едином кулаке. Почему они молчат?

Он бросился вокруг дома и увидел установку без зенитчиков. «И эти сбежали», — в сердцах подумал Стрельбицкий, заскочив в кресло наводчика, перевел пулеметы из зенитского положения в горизонтальное, и только тогда совсем рядом за деревьями разглядел фигуры фашистов.

…Зенитная установка — это лавина огня. В бескрайнем небе попробуй поймай самолет, а на земле — мощное оружие. Мышиные шинели сначала бросились на землю, укрываясь за деревьями и камнями, а потом — поползли обратно.

Лейтенант поливал огнем фашистов, сколько было сил. А когда кончились боеприпасы, посиневшие от напряжения пальцы разжать не смог. Уже с криком «Ура!» пробежала в обратную сторону третья рота, а он все сидел на месте зенитчика, не чуя ни рук, ни ног.

Вокруг сгрудились его разведчики, подошел командир полка.

— Ну что, Стрельбицкий, молодец! — бодро сказал майор, оправившись от волнения.

Владимир лишь грустно усмехнулся, вспомнив задницу комполка в окне дома.

— Все свободны, — скомандовал комполка, — а взводный ваш останется со мной. Майор отвел лейтенанта в сторонку.

— Давай к делу, Стрельбицкий. Я тебя уже собирался вызывать… А ты и сам тут как тут. В ближайшие две ночи во что бы то ни стало надо добыть «языка».

Комполка посмотрел на взводного, словно пытаясь понять, достаточно ли сильное впечатление произвели его слова.

— Есть товарищ … — взял под козырек взводный.

Договорить он не успел. Майор положил свою руку на ладонь лейтенанта и опустил ее вниз.

— Не надо, Володя, — неожиданно он назвал его по имени, — ты понял главное: во что бы то ни стало. Командир вытащил из планшета карту, расстелил ее на земле, опустился на одно колено.

— Смотри, сегодня вечером, при поддержке артиллерии, ты со своими разведчиками проникнешь в тыл немцев. Выйдешь на окраину села Рай-Александровка. Укроетесь в разрушенных колхозных конюшнях. По нашим предварительным данным, на другом конце села — немцы. Это все, что я могу сказать. Остальное за тобой.

Когда стемнело, разведчики лейтенанта Стрельбицкого сделали все, как приказывал командир полка. Под прикрытием отвлекающего артогня пробрались в немецкий тыл, в то самое село, в разрушенные конюшни. Действительно, в ходе наблюдения установили, что на противоположной окраине села немцы.

Под утро разведчик Копылов снял часового, четверо во главе со Стрельбицким вошли в дом. Немцы спали на полу, комната освещалась тусклой лампочкой, которая работала от аккумулятора. Автоматы стояли в углу, вдоль стенки.

В первую минуту, приглядевшись и увидев в полутьме такое количество немцев, взводный растерялся. Им нужен всего один «язык», а тут по меньшей мере десяток фрицев. Всех надо пленить здесь, в тылу, где вокруг вражеские солдаты, а потом с эдакой оравой еще добраться до своих. Задача казалась невыполнимой.

Но, как говорят в народе, глаза боятся, а руки делают. Стрельбицкий пнул ближайшего спящего фрица. Тот вскочил и что-то закричал по-немецки. Сонные вражеские солдаты сбились в кучу под дулами автоматов советских разведчиков.

Лейтенант, как мог спокойнее, сказал: «Ребята, будем выводить всех».

Немцам приказали снять ремни, взять штаны в руки и выходить из дома. В это время, скрываясь за спинами своих, один из фашистов схватил попавшийся под руку котелок и запустил им в лампочку. Однако промахнулся и попал в разведчика. Тот выстрелил, наповал уложив немца.

Все остальные замерли, потом подхватив штаны, стали быстро покидать избу. На улицу выбежало восемь человек.

Стрельбицкий приказал их уводить, а сам с тремя разведчиками остался прикрывать отход. Как всегда, рядом с ним был его первый помощник Копылов.

Не успела основная группа отойти, как из окна дома прилетела граната. Ее бросил скрывшийся в комнате и незамеченный разведчиками немец. Упал, сраженный осколком Копылов, легко ранены двое солдат, Стрельбицкий получил ранение в руку, в живот и в лицо.

Немца уничтожили. Однако ничего этого уже не слышал лейтенант. Он потерял сознание и очнулся лишь в полевом госпитале.

Разведчики не бросили своего командира, на плащ-палатке дотащили до переднего края. А вот тело геройски погибшего Копылова так и осталось на вражеской территории. Вынести его не было сил.

Восемь фашистских «языков» доставили в штаб. Так что задачу, которую ставил комполка, взвод Стрельбицкого перевыполнил с лихвой.

Сам же лейтенант в это время находился в медсанбате. У него поднялась высокая температура. Вскоре стало ясно, что ранения Стрельбицкого очень серьезны, и его доставили в госпиталь в городе Клухори, что на Северном Кавказе.

Там Владимир лечился полгода. На поправку он шел медленно, плохо заживала рука. О возвращении на фронт не могло идти и речи.

В октябре 1942 года лейтенант Стрельбицкий выписался из госпиталя и отправился к новому месту службы — в город Куйбышев, в Первое пехотное училище. Командование вспомнило о том, что перед войной он окончил курсы политруков, и назначило боевого разведчика помощником начальника политотдела по комсомольской работе.

Старший лейтенант Стрельбицкий приоткрыл дверь кабинета начальника политотдела училища.

— Разрешите, товарищ полковник.

Начпо широко улыбнулся, поднялся из-за стола и раскинул руки, словно хотел обнять старшего лейтенанта.

— Заходи, заходи, Владимир Васильевич!

«Что это с ним?» — подумал с тревогой Стрельбицкий и остался стоять там, где стоял. Он в училище почти год, но таким начальника политотдела видит впервые. Опять же это странное обращение по имени-отчеству. Видать не к добру.

— Ты что там застыл. Заходи, коль зовут.

Стрельбицкий сделал шаг в кабинет, доложил как положено по уставу: прибыл по вашему приказанию.

— Садись, раз прибыл, — начпо кивнул на стул у приставного столика. Сам опустился напротив.

— Знаешь, Володя, праздник у нас сегодня в училище.

— Какой праздник? — удивился старший лейтенант.

— Сдается мне, что в первую очередь твой праздник…

Полковник протянул руку и в стопке бумаг нащупал листочек, похожий на телеграмму.

— Вот слушай, — начпо поднес телеграмму поближе к лицу. — Первое пехотное училище. Город Куйбышев. Но кому, кому!

Он вскинул вверх указательный палец.

— Старшему лейтенанту Стрельбицкому В.В. Выражаю благодарность за помощь Красной армии. И подпись, заметь, — И.В. Сталин.

— Ста-лин?.. — недоверчиво спросил Стрельбицкий.

Начпо развернул к нему бланк телеграммы.

— На, насладись сам.

Владимир читал, перечитывал телеграмму и не верил своим глазам. Он даже поначалу от волнения никак не мог вспомнить, за что его благодарит сам Верховный Главнокомандующий. Может, за тех «языков» на фронте? Так ведь столько времени уже прошло.

И тут вдруг обожгло: «За подводную лодку!»

«Ну как же он мог забыть. Конечно, за подводную лодку. Стрельбицкий, как помощник по комсомолу, организовал преподавателей и курсантов на сбор денежных средств на постройку подводной лодки «Комсомолец ПриВО», что означало «Комсомолец Приволжского военного округа». Куйбышевское училище входило в состав округа. Удалось собрать немало — 5 миллионов! Он сам внес 10 тысяч рублей.

Начальник политотдела с удовольствием смотрел на взволнованного старшего лейтенанта.

— Что, Стрельбицкий, душа в пятки ушла? Не каждый день Верховный благодарит!..

Владимир только улыбался и ласково разглаживал на столе телеграмму.

Когда улеглось первое волнение, полковник хитро прищурился:

— А скажи, мой дорогой помощник, все хотел спросить, да не досуг было. Ты сам-то как этакую сумму собрал? 10 тысяч — деньги немалые.

— Да это премия… — отмахнулся Владимир.

— Ничего себе, премия. У вас что, в разведке за каждого «языка» по тысяче дают? Не слышал я такого…

— Да уж, за «языка», дадут. Меня как-то особист премировал. Обещал расстрелять собственной щедрой рукой. И расстрелял бы в следующий раз. Только не повезло ему, ранило меня сильно… А потом, сами знаете, к вам попал. А тут, вроде, расстреливать не за что. Даже вот товарищ Сталин благодарность прислал.

Владимир умолк, вспоминая злобную физиономию особиста и его вскинутую в гневе короткопалую руку. Встряхнул головою, стараясь отогнать дурные воспоминания: «Приснится же такое, как шутят фронтовики». Он глянул на сидящего напротив начпо и понял: полковник ничего не понял, и ему, естественно, хочется узнать, где взял его помощник 10 тысяч рублей, и что же это за премия такая. Н-да, полковник был неплохим мужиком, но уж страсть как любопытным.

— Под Бельцами немцы разгромили наш артполк, и я служил в отдельной автороте дивизии. Дивизия отступала.

Стрельбицкий стал рассказывать, вспоминать, и, словно в замедленном кино, поплыли, потекли отрывки из его недавнего прошлого.

…Основные силы дивизии уже переправились на левую сторону Днепра, а он отстал и теперь со своей ротой догонял штабную колонну. Немцы только что бомбили город. Днепропетровск горел…

Машина, на которой он ехал, мчалась по улице к переправе. Слева у дороги Стрельбицкий увидел здание госбанка и женщину, одну на пустой улице. Она испуганно смотрела то в небо, видимо опасаясь нового налета фашистских самолетов, то вдоль улицы, ожидая откуда-то помощи. У ее ног лежал банковский брезентовый мешок, в котором обычно инкассаторы переносят деньги.

— Тормозни, — скомандовал лейтенант водителю.

Машина остановилась, Владимир выпрыгнул из кабины. Обрадованная женщина замахала рукой.

— Товарищ военный! Товарищ военный!

— Что случилось?

— Здесь деньги нашего банка. Много денег, — сказала она, указывая на мешок, — он опечатан, опись внутри. Возьмите…

— Да куда ж я с ним?! — растерялся Стрельбицкий.

— Передадите командованию или в другой банк по дороге. Жалко. К немцам попадут.

— Ладно, — он схватил мешок и забросил в кузов, — передам…

Владимир вскочил в кабину, водитель дал «по газам», и машина покатила по пустынной, дымной улице. Он оглянулся. Женщина неподвижно стояла на том же месте. Стало горько, обидно. В ушах — умоляющий шепот женщины: «Жалко, деньги к немцам попадут».

Через час она сама попадет к немцам. Стрельбицкий трясся в кабине, и злость яростной волной подкатывала к горлу: «Все бежим, бежим, бежим». Не заметили, как выскочили к переправе. Водитель надавил на тормоза. Машина дернулась и заглохла.

— Что? — не понял Стрельбицкий.

Водитель кивнул головой на ветровое стекло. За стеклом — Днепр и мост, охваченный пламенем.

— Я приказывал тебе тормозить? — Владимир чувствовал, как гулко стучит в его груди сердце. — Вперед! Только вперед!

Машина рванулась с места и понеслась с горы к мосту. Как они перескочили это пекло, одному Богу известно. На другой стороне Днепра лейтенант разыскал штаб дивизии, финчасть и сдал мешок с деньгами, словно гору с плеч сдвинул.

Вполне довольный собой, он вышел на штабное крыльцо, однако, не успел толком оглядеться, как услышал команду:

— Товарищ лейтенант, ко мне!

Поначалу подумал, обращаются не к нему. Однако вокруг не было больше лейтенантов, а начальник штаба дивизии красноречиво смотрел в его сторону. Он спустился с крыльца. Начштаба махнул рукой:

— В строй, лейтенант!

Так Стрельбицкий оказался в общем строю офицеров дивизии. Рядом стоял капитан с пехотными эмблемами, с другой стороны майор-интендант. Все удивленно оглядывались друг на друга. Никто не мог понять, зачем их строят, равняют.

Прозвучала команда: «Сми-и-рно!» Начштаба дивизии ударил строевым, и только сейчас Владимир разглядел на крыльце штаба, где только что стоял он, взял под козырек какой-то генерал. Да не просто генерал, а целый генерал армии!

— Генерал Тюленев, — прошептал рядом майор-интендант.

Начштаба доложил, что офицеры дивизии построены и к бою готовы. В строю, услышав такое, вдруг зашептались: «К какому бою? Что за бой?»

Тюленев поднял руку.

— Товарищи офицеры! Вы знаете о приказе товарища Сталина: «Ни одного немца на левом берегу Днепра». Но фашисты уже захватили авиазавод и создали плацдарм здесь, у нас под боком. Наша задача сбросить их в Днепр. Для этого я прибыл в дивизию и сейчас поведу вас в бой.

Прозвучала команда: «Направо. Шагом марш!» И офицерская колонна во главе с генералом Тюленевым двинулась к реке.

Стрельбицкий огляделся. Их было от силы полсотни человек. Все происходящее казалось кошмарным сном. Ни тебе подготовки, ни постановки задач, ни артиллерийской поддержки. Но, наверное, генералу армии виднее.

Перед передним краем, где располагались немцы, они увидели вспаханное поле. Заметив группу военных, фашисты открыли минометный огонь. Мины ложились все ближе. Несколько офицеров упали, раненные осколками.

Мина разорвалась рядом с Тюленевым. Он был ранен. Командир дивизии приказал эвакуировать генерала.

Стрельбицкий вместе с другими офицерами, положив Тюленева на плащ-накидку, потащили его по пахоте к лесу. Там за лесополосой их ждала лошадь, запряженная в телегу. Погрузили генерала на телегу. Он пообещал своих спасителей наградить, но в следующую минуту потерял сознание. Телега уехала.

Никого, разумеется, не наградили. Хотя, впрочем, через несколько дней лейтенанта Стрельбицкого вызвали в штаб дивизии и вручили премию 10 тысяч рублей за спасение государственных денег.

— А поскольку потом пошли бои, ночные поиски, «языки», негде мне было тратить эти тысячи. Вот я их сохранил и вложил в подводную лодку, — закончил свой рассказ помощник по комсомолу.

— Ты смотри-ка, а я ничего этого не знал, — сокрушенно развел руками полковник. Он взглянул на настенные часы. — Пора.

Начальник политотдела училища и его помощник по комсомолу вышли из штаба и, обогнув учебный корпус, оказались на плацу. Курсанты поротно выстроились перед трибуной. Начпо открыл митинг и сказал:

— Товарищи офицеры и курсанты! В наше училище пришла телеграмма от Верховного Главнокомандующего товарища Сталина!..

Курсанты захлопали в ладоши и закричали: «Ура!»

— Не понял, Стрельбицкий? — полковник удивленно глянул из под очков. — Вы не хотите в разведку?

— Не хочу… Я уже служил в разведке.

Полковник хмыкнул и принялся перечитывать рапорт Стрельбицкого, который лежал перед ним на столе.

— Вот чудак. Это же Москва, Военно-дипломатическая академия. Да и разведка не полковая, а стратегическая. За границей работать будешь.

Нет, Владимир Васильевич в разведку не желал. На всю оставшуюся жизнь ему хватило ночных вылазок в тыл врага, яростных схваток лицом к лицу, когда даже в темноте видишь налитые кровью глаза фашиста, убитых боевых товарищей. Умом он, конечно, понимал: его зовут совсем в другую разведку, но перебороть себя не мог. Да к тому же здесь, в училище, ему нравилось. Он любил преподавательскую работу, свой предмет, курсантов. А от добра, как говорится, добра не ищут.

— К тому же, скажу откровенно: вы нам подходите, — прервал его раздумья полковник. — Боевой офицер, разведчик. Есть опыт комсомольской работы, высшее образование…

Он полистал личное дело Стрельбицкого.

— Вот смотрите, после ранения, с 1942 года вы помощник по комсомолу начальника политотдела Куйбышевского военного пехотного училища. Так? Так. Просились неоднократно на фронт, писали рапорта. А на фронте ведь могли попасть и в разведку?

Полковник вопросительно посмотрел на Стрельбицкого.

— Так то на фронте…

Действительно, он писал рапорта. Надоело в тылу отсиживаться. И его в октябре 1944-го отправили на курсы заместителей командиров по политчасти при Военно-политической академии с последующей отправкой в действующую армию.

Однако пока он учился, война закончилась. День Победы Владимир встретил в Москве.

Потом была учеба в Военно-педагогическом училище им. М. Калинина, и теперь вот уже третий год он преподает в военном горно-артиллерийском училище в Тбилиси. Сюда и приехали неделю назад офицеры из Генштаба, а точнее, из Главного разведывательного управления, чтобы подобрать кандидатов для поступления в Военно-дипломатическую академию.

Стрельбицкий в это время находился в отъезде, в командировке, а когда возвратился, взору его предстало почти Бородинское сражение. Кого-то из офицеров уже отобрали в кандидаты, и они ходили в именинниках, иных отсеяли, и те были подавлены и несчастны. Вне зависимости от результата отбора члены комиссии с удовольствием отмечали, в Москву, в академию хотели, более того, рвались все. Кроме Стрельбицкого.

После приезда ему торжественно объявили — он в числе кандидатов. На что Владимир Васильевич совсем не выказал восторга и написал рапорт о том, что не хочет поступать в академию и служить в разведке.

В столичной комиссии его рапорт вызвал настоящий шок. С ним решил побеседовать лично председатель комиссии. И вот теперь они сидели друг против друга, и полковник старался убедить Стрельбицкого в том, что он нужен разведке. Пока это у него плохо получалось. Стрельбицкий упирался.

— Хорошо, Владимир Васильевич, я дам вам время подумать. Посоветуйтесь с женой…

— Спасибо, но я уже подумал.

Эта фраза, судя по всему, стала последней каплей переполнившей терпение председателя комиссии. Полковник оторвал голову от бумаг и вонзил холодный взгляд в Стрельбицкого. Потом медленно встал, демонстративно поднял на вытянутых руках рапорт и разорвал его пополам, потом сложил, и разорвал вновь.

— Ясно? Идите, товарищ майор. Вам партия приказывает…

Так Владимир Срельбицкий попал в разведку во второй раз.

Пролетело четыре года учебы, и вновь он предстал перед комиссией. Теперь уже перед так называемой выездной комиссией, которая рассматривала кандидатуры выпускников академии на предстоящую командировку за рубеж.

Возглавлял комиссию заместитель начальника Главного разведывательного управления генерал Феденко.

Владимир Стрельбицкий планировался на выезд во Францию на должность помощника военного атташе. Учился он хорошо, язык освоил в достаточной степени, спецподготовка оценивалась на отлично. Биография была в полном порядке. Казалось, все должно пройти как по маслу. Так оно, собственно, и случилось. Комиссия уже проголосовала «за» единогласно. И тут вдогонку, неожиданно, генерал Феденко возьми да и спроси:

— Стрельбицкий, а вы любите разведку?

Генерал, конечно, ждал однозначно четкого ответа, в унисон своему вопросу. Это и стало бы красивой точкой в приятном разговоре. Однако Владимир Васильевич остался верен себе. Ответил совсем не так, как хотел и ждал генерал, а как думал сам:

— Люблю ли я разведку? — переспросил он. — Не знаю. Надо бы ее сначала попробовать.

Улыбка соскользнула с лица Феденко. Окажись они один на один, Стрельбицкий за свой ответ получил бы по полной мерке. Генерала в Главном управлении знали как человека грубого и несдержанного. Но тут он сумел обуздать свой гнев. На решение комиссии этот ответ не повлиял, но в итоговом протоколе Феденко тем не менее написал несколько нелестных слов в адрес столь дерзкого выпускника академии.

…Шел 1956 год. Помощник советского военного атташе Владимир Стрельбицкий прибыл в Париж.

Стрельбицкий приехал во Францию вместе с однокурсником по академии полковником Героем Советского Союза Алексеем Лебедевым. Алексея Ивановича, несмотря на молодость и отсутствие опыта, назначили военно-воздушным атташе.

Обстановка в стране была крайне сложной. Венгерские события, ввод войск Варшавского договора в мятежную республику не лучшим образом сказались на отношении французов к сотрудникам советских учреждений. От советских шарахались как черт от ладана.

На стадионе, услышав рядом русскую речь, могли демонстративно подняться и уйти. Встретив у посольства, порою интересовались: «Советик?» После утвердительного ответа, да, советский, можно было получить плевок в лицо.

Контрразведка также ужесточила режим наблюдения и слежки за советскими представителями.

Военный атташе не был сторонником активной оперативной деятельности. Чаще обращал внимание «молодежи» на обилие прессы, открытых источников, из которых следует черпать развединформацию.

Однако Стрельбицкий и Лебедев придерживались иного мнения. Им хотелось настоящей, «живой» работы. Но начинать, по сути, было не с чего.

Впрочем, это не смутило Владимира Васильевича. Первым, на кого он вышел, был российский эмигрант. Он работал в крупной американской фирме, которая производила электронику. Впоследствии этот эмигрант станет нашим агентом и получит псевдоним «Сокин».

А началась эта история с того, что Сокин однажды написал письмо на свою бывшую Родину в Советский Союз в журнал «Радио». Он хотел получить из редакции некоторые материалы, публикации. Журнал выполнил просьбу земляка и переслал материалы в посольство СССР в Париже. Там их и обнаружил Стрельбицкий. Выяснив обстоятельства дела, помощник военного атташе вызвался лично доставить материалы земляку.

Так они впервые встретились. Сокин познакомил Владимира с городом, пригласил в ресторан.

Стрельбицкий и представить себе не мог, сколько воспоминаний детства всколыхнет обычный французский ресторанчик.

Сокин, конечно, желал удивить своего русского товарища и заказал устрицы. Ну где в послевоенные годы Владимир мог попробовать такой деликатес.

Когда официант поставил перед ним тарелку, Стрельбицкий вопросительно взглянул на Сокина.

— Прошу, — улыбнулся тот, — свежие устрицы!

— Устрицы? — удивился Владимир, словно увидел на тарелке крокодила. «Мули», — пронеслось в голове, и он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Сокин, увидев побледневшее лицо Владимира, кинул официанту: уберите.

— Что с вами, Владимир Васильевич? — сочувственно спросил Сокин.

— Простите и не обращайте внимания, — сказал, приходя в себя, Стрельбицкий. — Это меня догнало голодное детство.

Потом Владимир привыкнет, станет глотать устрицы, как заправский француз, и они будут казаться ему необычайно вкусными. Но в этот первый раз нахлынуло все сразу — ледяная апрельская вода, речные устрицы в ведре, или как на Украине их называли, «мулями», и он, одиннадцатилетний мальчишка, не чующий ног, бежит домой. Зимою умер отец, кормилец, и в их дом пришел голод. Впрочем, голод пришел во всю деревню.

Мать отчаянно боролась, пытаясь хоть как-то спасти детей. Но продукты, самые простые за зиму в доме закончились, и есть было вовсе нечего. Сегодня утром мама сварила последних три картофелины и со слезами разделила их между сыновьями.

И тогда Володька вспомнил про речку, которая протекала через их деревню, схватил ведро и в ледяной воде набрал «мулей».

Мать как-то недоверчиво, с опаской посмотрела на Володькин улов, ведь никто прежде не питался «мулями», да и сейчас, в голод, она не слыхала, чтобы их варили. Но он просил сварить и сам первым стал пробовать их. Противные, что и говорить, но семью от голода спасли.

А теперь вот в центре Европы, в Париже, в ресторане его потчевали «мулями», вернее устрицами. «Свежайшими», как с гордостью подчеркнул симпатичный официант. А он, чудак, не мог справиться с тошнотой.

Они ушли тогда из ресторана. Сокин показал другие места, где отдыхают парижане. Словом, ввел в бытовую обстановку. В свою очередь Стрельбицкий, чтобы впредь «не светиться» на встречах, стал готовить Сокина к тайниковой связи. В лесу они выбрали тайник, обозначили его, опробовали. Владимир сделал закладку, выставил в городе сигнал, Сокин принял этот сигнал. В дальнейшем агент закладывал туда добытую техническую документацию. Стрельбицкий успешно изымал ее.

Сокин был первой ласточкой. Но останавливаться на одном завербованном информаторе Владимир не собирался. Однако надеяться на то, что появится другой такой Сокин, и напишет в советский журнал «Радио», не приходилось. Значит, следовало самому выходить на «охоту».

Военный атташе, по сути, сидел безвылазно в посольстве, и потому приходилось нередко действовать от его имени на свой страх и риск. Как-то Владимир узнал, что в японском посольстве состоится прием. Приглашения, к сожалению, не было, а попасть очень хотелось. А охота, как известно, пуще неволи. Подавив неловкость, Стрельбицкий приехал в посольство. Представился от имени советского военного атташе. Сработало, его пропустили. Огляделся, как говорят, «пристрелялся». Все вокруг друг с другом мило беседуют, улыбаются как старые знакомые, и только он один. Впрочем, нет, в уголке у окна Владимир заметил такого же приглашенного. Он тоже был один и явно скучал.

Стрельбицкий подошел к нему, поздоровался, поинтересовался:

— Вы друг японцев?

— Да нет, — засмеялся тот. — Товарищ поделился приглашением. Сказал, здесь хорошие девушки. А я холостяк, решил посмотреть…

— О! Я тоже пришел один! — обрадовался счастливой возможности для знакомства Стрельбицкий.

Новый знакомый оказался американцем, служил в одной из военных структур НАТО.

Вечер прошел в приятной беседе. Договорились встретиться в другой раз.

На следующее утро, как и положено, Владимир доложил о встрече с американцем своему шефу — военному атташе. Тот поначалу не поверил: «Американец? Из НАТО? Сам пошел на контакт. Это точно подстава».

Стрельбицкий доказывал свое: на приеме американец оказался один, ему было скучно. Вот они и провели вечер вместе. Просто, как два обычных человека, не оглядываясь на страны и континенты. Однако руководство колебалось, сомневалось, прежде чем дать добро на дальнейшие встречи. Но Владимир Васильевич настаивал. Он чувствовал, что его знакомый нормальный мужик и никакая не подстава. Со скрипом ему разрешили продолжить отношения. Но и вторая встреча прошла еще лучше первой.

Американец пригласил своего нового русского товарища посетить… тюрьму. Правда, называлась она игриво — шале-тюрьма. Оказывается, там, где в старые времена была тюрьма, ныне предприимчивые французы устроили, говоря современным языком, развлекательный центр: казино, стрип-клуб, для экзотики в подвалах оставили еще камеры, где прежде сидели смертники.

Странное было приглашение в обстановке шпиономании и антисоветских настроений. Однако новому другу Стрельбицкого, судя по всему, было наплевать на эти настроения. Он желал весело провести время и пригласил Владимира сделать это вместе. «А почему бы и нет?» — решил Стрельбицкий.

Признаться, они действительно провели незабываемый вечер: поиграли в казино, посмотрели стриптиз, а потом директор предложил им посетить подвалы тюрьмы. Там был выстроен огромный каменный колодец, по дну которого текла река. В стенах вырублены сиденья. Их как почетных гостей усадили на эти сиденья и для большей реальности накинули на шею цепи, чтобы они могли прочувствовать всю прелесть пребывания в тюрьме.

Директор рассказал, что, когда смертники умирали, их сбрасывали прямо на дно колодца, в реку. Ныне подобными экстравагантными развлечениями вряд ли кого удивишь. Но это было полвека назад. И ничего подобного Стрельбицкий в прежней своей жизни и представить не мог.

Советский разведчик был неробкого десятка, однако тюремная экскурсия произвела на него достаточно сильное впечатление. Справедливости ради надо сказать, что и его друг-американец не стал задерживаться в тюремном колодце. Выбрались они и поскорее наверх в стрип-клуб. Там и отогрелись душой.

Однако развлечения развлечениями, но Стрельбицкий голову не терял и не забывал, кто он есть. На этой встрече удалось узнать новые подробности службы американца. Когда Владимир доложил это руководству, вновь выплыли сомнения: уж очень серьезной удачей могло стать мимолетное знакомство. Начальство не верило в столь легкую удачу.

Тем не менее встречи разрешили продолжить. Доложили обо всем в Центр. Теперь пришло время сомневаться Москве. Посыпались те же вопросы: почему американец, да еще из НАТО, так легко идет на связь? И теперь объяснения Стрельбицкого об одиночестве американца, о чисто человеческих симпатиях друг к другу уже выглядели и вовсе несерьезно.

К счастью, Владимир Васильевич был новичком в оперативной работе и не очень-то задумывался, как резидент объяснит Центру их дружбу с американцем. Он знал — эта дружба неизбежно даст свои результаты.

В какой-то период руководству резидентуры пришла мысль: надо пригласить американца на квартиру к Стрельбицкому и записать их беседу на магнитофон.

Но теперь воспротивился сам Владимир. Не заглядывая начальству в рот, он сказал, что наша записывающая аппаратура скрипит, как несмазанная телега. Велика вероятность, что гость это услышит, и вот тогда уже точно все полетит к чертовой матери.

Как ни странно, но старшие товарищи согласились с мнением молодого сотрудника. Решили не торопить события.

Но тут случилось непредвиденное: из Центра пришло неожиданное сообщение — должность помощника военного атташе сокращена, Стрельбицкий отзывается на родину.

Что ж, на родину так на родину. Откровенно говоря, решение было не совсем внятное, но начальству в столице виднее. Стрельбицкий, разумеется, огорчился, но горюй не горюй, а ехать надо. Собрал чемоданы и вскоре уже был в Москве.

Самое интересное в этой истории то, что через восемь месяцев кадровая чехарда завершилась, и должность помощника атташе открыли вновь. Владимир Васильевич возвратился в Париж.

Что делать дальше? Понятно — надо продолжать работу. Стало быть, следует разыскать американца. Но как его разыщешь? Звонки по телефону результата не давали. Кто знает, что произошло за эти месяцы? Возможно, он уехал из Парижа, его перевели в другое место службы.

В доме, где жил американец, застать его также не удавалось. И все-таки Владимир Васильевич не терял надежды на встречу. Он постоянно приезжает в район, где жил знакомый. И однажды ему и вправду улыбается удача. В пробке на улице он замечает машину, а за рулем его самого. Стрельбицкий окликает старого знакомого. Тот, обрадованный, выскакивает из автомобиля, пожимает руку, спрашивает, где был, куда пропал. В общем, отношения восстанавливаются.

А вскоре американец в первый раз выполняет просьбу Стрельбицкого — приносит важные документы.

…Они встретились в казино «Де-Пари». Американец с волнением, торопливо передал сверток с бумагами. Теперь пришло время волноваться Стрельбицкому. Материалы у него, а вдруг он ошибся в американце, и это действительно провокация контрразведки, как ему много раз твердили в резидентуре. Сейчас зайдут контрразведчики и под белы ручки. Словом… провал. Пришлось вернуть документы, предупредив его, что пока не время.

А казино есть казино. Музыка, веселье. На сцене кубинки о голые аппетитные ноги крутят сигары и бросают их в зал. Стрельбицкий с американцем, сидевшие ближе к сцене, тоже получают по сигаре. Закуривают и выходят из зала.

Владимир принимает документы и передает их стоящему за спиной офицеру нашей резидентуры, который в тот день сопровождал и прикрывал Стрельбицкого.

Подымив сигарами, они возвращаются в зал.

Часа через два, когда Владимир Васильевич и его агент покидали казино, их на выходе уже ожидал тот же офицер. Документы, к большому удовлетворению, были возвращены. Тот, откровенно говоря, удивился такой оперативности:

— О! С вами можно работать!

Так началась деятельность ценнейшего агента советской военной разведки в НАТО, который был завербован Владимиром Стрельбицким.

Перефразируя слова поэта, можно сказать, что оперативная деятельность разведчика за рубежом — это всегда «езда в незнаемое». Никто не ведает, что там впереди — государственной важности материал или наручники контрразведки.

Такую «езду» испытал во Франции и Владимир Стрельбицкий.

Как-то познакомился он с военнослужащим, который проходил службу в натовских структурах и имел доступ к секретной информации.

С помощью этого знакомого удалось выяснить некоторые данные оперативного оборудования ТВД.

Дальнейшая работа с этим знакомым казалась весьма перспективной. Однако все вышло иначе. Потом, анализируя причины провала, Стрельбицкий пришел к выводу: его информатор был неосмотрителен, жил не по средствам. Владимир Васильевич неоднократно предостерегал его, однако тот не внял его просьбам. Тем самым обратил на себя внимание контрразведки.

На последней встрече он признался Стрельбицкому в своих опасениях: ему кажется, за ним следят. Сказал, что решил уволиться из армии. И, действительно, уволился, но вскоре был принят на работу в воинскую часть на одну из должностей, дающую доступ к совершенно секретным материалам.

Такие «кульбиты» судьбы знакомого насторожили Владимира. Слежка, увольнение из вооруженных сил и вдруг нежданное-негаданное трудоустройство, да еще в отдел, сотрудники которого всегда были очень привлекательны для разведки.

«Не западня ли это?» — задался вопросом Владимир. Возможно информатор уже на крючке у контрразведки, и теперь готовится ловушка для него.

Подтверждение вскоре пришло от резидента КГБ в Париже. Он сообщил, что информатора взяли, и теперь готовится провокация против Стрельбицкого.

Действительно, вскоре в аппарате военного атташе раздался телефонный звонок. Трубку взял Стрельбицкий. На проводе был старый знакомый. Владимир сделал вид, что не узнал, кто звонит. Тот представился.

— Что-то я вас не припомню, — сказал Стрельбицкий.

— Ну, как же. Мы встречались, — занервничал звонивший. — Давайте увидимся, вы меня вспомните.

— Ладно, приходите…

Договорились о встрече. Знакомый пришел с записывающим устройством в кармане. Он был одет не по погоде, да и во внутреннем кармане пиджака угадывался объемный посторонний предмет. Стрельбицкий спокойно спросил:

— И кто вы такой?

— Неужели не помните?

Собеседник заерзал на стуле. Сказать о документах, которые передавал прежде, значит, еще больше подставить себя. Он что-то мямлил, пытался сказать, что теперь на новой работе и работа та важна и ценна. Стрельбицкий молча выслушал провокатора и расстался с ним.

Позже из оперативных источников пришло известие: встреча, которую провел перевербованный информатор, была признана провальной. Провокация не удалась.

…Владимир Стрельбицкий в 1961 году уехал в отпуск в Советский Союз. Когда отпуск закончился, он узнал, что визу на въезд во Францию ему не дали. Это говорило только об одном: активность помощника советского военного атташе доставляет слишком много хлопот спецслужбам Франции. И они не хотят видеть его в стране.

Владимир Васильевич остался в Москве, в центральном аппарате ГРУ. Однако засиживаться в столице ему не дали. Через год с небольшим предложили новую командировку. На этот раз в Бельгию, в аппарат военного атташе, старшим помощником.

Все, что случилось со Стрельбицким во Франции, разумеется, до тонкостей было известно в КГБ. И поскольку на них возложена обязанность по обеспечению безопасности офицеров военной разведки за рубежом, Комитет госбезопасности возражал против командировки Стрельбицкого.

В КГБ рассуждали вполне здраво: что такое год с небольшим? Для контрразведки, считай, это было вчера, и спецслужбы Бельгии прекрасно во всем осведомлены. Потому ехать Стрельбицкому в Бельгию, во-первых, бесполезно — местное КРО работать не даст, перекроют кислород напрочь, да и, во-вторых, опасно. Он теперь вроде как меченый, устроят какую-нибудь пакость, подставу.

Все это не хуже КГБшников понимал и сам Стрельбицкий, но ехать хотел. Даже очень хотел. У него были свои резоны. Насчет контрразведчиков, которые, мол, не дадут ни дыхнуть, ни пукнуть, он руководствовался старой русской пословицей: не так страшен черт, как его малюют.

Что же касается гадостей и подстав, от этого не гарантирован никто и нигде. На то она и контрразведка. Тут ничего не понимаешь, работа у них такая.

Поскольку военная разведка желала послать Стрельбицкого в командировку, а КГБ — возражало, решение принималось в ЦК партии, на Старой площади.

Накануне поездки в ЦК Владимира Васильевича вызвал к себе начальник европейского управления. Долго не разговаривал, только спросил:

— Не передумал ехать?

— Не передумал…

— Тогда собирайся и вперед на Старую площадь. За ними окончательное решение…

Сотрудник военного отдела ЦК был внимателен к нему. Побеседовал, поговорил, поинтересовался:

— А этот иностранец давал тебе документы?

— Давал…

— Ладно, езжай. Только будь осторожен. В конце концов, за одного битого двух небитых дают.

По возвращении со Старой площади его вызвал начальник Главного разведывательного управления генерал-полковник Петр Ивашутин.

— Ну что, Стрельбицкий, на душе у меня не спокойно. Но управление за тебя, значит, нужен ты там. Смотри, провалишься, пеняй на себя…

Владимир Васильевич усмехнулся: «На кого же еще пенять?» Но начальнику ничего не сказал. На том и расстались.

КГБшники оказались правы. Бельгийская контрразведка с первых дней питала особую любовь к Стрельбицкому. Он, конечно, по приезде взял некоторую паузу, однако надо было с чего-то начинать работу. И он начал, казалось бы, с самого безобидного: пошел в Королевскую библиотеку, чтобы полистать книги. Среди прочих заказал издание, в котором описывались мосты Бельгии. В ту пору для военных разведчиков это была первоочередная задача — составление характеристик европейских мостов.

Через несколько дней Стрельбицкий вновь появился в библиотеке. Заказал книги. Однако среди них не оказалось самой необходимой, рассказывающей о мостах. Работник библиотеки с милой улыбкой объяснила: книга сдана на реставрацию.

Ну что ж, тогда Владимир Васильевич стал упорно и методично объезжать мосты. Кто мог ему запретить прогуливаться по бельгийским мостам? Да и дело более полезное, на воздухе у воды, чем скучное сидение в библиотеке и перелистывание пыльных фолиантов.

Невидимый «бой» с контрразведкой Стрельбицкий вел все годы командировки. Бельгийские «контрики» зачастую были бесцеремонны и нагловаты. Постоянно звонили на квартирный телефон по ночам. Проверяли, дома ли старший помощник военного атташе.

На учения звали, но выборочно. А вот, например, военный атташе Конго получал приглашения на все учения.

Стрельбицкий и тут нашел выход, поближе познакомился с конголезским военным атташе. Тот оказался весьма приятным человеком. Фамилия у него была интересная, грузинская — Бабия. Ничего секретного Бабия не рассказывал, но впечатлениями об учениях, на которые не попадал Владимир Васильевич, охотно делился. В общем, это обычная практика установившаяся между военными атташе во многих странах. Однако бельгийской контрразведке подобная практика была не по нутру. Сначала за Стрельбицким и Бабия установили слежку. Сидят в ресторане, а их «персональный контрик», которого они уже знали в лицо, обязательно располагается за соседним столиком. Они переезжают в другой ресторан, и тот за ними.

Вскоре Стрельбицкого пригласили в контрразведку.

— Вы дружите с военным атташе Конго?

— Дружу. А что, нельзя? Он же не ваш подчиненный.

Контрразведчик замялся, однако быстро взял себя в руки.

— Но мы ему очень доверяем.

— Прекрасно. В конце концов, это ваше право. А у меня, как вы знаете, есть свои права.

— Господин Стрельбицкий, но согласитесь: вы интересуетесь вооруженными силами Бельгии, НАТО.

— Я же офицер аппарата военного атташе, что же мне кукурузой интересоваться?

Бельгийский «контрик» примолк: а ведь и вправду, чем еще заниматься помощнику военного атташе. Дабы разрядить обстановку неловкости, офицер спросил:

— А что конкретно вас интересует?

— Вот проходят учения. Тому же Бабия вы даете итоговый релиз с оценкой учений. Мне — нет. Опять же списки офицеров вооруженных сил. Они, насколько мне известно, не секретны. Так в чем же дело?

Контрразведчик молчал, видимо, понимая справедливость аргументов советского помощника военного атташе. Но в заключение у Владимира Васильевича был принесен скелет в шкафу. Так, на всякий случай:

— И, наконец, я доподлинно знаю, мы не чиним препятствий бельгийскому атташе в Советском Союзе. На учения приглашаем регулярно, документы даем, — сказал он.

Собеседник только руками развел:

— Это удар ниже пояса, господин Стрельбицкий. СССР великая держава, в Варшавском блоке ни перед кем не отчитываетесь. А мы маленькое государство, у нас членство в НАТО…

— Понимаю… — сочувственно сказал Владимир Васильевич. — И тем не менее что у нас в результате?

— Хорошо, — вздохнул контрразведчик, — мы будем вам предоставлять релизы по итогам учений. Ну и фамилии офицеров, вы верно сказали, у нас не засекречены.

Вскоре после этого разговора из контрразведки доставили три тома списков офицеров ВВС, ВМФ и Сухопутных войск. Стали чаще приглашать на учения, иногда вручали релизы.

Однако, несмотря на эти небольшие уступки, «повадки» бельгийской контрразведки в целом не изменились.

Как-то будучи в Страсбурге, Владимир Васильевич остановился в одной из местных гостиниц. Вечером вышел прогуляться, проехаться по городу и обнаружил, что забыл ключи от машины. Возвратился, а номер заперт изнутри. Позвал консьержа. Тот долго извинялся, мол, номер по ошибке дали другому постояльцу.

Оказалось все значительно прозаичнее: его номер обыскивал контрразведчик, да Стрельбицкий не вовремя возвратился. «Контрику» ничего не оставалось, как упасть в постель и прикинуться спящим, а работникам гостиницы извиняться и раскланиваться за «ошибку».

Случалось контрразведчики позволяли себе и вовсе беспардонные поступки. Однажды на приеме в Доме правительства Стрельбицкий познакомился с офицером-авиатором и протянул, как обычно, свою визитку. Руководитель отдела внешних отношений бригадный генерал Депю, увидев это, подбежал и выхватил из рук офицера визитку советского военного дипломата.

Кстати, с бригадным генералом Депю произошла забавная история уже в Советском Союзе. Как-то в отпуске, летом, отдыхая в Сочи в санатории имени Фабрициуса, Владимир Васильевич с женой поднимался с пляжа в свой корпус. Издали увидел группу туристов-иностранцев. Они говорили по-французски. Каково же было удивление Стрельбицкого, когда среди туристов он увидел генерала Депю. Как гостеприимный хозяин, вечером Владимир Васильевич пригласил бельгийского гостя в ресторан, отменно угостил и подарил набор фирменных советских коньяков. Генерал был растроган до слез. Долго извинялся, говорил, что ему стыдно за тот случай, мол, вел себя неприлично. И все время приговаривал: что поделаешь, такая служба.

Что ж, и вправду у Депю была своя служба, а у Стрельбицкого своя.

Дверь кабинета начальника Генерального штаба распахнулась. Высокий, щеголеватый майор, в новом, с иголочки кителе кивнул Стрельбицкому:

— Товарищ полковник, маршал Захаров ждет вас.

После возвращения из Бельгии прошел всего-навсего год, а начальник управления уже в который раз то ли в шутку, то ли всерьез говорил Владимиру Васильевичу:

— Что-то ты засиделся в конторе…

Стрельбицкий воспринимал эту фразу как спринтер команду: «На старт». Потом последует короткое: «Внимание!», и выстрел стартового пистолета. Надо понимать, этот миг настал, и стартовый пистолет сейчас в руках у начальника Генштаба.

— Долго я вас инструктировать не стану. Это ни к чему, — сказал маршал.

Он взял со стола «объективку», в которой коротко излагались основные этапы службы Стрельбицкого, пробежал глазами.

— Вы человек опытный. Четыре года во Франции отработали, столько же в Бельгии, что мне вас учить. Теперь вы едете военным атташе в Швейцарию. Должность высокая и ответственная. И помните, Генштабу нужны разведматериалы. Ценные материалы…

Захаров пристально посмотрел на полковника Стрельбицкого, словно ожидая его реакции.

— Товарищ маршал. Мы готовы выполнить поставленные задачи, но обстановка тяжелая. Просто так в секретный сейф не залезешь, — пожаловался Владимир Васильевич, пытаясь донести до главного шефа всю сложность разведдеятельности за рубежом.

— А я никогда и не думал, товарищ полковник, что это просто и легко. Но это ваша работа. Вы разведчик. Поэтому давайте поглубже в сейф и материалы мне на стол.

С таким напутствием маршала Захарова и отправился в Швейцарию полковник Владимир Стрельбицкий. Здесь, в Берне, он прослужит шесть лет, и вся его деятельность будет подчинена проникновению в те самые секретные сейфы, о которых говорил начальник Генштаба.

Разумеется, советскую военную разведку мало интересовала крохотная швейцарская армия. По-прежнему задачей номер один было проникновение в НАТО.

В те годы Стрельбицкий «прославился» (если такое выражение применимо к разведчику) в Главном разведуправлении как умелый, высокопрофессиональный «добытчик» новейших образцов военной техники и оружия стран Североатлантического альянса. У него была небольшая по-составу, но весьма работоспособная резидентура: офицеры молодые, амбициозные, но уже достаточно опытные и знающие.

Правда, первым важным сообщением из Берна в Центр стала информация сугубо политического характера. Стрельбицкий докладывал, что с территории Западной Германии в Чехословакию переправляется подозрительно большое количество «туристов». Да и, судя по-всему, «туристов» этих интересовали не красоты Златы Праги, а нечто другое. Телеграмма, к сожалению, не возымела действия. Более того, через год, когда Владимир Васильевич приехал в отпуск в Москву, в Центре ему высказали упрек: мол, «прохлопали» Чехословакию. Разумеется, этот упрек относился не к нему одному, и тем не менее его тоже поставили в общий ряд и, что называется, сняли стружку.

Возможно, другой бы промолчал, но Стрельбицкий не согласился стоять в этом ряду. Попросил поднять телеграммы из Берна годовой давности. Подняли. Оказалось, предупреждал атташе, да его не послушали. А может и послушали, но ничего не смогли сделать. Но тогда простите, подобные упреки не по адресу.

Второй раз подобное произошло ранней весной 1973 года. Афганский военный атташе в Индии отмахал полмира: из Дели приехал в Европу, в Берн, пришел к своему советскому коллеге Стрельбицкому, чтобы поведать тайну, за которую на родине его запросто могли повесить. Он рассказал Владимиру Васильевичу, что в Кабуле готовится вооруженный дворцовый переворот. Двоюродный брат короля, принц Мухаммед Дауд, стремится свергнуть монарха Афганистана Захир Шаха.

Военный атташе был прозорливым человеком. Он считал, что приход к власти амбициозного Дауда ничего хорошего не принесет его государству. Полковник просил передать эту чрезвычайно важную информацию в Москву. Стрельбицкий выполнил просьбу военного атташе. Но информация канула в Лету.

Даже спустя много десятилетий Владимир Васильевич часто в мыслях возвращался к той встрече с афганским коллегой. Не зря афганец беспокоился. Дауд захватил власть, сбросил с престола короля Захир Шаха. Через три года сбросили и расстреляли его самого. И пошло и поехало… Амин приказал удушить Тараки. Советский спецназ ликвидировал Амина. Потом Бабрак Кармаль, Наджибулла, Талибы… Американцы… И не прекращающаяся война.

Что дальше? Опять война. Она уже длится которое десятилетие на афганской земле.

Эх, если бы строчки его шифрограммы смогли совершить чудо и мы предотвратили бы свержение короля. В Афганистане тишь да гладь, «шурави» здесь любят, как любили до войны, и в Советском Союзе матери не рыдают на могилах погибших сыновей, потому что нет могил. Здесь старый разведчик улыбался над наивностью своих мыслей.

Но приходит время, и вновь накатывают воспоминания: 1973 год, тревожные глаза военного атташе Афганистана. Н-да… Хочешь не хочешь, а задумаешься о ценности информации.

Кстати, еще раз вернемся к этой самой ценности слова и дела разведчика.

Резидентура советской военной разведки в Швейцарии добыла много чего ценного и особо ценного в те годы. Нередко, когда мы встречались, Владимир Васильевич брался загибать пальцы — инфракрасная аппаратура, документация по артиллерии, электроника для ВВС… Но всякий раз сбивался. Дабы быть объективным, приведу один документ, чудом сохранившийся с той поры в семейном архиве Стрельбицких. Это заключение авторитетной комиссии на систему, добытую бернской резидентурой. Называть систему мы, разумеется, не будем. Скажем только несколько слов об эффекте ее внедрения.

«Ввод в эксплуатацию системы, — говорится в заключении, — и ее освоение проведено в сжатые сроки.

В настоящее время она используется при разработке сложных многопроцессорных устройств автоматизированной телефонной связи фронта, армии, дивизии.

Начальник военной разведки генерал армии Петр Ивашутин и так и этак вертел в руках прибор, больше похожий на обычную шариковую ручку.

— Это и есть та самая лампа бегущей волны?

Генерал-майор Стрельбицкий, который сидел напротив, подтвердил:

— Да, она родимая, как же ее трудно добывали.

Ивашутин на минутку поднял глаза на Стрельбицкого и опять стал разглядывать лампу. В ГРУ знали, их «большой шеф» технику любил. В молодости пока не попал в органы, начинал свой трудовой путь технарем — окончил железнодорожную, потом профессионально-техническую школу, работал на механическом заводе, служил в авиации, учился в Военно-воздушной академии им. Жуковского. С тех пор у него осталась тяга ко всему техническому. Он следил за новинками техники, разумеется, в первую очередь по линии ГРУ, и потому удивить его было не просто. Однако чувствовалось, что в этот раз Ивашутин немало подивился изобретению, которое держал в руках.

— И за вот эту, — он запнулся, видимо подбирая словечко покрепче, но только крякнул, не решаясь выругаться при подчиненном, — такие деньги.

Стрельбицкий понял это по-своему:

— Тогда, значит, товарищ генерал армии, обратно ее вернуть?

— Ты что, Стрельбицкий! Никаких обратно. Заплатим. Я дам команду.

Генерал Ивашутин выдвинул ящик стола, бережно положил туда лампу и так же осторожно задвинул ящик. И только тогда обратился к Владимиру Васильевичу.

— Ну, рассказывай, как там наш отстающий разведаппарат.

У Стрельбицкого вытянулось лицо. Ивашутин улыбнулся и успокоил атташе.

— Пошутил я, Владимир Васильевич, столько лет марокканский аппарат у нас плелся в хвосте, что теперь даже и не верится…

И действительно, тот, кто служил в управлении в конце 60-х — начале 70-х годов, помнят, как на партактивах, на совещаниях у начальника Главного разведуправления постоянно склоняли «марокканцев». Марокко, конечно, не Европа. Хотя, как сказал однажды король Хасан II, если бы не Геркулес, который прорыл Гибралтарский пролив, то и Марокко было бы европейской страной.

Начальника военной разведки Советского Союза волновали, разумеется, не королевские экзерсисы на мифологические темы, а вполне реальная деятельность разведаппарата, расположенного в столице Марокко — Рабате. Именно поэтому в 1976 году военным атташе в эту страну и был назначен полковник Владимир Стрельбицкий. Там за свою работу он получил орден «За службу Родине в Вооруженных Силах» II степени.

Уже через год, в 1977-м марроканский разведаппарат вышел на одно из первых мест в ГРУ. За этот год было добыто 60 ценных документов. За все предыдущие 20 лет существования разведаппарата в Москву поступило 80 ценных материалов. Ну как тут не задуматься о роли личности в истории.

В следующем году Стрельбицкий со своими сотрудниками вышел за пределы Марокко, у него появились агенты в США, Италии, Франции, Германии, Великобритании.

Благодаря выходу в третьи страны, были добыты десятки ценных документов, новейшие образцы техники и оружия. Один из таких образцов только что бережно положил в ящик своего стола начальник ГРУ генерал армии Петр Ивашутин.

…Время встречи начальника военной разведки и его резидента в Марокко подошло к концу. Ивашутин пожелал Стрельбицкому успехов. Завтра Владимир Васильевич должен был возвращаться к месту своей службы.

Восемь лет прослужил в Марокко Стрельбицкий. Здесь он получил звание генерал-майора. За это король Хасан II назвал его «марокканским генералом».

Вообще с присвоением звания у Стрельбицкого вышла занимательная история. Прежде он не верил ни в предсказания, ни в вещие сны, но то, что произошло с ним, хочешь не хочешь заставило поверить.

После очередной успешной спецоперации по добыванию новейших образцов техники руководством было принято решение — наградить марокканского резидента ГРУ. Но чем? У него уже с фронтовыми пять орденов. Осталось разве что к ордену «За службу Родине в Вооруженных Силах» I степени представить. Правда, в ту пору I степень давали тяжело, скупо, но начальники Стрельбицкого верили в успех дела. Ведь награждать и вправду было за что. Получил бы орден и стал полным кавалером.

И все-таки грызли сомнения. Решили подойти нестандартно и посоветоваться с самим героем. Тогда и задали вопрос: орден I степени или звание генерал-майора. Стрельбицкий, не задумываясь, выбрал генеральское звание.

Однако обещанного, как говорят, три года ждут. Да и не всегда дожидаются. Надеялся и Владимир Васильевич, но прошел месяц, другой, третий… Из Москвы никаких вестей.

И вот однажды снится ему сон. Утром заходит к нему в кабинет офицер резидентуры и вручает телеграмму. Стрельбицкий с удивлением спрашивает: «Почему ты, а не шифровальщик?» Тот улыбается: «Тут случай особый. Поздравляем, Владимир Васильевич, вам присвоено звание генерал-майора». И, действительно, утром у дверей аппарата военного атташе он встретил того же офицера и шифровальщика. Они и поздравили его первыми. Так Стрельбицкий стал «марокканским» генералом и поверил в вещие сны.

…В 1984 году закончилась последняя зарубежная командировка генерала Владимира Стрельбицкого. Ему было 63 года. В четырех странах — во Франции, Бельгии, Швейцарии и в Марокко он отработал 22 года. 14 из них военным атташе и руководителем разведаппарата.

Эту фотографию подарили мне несколько лет назад, когда я собирал материал для книги о нашей радиоэлектронной разведке. На ней — пятнадцать выпускников Ленинградской военной электротехнической академии имени С.М. Буденного. Молодые, красивые ребята в офицерских портупеях, в начищенных до блеска сапогах, с тремя кубиками в петлицах. Прекрасные светлые лица, спокойные, уверенные.

Царапнула сердце дата — лето 1941 года. Как-то сложились их судьбы? Ведь впереди большая, страшная война. Они прошли ее достойно, «от звонка до звонка», как говорят ветераны, потеряв одного из сокурсников. Он умер от тифа в 1944 году.

После победы двое из них сменили офицерский мундир на гражданский костюм, остальные остались в армии. Правда, следует оговориться: покинув армию, они все равно работали на нее, трудились в оборонной промышленности.

Семеро из двенадцати оставшихся в строю, стали генералами, остальные — полковниками. Но дело не только в высоких званиях. Их маленький, по армейским меркам, крошечный коллектив, одна академическая группа, или, по-военному, отделение, внес поистине огромный (не побоюсь этого слова) вклад в дело обороноспособности страны — в развитие радио— и космической разведки, средств радиоэлектронной борьбы, военно-промышленный комплекс и науку.

Достаточно сказать, что среди запечатленных на фото далекого 1941 года будущий создатель и первый начальник советской космической разведки, руководители радиоэлектронной разведки и службы специальной радиосвязи Главного разведывательного управления, наш резидент во Франции, потом начальник 1-го европейского управления ГРУ, видный ученый, заместитель генерального директора НПО «Торий» — заместитель директора НИИ «Титан» по научной работе, а также глава Государственной технической инспекции, заместитель начальника 8-го Главного управления КГБ СССР, командиры частей, преподаватели военных академий.

Они стали крупными организаторами, учеными, создателями новых видов вооружения. Их достижения отмечены Ленинскими и Государственными премиями, докторскими и кандидатскими званиями, высокими наградами родины, в том числе, и золотой звездой Героя Социалистического Труда. И это всего лишь одна учебная академическая группа!

Ну, разве это не журналистское счастье — нащупать поистине «золотую жилу» таких удивительных человеческих судеб. Впрочем, нащупать — это одно, а вот добраться до самой жилы, поверьте, совсем другое. Несколько лет ушло на встречи с еще здравствующими в ту пору ветеранами, их родственниками и коллегами, работу в архивах, переписку, сбор материалов и документов. Теперь осталось познакомить со всем этим богатством вас, дорогие читатели.

…Фашистские самолеты пикировали на эшелон. Когда они улетели, стало тихо-тихо, и только потом в эту тишь начали вплетаться приглушенные всхлипы женщин, плач детей, какие-то далекие и непонятные команды, гудок тепловоза.

К счастью, вагоны оказались целы, хоть и пробиты пулями, осколками, и уже через полчаса, погрузившись в них, эвакуированные продолжили путь.

Забравшись на верхнюю полку, Валерка долго смотрел в окно. Он вспоминал первый день войны, 22 июня 1941 года. Валерка Калинин встретил его в пионерском лагере под Ленинградом. День как день. Ничем особенным не запомнился. Летний, теплый, беззаботный. Слово «война» ему, четырнадцатилетнему пареньку, ровным счетом ничего не говорило. Разве что неожиданно закрылся пионерлагерь, да детей отправили в город.

В городе тоже как прежде — сонно и тихо. В пустой квартире Валерка бродил из угла в угол, не зная чем заняться. Мать с младшим братишкой уехали к родственникам в Магнитогорск, отец допоздна на работе.

Дом их стоял в самом центре Питера, на бывшей Почтамтской, теперь улица Союза Связи. Если выбежать из подъезда, через несколько минут ты уже на площади Исаакиевского собора, у Медного всадника. Рукой подать до набережной Невы, до Адмиралтейства. Школа, где учился Валерка, располагалась как раз напротив Мариинского театра, а во дворе консерватории, что по соседству, они с мальчишками играли в лапту.

Однако долго гонять в лапту не пришлось. Как-то вечером, придя с работы, отец устало сказал:

— Собирайся Валерка, завтра в дорогу.

— Это куда?

— В Магнитогорск, к матери.

Валерка ничего не понимал. Зачем ему ехать в какой-то далекий, неведомый Магнитогорск? Он знал: там живут его бабушка, тетя. Но здесь у него школа, друзья. Скоро вернутся мама со Стасиком. Он ждал, что папа все объяснит. Но отец в последние дни был угрюм и скуп на слова. Сказал только, что сформирован эшелон с эвакуированными из Питера и его знакомый присмотрит за Валеркой в дороге. А в Магнитогорске его встретит мама.

Валерка хотел что-то возразить, но отец только вздохнул:

— Делай, как я сказал. Потом все поймешь. Война, сынок.

Правоту отцовских слов он испытал уже на следующий день. Эшелон едва успел выехать за город, как от страшного воя немецких бомбардировщиков раскололось небо над головой, и народ с криком и плачем бросился из вагонов. Валерка помнит только, как лежал в придорожных кустах, закрывая голову руками.

…Мелькали перелески, деревни, реки… Валерка не замечал их. Он думал о своем. Кажется, теперь только понял, что означает еще недавно ничего не значащее слово «война». Хотя Валерка и предположить не мог — это только самое начало тяжкого, долгого, четырехлетнего пути. И на этом пути война у него будет своя, мальчишеская, юношеская. Она не будет свистеть пулями у виска. Но встретит голодом, уральскими лютыми морозами, заводским выстуженным цехом, пайкой стылого хлеба.

Но пока ничего этого не знал питерский подросток Валерка Калинин. Он побывал под первой в своей жизни бомбежкой, остался жив и ехал в далекий Магнитогорск к матери и маленькому брату.

Маршрут эшелона пролегал из Ленинграда через Свердловск, Челябинск и дальше на Магнитогорск. Много чего нагляделся за долгое путешествие Валерка. Но запомнилось главное — доброта людская, забота местных властей об эвакуированных. На всем пути следования эшелон, как правило, подавали к первой платформе. На перроне были развернуты полевые кухни, расставлены столы. Можно было поесть горячей пищи, покормить детей. И снова в дорогу.

Так он добрался до Магнитогорска. Их большая семья — бабушка по материнской линии, старшая сестра мамы, ее муж и они втроем — жила в двух маленьких комнатках. Валерка пошел в шестой класс.

Тяжело было с питанием. Голодно. Мама работать не могла, брату Стасику едва исполнилось четыре года. Это значит, что они могли рассчитывать только на так называемую иждивенческую карточку, которая оказалась крайне скудной.

Ранним утром, зимой, ходили Валерка с мамой к ресторану «Атач», выстаивали на морозе длинные очереди, чтобы купить несколько бутербродов. Но этого не хватало. Ситуация с продуктами становилась все сложнее. Посоветовавшись с мамой, он решил идти на работу, на завод. С 8 до 14 часов — смена в цеху, а с 16 до 22-х — уроки в школе.

Это давало ему право получать рабочую карточку, по которой выдавали 800 граммов хлеба.

Устроиться удалось на сеточный завод. Предприятие изготавливало сетку, которая использовалась в приборах для танков, самолетов, автотранспорта. Взяли поначалу в грузчики, потом перевели на должность электрика.

Зима 1941-го выдалась в Магнитогорске лютой. Морозы за 30 градусов. А он приехал из Питера в легкой курточке, в летних брюках. Думал в Магнитогорск ненадолго. К осени в Ленинград надеялся вернуться. Да вот не рассчитал.

Трудно сказать, сколько бы он протянул на морозе в своей одежонке, если бы на счастье не столкнулся в цеху с главным инженером завода. Тот удивился, глядя на мальчонку:

— Ты же замерзнешь…

Валерка только пожал плечами. Главный инженер подозвал кого-то из стоявших рядом, и приказал:

— Отведи мальца на склад, скажи, чтоб выдали ему фуфайку и ватные штаны.

Получив новое обмундирование, Валерка был счастлив. Трудился он добросовестно, а когда получил первую рабочую продовольственную карточку, мама сказала ему:

— Теперь ты настоящий рабочий, иди и сам получай хлеб.

Радостный, зажав в руке талоны, Валерка бросился в пункт раздачи. Получил. И так хотел есть, что пока шел домой, по крошечке, по кусочку отламывал от хлебной пайки. Опомнился уже у ворот дома. От 800 граммов не осталось ничего.

Что теперь делать? Чем кормить маму, младшего брата?

Переступив порог квартиры, он бросился к маме просить прощения, но та и сама все поняла. Она обняла сына, и в ее глазах заблестели слезы.

Этой же зимой ослабленный Валеркин организм дал сбой — он тяжело заболел. Несколько дней держалась высокая температура. Помогла соседка по квартире. Она работала в госпитале и втихую приносила заболевшему мальчишке лекарства. Позже мама признается, болезнь так накатила, что у нее бывали минуты отчаяния, и она порой теряла надежду на выздоровление сына.

Но Валерка победил, болезнь отступила. А там и спасительная весна подоспела. Теперь они с мамой ходили на колхозное поле, собирали оставшуюся с осени мерзлую картошку, перекручивали ее в мясорубке и делали котлеты. И еще долгое время Валерка мечтал не о конфетах или пирожных, а о простой печеной картошке.

Однако время шло, и весной 1943 года Валерка стал задумываться над своей дальнейшей судьбой. Вскоре он оканчивал 7-й класс. Надо было определяться. На заводе ему предлагали поступить в ФЗУ, получить рабочую профессию. Но он мечтал о море. С детства хотел стать моряком. И вот однажды, мама нашла в местной газете объявление: «Ленинградская военно-морская специальная средняя школа объявляет набор учащихся». У Валерки замерло сердце: «Ленинградская… военно-морская…»

Внизу стоял адрес школы: город Тара Омской области. Это потом, позже он узнает, что Тара — старинный русский город, с более чем 300-летней историей. Расположен в устье одноименной реки, впадающей в Иртыш. Долгие годы был форпостом русских владений в Сибири.

В царском наказе князю Андрею Елецкому говорилось: «… Итти город ставить вверх Иртыша на Тару-реку, где бы государю было впредь прибыльнее, чтобы пашню завести и Кучума царя истеснить и соль устроить…»

И пошли, и основали город. Именно сюда в начале войны была эвакуирована Ленинградская спецшкола. Валерий написал письмо: хочу стать курсантом вашей школы.

Осенью из Тары пришел вызов. Мама собрала в дорогу его нехитрые пожитки, родственники дали немного денег, и он отправился в путь.

На дворе уже стоял октябрь. Валерий с пересадкой добрался до Омска. А оттуда одна дорога — по реке. Да вот незадача, к тому времени на Иртыше уже закончилась навигация. Он метался по речному вокзалу, выяснял, как можно добраться до Тары, но все лишь разводили руками: опоздал же пароходом, сынок. К счастью, кто-то подсказал, что через несколько дней вниз по течению пойдет еще один, последний буксир с баржей. Проситесь, может, и возьмут вас.

Их уже было двое. Валерий здесь же на пристани встретил товарища, такого же, как и он, мальчишку, который ехал в ту же спецшколу.

Дни до отхода буксира они провели на железнодорожном вокзале. А потом уговорили капитана буксира взять их с собой. Глядя на них, маленьких, оборванных, голодных, капитан сглотнул застрявший в горле комок.

— Ну что ж, ребята, привыкайте к морской жизни. Удобств у нас нет. Вот прачечная, которая не работает, это и будет ваша каюта. Согласны?

«Каюта» была два метра в длину и метр в ширину. Но выбирать не приходилось. Разумеется, они с радостью согласились.

До Тары шли несколько дней. Команда и пассажиры буксира, как могли, подкармливали мальчишек. И вот, наконец, они добрались до пункта назначения.

Их приняли в школе, разместили, обули, одели. Правда, пока не в морскую форму, а в обычную армейскую — в бушлаты, шапки. В такой форме ходили восьмиклассники. А вот девятый класс уже щеголял в морских клешах, форменных рубашках и тельняшках. В казарме Валерке и его товарищу определили кровать, в столовой — трехразовое питание. Преподаватели вели математику, литературу, географию, историю и даже английский язык. Словом, можно было жить и учиться. Шла война, однако и тогда страна думала о своем будущем.

8-й класс спецшколы Валерий Калинин окончил в Таре. А летом 1944-го пришла команда: Ленинградскую военно-морскую спецшколу вернуть на родину, в Питер. Там на базе двух школ — Московской и Ленинградской создали военно-морское подготовительное училище.

В июле с первой группой курсантов, которые должны были подготовить возвращение и размещение всех воспитанников школы, Калинин приехал в Ленинград.

При подъезде к городу все прильнули к окнам вагонов. Вдоль железнодорожной насыпи вместо деревьев обугленные, изрубленные осколками и пулями стволы, воронки от бомб, заполненные водой. На местах деревень — почерневшие печные трубы. Все это говорило о жесточайших боях.

Прибывших курсантов отправили в баню, переодели в военно-морскую форму. Первый завтрак в столовой всех ошеломил. На столах — сахар, масло, белый хлеб. Они давно забыли, что существуют такие продукты.

А вскоре начались занятия. Преподавателями в училище служили боевые морские офицеры, которые по ранению ли, контузии не могли воевать во флоте. Начальником их курса был капитан-лейтенант, командир морского «охотника». Катер атаковали немецкие «мессеры», он получил тяжелейшую рану в спину. Поддерживаемый матросами, время от времени теряя сознание, капитан довел свой «охотник» до базы.

Возглавлял училище капитан 1-го ранга Авраамов, в прошлом офицер Российского императорского флота. Он пришел в Ленинград с легендарных Соловков, где командовал школой юнг.

Однако учеба учебой, но очень хотелось в город, в увольнение — увидеть родителей, брата. И вот пришел этот час — их отпустили в первое увольнение.

Курсант Калинин шел по родному городу и не узнавал его. До войны оживленный, теперь он был немноголюдным, в кассы кинотеатров нет очередей, городские трамваи ходят с большим интервалом.

К счастью, дом в котором они жили, не пострадал, но здание напротив полностью сгорело и зияло черными от копоти глазницами окон. Некоторые руины были закрыты большими щитами из фанеры, а вот рухнувший дом рядом с Музеем связи еще не успели закрыть фанерой.

Однако жизнь в городе быстро налаживалась. И ко времени окончания подготовительного училища в 1946 году Валерий замечал, что его родной Ленинград во многом обретал довоенный облик.

А ему в очередной раз предстояло покинуть Ленинград: получил назначение для продолжения учебы в Каспийское высшее военно-морское училище. Оно располагалось в Баку.

Четыре курсантских года — прекрасное время. Несмотря на трудность послевоенного периода, училище обладало всем необходимым для жизни, службы и обучения будущих морских офицеров. В десятке километров от Баку располагался их учебный городок: спальные и учебные корпуса, столовая, плац, спортгородок, бассейн, плавбаза для катеров и шлюпок училища.

Морские, специальные и общеобразовательные предметы преподавали опытные офицеры, подавляющее большинство из которых воевали на флоте.

Летом после окончания первого курса гардемарины проходили практику на боевых кораблях Каспийской военной флотилии, на старших курсах — на кораблях Черноморского флота.

Курсант Калинин не был отличником, но учился хорошо. Занимался спортом, боксом, плаванием, любил ходить под парусом.

Уже тогда, в курсантские годы, в нем пробилось, проросло неведомо откуда чувство любознательности, желания не с ходу принимать на веру, а задумываться над сутью происходящего и анализировать события, факты. Сомневаться, спорить, проверять. На этой почве со временем выкристаллизуется стержень калининского характера — обостренное чувство справедливости.

Судя по всему, именно любознательность толкнула его раскопать на дальних полках библиотеки училища книгу воспоминаний генерала Деникина. Как она попала туда и как сохранилась, неизвестно. К тому времени вся белогвардейская литература была многократно вычищена с полок библиотек. А уж о военных училищах и говорить не приходилось. И тем не менее курсант Калинин раскопал эту книгу и взял ее почитать. Ничего не подозревающая библиотекарша вписала в карточку гардемарина мемуары генерала.

А через несколько дней заместитель командира по политчасти на курсантском собрании возмущенно говорил:

— Есть у нас курсанты, которые по марксизму-ленинизму едва тянут, а вот интересуются антисоветской литературой, читают мемуары лидеров Белого движения.

Конечно, это была неправда. По марксизму-ленинизму Калинин тянул. Да еще как тянул. Иначе с него бы три шкуры спустили. Антисоветской литературой тоже не интересовался. Он был до мозга костей советским человеком. А вот Деникина хотелось почитать, любопытно. Как они жили, что думали, за какие идеалы воевали. Тут есть под чем поразмышлять. Вот оттого, видимо, замполиту и не понравилось его чтиво.

…Учеба в училище подходила к концу. Неожиданно на 4-м курсе Калинина на стажировку направили не на корабль, а в разведотдел Каспийской флотилии. Просидев там месяц, Валерий понял — дело труба. Он хотел попасть служить на подводную лодку, как минимум на надводный корабль, и на Северный флот. А тут — Каспийское «озеро», в лучшем случае Черное море, и постылая береговая служба. Хотя он оканчивал училище по первому разряду и имел право выбора.

Курсант Калинин обратился по команде к начальнику курса, потом к заместителю начальника училища. Его выслушали, но твердо дали понять — Север ему не светит. Что оставалось? Вот тогда и проявился калининский стержень. С ним поступали несправедливо, посчитал Валерий. И он решил не отступать. Сел и написал письмо самому товарищу Сталину.

До сих пор помнит его практически наизусть.

«Дорогой товарищ Сталин, — писал курсант Валерий Калинин. — Я заканчиваю военно-морское училище. Всю жизнь мечтал быть военным моряком, служить на подводных лодках. Но меня направляют на берег, в разведку. Мне бы очень этого не хотелось.

Я не прошу легкой службы. С удовольствием променяю курортное Черное море на суровый Северный флот, а берег на опасную профессию подводника.

Прошу рассмотреть мою просьбу и направить меня на Северный флот на подводные лодки».

Через две недели из Москвы в училище пришел ответ. Вместо Сталина письмо подписал военно-морской министр адмирал Юмашев. Дословно ответ адмирала Калинин не запомнил, но письмо было выдержанное, культурное, и смысл его состоял в следующем: министр считал, что служить Калинину надо там, где прикажет Родина.

А Родина направила лейтенанта в разведотдел Черноморского флота. В сентябре 1950 года он туда и прибыл. Начальник отдела кадров знал о письме к Сталину и постарался успокоить Валерия Петровича.

— Вы желаете служить на корабле? У нас в разведке есть плавсредства, и при первой возможности мы учтем вашу просьбу.

Кадровик сдержал свое слово. Через несколько месяцев лейтенант Калинин получил назначение командиром малого разведывательного корабля.

Корабль — обычная рыбацкая шхуна водоизмещением 100 тонн с экипажем в 10 человек, носила вполне мирное и даже какое-то ласкательное название «Маныч». Но задачи у «Маныча» были сугубо военные, и даже чрезвычайно острые и опасные — скрытая высадка разведывательно-диверсионных групп, а также агентов через так называемую «голубую границу» (границу, проходящую по морю) на побережье противника.

Так, по сути, сбылась мечта Валерия Калинина. Конечно, «Маныч» не подводная лодка, и Черное море не Северный Ледовитый океан, но что ж теперь сожалеть да горевать. Главное, у него любимая служба, корабль, море, а не душный кабинет на берегу.

Молодой командир с головой ушел в работу. Тренировочные походы, учения с пограничниками, воспитание и обучение экипажа — день был насыщен настоящим делом, морской разведывательной службой.

Осенью, когда море уже нередко штормит, во время учений в Крыму, Калинин и его экипаж получили приказ — осуществить высадку на берег разведывательно-диверсионной группы. Диверсантам предстояло углубиться на территорию условного противника, выйти в назначенную точку, доложить о своем местонахождении в разведотдел флота и продолжать работу по ранее намеченному плану.

Казалось бы, и для корабля обычное стандартное задание: на максимально возможное расстояние подойти к берегу, спустить надувные лодки, погрузить в них разведчиков… Но вмешалась погода. Уже с вечера море заштормило, а ко времени выхода «Маныча» шторм набрал силу в шесть баллов. В такую погоду не до высадки разведгруппы. Но начальник разведки Черноморского флота генерал-майор Намгаладзе «Маныч» не отозвал.

К счастью, ветер был с берега, осадка у шхуны незначительная, и Калинину удалось-таки отправить разведгруппу на берег. Диверсанты успешно высадились, обманули бдительных пограничников, которые на этих учениях работали против флотских, и уже через час шифровка ушла в штаб флота. Говорят, генерал Намгаладзе с гордостью докладывал начальнику штаба флота: вот, мол, при такой штормовой волне сумели высадить на берег разведгруппу.

Трудно сказать, так ли обстояло дело, или это просто флотская байка, но лейтенант Калинин, как командир корабля, постоянно бывал у легендарного начальника разведки флота. Служба обязывала. Ведь на те же обычные увольнительные записки для матросов следовало поставить печать. На корабле своей печати не было, она только у генерала. Что ж, как говорят во флоте, Валерий Петрович «гладил шнурки» и в штаб. В приемной обычно толпился флотский люд. Генерал был крут, по-грузински горяч, и потому, увидев Калинина, офицеры не раз просили лейтенанта: «Ты еще молодой, зайдешь, глянь, как там настроение у генерала». Заходил. А у генерала, как ни странно, всегда было хорошее настроение и доброе отношение к лейтенанту. Впрочем, говорят, далеко не всем везло.

Так вот, возвратившись с тех самых «штормовых» учений, командир «Маныча» задумался. Хорошо, конечно, что их не «ущучили» погранцы. Непогода помогла, да и везение конечно.

Шторм есть шторм, а если тихой ночью придется подходить к берегу? Да ведь его шхуну будет за пять верст слышно. Бум-бум, бум-бум… Дизель одним словом. Какая же тут скрытность?

Поделился своими сомнениями с другими офицерами. Те поглядели на него, как на чудака: «Ну ты даешь, Валера, до тебя ходили на этом дизельке и после тебя ходить будут. Ничего тут не изменишь. Ты командир, а не конструктор кораблей. Вот пусть они и ломают голову».

Однако Калинин не согласился с коллегами. «Пока конструкторы ломают голову, мы ее вовсе сломать можем. И сами погибнем и задачу не выполним», — решил он.

Что и говорить, рассуждал лейтенант правильно, только вот что дальше. Стал думать, как «утихомирить» дизель. И так прикидывал и этак. Ничего не получалось. «Тихим» он мог стать, только когда молчал, то есть не работал. Но однажды ночью пришла разгадка. Он конечно не вскочил с кровати с криком «Эврика!», а засел за бумаги. Рисовал, чертил, измерял, высчитывал, однако вскоре понял: его знаний для перестройки корабля маловато. Собрал свои записи, чертеж и двинул в технический отдел флота. Там его внимательно выслушали и… поддержали.

Вскоре «Маныч» имел две трубы — одна выходила наверх и «бухтела» на пять миль вокруг, а вторая была смонтирована таким образом, что выхлоп уходил ниже ватерлинии. Теперь при подходе к берегу «Маныч» «бухтел» в море. Так он стал самой «тихой» и скрытной посудиной разведотдела Черноморского флота.

На нем лейтенант Калинин прослужил полтора года. Летом 1953-го его назначили командиром разведывательного корабля «Аргун». Тоже переоборудованное рыболовецкое судно, но уже водоизмещением 500 тонн, с экипажем в 50 человек. Две трети из которых составляли специалисты радио— и радиотехнической разведки.

Здесь служба была иная. «Аргун» надолго уходил в море. «Слушали» главного противника — 6-й флот США. Работали так же по Турции, как члену НАТО и союзнику Америки.

За одну из таких спецопераций командир разведывательного корабля «Аргун» старший лейтенант Калинин получил ценный и очень памятный подарок от командующего флотом — охотничье ружье.

А задача состояла в следующем — вскрыть систему турецких радиолокационных станций ближнего обнаружения.

Вышли ночью. Передвигались в нейтральных водах. Разумеется на противоположном берегу включались радиолокационные станции. Но это были турецкие станции дальнего действия. Они «Аргун» не интересовали. В то же время срабатывала соответствующая аппаратура на корабле. И «Аргун» ложился лево на борт, форсированно шел в сторону берега. Через некоторое время включались станции ближнего действия противника. А собственно этого и добивались наши моряки. Корабль вновь уходил в нейтральные воды.

Через некоторое время «Аргун» повторял свой маневр. Так всю ночь маневрировал он, то приближаясь к турецкому берегу, то уходя от него. Задачу свою экипаж выполнил, за что командир и получил столь достойную награду.

Однако самая сложная разведывательная операция у командира «Аргуна» была еще впереди. За эти годы у Валерия Калинина случалось всякое. Служба есть служба. Однажды в тумане едва не выскочил на болгарский берег и в рыбацких сетях застревал, но все, что произошло с ним «в походе на Зонгулдаг», не может даже близко сравниться с предыдущими самыми трудными и опасными заданиями.

Операция проводилась днем. На море штиль, видимость, как говорят моряки, «миллион на миллион». «Аргун» поднял пятизначный семафор по международному коду. Правда, даже самому опытному моряку вряд ли удалось бы разобраться в том, что семафорил корабль.

«Аргун» на полному ходу входит в территориальные воды Турции и следует курсом на Зонгулдаг. Операторы слушают эфир. Но тревоги нет, в радиосетях тишина.

На корабле в это время находится несколько офицеров из штаба флота. Кто-то пытается подсказать командиру, мол, право на борт. Но Калинин пусть и старший лейтенант, но командир. Значит, только вперед!

Сегодня, спустя более чем полвека, капитан 1-го ранга Валерий Петрович Калинин считает, что это была авантюра молодого командира корабля. Ведь навстречу ему могли выслать торпедные катера, поднять авиацию. А если бы заглох двигатель…

Однако, когда я задаю вопрос, как с расстояния в 12 морских миль нейтральных вод сфотографировать турецкий берег, чтобы на нем разглядеть орудийные установки (а именно такая задача стояла перед командиром «Аргуна»), он не находит ответа. Выходит, Калинин нашел единственное решение в сложившейся обстановке. Пусть и авантюрное.

…В приборы уже хорошо виден турецкий берег. На набережной прогуливаются люди. И вдруг двигатель корабля глохнет. «Аргун» по инерции идет в сторону турецкой базы.

Командир срочно вызывает механика на мостик.

— Что с двигателем?

— Да мы вот решили проверить…

— Ты видишь, — указал Калинин на приближающийся турецкий берег.

Механик взглянул вперед, побледнел и кубарем скатился вниз. В следующую минуту двигатель пытаются запустить. Несколько хлопков… и тишина. «Ху-ху-ху» — и вновь тишина. И наконец с третьего раза машина «схватила». Сразу звучит команда: «Право на борт!», и «Аргун» уходит в сторону моря.

Вспоминая об этом случае, Валерий Петрович сказал: «Знаете, мы все храбры, пока сидим в теплом и светлом кабинете и рассказываем подчиненным, как смело надо себя вести в бою. А тут не бой, мирное время, но чужая натовская база впереди. И что будет если тебя захватят?…

Я видел лица некоторых штабных офицеров. Вспоминать не хочется…»

…А фотографии турецкого берега получились отличные. Целый фотоальбом. Правда, на этот раз командира корабля «Аргун» старшего лейтенанта Валерия Калинина подарком не наградили. Но справедливости ради надо сказать, уже через несколько месяцев пригласили на беседу с представителем ГРУ, который приехал из Москвы. А летом следующего 1954 года пришел вызов для сдачи экзаменов в Военно-дипломатическую академию. И это было самым большим подарком.

Экзамены Калинин сдал успешно. Его зачислили в группу с японским языком. Откровенно говоря, Валерий Петрович не готов был к такому повороту в судьбе. Как-то не видел он себя в Японии. Всю жизнь с рождения провел в европейской части и на Восток не стремился. Словом, не лежала душа. Другой бы и виду не подал. Главное, в академию поступил, а остальное, как говорят, стерпится — слюбится. Полюбил бы и Японию, ее язык, культуру. Как, впрочем, это происходило со многими.

Но Калинин осторожничать не стал. Посчитал, что лучше сразу разрубить этот «гордиев узел». Хотя и понимал, последствия могут быть непредсказуемые. Дай волю — многие захотят работать в Риме, Париже, Лондоне, а кто поедет на Восток, в Африку? Все это понимал Валерий Петрович и тем не менее к начальнику курса пошел.

А начальником курса у них был генерал Иван Алексеевич Суслопаров. Тот самый Суслопаров, военный атташе во Франции, резидент советской военной разведки. 21 июня он передаст в Москву сообщение Леопольда Треппера: «Командование вермахта закончило переброску своих войск на советскую границу, которые завтра, 22 июня 1941 года внезапно нападут на Советский Союз…» Сталин оставил на этой телеграмме резолюцию: «Эта информация является английской провокацией. Разузнайте, кто автор этой провокации, и накажите его». Ни Треппера, ни Суслопарова наказать не успели: началась война.

В 1945 году Суслопаров, как представитель советских вооруженных сил при штабе Верховного Главнокомандующего союзными войсками во Франции генерала Д. Эйзенхауэра, поставит свою подпись на акте о безоговорочной капитуляции фашистской Германии. Через два дня акт о безоговорочной капитуляции от нашей страны подпишет маршал Георгий Константинович Жуков, а процедуру в Реймсе союзники договорятся считать предварительной.

Сталин не простит Суслопарову той подписи, и вскоре из генерал-лейтенанта Иван Алексеевич станет генерал-майором.

После войны Суслопарова назначат начальником курса Военно-дипломатической академии.

И вот теперь первокурсник Валерий Калинин постучал в дверь его кабинета. Генерал принял слушателя, предложил присесть. Валерий Петрович сразу «взял быка за рога».

— Товарищ генерал, я попал в группу с японским языком. Суслопаров кивнул: он сам отобрал Калинина в эту группу.

— Но мне не очень бы хотелось изучать японский язык.

— Почему? — удивился начальник курса.

— Мне же после окончания академии придется в Японию ехать?

— Разумеется…

— Но посмотрите, какой я большой — Калинин для убедительности встал. — Во мне росту метр восемьдесят пять, а японцы-то маленькие. Как я буду с ними работать?

Суслопаров слушал молча и только улыбался. Когда «высотные» аргументы Калинина иссякли, генерал спросил:

— Стало быть, ты японский язык учить не хочешь? Я правильно понял?

— Так точно…

— А что хочешь?

Калинин замялся, но потом решил идти до конца.

Мне кажется, я немножко похож на француза. Париж бы мне в самый раз подошел. Так что готов учить французский.

Трудно сказать, что творилось в эту минуту в душе Ивана Алексеевича, однако на его лице не дрогнула ни одна мышца.

— Вот что, товарищ старший лейтенант, — сказал тихо генерал, — идите в группу. Отныне будете учить турецкий язык.

Калинин, как и положено по уставу, ответил: «Есть!» и четыре года упорно осваивал турецкий. Однако судьба сыграла с ним злую шутку — в последующие 23 года службы в военной стратегической разведке ему не пришлось вымолвить ни слова по-турецки.

Но это будет потом. А пока — учеба в академии. Он учился с охотой. Особенно нравилось то, что главное внимание уделялось специальным предметам. Вот к примеру, двусторонние занятия с учебной группой сотрудников наружного наблюдения КГБ. Военным разведчикам ставилась задача грамотно оторваться от «наружки» и провести встречу с агентом. Но «топтуны» из комитета госбезопасности тоже были не лыком шиты, так что занятия проходили, как теперь принято говорить, в реальном режиме.

В академии существовал культ физкультуры и спорта. Хорошая спортивная база способствовала этому.

С первого курса Валерий Петрович увлекался игрой в теннис, сам того не подозревая, как кстати окажется, его увлечение уже через несколько лет, когда он окончит академию и поедет служить в Грецию.

Но почему в Грецию? Он готовится к работе в Турции. Но обстоятельства порой сильнее нашего желания.

А случилось это так. В августе 1958 года капитан-лейтенант Калинин окончил Военно-дипломатическую академию с отличием и после отпуска прибыл в кадры ГРУ. Увы, после рассмотрения его кандидатуры выяснилось — вакантных должностей в Турции нет.

Ему предложили ехать в Грецию, старшим инженером отделения «Совфрахта» в Пирее. Началась подготовка, сначала на базе Главного разведуправления, потом непосредственно в объединении «Совфрахт».

В октябре 1959 года, вместе с женой и сыном Валерий Петрович вылетел в Грецию. В Москве уже лежал снег, мороз, а Афины — встретили их теплой солнечной погодой.

В первые месяцы молодому сотруднику предстояло ознакомиться со своими обязанностями в отделении «Совфрахта», а так же изучить обстановку в Афинах, в Пирее, и в дальнейшем зарекомендовать себя знающим, грамотным работником на «крышевой» должности. Это необходимо, в первую очередь, для решения разведывательных задач, чтобы у контрразведки не возникло подозрений о принадлежности Калинина к спецслужбам.

Освоить непростые обязанности сотрудника «Совфрахта» Валерию Петровичу удалось в достаточно короткие сроки. Уже на втором году работы ему было доверено самостоятельное фрахтование иностранных судов, или как говорят моряки, «иностранного тоннажа», под советские внешнеторговые грузы.

В своей компетентности и профессионализме Калинину удалось убедить не только местную контрразведку, но и коллег по компании, кадровые органы. По окончании командировки ему предложили перейти в центральный аппарат «Совфрахта». Валерий Петрович был польщен и поблагодарил за предложение, но… неожиданно для всех отказался. Чем сильно удивил своих ничего не подозревающих коллег.

Но это будет потом, а сейчас изучение оперативной обстановки в Афинах и Пирее показало, что для установления полезных знакомств можно использовать несколько мест.

Первое — общество дружбы Греция — США. Там работали курсы английского языка. Почему бы не совместить полезное с приятным — подтянуть язык, и заодно обрести новых знакомых, решил молодой разведчик. Курсы вели американские преподаватели, в культурных мероприятиях участвовали дипломаты посольства США.

Второе — Королевский яхт-клуб. И хотя у капитан-лейтенанта Калинина никогда не было, да и не могло быть яхты, тем не менее он умел ходить под парусом, и уроки бывалых моряков из Каспийского военно-морского училища помнил хорошо. Но это скорее перспективная задача. Дело в том, что президентом клуба состоял сам крон-принц, а членами — люди из высшего общества страны и пробиться туда простому инженеру из «Совфрахта» не просто.

Поэтому сначала Валерий Петрович решил попасть на курсы английского языка. Это казалось самым достижимым. Но увы, он просчитался. Администрация общества Греция — США почему-то не желала видеть на занятиях советского гражданина. Сразу стало ясно: подобное решение было принято спецслужбами США. В те годы влияние американцев в Греции было достаточно велико.

Оставалось третье и, пожалуй, самое важное место — Королевский теннисный клуб. Здесь все прошло значительно успешнее. Один из тренеров проверил уровень мастерства Валерия Петровича, остался им доволен и порекомендовал партнера для тренировок. Так он стал членом клуба. Здесь не только играли в теннис, но вместе с женами проводили праздники, отмечали знаменательные даты.

Разумеется, нашу резидентуру интересовали прежде всего американцы. А как раз таки они и были самыми активными игроками этого элитарного клуба.

Здесь на одном из кортов и познакомился Калинин с офицером ВВС США. Несмотря на то что американский офицер был старше Валерия, они сошлись, познакомились поближе. Калинин, увы, не мог позвать к себе в гости американца, он жил в скромной однокомнатной квартире, а вот тот приглашал на свою двухэтажную виллу. Однажды, собравшись с женами, они беседовали, пили виски, слушали музыку. Подполковник неожиданно предложил:

— Поедем с нами, пообедаем вместе.

Калинины согласились.

Так советский военный разведчик с супругой оказался на американской военно-воздушной базе. Американские знакомые проводили их в столовую. Пообедали. К счастью, все закончилось благополучно.

Утром пришлось доложить обо всем резиденту и пережить несколько неприятных минут. Действительно, если бы проверили документы и спросили: что на базе ВВС США делают советские? А если бы устроили провокацию? Бывало ведь и такое. Теперь Валерий Петрович понимает: он допустил ошибку. Но, как говорят в народе, не ошибается тот, кто ничего не делает. Кто-то посчитает, что поход на американскую базу был просто непродуманным и спонтанным. А кто-то задаст закономерный вопрос: стоило ли рисковать? И наверное, будут правы.

Но ничто не проходит бесследно. Отрицательный опыт — тоже опыт. И в другой раз он будет тоже рисковать, только продуманно.

Летом 1963 года в Швеции арестуют крупного и очень ценного агента ГРУ полковника Стигга Венерстрема. Разразится громкий скандал, который спровоцирует новую волну антисоветской шпиономании. На пике этой кампании руководство в Москве примет решение: в целях безопасности офицеров зарубежных резидентур встречи с агентами отменить.

Приказ есть приказ. Ему ли, офицеру военной разведки, объяснять, что означает приказ. Но обстоятельства складывались таким образом, что если он не выйдет на встречу с агентом, то может потерять не только ценный информационный материал, но и самого агента. У того сложится мнение, особенно на волне шпиономании, что их связь засекла контрразведка и ради собственной безопасности Калинин бросил его, спасая собственную шкуру. Агент по заданию резидентуры должен был выехать в командировку в другую страну и ждал передачи денег. На этой встрече он также собирался передать ценные материалы.

Но если он пойдет на встречу, то нарушит приказ. Не дай бог, об этом узнают в Центре. Валерий Петрович понимал, что ждет его в этом случае.

И все-таки взвесив все «за» и «против», Калинин вышел на встречу, предприняв повышенные меры безопасности, передал деньги, получил информационные материалы, поддержал агента. А в телеграмме в Москву слегка слукавил, мол, об указаниях Центра не знал, поскольку был в отъезде. Кто теперь возьмет на себя смелость рассудить, прав ли был Калинин или не прав? Разведка — дело тонкое…

Надо отметить, что работа в «Совфрахте» давала широкие возможности для обретения перспективных связей. Судовладельцы Греции были богатыми и влиятельными людьми, их рекомендации, появление вместе с ними на различного рода мероприятиях, придавало молодому работнику советской компании солидный общественный вес.

Достаточно сказать, что Валерию Петровичу посчастливилось познакомиться с влиятельной супружеской парой. Супруга была фрейлиной королевы. Это дало возможность бывать на приемах, которые проводил королевский двор.

Через греческих судовладельцев Калинину удалось стать членом авторитетного «Пропеллер Клаба», в который входили сотрудники американской миссии военной и экономической помощи Греции. Так он попал на бизнес-ланч, на котором выступал сенатор Эдвард Кеннеди, брат президента США. Его сообщение было посвящено роли 6-го флота США в Средиземном море. Разумеется, информация о выступлении Кеннеди была доложена в Центр.

Остается только добавить, что в результате всех этих мероприятий удалось решить главную задачу — провести вербовку ценного агента, источника секретной информации по НАТО.

Кстати говоря, после этой вербовки в очередной приезд в Москву на докладе у начальника управления генерал-лейтенанта Алексея Коновалова, Валерий Калинин спросил, какие документы брать у агента в первую очередь.

Опытный разведчик Коновалов дал предметный урок молодому сотруднику. Ответ был достаточно простым, но запомнился на долгие годы.

— У вашего агента есть сейф, — улыбнулся генерал. — На верхней полке лежат совершенно секретные материалы, на средней секретные, на нижней — для служебного пользования. Начинайте с верхней полки, а мы в Центре разберемся, что с ними делать.

…В сентябре 1963 года закончилась командировка Валерия Калинина в Грецию, и он возвратился в Москву. Возвратился и не узнал родное Главное разведуправление. Обстановка в управлениях, отделах тревожная, нервная. Разоблачен предатель Пеньковский. Составлялись «черные списки» тех, кто знал предателя — учился с ним в Военно-дипломатической академии, служил в Турции, был знаком по его командировкам в зарубежных аппаратах, в Комитете по науке и технике. В тот год, конечно, никого не арестовали, 1937-й ушел в небытие, но десятки офицеров были уволены из разведки.

Валерий Петрович мог тоже оказаться в их числе. Нет, он не учился и не служил с Пеньковским, но перед отъездом в Грецию проходил подготовку по одной из дисциплин — оперативному использованию автотранспорта. И надо же, как на грех, в их группе старшим был заносчивый и высокомерный, тогда еще никому неизвестный, полковник Пеньковский. Он вряд ли запомнил молодого капитан-лейтенанта Калинина, да только кто бы стал в этом разбираться. Но, судя по всему, до их автомобильной группы проверяющие не добрались. Валерий Петрович, разумеется, держал язык за зубами.

После такой чистки в восточном управлении практически не осталось офицеров со знанием турецкого языка. Вот тогда в кадрах и вспомнили о Калинине. Из 1-го европейского управления он был переведен в восточное управление, на турецкий участок. Только через три года Валерий Петрович вернется в свое 1-е управление на швейцарский участок и займется женевской резидентурой.

Три года Калинин проработал в центральном аппарате, и в 1966 году ему предложили убыть в длительную командировку в Бельгию. Штаб-квартира НАТО переехала из Парижа в Брюссель, и, естественно, советская военная разведка отреагировала на это событие. Командование ГРУ приняло решение укрепить состав брюссельской резидентуры. Запросили визу. Однако Калинину было отказано. Судя по всему, американцы помнили его еще по Греции, и им очень не хотелось, чтобы этот энергичный «дипломат» обосновался под боком у главного НАТОвского штаба.

Что ж, отказ есть отказ. Пришлось продолжить работу в Центре. Однако он верил, наступит и его время вновь выехать за рубеж и заняться «живой» оперативной работой.

Но ему вновь не повезло. На Западе вышла книга Баррона о КГБ, в которой автор зачислил Валерия Калинина в сотрудники Комитета госбезопасности.

К большому сожалению, эта книга стала настольной для отдела кадров ГРУ. Теперь офицеры, названные в книге, считались не перспективными, поскольку были «засвечены» и принадлежность их к разведке установлена. И это якобы создавало условия для их компрометации.

Более того, нередко они слышали упреки, мол, за рубежом работали недостаточно скрытно, конспиративно, вот и «засветились».

Что можно сказать по этому поводу? Подобные рассуждения были по меньшей мере странными. Откровенно говоря, выяснить принадлежность к разведке того или иного сотрудника посольства, торгпредства или какой-либо другой организации, работающей в стране пребывания, не так уж и сложно. Жизнь и организация деятельности офицеров разведки, работающих «под крышей», обусловлена несколькими устойчивыми признаками. И о них прекрасно известно местной и американской контрразведке.

Прежде всего офицер назначается на должность, которую занимал его предшественник. А он уже мог быть известен КРО как сотрудник спецслужбы. Тут, разумеется, возможны варианты. Представили, что на сей раз разведчик занял иную «крышевую» должность. Сделать это не просто, но спецслужбам вполне по силам. Но остается еще несколько признаков, по которым КРО вычисляет разведчиков.

В ту пору «крышевики» старались в первый же год приобрести автомобили. Служебные машины для рядовых сотрудников выделялись крайне скупо, а без авто за границей работа разведчика просто невозможна. Опять же они имели возможность пригласить «нужного» иностранца в ресторан. Обычные посольские или торгпредовские служащие такой роскоши позволить себе не могли.

Вечером, в конце рабочего дня, когда все покидают посольство, офицеры разведки, как правило, остаются там или приезжают из других офисов. Им надо написать отчет, встретиться с резидентом.

Так что и без подсказки Баррона контрразведка, думается, знала своих «клиентов». Более того, с горечью надо признать, что американские спецслужбы умело использовали подозрительно болезненное отношение руководства разведки к появлению фамилий наших сотрудников в иностранной прессе. Таким образом, американцы компрометировали наиболее активных, энергичных, и доставлявших им много хлопот советских офицеров.

Словом, в таких условиях ждать близкого выезда за границу не приходилось. Калинин упорно работал на своем швейцарском участке, осваивал французский язык и, несмотря ни на что, готовился к будущей командировке.

Это время наступало еще через три года, в 1969-м. Судьба Калинина была решена. Работать предстояло на своем «родном участке», в нейтральной Швейцарии, в Женеве, в представительстве СССР при ООН и других международных организациях.

Руководство военной разведки придавало работе швейцарской резидентуры большое значение. Хотя, казалось, чем может заинтересовать Советский Союз эта маленькая, нейтральная страна. Она не входила ни в какие военные и политические союзы, на ее территории не размещались НАТОвские объекты и штабы. Все так. Но в Женеве располагалось множество различных международных организаций — отделения Организации Объединенных Наций, Международная организация труда, Всемирная организация здравоохранения, Международная организация Красного Креста и другие. Кроме того, в Женеве постоянно проходили многочисленные международные конференции и форумы, промышленные выставки. Город был центром проведения как официальных, так и неофициальных консультаций по политическим и экономическим вопросам. Это создавало благоприятные возможности для ведения разведки с территории Швейцарии третьих стран, и в первую очередь, стран НАТО.

Здесь располагались также издательства и представительства ведущих западных и американских журналов, освещавших оборонную политику США, стран НАТО, публиковавших информацию по крупным западноевропейским фирмам, производящим вооружение и военную электронику.

Такое уникальное положение Женевы в конфигурации политических, экономических и военных организаций давало возможность нашей разведке уделить особое внимание добыванию научно-технической документации, образцов военной техники для советского ВПК.

Забот и хлопот хватало. Приходилось работать как по «крышевой должности» в качестве второго секретаря представительства, так и по оперативной линии. Калинин курировал несколько организаций — Комитет по стандартизации, Международный союз электроники, Всемирную организацию интеллектуальной собственности. Сам напросился потрудиться в Комитете по разоружению.

В обязанности Калинина входила встреча советских делегаций, прибывших в Женеву, информирование главы делегации о всех изменениях и проблемах в международной организации, позиции руководства и ее членов по обсуждаемым вопросам. Разумеется, Валерий Петрович принимал самое непосредственное участие в заседаниях на правах члена советской делегации.

Вся эта работа помогала легендированию разведывательной деятельности.

Так, участие в протокольных мероприятиях и контакты с членами делегаций позволяли устанавливать Калинину знакомство с потенциально интересными для разведки людьми и поддерживать с ними связь на официальной основе.

В отличие от технических организаций, среди членов комитета по разоружению, и особенно в американской делегации по СНВ, доминировали сотрудники спецслужб. Особенно это чувствовалось во время приемов. Если Калинин заводил разговор с кем-то из членов делегации, рядом тут же появлялся «третий лишний».

Сотрудники американских спецслужб таким образом не только старались обеспечить безопасность членов делегации, но и активно работали против советских дипломатов, пытаясь склонить их к сотрудничеству. Не избежал такого «подхода» и Калинин.

Однажды на встрече во Дворце наций, в перерыве между заседаниями, в кафетерии, к столику, за которым находился Калинин, подсел американский дипломат. Они знали друг друга, встречались не впервые, более того, американец был известен в резидентуре как работник ЦРУ. Именно поэтому подобного поворота в общении советский разведчик не мог предположить. Американец напрямую предложил Калинину установить более тесные контакты. «Мне нужна определенная информация, — сказал он. — Оплата — сто тысяч долларов. Сами понимаете, это довольно крупная сумма».

Валерий Петрович согласился: сумма действительно большая. Но в Москве с такими деньгами делать нечего, да он и не нуждается в них. «В свою очередь у меня встречное предложение, — ответил Калинин. — Плачу вам ту же сумму за сотрудничество со мной. Сами сказали — сумма серьезная, на нее купите виллу на берегу Атлантики, ну или шикарную квартиру в Нью-Йорке. По рукам!»

Судя по перекошенной физиономии, предложение американцу не понравилось. Не допив кофе, он встал и покинул зал.

Потом в ходе анализа этого случая в резидентуре разведчики пришли к выводу, что никаких компрометирующих материалов на Калинина у американцев нет, и это был лишь пробный шар, авось, русский клюнет. Не клюнул. Больше американец с Калининым не заговаривал.

Женева была поистине перекрестком тех самых дорог, где неожиданно можно было добыть информацию стратегического характера. Так, один из руководителей европейского отделения влиятельного американского журнала, добрый знакомый Калинина, представил его одному из достаточно крупных деятелей демократической партии. Тот прилетел по делам в Женеву.

Беседа сложилась удачно, судачили все больше о делах политических. Господин демократ сказал, что в американском политическом истеблишменте зреет недовольство политикой президента Никсона и что тот в ближайшем будущем может сложить свои полномочия.

Калинин не замедлил предположить, что в этом случае пост президента США займет вице-президент. Но американец не согласился. Он сказал, что в силу некоторых обстоятельств нынешний вице-президент уйдет раньше Никсона. А его место займет Форд. Он и станет следующим президентом США.

Это было весьма интересное и неожиданное суждение, и Валерию Петровичу оно показалось несколько фантастичным. Разумеется, Калинин доложил о разговоре резиденту. Вместе посмеялись над странным пророчеством американца. Каково же было их удивление, когда пророчество сбылось.

Такова Женева. Из ее коридоров вполне можно было следить за перипетиями американской политической кухни. Были бы источники.

И такие источники существовали. К сожалению, о них пока рано говорить, но можно лишь отметить, что на связи у Калинина находились агенты в представительствах некоторых американских и германских компаний в Цюрихе, производящих военную продукцию. На юге страны, в Лугано, были установлены тесные контакты с представителями итальянских фирм, производящих аппаратуру связи для стран НАТО.

В Базеле в ближайшем окружении главы чехословацкой эмиграции в Швейцарии тоже работал наш человек. Он давал информацию о планах и действиях эмиграции после ввода наших войск в Чехословакию в 1968 году.

Калинину так же был передан на связь один из наших источников — посол иностранного государства. Разница в положении Валерия Петровича и его информатора оказалась весьма существенной: он — 2-й секретарь, тот — полномочный представитель.

Встречи приходилось проводить в городе, на конспиративной квартире. А это требовало немало времени. Информация носила устный характер, а встречи — форму длительных бесед.

Вскоре у них установились дружеские отношения и посол откровенно делился информацией по интересующим Центр вопросам.

Однажды, когда посол уезжал в отпуск на Родину по указанию резидента Валерий Петрович должен был провести с ним внеочередную встречу, чтобы передать агенту вознаграждение.

На маршруте движения Калинин заметил подозрительную машину. Проверка не оставила сомнений: это был автомобиль наружного наблюдения контрразведки. Срывать встречу не хотелось, тем более что прежде он дал понять агенту: руководство готовит для него подарок.

Контрразведчики находились в малолитражном автомобиле «фольксваген», а у Калинина «под седлом» был мощный «форд». Город он знал хорошо, и ему не составило труда оторваться от слежки и провести встречу.

После возвращения и доклада резидент оценил действия Калинина как неверные. Он считал, что в сложившейся обстановке надо было отказаться от встречи. «Контрразведка не простит тебе побега», — заключил в конце разговора резидент.

Так и случилось. На следующий день, с утра, у ворот дома, где жил Калинин, дежурила машина «контриков». Они плотно «водили» его целую неделю, таким образом выключив из оперативной работы. Пришлось отложить встречи с агентами, тем более с выездами в другие города.

Психологическое напряжение — постоянный спутник разведчика. Вот, к примеру, тайниковые операции, которые часто приходилось проводить Калинину. Ценные агенты ГРУ приезжали в Женеву, и закладывали свою информацию в небольших контейнерах в тайники. По разработанной системе они ставили сигнал о закладке и номере тайника.

Задача Калинина состояла в том, чтобы найти сигнал в установленном месте и с соблюдением чрезвычайных мер предосторожности найти тайник, изъять контейнер, доставить его в резидентуру. Срывов в проведении операций не было.

Задания Центра могли быть разными, порою самыми неожиданными, и казалось бы, далекими от разведзадач ГРУ. Такую весьма оригинальную задачу пришлось решать и Валерию Петровичу. А состояла она в том, чтобы под прикрытием легенды изучить банковскую систему Швейцарии. Пришлось познакомиться поближе с одним из директоров швейцарского банка. В ходе дружеского общения удалось выяснить многие вопросы: порядок открытия номерного счета, перевода денег в другие страны.

Директор признался, что он может открыть номерной счет, но должен знать лицо, его открывающего, финансовые возможности, источник наличия денег, семейное положение, недвижимость, страховку, финансовое состояние жены и детей, и даже посещает ли этот человек церковь.

Новый знакомый заверил Калинина, что это данные конфиденциальны и их будет знать только он, директор банка. К тому же все финансовые операции будут осуществляться анонимно, под присвоенным номером.

Удалось так же выяснить, что в некоторые страны денежные средства могут переводиться без указания отправителя и предъявления документов. Кстати говоря, эта возможность будет использована Калининым для перевода денег людям, живущим в западных странах.

Оперативное задание не прошло даром. Калинин настолько заинтересовался швейцарской банковской системой, долго работал над сбором материала, что вскоре почувствовал: готов засесть за диссертацию по этой проблеме.

В 1972 году тема его диссертации была представлена в один из институтов Академии наук СССР. Однако планам Валерия Петровича не суждено было сбыться.

В октябре 1973 года он прибыл в Москву и получил назначение в центральный аппарат ГРУ старшим швейцарского участка. На диссертацию просто не хватило времени.

О том, насколько удачна оказалась работа военного разведчика Валерия Калинина в Швейцарии, говорит высокая награда, которой он удостоился после возвращения в Советский Союз из длительной командировки. Ему был вручен орден Красного Знамени. Награждение состоялось в ноябре 1973 года.

Служба в разведке имеет одну специфическую особенность: нередко прошлое — давнее или не такое далекое возвращается к сотруднику словно бумеранг. Чаще этот бумеранг приносит неприятности и больно бьет по авторитету и карьере офицера.

Нечто подобное пережил в августе 1976 года и капитана 1-го ранга Валерий Калинин. Он был уже начальником направления в Центре, и резидентура в Женеве напрямую замыкалась на него. Да и сам он отдал этой резидентуре почти пять лет своей жизни, и потому считал ее родной.

Пришло сообщение, которого, откровенно говоря, не ждал никто. В Швейцарии арестовали начальника ПВО страны бригадного генерала Жан Луи Жанмера. Его обвиняли в шпионаже в пользу Советского Союза, якобы он передал нашей разведке мобилизационные планы, сведения о дислокации швейцарских вооруженных сил.

Обвинение было столь нелепым, что поначалу никто не хотел верить в него. Да, многие, кто работал в стране, знали генерала Жанмера, как впрочем и других генералов и офицеров швейцарской армии. Швейцария — маленькая страна, и армия у нее такая же. Военная разведка Советского Союза никогда не работала против этой страны. О каких сведениях по дислокации частей могла идти речь. Они были известны давно и всем. Зачем Жанмеру было их продавать, да и кто бы их купил?

И тем не менее военный трибунал города Лозанны приговорил Жанмера к 18 годам тюремного заключения.

Здесь, в Советском Союзе всем было ясно — это грубая провокация, направленная на обострение советско-швейцарских отношений, на создание атмосферы вражды и ненависти к советским официальным учреждениям в Швейцарии.

В прессе Запада развернулась настоящая антисоветская вакханалия вокруг дела Жанмера. Обычно разведки, в том числе и советская, старались не комментировать подобные события. Но тут руководство ГРУ приняло беспрецедентное решение — ответить в прессе и проинформировать советскую и международную общественность о том, что генерал Жанмер никогда не сотрудничал с нашей военной разведкой и не передавал какие-либо документы.

Идея подобного ответа принадлежала Валерию Петровичу Калинину. Ему удалось убедить руководство сначала управления, а потом и Главного управления снять печать молчания и заявить, что в Швейцарии проходит судилище над невинным человеком. Были подготовлены статьи, разоблачающие антисоветскую подоплеку «дела Жанмера» и доказывающие его невиновность. АПН по своим каналам разослало эти материалы в зарубежные страны. В феврале 1977 года в «Литературной газете» также была опубликована статья «Что скрывается за «делом Жанмера».

«В ходе развернувшейся кампании, — писал автор, — было сделано все, чтобы убедить общественность: невозможное — возможно. В качестве доказательства приводился такой (единственный) факт: Жанмер в 1962–1964 годах был знаком с советским военным атташе полковником Денисенко, встречался с ним на приемах в посольстве, а также вне посольства, в кафе, например, оба полковника (Жанмер тогда еще не был генералом) сидели за столиком вместе со своими женами, а иногда полковники даже заходили друг к другу в гости».

Сегодня, почти через полвека после тех событий, подобные обвинения читать по меньшей мере смешно. Наверное, современный молодой человек, пусть в России или Швейцарии, даже не поймет, о чем идет речь. Ну, встречались, сидели за столиком в кафе, гостили друг у друга. Какое же в том преступление?

Оказывается, в те годы подобного было достаточно, чтобы обвинить генерала в шпионаже.

Остается добавить, что главными уликами, представленными на процессе, оказались «подарки» Денисенко Жанмеру (надо думать, за его «шпионскую деятельность») — рекламные проспекты Москвы и Ленинграда (где генерал никогда не был), этикетки от русской водки и запонки, предположительно советского производства. Ну что тут скажешь? Оторопь берет. И эти господа нас учили демократии?!

Подобные вопросы задавал себе и военный разведчик Калинин. И не мог смолчать. Существовала и другая точка зрения: как всегда, не высовываться. Мол, о чем тут говорить: швейцарцы, судя по всему с чьей-то подачи, обвинили своего генерала и посадили в тюрьму. Что нам до генерала Жанмера? Плюют в нашу сторону? Да, не впервой. Привычные уже.

Но Валерий Петрович рассуждал совсем по-другому. Да, было тут и за державу обидно, но главное, искренне жаль человека, который попал под каток «холодной войны» только за то, что посмел по-доброму относиться к нашей стране и общаться с советским военным атташе.

…Вообще 1977 год был богатым на события. В конце года командование ГРУ приняло решение вновь направить Калинина в Швейцарию, уже в качестве руководителя разведаппарата. Он прошел все согласования и в начале следующего 1978-го был представлен на выездную комиссию. Однако случилось непредвиденное. Ему сообщили, что в Женеву поедет другой офицер.

Откровенно говоря, ситуация сложилась далеко не ординарная. Калинин понимал: подбор кандидатур на должность резидента — дело архиважное. Решение принимается руководством военной разведки, и если в одночасье все переменилось, стало быть, вмешался кто-то посильнее и повыше. Но кто?

Ответ нашелся достаточно быстро, когда Калинин узнал фамилию офицера, которому предстояло занять его место в Женеве. Звали его Борисом Александровым. Личность в ГРУ известная, только не своими делами, а родством с помощником генерального секретаря ЦК КПСС — Александровым.

В разведку он пришел из отдела административных органов ЦК, об оперативной работе мало что знал. За рубеж не выезжал. По характеру был груб и деспотичен, среди подчиненных не терпел людей самостоятельных и инициативных. Однако, зная его родство с помощником генсека, в ГРУ Александрова терпели.

Словом, Калинина сняли с планируемого выезда в Женеву и резидентом туда отправился генерал Борис Александров.

Потом началось самое интересное. Валерий Петрович Калинин вспоминает об этом так.

«Начнем с того, что в ту пору в женевской резидентуре проходил службу капитан Резун. Резидент Александров превратил Резуна в адъютанты. Тот развозил его жену по магазинам, в туристические поездки по стране.

После напряженной службы в центральном аппарате ГРУ работа в Госкомитете была намного спокойнее и размереннее. Появилось свободное время. И Валерий Петрович возвратился к своей излюбленной теме, которой он занимался уже не первый год. Это была тема первопричин внезапного нападения Германии на Советской Союз.

А начиналось все с того, что в конце 70-х годов вырос интерес наших писателей к деятельности советских разведчиков в годы Великой Отечественной войны. Они выходили на руководителей разведки, чтобы получить доступ к архивным материалам. Юлиан Семенов, Василий Ардаматский побывали у начальника ГРУ генерала Ивашутина и получили разрешение на работу с архивными документами.

Однако, прежде чем допустить писателей в святая святых разведки, Ивашутин дал команду подобрать несколько оперативных дел и изучить их самим. Материалы следовало подвергнуть тщательному анализу и в конечном итоге уяснить, что можно открыть на сегодняшний день, а о чем говорить пока рано. А поскольку писателям собирались вручить дела в основном европейских разидентур времен войны, то заниматься ими пришлось Валерию Калинину.

Вот тогда он впервые окунулся в мир великих разведчиков-нелегалов, работавших в Европе перед войной и в войну, — Шандора Радо, Леопольд Треппера, Урсулы Кучински, Константина Ефремова. О некоторых он только слышал, имена других вообще были неизвестны ему. Сотни страниц архивных документов: справки, доклады, радиограммы, переписка с Центром, — и все из первых рук, без налета предвзятости, желания «подправить» историю, партийного пресса, идеологической цензуры. Он понял, сколь бесценны эти материалы. Однако не знал, не мог предположить, что видит их в первый и в последний раз.

Теперь, когда появилось время, Калинин решил вернуться к той теме. Возникла идея написать диссертацию на тему: «О причинах внезапного нападения Германии на Советский Союз и значение внезапности в ракетно-ядерный век».

Для начала на имеющемся уже материале подготовил статью для журнала «Военная мысль». Как раз приближался 1981 год, 40-я годовщина начала Великой Отечественной войны. Казалось бы, такая статья будет к месту. Однако не тут-то было, заместитель начальника Главного политического управления генерал Волкогонов наложил свою резолюцию: «Не время».

«Отказ от публикации статьи в журнале, — вспоминает Валерий Петрович Калинин, — еще раз утвердили меня в том, сколь важно довести дело до конца и разобраться в истинных причинах внезапного нападения. И если по каким-то причинам этого нельзя сделать через открытые печатные издания, то написание закрытой диссертации, в первую очередь для офицеров военной разведки, слушателей Военно-дипломатической академии, представлялось мне правильным и полезным».

Полковнику Александру Ерохину всегда везло на предателей. Так уж распорядилась судьба. Иному разведчику достаточно одного изменника, чтобы затрещала по швам карьера и служба. А вот Александр Иванович оказался крепким орешком.

Трещали судьбы тех, кто сдавал Ерохина. А он продолжал служить Отечеству. Коли не было возможности работать на Западе, он ехал на Восток, из Европы перебирался в Африку, потом появлялся на охваченных войной Балканах.

С Генкой Сметаниным они учились в одной роте в Казанском суворовском, потом на разведывательном факультете Киевского высшего общевойскового училища. Правда, американцам он продался позже, но это не меняет сути дела.

Заместитель резидента КГБ Олег Гордиевский сдал Ерохина в Лондоне, и его в составе группы советских дипломатов выслали из Великобритании на родину.

Когда арестовали «дедушку Полякова», как звали между собой начальника факультета слушатели Военно-дипломатической академии, стало ясно — личные дела завтрашних выпускников генерал тщательно перефотографировал и отправил хозяевам за океан. В картотеке ЦРУ значилось и досье слушателя 3-го факультета капитана Александра Ерохина.

После такой двойной гордиевско-поляковской сдачи, путь в Европу ему был заказан. А он, собственно, и не собирался туда.

В 1988 году Александр Иванович уехал в далекую Африку, и право же, имел все основания рассчитывать, что судьба будет к нему более благосклонна. Ан нет. В Аддис-Абебе ему противостояли не только американцы и их западные друзья англичане, но и свои, «соседи». Впрочем, предателя Александра Запорожского, офицера резидентуры КГБ трудно назвать своим, но Ерохину от этого было не легче. Первые подозрения о том, что полковник госбезопасности двурушник, появились только в конце 90-х годов, а выманить его из США и арестовать удалось и вовсе в 1999 году. А в Аддис-Абебе Запорожский, что называется, был «кум королю и сват министру». Активность Ерохина страсть как не нравилась местным ЦРУшникам, и они руками Запорожского всячески старались подставить ножку офицеру ГРУ. Впрочем, об этом мы поговорим позже и подробнее.

И даже тогда, когда полковник Александр Ерохин уволился в запас из Вооруженных Сил России, его догнало «счастливое известие». Оказалось, что и здесь в Центре, когда он возвращался из длительных командировок и работал в отделе кадров Главного разведывательного управления, рядом с ним находился предатель полковник Сергей Скрипаль. Он был агентом английской МИ-6.

Право же, неприятно об этом вспоминать. Но, как говорят, слов из песни не выбросишь. Сметанин, Гордиевский, Поляков, Запорожский, Скрипаль. Все они на протяжении полутора десятков лет сообщили своим хозяевам, что есть такой советский военный разведчик Александр Ерохин. Разумеется, не об одном Ерохине писали. Но неизменно в этих списках возникал он. И что самое досадное для врагов наших, пытались они убрать Александра Ивановича с дороги, да видать не судьба. Пять длительных зарубежных командировок. Десять лет работы в кризисных районах планеты, там, где шла война. А он, к счастью, жив, здоров и, как говорили прежде, «готов к труду и обороне».

Что ж получается, полковнику Ерохину все нипочем, и он этакий супершпион? Признаюсь сразу, таких слов Александру Ивановичу я не говорил, и подобных вопросов не задавал. Человек он скромный и порядочный, и с такой оценкой вряд ли бы согласился. Однако все, что я коротко поведал о нем, сущая правда.

Но тогда кто же он, Александр Иванович Ерохин? В меру своих сил и способностей я расскажу об этом интересном человеке. Насколько это возможно, разумеется. А вы уж судите сами.

Роду-племени Ерохин рабоче-крестьянского. Его отец Иван Родионович и мама Евдокия Романовна всю жизнь честно трудились, чтобы поднять троих детей — двоих сыновей и дочь.

Отец, фронтовой водитель, прошел всю войну, что называется, от звонка до звонка. На своей машине на передовую возил боеприпасы, а с передовой забирал раненых лошадей. В тылу их потом выхаживали и ставили в строй. Бойцы любили своих коней, берегли и, зачастую, погрузив в кузов машины, просили: «Ты уж, Родионыч, довези лошадок до лазарета, постарайся». И Родионыч старался.

Сашка в семье был младшим. Брат и сестра родились до войны, а он появился на свет в 1949 году. «Поскребыш», как говорили тогда.

После восьмого класса с друзьями по школе Александр сговорился махнуть в мореходку. Так бы оно и вышло, да отец неожиданно запротестовал. И тогда, недолго печалясь, они уехали в Казань, поступать в суворовское военное училище. Один из дружков не прошел медицинскую комиссию, другой завалил экзамен, Сашка тоже не блистал знаниями, но сдал все предметы, и его зачислили. Впервые на экзаменах почувствовал: это не их средняя школа. Требования высокие.

Первые же месяцы в суворовском дали о себе знать. Казарма, жесткая дисциплина, учебная нагрузка. И, откровенно говоря, Сашка растерялся. Написал письмо домой, жаловался на тяготы и просил отца забрать его домой. Отец не откликнулся, а вот мама приехала. Поселилась в гостинице и каждый день встречалась с сыном… Она смогла найти слова, чтобы поддержать своего пятнадцатилетнего «поскребыша», заставить поверить в себя.

Евдокия Романовна уехала через неделю, а вскоре от Александра стали приходить совсем иные весточки, не слезные и жалостливые, а деловые и спокойные. Нет, он не скрывал трудностей, признавался, как тяжело дается ему, например, химия. Но чтобы освоить ее, записался в химический кружок, и теперь ему все больше нравится предмет, который Александр не жаловал в родной школе.

Читать он любил еще до суворовского училища, но теперь этого оказалось мало. Как разобраться в литературном произведении, осмыслить его, изложить суть устно и на бумаге. У них был прекрасный преподаватель литературы майор Олесь. Он сам писал стихи, являлся членом Союза писателей, вел литературную студию. Ерохин попросился в студию, его приняли.

На втором, а тем более на третьем курсе, в родительский дом все чаще стали приходить письма, в которых Сашка признавался, что ему нравится английский язык и он много времени проводит в лингафонном кабинете. И это действительно было так. К выпуску из училища Ерохин почувствовал настоящий «вкус» к иностранному языку. Он даже поделился с ротным командиром своим желанием и дальше продолжать освоение языка.

Офицер, выслушав своего воспитанника, озадаченно сказал:

— Знаешь, Александр, в Военный институт иностранных языков нам вряд ли получится тебя направить. Сам понимаешь… А вот на разведфакультет в Киевское общевойсковое вполне. Там язык изучают крепко.

Так оно и случилось. В 1967 году суворовец Ерохин стал курсантом. Учился он хорошо, английский язык совершенствовал, а перед выпуском к ним приехали два полковника. Как позже узнал Александр, один из них был из отдела кадров, другой из оперативного управления ГРУ. Они отбирали ребят в спецназовские бригады, в подразделения радиотехнической разведки. но нескольким выпускникам было приказано явиться непосредственно в центральный офис Главного разведуправления в Москве. Среди них оказался и лейтенант Ерохин.

После бесед в нескольких кабинетах Александру сказали: будешь готовится к командировке за рубеж. Он был приятно удивлен, поскольку слышал, якобы за границу посылают только женатых. Выходит, для него сделали исключение. Однако на всякий случай решил уточнить.

— Как не женат? — удивились кадровики и, перелистав его личное дело, доподлинно убедились в собственном просчете.

— Ладно, — сказали они. — Найдем вам место и дело, а там жизнь покажет.

Год Ерохин отслужил в одной из частей в Подмосковье, а потом его направили на центральные курсы усовершенствования офицеров разведки. Ко времени окончания курсов Александр женился.

— Вот теперь совсем другое дело, — признались в отделе кадров, — собирайтесь в Германию во Франкфурт-на-Майне. Вы назначены переводчиком в советскую миссию связи при главкоме сухопутных войск США в Европе.

Итак, Франкфурт-на-Майне. На окраине этого крупнейшего города Германии и разместилась советская миссия связи при главнокомандующем сухопутными войсками США в Европе.

Небольшая территория, обнесенная забором. Несколько коттеджей, где жили офицеры миссии с семьями, административное здание, гараж на несколько автомобилей. Вот, пожалуй, и все. Дети только дошкольного возраста, поскольку учиться негде. До советского посольства далеко, на машине без малого шесть часов, даже по прекрасным немецким автобанам.

Почему миссию связи расквартировали именно здесь, история об этом умалчивает. Скорее всего, потому, что штаб сухопутных войск США размещался в Гейдельберге, всего в 100 км. Сравнительно недалеко, но и не рядом, чтобы не мозолили глаза.

С тех пор как начальник штаба советских оккупационных войск в Германии генерал-полковник Малинин и заместитель главнокомандующего группой американских войск в Европе генерал-лейтенант Хюбнер подписали соглашение о создании военных миссий связи, прошло более четверти века. Главными задачами миссий являлось поддержание постоянной связи между соответствующими военачальниками и штабами, представление своих командований в группировках союзнических войск. Офицеры миссий должны были первыми приступать к разрешению спорных вопросов и проблем, возникающих между союзниками.

Поначалу так оно и было. Однако холодная война, создание НАТО внесли свои серьезные изменения в деятельность миссий связи. Стало заметно повышаться внимание к войскам недавних союзников. В докладах командованию значительно вырос удельный вес разведывательной информации. Военные миссии превращались в разведывательные центры.

Официально они не имели права этим заниматься. Но жизнь, обстановка диктовали свои правила.

Лейтенант Ерохин приехал в миссию на должность переводчика. Разумеется, он занимался переводами. Но чаще всего делал это, когда одевал наушники, включал аппаратуру радиоперехвата и слушал эфир. Нередко его перехваты доходили до ушей самого высокого начальства в штабе Группы советских войск в Германии. И тогда его вызывали в Вюнсдорф. Так было, когда он «поймал» разговор двух американских полковников, один из которых подробно докладывал о предстоящих учениях. Как выяснилось, на учения собирались пригласить наблюдателей из Советского Союза. Это стало новостью для штаба ГСВГ. Двое суток Ерохин готовил доклад начальнику разведки на основе своего радиоперехвата.

Однако чаще всего двух молодых лейтенантов-переводчиков использовали на выездах. Так, в служебный «опель» садилось трое — водитель-сержант, старший офицер миссии в звании майор — подполковник и переводчик — лейтенант Ерохин.

Александр Иванович до сих пор помнит ежегодные учения НАТО в Европе «Рифоджер». Проходили они, как правило, в сентябре. Каждое из них имело собственное название и номер. В них принимали участие не только вооруженные силы США, но и Британии, Нидерландов, Бельгии. Регулярно привлекались и подразделения бундесвера.

Такие маневры наши «миссионеры» упустить не могли.

«Рифоджер» — это учения не только для них, но и для нас, — рассказывает Александр Ерохин. — Приходилось много работать. Всю военную структуру контролировали: куда идут, где разворачиваются. Мы обычно знали районы развертывания натовцев и выходили туда другими дорогами. Конечно, в ходе этих рейдов бывало всякое: приходилось на «опеле» уходить от преследования по танковой директрисе.

С тех пор я и полюбил «опели». Потом только и покупал эти машины. Что тут скажешь, это как первая любовь».

Возражать было бесполезно. Да он и не собирался возражать. Понимал: прошло всего несколько лет со времени вооруженного конфликта на острове Даманский и страна укрепляла советско-китайскую границу, требовались офицеры со знанием китайского языка. Особенно в них нуждалась разведка.

После окончания академии капитана Ерохина направили для дальнейшего прохождения службы в разведцентр Среднеазиатского военного округа, в Алма-Ату. Как всякий молодой сотрудник, он рвался заняться оперативной работой, а ему поручили какое-то весьма странное задание — пожить в одном кунге с китайцем. Именно пожить, пообщаться. Вербовать его не приказывали. Он был давно завербован и провел в Китае десять лет. Только что вернулся в Советский Союз. Теперь его проверял Комитет госбезопасности.

У этого китайца оказалась трагическая судьба. После событий на острове Даманский наша военная разведка забросила на сопредельную территорию двух агентов. Их взяли в Китае через сутки. Осудили, дали по десять лет тюрьмы. Сидели они в камерах-одиночках.

Длинными вечерами китаец рассказывал Александру свои истории тюремного сидельца.

— Как же вы с ума не сошли? — однажды спросил Ерохин.

Китаец горько усмехнулся.

— Мне давали читать цитатники Мао Цзэдуна. Вот такое чтение. Оно и спасло.

Потом Александр Иванович часто возвращался в мыслях и воспоминаниях к тому агенту-китайцу. Пока он сидел в тюрьме, у него умерла жена, а у товарища по несчастью супруга попросту его не дождалась, вышла замуж за другого. У нее давно другая семья, дети.

Вроде бы никто конкретно и не виноват. Так сложились обстоятельства. Умело сработала контрразведка. Такое случается. И тем не менее…

Изломанная судьба агента-китайца навсегда поселилась в сердце Ерохина. Возможно с этого и надо начинать службу в разведке. Выпускникам академии, которым завтра предстоит работать с агентами, полезно пообщаться с ними сегодня. Особенно с такими, как этот китаец, несчастными, проваленными, отсидевшими на нарах не один год. Весьма полезная была бы стажировка для офицеров. Во всяком случае, для Ерохина она оказалась именно такой.

…В 1981 году майора Александра Ерохина отозвали в Москву. К тому времени наши войска активно разворачивались в Афганистане, и ему поручили комплектование разведорганов и подразделений специального назначения для отправки «за речку».

Три года он честно комплектовал органы, занимался их проблемами, делами, заботами, но, откровенно говоря, мечтал вырваться на оперативную работу. Начальство хоть и с неохотой, однако пошло навстречу. После соответствующей подготовки его направили сотрудником аппарата военно-воздушного атташе в Великобритании. Шел 1984 год.

В этом году сотрудник лондонской резидентуры КГБ полковник Олег Гордиевский стал заместителем руководителя разведаппрата. Впрочем, «соседские» назначения не очень интересовали Александра Ерохина. У него своих забот полон рот. Первый год пребывания в Лондоне — это в основном изучение города, знакомство с контрразведывательной обстановкой, выполнение пока не сложных заданий. Хотелось с первых шагов основательно настроиться на длительную работу. Ведь британская командировка — второй его выезд за рубеж, и Александр Иванович чувствовал в себе силы и желание принести пользу Отечеству. И это были не высокие слова.

А в это время Гордиевский уже назначен исполняющим обязанности резидента КГБ в Великобритании. Потом его якобы, перед утверждением в должности резидента, вызвали в Москву. Там, почувствовав опасность, с помощью своих английских хозяев, он бежал из СССР. А осенью 1985 года, используя информацию предателя, правительство Великобритании объявило персонами нон-грата 31 работника советского диппредставительства и выслало их из страны. Среди них, конечно же, были сотрудники КГБ и ГРУ, работающие под дипломатическим прикрытием.

И хотя Ерохин приехал в Лондон всего год назад, Гордиевский не забыл и его. Александр Иванович возвратился в Москву и вновь предстал перед светлыми очами начальника управления кадров генерал-лейтенанта Изотова. Тот, увидев Ерохина, поморщился:

— Я же тебе говорил, не надо ехать к этим лицемерам. Нет, ты поехал. Впрочем, стол твой не занят, садись работай.

И вновь три года кабинетной деятельности. Да, нужной, необходимой, но кабинетной. Когда стало невмоготу, вновь попросился в командировку. Начальник управления развел руками.

— Александр Иванович, сам понимаешь, ты в списке Гордиевского. Путь в Европу тебе заказан.

— А я и не прошусь в Европу…

— Тогда что тебе предложить? На войну поедешь?

— На какую?

— Там, где эфиопы с эритрейцами воюют.

— То есть в Аддис-Абебу?

— Да, найдем тебе место в аппарате нашего главного военного советника.

Ерохин вздохнул. Прикрытие так себе, лучше бы устроиться под крыло военного атташе в его аппарате, но там мест не было. И он согласился.

Эфиопия — удивительная страна. Во многом к ней применимы эпитеты: «самая, самая» и «единственная».

«Страна людей с обожженными солнцем лицами», как называли ее греки и римляне, являет собой самую древнюю государственность на Африканском континенте. Она единственная традиционно христианская страна в Африке.

Государство Эфиопия самое большое по численности населения и единственное среди африканцев, которое не было никогда и никем колонизировано.

А еще она самая высокогорная страна Черного континента, родина кофе и предков «солнца русской поэзии» Пушкина.

Все это Александр Ерохин знал и прежде, еще раз повторил при подготовке к командировке, а теперь ему предстояло познакомиться с Эфиопией на практике.

На дворе стоял 1988 год. Центральная власть, возглавляемая Менгисту Хайле Мариамом, боролась с сепаратистами. Страну преследовали жестокие засухи. Во время голода 1983–1984 годов погибло около миллиона человек.

Задачу вывести Эфиопию из феодального общества в социализм, выполнить так и не удалось. Попытки коллективизации сельского хозяйства привели к его дальнейшей деградации и упадку. Ситуация осложнилась из-за обнищания большей части крестьянства.

Советский Союз оказывал большую экономическую помощь Эфиопии. Нашими специалистами были построены крупный нефтеперерабатывающий завод, четыре нефтебазы, тепловая и гидроэлектростанции, предприятие по сборке тракторов, фитопатологическая лаборатория, политехнический институт, несколько профтехучилищ.

Советские геологи провели комплекс разведочных работ и выявили месторождение золота, танталовых руд, газа. В учебных заведениях СССР получили высшее и среднее специальное образование более 20 тысяч эфиопов. Активно развивалось военное и военно-техническое сотрудничество.

Вложив огромные средства в эту страну, руководство Советского Союза естественно желало знать истинное положение дел в Эфиопии, состояние экономики, ход боевых действий в борьбе с сепаратистами, умение добиться стабилизации обстановки.

Именно поэтому полковнику Ерохину поручили найти ценный источник информации и заняться его разработкой. Такой источник вскоре был найден. Им оказался высокопоставленный офицер Генерального штаба, полковник. Он занимался вопросами тылового обеспечения армии.

«Благодаря этому агенту, — вспоминает Александр Иванович, — мы имели постоянную и самую свежую информацию об обстановке на фронте: куда переместилась линия соприкосновения, какие боестолкновения произошли, сколько конкретно танков, бронетранспортеров потеряно.

Докладывал источник и о том, что происходит в Министерстве обороны, в Генштабе. Он ведь присутствовал на различных совещаниях, служебных заседаниях.

…Командировка в Асмару, во 2-ю революционную армию, у Александра Ерохина заканчивалась 15 мая 1989 года. В этот день он собирался убыть на самолете в Аддис-Абебу. Беспокоило одно: оставались кое-какие незавершенные дела. И он решил задержаться еще на денек, как говорят, «занести хвосты».

С раннего утра следующего дня Александр Иванович усердно занимался «хвостами», а когда часов в одиннадцать рядом с их штабным домиком бухнула пушка БМП, он понял: революция, то бишь военные переворот, о котором так долго говорили в Аддис-Абебе, начался.

Откровенно говоря, это не было новостью для Ерохина. В армии зрело недовольство центральной властью. И данные о том, что готовится выступление военных, приходили из разных источников. Один из западных информаторов сообщил об этом Александру Ивановичу еще неделю назад. Неизвестен был только день и час. И, судя по всему, он настал.

Как выяснилось позже, путч начался в столице. Когда Менгисту Хайле Мариам убыл с рабочим визитом в Германскую Демократическую Республику, заговорщики собрались в Генеральном штабе. Министр обороны отказался поддержать заговорщиков, и его тут же застрелили.

Кстати говоря, первой о начавшемся перевороте военному атташе Луговому сообщила жена Ерохина Татьяна Алексеевна. Она с дочерью Анной из окна квартиры увидела, как от президентского дворца в сторону здания Министерства обороны спускалась колонна танков.

Мятежников поддержал командующий 2-й революционной армией Демиссис Булто.

Вскоре путч в Аддис-Абебе был подавлен, но командарм-два сдаваться не собирался. Более того, он желал двинуть свою армию на столицу и свергнуть режим Менгисту.

Военных советников, которые располагались в Асмаре, разделили на три группы. В штабе армии оставили десяток человек во главе с советником командующего армией генералом В. Красноштаном. Среди них оказался и полковник Ерохин.

Впрочем, он беспокоился не столько о себе, сколько о жене и дочери. Ведь дом, где жила его семья в Аддис-Абебе, располагался рядом со зданием Министерства обороны, а окна квартиры выходили во двор военного ведомства. Узнав, что здание Минобороны окружили танки, разволновался. Но, оказалось, зря. Как только началось движение войск, семьи вывезли в посольство.

Когда стало известно о выступлении военных, генерал Красноштан встретился с командующим армией Булто. Тот приказал советским советникам не выходить за территорию штаба. Им выделялась автомашина, и один раз в день в сопровождении дежурного офицера они могли выезжать за продуктами. Красноштан, конечно же, попросил уточнить, долго ли их будут держать взаперти. «Пока не возьму столицу», — ответил командарм. «А когда планируете взять?» — «Года через полтора-два».

Что ж, весьма заманчивая перспектива. Командировка в Асмару у Александра Ивановича могла затянуться.

Однако наполеоновским планам командарма Булто не суждено было сбыться. Правда, это станет известно примерно через час. А сейчас выстрелила пушка боевой машины пехоты, стоявшей у КПП штаба, а в ответ… Все, что получили штабные офицеры в ответ, заставило советников упасть на пол и прижаться к стене их здания. С той стороны ударили автоматы, крупнокалиберные пулеметы, гранатометы. Штабные домики тоже стали огрызаться огнем.

Советники понимали, чем грозит им желание верных правительству частей подавить путчистов. В горячке боя их могли запросто расстрелять или забросать гранатами. Как, впрочем, на их глазах забросали гранатами соседнее здание.

Генерал Красноштан приказал оружие не применять до последнего. Если уж эфиопы ворвутся к ним в комнату и начнут стрельбу, открывать огонь в ответ.

Однако Ерохин являлся не просто советником, он был разведчиком. К счастью, командарм оставил им радиостанцию, и Александр Иванович успел передать в Аддис-Абебу две шифрограммы — одну в начале боя, другую в конце.

«В ходе штурма, — вспоминает полковник Ерохин, — уничтожили всех, кто оказал сопротивление. Одиннадцать генералов и старших офицеров во главе с командармом расстреляли и трупы выложили перед входом».

Командировка Ерохина закончилась через три дня. Их вывезли из Асмары самолетом.

Потом начались жестокие репрессии. Контрразведка Менгисту Хайле Мариама вылавливала, пытала и расстреливала каждого, кто мог быть причастен к попытке переворота. Более 600 генералов и старших офицеров погибло в застенках.

Изменилось и отношение к нашим советникам. Таким образом собственные провалы Менгисту пытался переложить на чужие плечи.

Командировка в Эфиопию для полковника Александра Ерохина завершилась в 1991 году. По итогам работы он был награжден орденом, а жена получила благодарность от министра обороны и ценный подарок.

Три года в воюющей Эфиопии дались не просто, но в последующем принесли свои плоды. Теперь полковник Ерохин считался специалистом по кризисным районам. А в кризисах, как известно, никогда недостатка не было.

Уже летом 1993 года несколько групп боевиков численностью до 250 человек, действуя одновременно с таджикской и афганской территории, напали на 12-ю заставу Московского погранотряда. Костью в горле у бандитов была эта застава. Расположенная на одном из ключевых участков таджико-афганской границы, она препятствовала засылке бандгрупп и переброске наркотиков.

Пограничники приняли неравный бой. Под прикрытием массированного огня минометов, горных орудий, гранатометов и стрелкового оружия бандиты непрерывно атаковали заставу. Через несколько часов тяжелого боя большинство пограничников погибли, остальные были ранены и контужены.

Оставшиеся в живых 18 человек во главе с лейтенантом Андреем Мерзликиным с боем вырвались из окружения.

Когда застава была очищена от боевиков, перед прибывшими предстала страшная картина: в окопах, на территории лежали тела 22 защитников 12-й заставы и троих военнослужащих 201-й дивизии.

Бандиты потеряли до 70 человек. Часть трупов они унесли с собой. Тела 35 террористов были оставлены вблизи заставы.

Трагедия 12-й погранзаставы потрясла Россию. Подобного не должно было повториться. В Таджикистан срочно вылетели несколько групп специалистов Министерства обороны. В составе одной из них ожидаемо оказался полковник Александр Ерохин. Ибо одной из важнейших задач было укрепление органов разведки.

Александр Иванович работал в тесном контакте с начальником разведки группы пограничных войск России в республике Таджикистан полковником Ромасом Янкаускасом. По агентурным данным пограничников, бандиты на сопредельной афганской территории вновь сосредотачивали силы для очередного удара.

Янкаускас попросил помочь. Агентурные данные следовало проверить другими видами разведки. Авиаторы подняли самолеты, однако они оказались бесполезны. Государственную границу с Афганистаном нельзя было нарушать, а пролет вдоль границы ничего не дал. Могла сработать только космическая разведка. Когда ее данные передали Янкаускасу, он искренне поблагодарил коллег из Министерства обороны. А для Ерохина самым радостным стало известие о том, что бандитам так и не удалось провести еще одну вылазку.

Три месяца находился в командировке в Таджикистане Александр Ерохин. Возвратился в Москву 4 октября, включил телевизор… А там танки бьют прямой наводкой по зданию Верховного Совета. «Да что ж такое, — подумал он тогда, — хотел домой вернуться, а попал из огня да в полымя, с войны на войну».

Выходит, что судьба сделала очередной зигзаг, и теперь война стала частью его жизни. То, что случилось дальше, стало лишь подтверждением этой мысли. В следующем году полковника Ерохина командируют на Балканы, в Белград. Приедет он туда в качестве старшего помощника военного атташе России.

Острый межэтнический конфликт на территории Боснии и Герцеговины продолжался. Постоянно приходили сообщения о боевых действиях. Александр Иванович до сих пор помнит фрагменты шифрограмм, которые направляла белградская резидентура в Центр.

«С 1 по 3 ноября 1994 года хорватские войска принимали участие в операции Цинцар в районе Купреса».

Майор Михаил Коноваленко шел по улице. Он возвращался к себе домой в служебную квартиру. Стоял прекрасный летний день, и настроение у офицера было под стать погоде. Жена послала его в магазин, купить молока, хлеба, сыра, и он, затоварившись, спешил на улицу Маршала Бирюзова.

— Михаил Иванович! — окликнул его кто-то с тротуара.

Коноваленко пригляделся, яркое солнце било ему прямо в глаза, мешало смотреть, и он узнал в окликнувшем их факультетского особиста. Тот подошел поближе, протянул руку, поздоровался.

— Смотрю, ты уже с покупками, а я еще только в магазин.

Майор отмахнулся:

— Да так, по мелочи, жена послала.

Особист широко раскинул руки и тряхнул авоськой:

— Аналогично шеф, как говорит мультяшный персонаж.

Коноваленко усмехнулся. Что тут скажешь, умеют эти ребята подойти к человеку.

— Ну что, с успешным окончанием академии!

Михаил согласно кивнул: «Спасибо!»

— Хотел спросить, да все как-то упускал: у тебя родственники за границей есть?

— Есть. Родной брат мачехи, которая воспитывала меня с семи месяцев, поскольку мама умерла. Он полковник, воевал в составе Армии людовой. После войны остался в Польше. Да я пишу об этом в каждой анкете еще с военного училища.

Особист молча слушал и согласно кивал. Впрочем, Михаил и не сомневался, что тот прекрасно осведомлен о его родственнике в Польше. Уж ничего подобного они не пропускают.

— А еще никого нет за границей?

Коноваленко растерянно уставился на собеседника. Вопрос, признаться, немало удивил майора. Его проверяли не раз, и это он отлично знал: и когда поступал в Саратовское военно-химическое училище, и когда подал рапорт в Военную академию химической защиты имени маршала Семена Тимошенко, не говоря уже о Военно-дипломатической академии. Ну кто бы принял его в это учебное заведение, если бы где-то там, за кордоном, он скрыл родственника.

Однако вопрос прозвучал, и задал его не кто-нибудь, а представитель особого отдела. Пусть даже и в неформальной обстановке.

— Да что вы, какой родственник? Кроме пана Михала, о котором я уже вам сказал, никого.

— Ладно, добро, — сказал особист и еще раз тряхнул авоськой. — Побегу. А то ты уже с полной сумкой, Михаил Иванович, а я с пустой. Будь здоров!

— И вы будьте… — ответил в унисон Коноваленко и долго смотрел вслед уходящему особисту.

Стало как-то тревожно на душе. Что и говорить, умеют эти ребята поднять настроение. Хрень какая-то. Он твердо знал, нет у него родственника за рубежом. С луны, что ли, свалился? Впрочем, Михаил Иванович знал и другое, особисты просто так от нечего делать подобных вопросов не задают.

На всякий случай, возвратившись домой, он поговорил с женой. Кто знает, может там по ее линии, какого-то неизвестного родственника откопали. Но жена повторила то, что Михаил знал давно и не скрывал.

Впрочем, прошел день, другой. Его никуда не вызывали, не дергали. Значит, ложная тревога, решил он, и успокоился.

А вскоре их, выпускников Военно-дипломатической академии 1979 года, вызвали в Главное разведывательное управление. Коноваленко не волновался: он знал, что едет в США под крышу одной из международных организаций, штаб-квартира которой находится в Нью-Йорке.

Вместе со своими сокурсниками Михаил прослушал одну лекцию, другую, а потом им решили устроить перекличку. Его фамилия в списке почему-то отсутствовала. Офицер, проводивший перекличку, только недоуменно пожал плечами и отправил Коноваленко в отдел кадров. Но и там ничего не удалось прояснить.

Страшная тайна открылась значительно позже, когда он вернулся из Афганистана. Оказалось, особист задавал ему вопросы не просто из праздного любопытства. Есть у него еще один родственник за границей, и не в соседней социалистической Польше, а за океаном, в США. Откопал его, уж бог знает где, ретивый и бдительный особист с их родины, с Украины.

— И кто же он, этот родственничек? — спросил обалдевший от такой новости Коноваленко.

То, что майор услышал в ответ, повергло его в шок.

— Брат жены брата жены…

В первые минуты выпускник военного училища и двух академий не мог даже взять в толк, кто это такой. И тогда ему внятно растолковали. «Представь себе, что у твоей жены есть брат. А у этого брата есть жена, у которой тоже есть брат. Вот он и живет в Штатах».

Так неизвестный брат жены брата жены подставил ножку офицеру Коноваленко. Поэтому ни в какой Нью-Йорк Михаил Иванович, конечно, не поехал, но справедливости ради надо сказать, майора оставили в Центре, в одном из информационных управлений. Впрочем, проработал он там недолго. В декабре 1979 года советские войска вошли в Афганистан, а в январе 1980-го начал формироваться 249-й разведывательный пункт. Возглавил его полковник Шамиль Халиков. Одним из офицеров пункта стал майор Коноваленко.

После дополнительной подготовки на базе Ашхабадского разведпункта семнадцать оперативников прибыли в Афганистан. Расположились в Кабуле, в районе Дар-Уль-Аман, невдалеке от дворца Тадж-Бек. Поставили три палатки. Две большие для солдат и офицеров, одну поменьше — штабную.

Однако Коноваленко прекрасно понимал, никто им не даст возможности засиживаться здесь, в Кабуле. Путь их лежал дальше, в провинции.

Руководство разведпункта сформировало группы по два оперативных офицера. Кому-то достался Файзабад, Кундуз, а майоры Коноваленко и Молохов улетели в административный центр провинции Баглан — Пули-Хумри, что на севере Афганистана.

Разместились они в городке наших советников, который был построен возле развилки дорог Кабул — Термез и Кабул — Кундуз. В одну сторону шоссе уходило в направлении на Баглан, в другую — на Саманган и Мазари-Шариф.

По легенде, Коноваленко являлся советником по связям с местным населением. Это давало прежде всего свободу перемещения и возможность общаться с афганцами, работниками местных партийных и государственных органов, с военнослужащими частей 40-й армии.

Это только в кино да в поэмах романтично звучит фраза: «Они были первыми». Первым трудно везде, а на войне в особенности. А Коноваленко пришлось и вовсе начинать не с нуля, а, пожалуй, с минус нуля. Если, например, нынешние его сослуживцы по разведпункту, майор Петриченко уже дважды работал в Кабуле, а майор Клоков четыре года служил в должности помощника военного атташе в Тегеране, то он был чистым западником: английский язык, подготовка с прицелом на США. Но, как говорят, человек предполагает, а Бог располагает. И майор оказался далеко от небоскребов Нью-Йорка.

Впрочем, он совсем не горевал по этому поводу. Да и времени сидеть и горевать не было. В Кабуле ждали оперативную информацию. Но для того чтобы ее добыть, надо иметь агентуру. А агенты не грибы, сами по себе не растут. Следует приложить немало труда, дабы они появились: изучить людей, провести вербовку, проверить их, организовать работу, обеспечить безопасность, и еще многое другое, что сопутствует работе информаторов. Дело это не только сложное, но и крайне опасное. Ибо на весах — судьба, а порою, и жизнь человека.

«Сначала мы вышли на секретаря горкома партии Пули-Хумри, — вспоминает Михаил Коноваленко. — Мужик толковый, бывший инженер, горняк. Он стал нам подсказывать, к кому обратиться, с кем поговорить. Предлагал знающих людей.

Так постепенно стали обрастать агентурой. Конечно, работа опасная. Гибли эти люди, что говорить. Было и у меня такое. Как-то приехал я в районный центр. Там готовилась войсковая операция. Поскольку должность моя официальная — советник по связям с местным населением, вот и собрал человек восемь из местных. Среди них был и наш агент. Поговорил с каждым о том, о сем. Может с агентом я немножко дольше посидел. Но духи вычислили, наш человек погиб».

Да, развединформация стоила дорого. Гибли не только агенты, но и офицеры разведпункта. Так в Герате в засаду попала машина разведчиков, которые ехали в 101-й полк. Пуля вошла в горло Николаю Дегаеву. Он умер мгновенно.

Впрочем, и сам Коноваленко чудом остался жив. Пуля шла прямо ему в живот, но зацепила воздуховод УАЗа и изменила траекторию.

Но все это будет потом, а пока вернемся в начало его деятельности в Пули-Хумри. Ибо отмечена она весьма знаменательной встречей, которая во многом характеризует Михаила Ивановича.

Начать, пожалуй, надо с того, что командующий 40-й армией и два его заместителя поделили между собой территорию страны. И каждый курировал свою зону. Первому заместителю командующего генералу Леониду Печевому достались земли, лежащие севернее перевала Саланг. Как сказал один из его подчиненных: «Печевой был человеком взрывным и взбалмошным. Не по злу грубый, завзятый матерщинник…»

Когда он прибыл в Пули-Хумри, для его встречи командиры частей, советники были построены в одну шеренгу на территории городка. На левом фланге в гражданской одежде, в джинсах и кедах стоял майор Коноваленко.

Генерал шел вдоль шеренги, внимательно вглядываясь в лица офицеров. В выражениях он особенно не стеснялся. Не доходя до конца, он удивленно уставился на Коноваленко, лицо его покраснело, и, обращаясь к старшему советнику, Печевой гаркнул:

— Что за х… тут стоит?

— Товарищ генерал-майор, — получил он тут же резкий и твердый ответ, — перед вами не х… а майор Советской армии Коноваленко Михаил Иванович. У вас одна академия Фрунзе, а у меня две. И я на английском языке так покрою вас матом, что станет стыдно за ваши генеральские погоны.

Печевой замер и распахнул рот от удивления. А майор покинул генерала и медленно зашагал к своему корпусу. Оказавшись в своей комнате, он налил стакан водки, выпил его и улегся на кровать.

Утром, на совещании произошло невообразимое. Генерал-матерщинник, видимо, осознал, что перегнул палку, извинился перед майором. Михаил Иванович извинения принял.

Так произошло знакомство и началось сотрудничество генерала Печевого и майора Коноваленко. Потом войдет в неписаное правило замкомандующего — ни одну операцию он не проводил без Михаила Ивановича. Более того, когда через несколько лет после окончания академии Генерального штаба Печевой вновь попадет в Афганистан, то через знакомых будет постоянно передавать приветы Коноваленко.

Но все это произойдет потом, а пока вслед за извинениями генерал ждал информацию о противнике. И информацию эту следовало доложить Коноваленко.

Вообще-то Михаил Иванович находился в Пули-Хумри всего три недели. За это время надо было решить множество бытовых проблем — устроиться самим, найти укромное место для радиста, разобраться с возможностями передвижения, но, главное, «въехать» в оперативную обстановку. Казалось, в столь короткий срок сделать это невозможно. Но Коноваленко сделал. У него была проверенная информация по банде в 300 штыков, которая окопалась в кишлаке Хукумати — Даханаи — Гори, что в трех десятках километров от Пули-Хумри.

В полсотне километров северо-восточнее Нахрина квартировал афганский мятежный артиллерийский полк, который вышел из-под контроля командования, как раз во время ввода советских войск. Коллаборационисты перебили советников и переводчиков. Какова там обстановка, в полной мере ведал майор Коноваленко.

Были в загашнике у Михаила Ивановича и еще кое-какие ценные данные. Так что генералу Печевому не удалось застать его врасплох.

— Так… — угрюмо произнес замкомандующего, разглядывая развернутую перед ним карту. — И что ты предлагаешь, майор.

— По любой моей информации можно работать. За свои данные ручаюсь, за чужие нет.

То, что случилось потом, превзошло все ожидания. По развединформации Коноваленко была проведена операция. А в Кабуле, в разведпункте получили шифрограмму: «Плато 5 км северо-восточнее Хукумати-Даханаи-Гори. С 20 часов 2 июня ожидается ночевка каравана с оружием и боеприпасами. По имеющимся данным, 3 кпвт, 5 дшк, до 80 единиц стрелкового оружия, большое количество противопехотных и противотанковых мин. Все китайское. Караван использовал маршрут Пешавар — Ваханский проход — Файзабад — Талукан — Кундуз — Баглан. Баглан пройден к утру 1 июня. Доложено генералу Печевому».

Важным было не только то, что полностью подтвердились данные Коноваленко, и то, что трофеев оказалось в три раза больше, но сама развединформация оказалась не местной, локальной, а стратегической. Однако ценность ее будет осознана значительно позже. А тогда, в начале войны, ни полковник Халиков, ни штаб 40-й армии, да и сам командарм и предположить не могли, что вскоре караваны моджахедов станут одной из основных опасностей для частей Советской армии и их постоянной головной болью. А уж для военной разведки и подавно. Для оперативных групп, разбросанных по стране борьба с караванами противника станет важнейшей задачей. Более того, караванная опасность окажется настолько серьезной, что для борьбы с нею на территорию Афганистана будут переброшены силы спецназа ГРУ.

Так вот первым на эту стратегическую опасность указал именно он, майор Коноваленко.

Справедливости ради следует отметить, что Михаил Иванович на своем скромном посту командира оперативной разведгруппы работал не только на сегодняшний день, но и на завтрашний.

В мае 1984 года его во второй раз пошлют в Афганистан делиться боевым опытом и оказывать практическую помощь более молодым и неопытным коллегам. Он вновь приехал в провинцию Баглан. К тому времени губернатором провинции стал его старый знакомый, бывший моджахед, которого Коноваленко вытаскивал из банды.

Вот как об их встрече вспоминает сам Михаил Иванович.

«Когда закончилась моя первая командировка, и я в 1981 году уезжал домой, этот моджахед, с моей помощью перешедший на нашу сторону, вырос до командира батальона защиты революции. А к моему второму приезду возглавил провинцию Баглан.

Оперативную работу майор Коноваленко любил. Более того, можно с уверенностью утверждать, что способности к этому кропотливому, сложному делу были заложены в него от природы. От кого именно перешли эти гены, трудно сказать. Отец его всю жизнь проработал на железной дороге машинистом поездов, а мать — в больнице. Мачеха, воспитавшая его, была домохозяйкой. И тем не менее факт налицо — умел Михаил Иванович разглядеть в том или ином афганце, который, казалось бы, ничем не отличался от других, будущего агента. Впрочем, разглядеть — это полдела, его надо завербовать, убедить работать на себя, подготовить и направить в банду моджахедов. И вот тут наступает момент истины: вернется ли он назад, сумеет ли добыть нужную развединформацию, не разоблачат ли его, не поставят к стенке? Ведь «духи» скоры на расправу. То есть работа эта — тяжкая, нервная, штучная, я бы сказал, ювелирная. Только ювелир, допустив ошибку, испортит камень, пусть и дорогой, драгоценный, а оперативный офицер — испортит жизнь агента.

Майор Коноваленко старался сохранить жизнь агентам. И в то же время выполнить боевую задачу. А задач этих было хоть отбавляй. «Духи» подбрасывали их с постоянной регулярностью. Примерно через месяц после прибытия Михаила Ивановича в Пули-Хумри повадились они по ночам вести обстрелы городка советников, а так же наши посты и заставы на дорогах. Местность им сопутствовала. С востока к югу вдоль города Пули-Хумри нависал горный массив. С этих гор центральная улица как на ладони. Вот оттуда и угощали душманы свинцом «шурави».

Естественно, начальство строго спрашивало с разведчика Коноваленко: как угомонить моджахедов? А как их угомонишь, когда не знаешь, кто это делает, откуда. Словом, Михаил Иванович искал выход из создавшейся ситуации. Однако выхода пока не было.

Но вот однажды, заглянув к местным хадовцам, Коноваленко увидел на допросе тщедушного, грязного, измученного паренька. Чувствовалось, допрашивали его давно. Михаил Иванович поинтересовался, мол, кто такой. Ему сказали, что это «духовский» связной из ущелья Нахрин. «Связной, связной…» — повторял про себя Коноваленко, чувствуя, как начинает вырисовываться интересная задумка. Теперь оставалось уговорить начальника местного ХАДа капитана Арифа Хушдара отдать связного.

Начальник упирался. Действительно, этот «дух» проходил у него по всем учетам.

— Переведи его в умершие или в невиновные… — предложил майор.

Ариф молчал.

— Тебя что, не утомила эта ночная стрельба? Отдай связника, и скоро мы их накроем.

Капитан с трудом согласился. «Дух» уже терял сознание, когда афганцы вывели его к машине Коноваленко. УАЗ направился в полковой медсанбат. Местный доктор откачал пленника, привел его в порядок, и машина покатила в городок советников. Там в гостевом домике уже был накрыт стол, и майора вместе со связником ждал переводчик Равшан Салихов.

— Вот что, Равшан, слушай меня внимательно, — сказал Коноваленко, когда они уселись за стол. — Тебе первое боевое задание. Надо успокоить пленника. Важно, чтобы он привык к своему новому положению.

Коноваленко налил рюмку водки себе и афганцу. Тот пить не стал, но поел. Было видно, что он пришел в себя и с интересом поглядывал на своих спасителей.

— Объясни ему, — кивнул Михаил Иванович переводчику, — бояться не надо. Ничего дурного мы ему не сделаем. Вот поест, отдохнет и может быть свободен на все четыре стороны.

Салихов вопросительно посмотрел на майора: правильно ли он понял командира и тот отпускает пленника. Коноваленко утвердительно кивнул, мол, не сомневайся, все ты правильно понял.

— Но есть одно обстоятельство, Равшан. Скажи, что я прошу узнать, кто обстреливает город, какими силами организуются вылазки, какое у них оружие и где ждать очередное нападение.

Переводчик медленно, чтобы не упустить ни одного слова, объяснил пленнику предложение майора.

— А еще добавь: за каждую информацию он будет получать от меня по 500 афгани. Он согласен?

Салихов перевел. Афганец глянул на Коноваленко и не раздумывая кивнул. Такое быстрое согласие не понравилось Михаилу Ивановичу. «Перестарались хадовцы, он так напуган, что согласится на все». Однако выбора не было.

Поскольку «дух» оказался неграмотным, пришлось Равшану самому написать за него записку, в которой говорилось, что Устад Башир, проживающий в кишлаке Нахрин, готов помогать советским товарищам. Тут же пленник приложил отпечаток пальца.

Договорились, что Михаил Иванович и Равшан будут ждать его с известиями через три дня.

«Три дня прошли в напряженном ожидании, — напишет позже в своих воспоминаниях начальник и сослуживец Коноваленко Евгений Пешков. — Что бы майор ни делал, он постоянно возвращался к одному вопросу: придет или не придет необычно завербованный агент, и если придет, то с чем? К вечеру третьего дня, когда уже начало смеркаться, он заперся с Равшаном в гостевой и чаще, чем обычно, выходил на улицу, испытывая какой-то нервный зуд от тягостного ожидания. И все же появление агента он прозевал. Вкрадчивый стук в дверь раздался совершенно неожиданно для него, когда он сидел, тупо созерцая развернутую топографическую карту и пытаясь определить, откуда будут проведены очередные обстрелы. Когда Равшан впустил агента, Коноваленко облегченно вздохнул и расплылся в улыбке».

Вскоре начальник оперативной разведгруппы доложил руководству информацию об организаторах обстрелов, привлекаемых «духовских» силах, огневых позициях, и что самое ценное, о планируемых налетах.

Спланированная спецоперация включала в себя три составляющих: бомбардировку с воздуха близлежащих к Нахрину кишлаков, где и располагались «духи», организация ночной засады в ущелье и, наконец, артиллерийское минирование и пристрелка ущелья и вершин.

Все это дало свои результаты. Обстрелы с этого направления стали достаточно редкими.

А вскоре майора Михаила Коноваленко вызвали в Кабул. Командующий армии генерал-лейтенант Юрий Тухаринов вручил ему и еще пяти офицерам разведпункта ордена Красной Звезды.

Получать награды приятно. Хотя за каждой из них большой труд, служебные и профессиональные проблемы, и их преодоление, опасность погибнуть в любую минуту. Верно говорят, на войне, как на войне.

Сложности, и те самые проблемы порою создает, не только противник, но и закусивший удила начальник.

Как-то в «родной» провинции Коноваленко Баглан наши войска совместно с афганской армией проводили операцию. Возглавлял ее незабвенный генерал Печевой.

«Наши два полка, — вспоминает Михаил Иванович, — сработали мобильно: окружили отведенный им район, а афганцы еще два дня не могли замкнуть кольцо. Ну какой уважающий себя душман будет ждать, пока он попадет в ловушку. Они забрались в горы и наблюдают за нами.

А Печевой наседает: «Где противник? Дай разведданные по противнику». Пытаюсь объяснить: «Товарищ генерал, была статика, сейчас динамика. Пока не могу ничего сделать». Печевой сорвался. Заорал: «Приказываю, срочно радиофицируй свою агентуру».

Так уж вышло, что с одним из руководителей АНК полковник Коноваленко познакомился еще в Москве, в аэропорту Шереметьево-2.

1 сентября 1985 года вместе с женой и дочерью он улетал в Луанду. Пройдя пограничный контроль, Михаил Иванович опустился в кресло. Напротив него сидел темнокожий мужчина. И тогда Коноваленко решил проверить свой португальский язык. Эксперимент не очень удался, но, к счастью, выяснилось, что его визави говорил по-английски. Они познакомились. Оказалось, собеседник работает в Замбии. Пришлось задать и следующий вопрос: где? В Африканском национальном конгрессе. Что ж, как говорят, в таких случаях на ловца и зверь бежит. Новый знакомый представился — Изван Пилисо. Коноваленко про себя лишь добавил: начальник разведки и контрразведки АНК. Коллега, одним словом. При подготовке к работе в Анголе Михаил Иванович изучил биографии руководителей АНК, среди которых был и Пилисо.

Этим же рейсом Ил-62М летел и генеральный секретарь АНК Альфред Нзо. Во время посадки в Будапеште Пилисо представил Коноваленко генсеку. Это оказалось очень кстати. Поскольку перед отлетом на беседе в Центральном комитете партии сотрудники международного отдела просили Михаила Ивановича решить ряд наболевших вопросов. Для этого они рекомендовали обратиться либо к Альфреду Нзо, либо к президенту Оливеру Тамбо. Генсек, несмотря на свою занятость, внимательно выслушал нового руководителя группы советских специалистов и обещал помочь. Слово он свое сдержал.

Колония специалистов располагалась в трех небольших виллах. Здесь жили сами офицеры и их жены.

Основной учебный центр располагался в ста километрах от города Маланже. Он был рассчитан на пребывание здесь полутора-двух тысяч человек.

В дальнейшем Коноваленко побывал и в других лагерях АНК, в том числе, и в печально известном местечке Панго, что в провинции Кибиши.

Как раз в этом лагере и произошла трагедия, последствия которой пришлось исправлять не только руководителям Африканского национального конгресса, но и советским специалистам.

Год с небольшим назад, в мае 1984 года в лагере Панго вспыхнул мятеж.

Много лет спустя Ронни Касрилс, начальник военной разведки АНК напишет книгу «Вооружен и опасен». Она будет переведена на русский язык и издана в России.

«В Панго произошел очень серьезный мятеж, — рассказывает Касрилс. — Почвой для мятежа послужила все возрастающая опасность, которую представляли поддерживаемые Южной Африкой силы УНИТА.

Среди обитателей лагеря Панго были опасные деятели. 14 мая они начали действовать и захватили лагерь. Они напали на землянки, в которых жило руководство лагеря. Начался упорный бой. Начальник службы снабжения погиб, а тяжелораненый комиссар, спотыкаясь, ушел в буш. Мятежники нашли его в буше на следующий день. Он был ранен в живот и просил пить. Один из мятежников Мгедези, ответил на эту просьбу выстрелом ему в голову.

Об этих событиях руководитель Кубы Фидель Кастро скажет, что «история Африки должна теперь быть поделена на время до сражения в Куито-Куанавале и после него».

Да, важность тех тяжелых, кровопролитных боев в провинции Квандо-Кубанго трудно переоценить. Неспроста, местечко Куито-Куанавале назвали «Ангольским Сталинградом».

Еще в августе 1987 года, в результате крупномасштабной операции ФАПЛА бандформирования УНИТА оказались в сложной ситуации. Возникла реальная угроза потери УНИТА передовой базы в Мавинге. Спасая от разгрома своего союзника, армия ЮАР в который раз вторглась на территорию Анголы. 47-я бригада ФАПЛА, пытавшаяся форсировать реку Ламба, была разгромлена южноафриканскими частями. Другие части ангольцев начали отступать.

На помошь им была срочно переброшена бригада кубинцев. К середине ноября кубинские и ангольские части остановили продвижение южноафриканских войск и формирований УНИТА на подступах к Куито-Куанавале.

Пять месяцев мощные гаубицы обстреливали поселок и позиции обороняющихся войск. Южноафриканцы, под прикрытием танков, продолжали штурмовать укрепления защитников Куито-Куанавале. Однако оборона держалась мужественно.

К тому времени удалось нарастить группировку кубинских войск и подразделений ФАПЛА не только в Куито, но и на других стратегических направлениях. Вскоре южноафриканцы, сконцентрировавшие свои части под Куито, оказались в сложном тактическом положении.

В ходе дальнейших боев в 1988 году кубинские и ангольские войска заставили южноафриканцев не только уйти из Анголы, но и покинуть оккупированную ими Намибию.

Свою лепту в победу над южноафриканцами и унитовцами внесли и воины АНК. Прежде всего большую услугу своим союзникам оказала военная разведка Африканского национального конгресса.

Вот как об этом рассказывает сам Ронни Касрилс: «Битва за Куито-Куанавале на юго-востоке Анголы показала ценность разведывательной информации, которую мы предоставили союзникам. Мы постоянно следили за программой празднования 75-й годовщины Южно-Африканских сил обороны (САДФ), намеченной на 1987 год. Одним из основных мероприятий года должны были стать широкомасштабные учения сухопутных войск в северной части Канской провинции. Такие дивизионные учения ранее использовались для акклиматизации и подготовки армейских бригад, состоящих из резервистов, к участию в агрессии против Анголы.

…Вскоре на встрече с одним из руководителей ангольской разведки я сказал, что, по нашему мнению, вторжение в Анголу из Намибии неизбежно».