Герой этой книги, в сущности, знаменит только одним — он был сыном Иосифа Виссарионовича Сталина, урожденного Джугашвили, носившего громкие титулы «отца народа», «великого кормчего», «лучшего друга пионеров, писателей, летчиков, спортсменов, языковедов, и прочее, и прочее, и прочее». Мой герой вошел в историю только потому, что был сыном человека, почти тридцать лет железной рукой правившего «шестой частью земли с названьем кратким Русь». Впрочем, Русь тогда была заменена на другие четыре буквы — СССР. Василий, сын Иосифа, при рождении получил фамилию Сталин, а погребен был, хотя и против его прижизненной воли, под фамилией Джугашвили. И столь же зеркально судьба Василия Сталина повторила судьбу отца. Сын бедного сапожника из грузинского местечка Гори, прошедший тюрьмы и ссылки, в конце концов поднялся к самым вершинам власти, сделавшись главой одной из двух ядерных сверхдержав. А вот его собственному сыну пришлось пережить «золотое детство», генеральство в двадцать шесть лет, лавры великого спортивного мецената, заточение в тюрьму после кончины отца, освобождение и смерть в безвестности.

Родись Василий Иосифович в другой семье, он бы в лучшем случае стал одним из сотен авиационных генералов. Если бы повезло не погибнуть в первых боях Великой Отечественной, то, может быть, Василий сделался бы асом, сбил пару десятков немецких самолетов, получил Золотую звезду Героя. А после войны, если бы уцелел, тихо спился бы в безвестности, и его фамилию можно было бы отыскать разве что на страницах справочника «Герои Советского Союза».

Но, разумеется, Василий Сталин родился в той семье, в которой родился. Родителей ведь не выбирают. И всю жизнь, и даже после своей преждевременной смерти Василий Иосифович находился как бы в лучах славы и бесславия собственного отца. Сначала он пользовался всеми благами сталинского величия. Вокруг Василия создавался своеобразный мини-культ личности, подобный тому, что существовал вокруг Иосифа Виссарионовича. Только культ «генерала Василия» был локальный и распространялся лишь на среду военных летчиков и спортсменов. После же смерти генералиссимуса его сыну невольно пришлось в памяти народной отвечать за грехи отца. Василий Сталин надолго стал отрицательным мифологическим героем. Лишь с наступлением эры перестройки и гласности стала возможной более объективная оценка личности и деяний генерал-лейтенанта Василия Сталина.

В этой книге я попытаюсь судить моего героя без гнева и пристрастия, не делая из него «рыцаря без страха и упрека», чем грешат в последние годы некоторые искренние поклонники его и его отца, но и не изображая сына вождя в виде самодура-алкоголика, способного только водку пить да баб портить, а летать толком не умевшего (такие слухи о Василии усиленно распускались в хрущевские времена).

При жизни Иосифа Сталина многие, очень многие хотели дружить с его сыном Василием, считали за честь выпить с молодым летчиком-генералом чарку-другую, искали его покровительства. После смерти отца друзья враз забыли Василия, и его имя на долгие десятилетия исчезло с газетных полос. В народе же о Василии Сталине говорили все больше как о пьянице и самодуре, в лучшем случае — как о капризном ребенке-переростке, возомнившем себя наследным принцем и жестоко за это поплатившемся. На оценку личности Василия навеки легла память о делах Иосифа Сталина. Сталинисты видели в нем сына своего кумира, но не знамя, вокруг которого можно объединиться. Для знамени Василий не слишком подходил. Противники культа личности вольно или невольно переносили на генерал-лейтенанта ненависть к его великому и ужасному предку. Большинство же населения о Василии просто забыло. Только в конце 80-х, с приходом в Советский Союз гласности, ряд журналистов и писателей стал оценивать личность Василия Сталина более объективно, рисовать его портрет не одними только черными красками. Все-таки Василий Сталин был классным летчиком и, не в пример отцу, действительно добрым человеком. Он уже стал героем, правда далеко не главным, по крайней мере двух романов — «Московской саги» Василия Аксенова и «Голубого сала» Владимира Сорокина. Моя же книга — не роман, а возможно более правдивое повествование, основанное на документах, письмах и мемуарах тех, кто знал Василия Сталина.

21 марта 1921 года у Иосифа Виссарионовича Джугашвили, к тому времени более известного под псевдонимом Сталин, и его второй жены, Надежды Сергеевны Аллилуевой, родился сын Василий. Мать Василия происходила из воронежских безземельных крестьян, а ее прабабушка была цыганкой. Ее отец, Сергей Яковлевич Аллилуев, был сыном кучера Якова Трофимовича и батрачки Марфы Прокофьевны. Вот что сообщает дочь Иосифа Сталина Светлана Аллилуева о родословной деда: «Дедушка был из крестьян Воронежской губернии, но не чисто русский, а с очень сильной цыганской примесью — бабка его была цыганка. От цыган, наверное, пошли у всех Аллилуевых южный, несколько экзотический облик, черные глаза и ослепительные зубы, смуглая кожа, худощавость. Особенно эти черты отразились в мамином брате Павлуше… и в самой маме. Может быть, от цыган же была в дедушке неистребимая жажда свободы и страсть к перекочеванию с места на место».

Василий Сталин унаследовал от деда только худощавость и беспокойный, цыганский характер. Он был непоседлив и горяч — видно, играла цыганская кровь.

Сергей Аллилуев был хорошим слесарем, паровозным машинистом, электриком. Таким людям в Российской империи жилось неплохо. Перед Первой мировой войной Сергей Яковлевич работал мастером петербургского Общества электрического освещения, зарабатывал неплохо, не меньше жандармского ротмистра. Но все равно хотел перемен. Помнил сиротское тяжелое детство, когда в пять лет остался на руках матери одним из пяти детей. Еще в 1896 году Сергей Яковлевич вступил в РСДРП, а через год членом партии стала и его жена Ольга Евгеньевна Федоренко. Они обвенчались в Тифлисе в 1893 году, причем Ольга Евгеньевна была младше мужа на целых одиннадцать лет. Этой же традиции последовала дочь Аллилуевых Надежда — она была младше Иосифа Сталина на двадцать три года. Мужа называла на «вы», а он к ней всегда обращался на «ты» и сердился, что она не переходит на это более интимное обращение.

Отец Ольги был украинцем по отцу и грузином по матери, так что в Василии Сталине грузинской крови в результате оказалось чуть больше половины. Мать Ольги, Магдалина Айхгольц, по отцу была полькой, а по матери — немкой. Но фамилию носила немецкую — в Российской империи лучше было быть немкой, чем полькой. Евгений Федоренко работал каретником, его жена происходила из богатой немецкой колонии в окрестностях Тифлиса. Они мечтали выдать дочь за состоятельного торговца. Но Ольга предпочла молодого рабочего Аллилуева, который столовался у них (семья Федоренко отпускала платные обеды). Не получив родительского благословения, молодая девушка сбежала вместе с любимым.

Историю этого замужества Светлана Аллилуева излагает так: «Брак дедушки был весьма романтичным. К нему, молодому рабочему Тифлисских мастерских, бабушка сбежала из дома, выкинув через окно узелок с вещами, когда ей еще не было четырнадцати лет. Но в Грузии, где она родилась и выросла, юность и любовь приходят рано, так что ничего необычайного в этом не было.

Необычайно было то, что она бросила свой дом с относительным достатком, любимых родителей, огромную семью братьев и сестер — ради двадцатилетнего бедного слесаря. На память о доме у бабушки хранилась всю жизнь фотография: все семейство в пролетке возле их дома, любимая лошадь, тут же собака лежит, кучер держится за уздечку, и все домочадцы, проглотив аршин, глядят из пролетки прямо в объектив…

В семье Федоренко говорили по-немецки и по-грузински. Бабушка лишь позже выучила русский язык и всю жизнь говорила с типично кавказским акцентом, с разными «вайме, швило», «генацвале, чириме» и тут же вставляла «Йезус-Мария» и неизменное «Майн Готт». Она всю жизнь была религиозна, и ее последующая «революционная жизнь» с дедушкой только очистила ее религиозность от узости и догматизма. Она не признавала различий между протестантизмом, григорианской (армянской) церковью и православием и считала эти различия чепухой. А если мы, дети, начинали смеяться и допрашивать ее «где же Бог?» и «где у человека душа?» — то она очень сердилась и говорила: «Вырастете взрослыми, состаритесь, и поймете — где. Отстаньте! Меня не перевоспитаете». Она оказалась права: когда мне было уже тридцать пять лет, я поняла, что бабушка была умнее нас всех…»

Ольга Федоренко буржуазную семейную идиллию променяла на бурную жизнь с профессиональным революционером. И их дочери тоже суждено было связать свою судьбу с одним из вождей революции.

Чего-чего, а религиозности от бабушки Василий Сталин не унаследовал. Всю жизнь он оставался, как и отец, убежденным атеистом и атеистом помер.

Иосиф был сыном грузинского сапожника Виссариона Ивановича Джугашвили, выходца из крестьян, человека пьющего и грубого. Мать Иосифа, Екатерина Георгиевна Геладзе, тоже из крестьян, работала прачкой, швеей и кухаркой в состоятельных семьях. Она была женщиной доброй, но твердой, умевшей урезонить пьяницу-мужа, и надолго его пережила — почти на тридцать лет.

С семьей Аллилуевых Джугашвили познакомился в Тифлисе еще в 1903 году. Тогда Иосиф Виссарионович организовал сложную операцию по переправке ручного печатного станка из Тифлиса в Баку, для местной нелегальной типографии. Изготовляли станок рабочие-большевики, среди которых был и брат Ольги Федоренко Иван. Прятали станок на квартире Марии Айхгольц, а перевозкой его руководил С. Я. Аллилуев.

В 1905 году Сергею Яковлевичу за революционную деятельность запретили жить на Кавказе, а в 1907-м ему удалось перебраться в Петербург. Там знакомство с Иосифом Джугашвили, превратившимся в Сталина, продолжилось. В 1912 году только что бежавший из нарымской ссылки Иосиф Виссарионович на квартире Аллилуевых на Самп-сониевском проспекте познакомился с дочерью Сергея Яковлевича Надеждой, которой в ту пору было только одиннадцать лет. История умалчивает, когда именно между ними вспыхнула любовь — тогда же или уже по возвращении Сталина в Петербург в 17-м году, после освобождения из туруханской ссылки. Семейное предание Аллилуевых гласит, будто Ленин сватал за Сталина свою сестру Марию Ильиничну. «Коба» встретил это предложение с улыбкой и сообщил Ильичу, что только что женился на Надежде Аллилуевой. Ленин, хорошо знавший эту семью (в июле 17-го ему несколько дней пришлось скрываться на квартире Сергея Яковлевича), рассмеялся и одобрил сталинский выбор.

Почему Надежда влюбилась в человека старше ее на двадцать с лишним лет? Тут сыграл свою роль культ профессиональных революционеров, поддерживавшийся в семье Аллилуевых. Один из руководителей большевиков, не раз бежавший из ссылок, был окружен в глазах семнадцатилетней девушки романтическим ореолом. Потом ореол исчез, начались будни. Выяснилось, что у обоих очень сильные характеры, и ни один не хотел уступать. Отсюда — постоянные ссоры.

Вот как описывала Надежду Аллилуеву бывший секретарь Совнаркома Лидия Фотиева в беседе с писателем Александром Беком: «Красивая она была, очень красивая. Грузинские глаза (дед грузин), почти всегда красивая, но иногда неинтересная. Вдруг проступало что-то грубое. Сталин с ней бывал очень груб».

Портрет Надежды оставила нам и ее дочь Светлана: «Мама родилась в Баку, и ее детство прошло на Кавказе. Южная ее внешность иногда заставляла тех, кто плохо знает Грузию, принимать ее за грузинку. На самом деле такими бывают болгарки, гречанки, украинки — с правильным овалом лица, черными бровями, чуть вздернутым носом, смуглой кожей и мягкими карими глазами в черных прямых ресницах. Правда, у мамы к этому облику было добавлено что-то от цыган — какая-то восточная томность, печальные глаза и длинные суховатые пальцы. Она очень любила кутаться в шали, ей это шло; на ней естественно выглядело бы и индийское сари».

Словом, Надежда была настоящая восточная красавица, и не удивительно, что Сталин ее полюбил. Сам же Коба отличался довольно неказистой внешностью: рябой, низкорослый, с высохшей левой рукой. Однако романтический ореол, которым был окружен в глазах юной Нади бывалый революционер, искупал все недостатки ее избранника. Но со временем ореол стал блекнуть.

Брак Надежды и Иосифа был зарегистрирован 24 марта 1919 года. Но, по утверждению их дочери Светланы Аллилуевой, родители поженились еще весной 18-го, в самый канун переезда Совнаркома, где Сталин возглавлял наркомат по делам национальностей, из Петрограда в Москву. Для того времени такой разрыв между фактическим началом семейной жизни и официальным оформлением супружеских отношений был делом обычным. Многие десятилетиями жили в незарегистрированном браке. Например, маршал Г. К. Жуков свой первый брак не узаконивал более тридцати лет. Так что Иосиф с Надеждой, прожившие вместе без заветного штампа в паспорте всего год, выглядели даже немного старомодно.

Иосиф хотел, чтобы у Надежды родилась девочка. Когда на свет появился Василий, отец был огорчен. По свидетельству Фотиевой, тогда «Сталин перестал с Надей разговаривать… Не разговаривал целый месяц. Она решила уйти от него, переселиться к отцу. Произошло наконец объяснение. Сталин сказал, что обижен на нее за то, что она говорит ему «вы». После этого и она перешла на «ты». И помирились». Но окончательно Иосиф успокоился только через пять лет, когда родилась Светлана.

По утверждению племянника Надежды Владимира Аллилуева, ее ссора с Иосифом произошла еще до рождения Василия. В результате «перед родами Надежда ушла из дома, и никто не знал, где она находится. Родился Василий в каком-то родильном доме на окраине Москвы».

В том, что Иосиф со второй женой часто ссорились, сыграл свою роль и характер Надежды. Ее дочь Светлана вспоминает: «Мама была очень скрытной и самолюбивой. Она не любила признаваться, что ей плохо. Не любила обсуждать свои личные дела». К несчастью, теми же качествами обладал и Иосиф Сталин. А когда у обоих супругов такие характеры, конфликты в семье становятся неизбежными.

По свидетельству Фотиевой, Сталин загружал жену разными делами, диктовал ей свои статьи: «Она и его гостей должна была принимать, и работала машинисткой в секретариате Ленина. Однажды пришла и, взволнованная, сказала, что уходит с работы. Так он ей велел. Не оставалось у нее времени для него. Я пошла к Владимиру Ильичу и рассказала. Владимир Ильич сказал: «Если завтра не выйдет на работу, сообщите мне, я с ним поговорю».

Однако она вышла. Я сказала об этом Владимиру Ильичу. Он произнес: «Азиат».

Возможно, перед нами очередная красивая легенда о «добром» Ленине и «злом» Сталине. В действительности в 1921 году в связи с рождением сына Надежда ушла с работы и «за пассивность» в декабре того же года в рамках чистки была исключена из партии. Несмотря на заступничество Ленина, ошибку исправили и восстановили жену Сталина в партии только в 1924 году. Хотя Владимир Ильич 20 декабря 1921 года написал руководителям Центральной Контрольной Комиссии П. А. Залуцкому и А. А. Сольцу целое письмо в защиту Надежды Аллилуевой: «До меня дошло известие об исключении из партии Надежды Сергеевны Аллилуевой. Лично я наблюдал ее работу как секретарши в Управлении делами СНК, т. е. мне очень близко. Считаю, однако, необходимым указать, что всю семью Аллилуевых, т. е. отца, мать и двоих дочерей, я знаю с периода до Октябрьской революции. В частности, во время июльских дней, когда мне и Зиновьеву приходилось прятаться, и опасность была очень велика, меня прятала именно эта семья, и все четверо, пользуясь полным доверием тогдашних большевиков-партийцев, не только прятали нас обоих, но и оказывали целый ряд конспиративных услуг, без которых нам бы не удалось уйти от ищеек Керенского. Очень может быть, что, ввиду молодости Надежды Сергеевны Аллилуевой, это обстоятельство осталось неизвестным комиссии. Я не знаю также, имела ли возможность комиссия при рассмотрении дела о Надежде Сергеевне Аллилуевой сопоставить сведения об ее отце, который работал в разнообразных функциях по содействию партии (наверное, понять этот канцелярский оборот даже таким опытным бюрократам, как Сольц и Залуцкий, было непросто. — Б. С.) задолго до революции, оказывая, как я сказал, серьезные услуги нелегальным большевикам при царизме. Считаю долгом довести эти обстоятельства до Центральной комиссии по очистке партии».

Однако «комиссия по очистке» почти три года изучала дело Надежды, прежде чем согласилась его пересмотреть. Показательно, что до сих пор не обнаружено никаких документов, где Сталин заступался бы за жену в связи с ее исключением из партии. Может быть, Иосифа устраивало, чтобы Надежда была беспартийной, не пропадала целыми днями в Совнаркоме, а сидела дома, занималась детьми и выполняла функции его личного секретаря. Однако Надежда все же вернулась на службу в Совнарком, а позднее поступила учиться в Промышленную академию.

Сначала Вася, как и всякий младенец, только умилял родителей. Правда, оба сына Сталина с детства отличались слабым здоровьем. О Васе и о старшем сыне Сталина Якове Надежда писала свекрови 8 октября 1922 года: «Яша уже давно ходит в школу, занимается он ничего, хотя ему трудно одному, а Иосиф нанимать ему учительницу запретил, поэтому ему заниматься трудно, чувствует он себя ничего, но часто простужается и кашляет, ведь у него слабый организм, он также просил послать своей дорогой бабушке привет.

Васенька в Москве чувствует себя совсем иначе, чем на Кавказе, он стал совсем здоровый, ни разу не болел и кушать стал лучше, уже кушает котлетку мясную, кашку и кисели; говорить он еще не научился, но так просто кое-что лепечет. Он так привык ко мне на Кавказе (там они побывали весной 22-го; сообщая матери о приезде Надежды.

Иосиф просил: «Эта женщина — моя жена. Постарайся не дать ее в обиду». — Б. С.), что очень скучает, когда я бываю на службе, а когда я к нему прихожу, он все время держит меня за юбку и никуда не пускает. Гуляет каждый день, когда нет дождя, но сейчас несколько дней уже льет дождик, и он сидит дома». А 23 октября с улыбкой сообщала «дорогой дэде» (по-грузински — маме): «Яша учится, шалит, курит и меня не слушается, Васенька тоже шалит, обижает маму и тоже меня не слушается, курить еще не курит, но, наверное, его Иосиф скоро научит, так как он его всегда угощает своей папироской… Целую Вас крепко, Васенька просит передать своей бабушке крепкий поцелуй». В ту пору никто еще не предполагал, что с годами шалить Васенька будет все больше и больше.

В 25-м году Надежда порадовала свекровь тем, что Васенька здоров, очень вырос и «стал очень хорошим мальчиком». Она была уже беременна вторым ребенком. Надежда не очень хотела этой беременности. 11 января 1926 года она признавалась в письме Марии Анисимовне Сванидзе, свояченице Иосифа: «Я очень жалею, что связала себя опять новыми семейными узами. В наше время это не очень легко, так как вообще страшно много новых предрассудков, и если ты не работаешь, то уже, конечно^ «баба», хотя, может быть, не делаешь этого потому, что считаешь работу без квалификации просто не оправдывающей себя интересом к ней. А теперь, особенно когда я займусь семьей, думать о квалификации не приходится. Я Вам, дорогая Маруся, очень советую за границей (М. А. Сванидзе вместе с мужем, Александром Семеновичем Сванидзе, работала тогда в советском торгпредстве в Берлине. — Б. С.) чем-либо для России запастись. Серьезно. Вы даже не представляете, как тяжело работать только для заработка, выполняя любую работу, нужно иметь обязательно специальность, которая дает тебе возможность не быть ни у кого на побегушках, как это обыкновенно бывает в «секретарской» работе, а выполнять все, что касается специальности».

Чувствуется, что Надежду Сергеевну ее прежняя секретарская работа тяготила и она искала себе более творческого занятия. Потому и поступила впоследствии в Промышленную академию. Но, в полном соответствии с духом времени, жена Сталина для женщины — члена партии главным считала работу, а не семью. Детям надо уделять лишь то время, которое остается после учебы или службы. Поэтому Василий с ранних лет был предоставлен попечению нянек и гувернанток. Это не могло не отразиться на его воспитании самым негативным образом.

А 14 апреля 1926 года Надежда Сергеевна сообщила «дорогой маме Кэкэ» о прибавлении в семействе: «Недавно я родила Вам внучку, очень хорошую девочку, которую звать Светланой. Родилась она 28/II в 3 часа ночи… Васенька стал совсем большим мальчиком, он эту зиму очень часто болел и поэтому чувствует себя немного слабо. Он вырос и стал очень самостоятельным человечком». Это в пять-то лет! Чего-чего, а самостоятельности и характера Василию было не занимать всю жизнь.

Светлана Аллилуева со слов своей тети Анны Сергеевны приводит рассказ о крупной ссоре, вспыхнувшей между отцом и матерью вскоре после ее рождения: «Анна Сергеевна всегда говорит, что мама была «великомученицей», что отец был для нее слишком резким, грубым и невнимательным, что это страшно раздражало маму, очень любившую его. Как-то еще в 1926 году, когда мне было полгода, родители рассорились, и мама, забрав меня, брата и няню, уехала в Ленинград к дедушке, чтобы больше не возвращаться. Она намеревалась начать там работать и постепенно создать себе самостоятельную жизнь. Ссора вышла из-за грубости отца, повод был невелик, но, очевидно, это было уже давнее, накопившееся раздражение. Однако обида прошла. Няня моя рассказывала мне, что отец позвонил из Москвы и хотел приехать «мириться» и забрать всех домой. Но мама ответила в телефон, не без злого остроумия: «Зачем тебе ехать, это будет слишком дорого стоить государству! Я приеду сама». И все возвратились домой…»

Конфликт как будто был исчерпан, и 24 декабря 1926 года Надежда Аллилуева вновь написала Екатерине Джугашвили довольно спокойное письмо о детях: «Яша учится, готовится дома к высшему учебному заведению, что из этого выйдет, пока не знаю, так как на ученье он ленив и не совсем способен. Но посмотрим, может быть, что-либо выйдет, с ним занимается учитель ежедневно. Вася уже грамотный, сейчас он болен, у него грипп, а как поправится, то вместе со своей карточкой пришлет письмо, самим написанное».

Ленью Василий был весь в старшего брата, но зато, кажется, не без способностей. Его сестра Светлана вспоминала, как позднее радовался отец, что начальники называют генерала Василия Сталина «очень способным» (интересно, нашелся бы в Советской армии хоть один генерал или маршал, который рискнул бы заявить Иосифу Виссарионовичу, что его сын — дурак?).

24 февраля 1927 года Надежда сообщала свекрови: «Яша это лето, очевидно, опять поедет на Кавказ, и тогда Вы увидите, какой он стал большой и как он похож на Иосифа. Светланочка тоже похожа на него (а вот Василий на отца внешне походил мало. — Б. С.). Она очень хорошая и веселая девочка, так что мы ее все очень любим, только Васенька, хотя и очень любит ее, но все-таки немного ревнует, но это пока он еще глупенький. Вырастет немного и поймет, что не нужно этого делать».

Надо сказать, что Василий и дальше ревновал к отцовской любимице «Сетанке», как ласково звали Светлану в семье. И сама Надежда в письме свекрови от 12 марта 31-го года отмечала: «Светланочке 5 исполнилось 28.11.31 г. С ней в большой дружбе отец, пока что девочка ничего, увидим, что будет дальше». Василий чувствовал, что отец больше всех любит Светлану, и это его немного задевало. А уж что любимая дочь вождя когда-нибудь станет невозвращенкой и «выберет свободу» в Америке, ни сам Иосиф Виссарионович, ни его жена и в страшном сне себе не могли вообразить.

Беззаботное детство кончилось после того, как Вася поступил в школу. Желания учиться у него явно не оказалось. Послушанием сын Сталина тоже не отличался. Однако, по воспоминаниям одноклассников, дрался Василий только с теми, кто был старше его. Никогда не обижал тех, кто меньше и слабее.

Как я уже говорил, у Надежды с Иосифом жизнь не заладилась с самого начала. Уже через несколько месяцев совместной жизни начались ссоры. Но Иосиф Надежду любил. Любил и детей от второго брака — сына Василия и дочь Светлану, появившуюся на свет в 1926 году. Тогда старшему сыну Якову, от первой жены, Екатерины Семеновны Сванидзе, было уже девятнадцать лет. Он принадлежал к другому поколению, чем сводные брат и сестра. И частенько вызывал гнев отца. 9 апреля 1928 года Иосиф писал Надежде: «Передай Яше от меня, что он поступил как хулиган и шантажист, с которым у меня нет и не может быть больше ничего общего. Пусть живет, где хочет и с кем хочет». Речь здесь шла о предпринятой Яковом попытке самоубийства после того, как умерла его новорожденная дочь и распался его первый брак. Утешения мачехи не помогали. Надежда никак не могла сгладить постоянные конфликты мужа со старшим сыном.

Светлана Аллилуева утверждает, что Яков очень хорошо относился к ее матери, так же, как и она к нему: «Старший брат мой Яша был моложе мамы только на семь лет. Она очень нежно к нему относилась, заботилась о нем, утешала его в первом неудачном браке, когда родилась дочка и вскоре умерла. Мама очень огорчилась и старалась сделать жизнь Яши возможно более сносной, но это было вряд ли возможно, так как отец был недоволен его переездом в Москву (на этом настоял дядя Алеша Сванидзе), недоволен его первой женитьбой, его учебой, его характером — словом, всем.

Должно быть, на маму произвела очень тягостное впечатление попытка Яши покончить с собой. Доведенный до отчаяния отношением отца, совсем не помогавшего ему, Яша выстрелил в себя у нас в кухне, на квартире в Кремле. Он, к счастью, только ранил себя, — пуля прошла навылет. Но отец нашел в этом повод для насмешек: «Ха, не попал!» — любил он поиздеваться. Мама была потрясена. И этот выстрел, должно быть, запал ей в сердце надолго и отозвался в нем…

Яша очень любил и уважал мою маму, любил меня, любил маминых родителей. Дедушка и бабушка опекали его как могли, и он уехал потом в Ленинград и жил там на квартире у дедушки, Сергея Яковлевича».

Несмотря на кажущуюся душевную хрупкость, выразившуюся в попытке покончить с собой, Яков Джугашвили обладал твердой волей и имел мужество перечить отцу, оба раза женившись против его воли. А Иосиф Сталин терпеть не мог, если кто-нибудь ему не подчинялся, тем более — старший сын. Отсюда — нараставшее отчуждение между Яковом и отцом, остановить которое Надежда Сергеевна оказалась не в состоянии.

Вот Василий отцу никогда не перечил, обещал все его требования выполнить, исправиться, взяться за ум. Правда, обещаний, как правило, не выполнял. Сталин гневался, но все же продолжал любить младшего сына. Чувствовал, что тот против него никогда не пойдет, перечить в серьезных вопросах не будет. Потому и прощал многие шалости и постепенно двигал все выше и выше по ступенькам военной иерархии.

По словам двоюродного брата Василия Сталина Владимира Аллилуева, «семья Аллилуевых сердечно приняла Якова, полюбив его за искренность, доброту, спокойный и уравновешенный характер». Однако отец не одобрял женитьбы старшего сына на Ольге Голышевой, считая, что ему еще рано жениться. Заработать на жизнь двадцатилетний Яков еще не мог, и Иосиф Виссарионович подозревал, что молодые рассчитывают сесть на шею высокопоставленному родителю.

То, что Сталин не слишком тепло относился к, старшему сыну, подтверждает и М. А. Сванидзе. 28 декабря 1934 года она отметила в дневнике, как Иосиф Виссарионович «остроумно и метко высмеивал стяжание Марико и Сашико (сестер своей первой жены, Е. С. Сванидзе. — Б. С.) и даже своего старшего сына. Когда год тому назад я заговорила о том, что Яшу надо изъять из той среды, где он находится, и протянуть ему руку помощи, что он жертва окружающих (его тетушка и пр.), он на меня довольно резко напал и сказал: «Извините, вы говорите чепуху — его ничто не спасет, и стремится он ко мне, потому что это выгодно». И даже сострил насчет семьи Орахелашвили, которые усиленно хлопотали вокруг Яши, чтоб его женить на Кетусе. Кетусе надоело ждать Яшиного предложения, отец не пускал его после Надиной смерти к себе, и она вышла замуж за дирижера оперы Микеладзе. Иосиф сострил так: «Да что вы, если Яша будет жить у меня, то не только Кетуся разведется с мужем, но и ее мать (Мария Платоновна Орахелашви-ли)». Мы много хохотали и на этом поставили точку, предоставив все времени». Насмешки отца доводили Якова буквально до слез и отравляли атмосферу в семье.

А Надежда Аллилуева относилась к Якову очень по-доброму.

Хотя, надо признать, Яков порой огорчал мачеху своим поведением, и в частности нежеланием учиться и как-то устраивать собственную жизнь. 11 января 1926 года Надежда Аллилуева в письме Марии Анисимовне Сванидзе хвалила ее сына Толю: «Молодец мальчик», но тут же оговаривалась: «Про Яшу этого сказать никак не могу, я уже потеряла всякую надежду, что он когда-либо сможет взяться за ум. Полное отсутствие всякого интереса и всякой цели. Так, что-то необъяснимое. Очень жаль и очень неприятно за Иосифа, его это (при общих разговорах с товарищами) иногда очень задевает. Но что же делать. Особенно характерно, что Толя в Германии все-таки твердо держится, где гораздо легче оторваться». И Яков, и позднее Василий с успехом отрывались и в Москве, и в подмосковном Зубалове. Детям Сталина море было по колено!

К мачехе Яков относился далеко не так тепло, как она к нему. М. А. Сванидзе 9 мая 1935 года записала в дневнике свою беседу со Сталиным о старшем сыне: «Заговорили о Яше. Тут Иосиф опять вспомнил его отвратительное отношение к нашей Надюше, вновь его женитьбу, все его ошибки, его покушение на жизнь, и тут Иосиф сказал: «Как это Надя, так осуждавшая Яшу за этот его поступок, могла сама застрелиться. Очень она плохо сделала, она искалечила меня». Сашико вставила реплику — как она могла оставить двух детей — «Что дети, они ее забыли через несколько дней, а меня она искалечила на всю жизнь. Выпьем за Надю!» — сказал Иосиф. И мы пили за здоровье дорогой Нади, так жестоко нас покинувшей».

В этих сталинских словах — весь эгоцентризм «великого кормчего». Главным пострадавшим от самоубийства Надежды Сергеевны он считал себя, а к переживаниям детей относился с явным пренебрежением.

Мария Анисимовна, недолюбливавшая сестер мужа, 28 июня 1935 года с удовольствием записала: «Иосиф… в конце концов послал Сашико к черту: «Я знаю, она оказывала услуги мне и некоторым старым большевикам, правда, тут же нас попрекая куском, но все же она добрая женщина, я и решил ей отплатить, но она вздумала на меня обижаться, пишет письма по всякому поводу и вообще требует, чтобы я ею занимался. Мне некогда собою заняться, я женою совсем не занимался. Она всегда была обижена, так стану я ей заниматься и т. д.». Сталин в данном случае как бы бравировал собственной неустроенностью: вот посмотрите, буквально горю на работе, собой некогда заняться, а тут еще лезут со всякими малозначительными просьбами. На Надю и на детей у него никогда не находилось времени, что самым дурным образом сказалось на их воспитании. Впрочем, еще очень большой вопрос, какими бы выросли Яков и Василий, если бы отец более плотно занимался ими. Не привил ли бы Иосиф Виссарионович сыновьям жестокость и уважение к макиавеллиевскому принципу: цель оправдывает средства? А так сыновья выросли избалованными, не умеющими в нужный момент собраться, сосредоточиться на каком-нибудь одном деле, зато без присущих отцу палаческих наклонностей.

И от младшего брата Яков Джугашвили был далек. Сын первой жены Сталина, Екатерины Семеновны Сванидзе, умершей от тифа, когда ему было всего несколько месяцев, Яков сознавал себя грузином. Русский был для него неродным языком, и он до конца жизни говорил на нем не совсем правильно и с сильным грузинским акцентом. Светлана Аллилуева утверждает, что отец в Москве фактически считал себя в первую очередь русским, а не грузином: «Вообще… грузинское не культивировалось у нас в доме, — отец совершенно обрусел. Да и вообще в те годы «национальный вопрос» как-то не волновал людей, — больше интересовались общечеловеческими качествами. Брат мой Василий как-то сказал мне: «А знаешь, наш отец раньше был грузином». Мне было лет шесть, и я не знала, что это такое — быть грузином, и он пояснил: «Они ходили в черкесках и резали всех кинжалами». Вот и все, что мы знали тогда о своих национальных корнях. Отец безумно сердился, когда приезжали товарищи из Грузии и, как это принято — без этого грузинам невозможно! — привозили с собой щедрые дары: вино, виноград, фрукты. Все это присылалось к нам в дом и, под проклятия отца, отсылалось обратно, причем вина падала на «русскую жену» — маму… А мама сама выросла и родилась на Кавказе и любила Грузию и знала ее прекрасно, но, действительно, в те времена как-то не поощрялась вся эта «щедрость» за казенный счет…

Я говорю, конечно, о том времени, которое сама помню, т. е. примерно о 1929–1933 годах, когда у нас в доме был наконец создан мамой некоторый порядок, в пределах тех скромных лимитов, которые разрешались в те годы партийным работникам. До этих лет мама вообще сама вела хозяйство, получала какие-то пайки и карточки, и ни о какой прислуге не могло быть речи. Во всяком случае, важно то, что в доме был нормальный быт, которым руководила хозяйка дома…

Примерно так же жила тогда вся «советская верхушка». К роскоши, к приобретательству никто не стремился. Стремились дать образование детям, нанимали хороших гувернанток и нянек («от старого времени»), а жены все работали, старались побольше читать. В моду только входил спорт — играли в теннис, заводили теннисные и крокетные площадки на дачах. Женщины не увлекались тряпками и косметикой, — они были и без этого красивы и привлекательны».

Действительно, быт сталинского семейства был весьма скромен. Ведь Иосиф Виссарионович любил власть, а не роскошь. До войны он ходил в одной и той же потертой солдатской шинели. В ходе войны сменил ее на маршальскую, да так и проходил в ней до самой смерти. Когда генералиссимуса клали в гроб, то охранники с удивлением обнаружили, что обшлага шинели и мундира протерлись до неприличия. Одно и то же пальто Иосиф Виссарионович носил лет пятнадцать, а единственная шуба на беличьей подкладке, крытая оленьим мехом, служила ему еще со времен Гражданской войны.

Жена и дети Сталина тоже не могли похвастать богатым гардеробом, но, как и глава семьи, нисколько не жалели об этом. Надежда довольствовалась всего несколькими скромными платьями. Светлана свидетельствует: «Мама сама была предельно скромна в своих жизненных запросах; только в последние годы ее жизни Павлуша, работавший в полпредстве в Берлине, прислал ей несколько хороших платьев, делавших ее совершенно неотразимой… А обычно она ходила в скромнейших тряпочках домашнего изготовления, только изредка «лучшее» платье шила портниха, но все равно она и так выглядела прекрасной». Василий, пока служил в армии, носил только военную форму и не имел штатской одежды. Никакими предметами роскоши дети Сталина не владели, довольствовались непритязательной казенной обстановкой кремлевской квартиры и дачи в Зубалове. Тогда среди партийной верхушки была мода не на красивые вещи, а на коммунистические идеалы. Эта мода стала постепенно сходить на нет при Хрущеве, после краха попытки построить коммунизм за двадцать лет, и окончательно исчезла во времена Брежнева. Василий до этих времен не дожил и умер с верой в правоту отца и в возможность построения светлого коммунистического будущего.

Василий, в отличие от Якова, всегда считал себя русским, а не грузином. И характерами они с братом были несхожи и потому часто ссорились. Светлана была очень удивлена, когда Яков поступил в Артиллерийскую академию, сделался профессиональным военным. Видно, не знала, что это было сделано по настоятельной рекомендации отца. Яша, по ее словам, «был глубоко мирный человек — мягкий, немного медлительный, очень спокойный, но внутренне твердый и убежденный. Он был похож на отца миндалевидным, кавказским разрезом глаз, и больше ничем (наверное, убежденность и твердость у Якова тоже были от отца — ведь этих качеств Иосифу Виссарионовичу было не занимать. — Б. С.)… Больше он походил на свою мать, Екатерину Сванидзе… Очевидно, и характер достался ему от нее — он не был ни честолюбив, ни властолюбив, ни резок, ни одержим. Не было в нем противоречивых качеств, взаимоисключающих стремлений; не было в нем и каких-либо блестящих способностей; он был скромен, прост, очень трудолюбив и трудоспособен и очаровательно спокоен.

Я видела лишь раз или два, что он может и взорваться — внутренний жар был в нем; это происходило всегда из-за Василия, из-за привычки последнего сквернословить в моем присутствии и вообще при женщинах и при ком угодно. Яша этого не выдерживал, набрасывался на Василия как лев, и начиналась рукопашная».

Василий был способнее Якова, но трудолюбием и усердием не отличался. Да и характер у него был по-настоящему взрывной. Вот и ссорились братья постоянно. Играло свою роль и то, что они принадлежали к разным поколениям и разным культурам. Яков долго воспитывался в Грузии, и Россия во многом оставалась для него чужой страной. По словам Светланы, «Яша жил в Тбилиси довольно долго. Его воспитывала тетка, сестра его матери, Александра Семеновна. Потом юношей, по настоянию своего дяди Алеши Сванидзе, он приехал в Москву, чтобы учиться. Отец встретил его неприветливо, а мама старалась его опекать. Вообще говоря, жизнь в Кремле в одной квартире с нами и учеба на русском языке, трудно дававшемся ему вначале, — все это было совсем не для него. Оставшись в Грузии, он, наверное, жил бы спокойнее и лучше, как и его двоюродные братья.

Яша всегда чувствовал себя возле отца каким-то пасынком, — но не возле моей мамы, которую он очень любил. Первый брак принес ему трагедию. Отец не желал слышать о браке, не хотел ему помогать и вообще вел себя как самодур».

Иосиф Виссарионович родню своей первой жены не любил и в ходе великой чистки 1937–1938 годов истребил род Сванидзе почти под корень. Может быть, советскому диктатору не нравилось, что эти его родственники тесно связаны с Грузией, тогда как он уже старался забыть о своем грузинском происхождении. Аллилуевым в этом отношении повезло гораздо больше. По крайней мере, ни один из них не был казнен. Расстреляли только мужа Анны Сергеевны, Станислава Францевича Реденса, но не из-за свойства с Иосифом Виссарионовичем, а, скорее, по должности. Реденс был видным чекистом и погиб в ходе очередной «смены караула» в органах, затеянной Берией. Сталин тогда решил не вмешиваться и не стал спасать свояка, отношения с которым к 38-му году уже сильно испортились. Жена Реденса отделалась шестью годами тюрем и лагерей. Детей от второго брака Иосиф Виссарионович любил гораздо больше, чем Якова. Василий же, к несчастью, унаследовал от отца некоторые худшие черты, в том числе самодурство.

Когда Васе было чуть больше двух лет, он понес первую потерю. Надежда так рассказала об этом в письме Екатерине Георгиевне 1 мая 1923 года: «Иосиф здоров, работает очень много и поэтому устал, но летом он будет отдыхать и тогда опять поправится. У него иногда болит нога и рука (это ревматизм), но сейчас опять легче. Яша учится, бегает, иногда меня не слушается, но, в общем, он очень хороший мальчик, только лентяйничает и поэтому не очень хорошо учится, он стал очень большой, совсем как Иосиф, только голова у него, к сожалению, не такая. Васенька за зиму очень поправился и стал очень большим мальчиком, очень упрямый и непослушный, из-за чего я с ним очень часто ссорюсь (как видно, Василий Иосифович свой характер проявлял с младенчества. — Б. С.). Говорит очень мало, но понимает абсолютно все, так что очень часто уже исполняет мои поручения. Он тоже очень хочет видеть свою дорогую и хорошую бабушку и забавляться с ней. Он очень огорчен сегодня, так как у него были два очень хорошеньких кролика и внезапно околели, отравившись чем-то. Так бедный Васенька все время ищет и никак не может понять, что их нет и не будет больше». Замечу, что, в отличие от отца, Василий жестоким не был и за всю свою жизнь не подписал ни одного смертного приговора.

Капризы двухлетнего бутуза не очень волновали мать. В этом возрасте все младенцы капризны, особенно мальчики. Хотя Вася, как кажется, уже пережил первую трагедию: гибель любимых кроликов. Не знал, бедняга, сколько еще неприятностей его ждет в жизни.

Распространено мнение, что на детях великих людей природа отдыхает. Не знаю, справедливо ли оно, но и Яков, и Василий в самом деле значительно уступали отцу по волевым качествам и не обладали столь изощренным умом, как Иосиф Виссарионович. Про Василия, правда, потом говорили, что он наделен большими способностями, но был с детства слишком избалован, а учителя опасались быть слишком требовательными к сыну вождя.

Отец и мать Василия были люди очень занятые и нередко отдавали сына в детский дом — некогда было следить за ним. Сводный брат Василия Сталина Артем Сергеев вспоминал: «В детском доме по адресу Малая Никитская, 6, мы пробыли с 1923 по 1927 год. Там беспризорники жили. Вот нас двоих в эту самую компанию…» О детдоме Надежда Сергеевна свекрови ничего не писала.

Иосиф Виссарионович в письмах жене не забывал и Василия. Вот что сообщал он 2 июля 1930 года: «Бываю иногда за городом. Ребята здоровы. Мне не очень нравится учительница. Она все бегает по окрестностям дачи и заставляет бегать Ваську и Томика (приемного сына Сталина Артема, сына известного большевика Федора Андреевича Сергеева, по кличке Артем, погибшего в 21-м году. — Б. С.) с утра до вечера. Я не сомневаюсь, что никакой учебы у нее с Васькой не выйдет. Недаром Васька не успевает с ней в немецком языке. Очень странная женщина». Однако, как мы скоро убедимся, никакой учебы не выходило у Василия и с другими учителями.

В письме от 8 сентября 1930 года Иосиф поинтересовался у жены: «Как дело с Васькой, с Сатанкой?» (интересно, это просто описка или Сталин шутливо сравнил свою бойкую дочку с сатаной?). Надежда отвечала 12 сентября: «Всех нас в Москве развлек прилет Цеппелина (10 сентября 1930 года состоялся демонстрационный полет крупнейшего в мире дирижабля «Граф Цеппелин». — Б. С.), зрелище было, действительно, достойное внимания. Глазела вся Москва на эту замечательную машину… В день прилета цеппелина Вася на велосипеде ездил из Кремля на аэродром через весь город. Справился неплохо, но, конечно, устал». Девятилетний Вася уже вовсю рвался в небо. И техника его тоже очень интересовала — от велосипедов до самолетов.

К 1930 году относится и первое из сохранившихся писем Васи к отцу: «Здравствуй, папа!

Как поживаешь? Я живу хорошо: хожу в школу, катаюсь на велосипеде, занимаюсь по ручному труду и гуляю.

Я завел породистых рыбок — вуалехвосток и гуппи, которые вывели маленьких. Этим рыбкам нужна теплая вода.

Мама давала нам летом аппарат, которым мы сделали очень много снимков.

У нас в Москве очень плохая погода, идут дожди и очень грязно и холодно. До свидания. Вася».

Обычные детские радости — аквариум, велосипед, фотография. Сын вождя тут не отличался от миллионов менее благополучных сверстников.

29 сентября 31-го Сталин просил жену поцеловать за не-то «Васю и Сетанку» и подчеркивал, что они — «хорошие ребята». Не знал, что еще предстоит пережить им при жизни отца и особенно после его смерти.

Надежда, занятая учебой в Промышленной академии, не могла уделять детям достаточно внимания. Да и отношения с мужем становились все более неровными. Как утверждает Владимир Аллилуев, «после замужества круг близких людей Надежды как-то неожиданно оборвался… Рядом с ней самым близким человеком оказался муж, но он был намного старше, и, главное, его все больше и больше отбирала у нее работа, он практически уже не принадлежал себе самому и внимания молодой жене мог уделять все меньше и меньше. Надежда разумом понимала все, но чувства бунтовали. Конфликт между этими по-своему любившими друг друга людьми развивался то приливами, то отливами, то замирал, то разгорался, что и привело наконец к трагической развязке. Видимо, она принадлежала к такому типу женщин, которые были максималистами в любви. Логично предположить, что Надежда очень любила Сталина, и это чувство было настолько сильным, всепоглощающим, что не оставляло даже места для любви к детям. К тому же ее постоянно снедало чувство ревности (мне в семье многие говорили, что Надежда была очень ревнивой), а «доброхотов» из числа ее окружения хватало, чтобы это чувство подогревалось».

Дочь Светлана также отмечает, что отношения родителей постепенно ухудшались, хотя, каждый по-своему, они любили друг друга: «Мамина сестра Анна Сергеевна говорила мне… что в последние годы своей жизни маме все чаще приходило в голову — уйти от отца…

Анна Сергеевна говорит, что в самые последние недели, когда мама заканчивала академию, у нее был план уехать к сестре в Харьков, — где работал Реденс в украинской ЧК, — чтобы устроиться по своей специальности и жить там. Анна Сергеевна все время повторяет, что у мамы это было настойчивой мыслью, что ей очень хотелось освободиться от своего «высокого положения», которое ее только угнетало. Это очень похоже на истину…

Все дело было в том, что у мамы было свое понимание жизни, которое она упорно отстаивала. Компромисс был не в ее характере. Она принадлежала сама к молодому поколению революции — к тем энтузиастам-труженикам первых пятилеток, которые были убежденными строителями новой жизни, сами были новыми людьми и свято верили в свои новые идеалы человека, освобожденного революцией от мещанства и от всех прежних пороков. Мама верила во все это со всей силой революционного идеализма, и вокруг нее было тогда очень много людей, подтверждающих своим поведением ее веру. И среди всех самым высоким идеалом нового человека показался ей некогда отец. Таким он был в глазах юной гимназистки, — только что вернувшейся из Сибири «несгибаемый революционер», друг ее родителей. Таким он был для нее долго, но не всегда…

И я думаю, что именно потому, что она была женщиной умной и внутренне бесконечно правдивой, она своим сердцем поняла в конце концов, что отец — не тот новый человек, каким он ей казался в юности, и ее постигло здесь страшное, опустошающее разочарование (вот для Василия Иосиф Виссарионович навсегда остался идеалом, хотя к концу жизни сын готов был признать, что отец допускал ошибки. — Б. С.).

Моя няня говорила мне, что последнее время перед смертью мама была необыкновенно грустной, раздражительной. К ней приехала в гости ее гимназическая подруга, они сидели и разговаривали в моей детской комнате (там всегда была «мамина гостиная»), и няня слышала, как мама все повторяла, что «все надоело», «все опостылело», «ничего не радует»; а приятельница ее спрашивала: «Ну а дети, дети?» — «Все, и дети», — повторяла мама. И няня моя поняла, что, раз так, значит, действительно, ей надоела жизнь… Но и няне моей, как и всем другим, в голову не могло прийти предположение, что она сможет через несколько дней наложить на себя руки…

Ей, с ее некрепкими нервами, совершенно нельзя было пить вино; оно действовало на нее дурно, поэтому она не любила и боялась, когда пьют другие. Отец как-то рассказывал мне, как ей сделалось плохо после вечеринки в Академии, — она вернулась домой совсем больная оттого, что выпила немного и ей стало сводить судорогой руки. Он уложил ее, утешал, и она сказала: «А ты все-таки немножко любишь меня!..» Это он сам рассказывал мне уже после войны, — в последние годы он все чаще и чаще возвращался мыслью к маме и все искал «виновных» в ее смерти.

Мое последнее свидание с ней было чуть ли не накануне ее смерти, во всяком случае, за один-два дня. Она позвала меня в свою комнату, усадила на свою любимую тахту… и долго внушала, какой я должна быть и как должна себя вести. «Не пей вина! — говорила она, — никогда не пей вина!» Это были отголоски ее вечного спора с отцом, по кавказской привычке всегда дававшим детям пить хорошее виноградное вино. В ее глазах это было началом, которое не приведет к добру. Наверное, она была права, — брата моего Василия впоследствии погубил алкоголизм…

«Ты все-таки немножко любишь меня!» — сказала она отцу, которого она сама продолжала любить, несмотря ни на что… Она любила его со всей силой цельной натуры однолюба, как ни восставал ее разум, — сердце было покорено однажды, раз и навсегда. К тому же мама была хорошей семьянинкой, для нее слишком много значили муж, дом, дети и ее собственный долг перед ними. Поэтому… вряд ли она смогла бы уйти от отца, хотя у нее не раз возникала такая мысль».

Представим на мгновение, что в 1926 году Надежда Аллилуева осуществила бы свое намерение и навсегда рассталась с Иосифом Сталиным, забрав с собой детей. Как сложилась бы в этом случае ее судьба и судьба Василия? Думаю, что гораздо счастливее, чем произошло в действительности. Надежда Сергеевна вряд ли покончила бы с собой, а тихо трудилась бы на какой-нибудь скромной должности в Ленинграде или Харькове, в обкоме или на каком-нибудь заводе. Если бы ее миновали жернова репрессий, то в хрущевское время Надежда Аллилуева пользовалась бы уважением как старый член партии и, кто знает, могла даже написать мемуары с критикой Сталина. Василий же, по всей вероятности, воспитывался бы тогда в более благоприятных условиях и не был бы развращен «дядьками» и «бабками» из охраны и обслуги, откровенным подхалимажем со стороны окружающих. Вполне возможно, что младший сын Сталина сделался бы настоящим асом истребительной авиации и, если бы уцелел в пекле Великой Отечественной войны, то стал бы Героем Советского Союза, боевым авиационным генералом, не подвергся бы опале после смерти отца, а по достижении пенсионного возраста тихо ушел бы в отставку генерал-лейтенантом, а то и генерал-полковником. Примерно так сложилась в реальной жизни судьба приемного сына Иосифа Сталина Артема Сергеева. Он, правда, был не летчиком, а артиллеристом и звезду Героя так и не получил, зато благополучно дослужился до генеральской пенсии.

Не исключено, что, уйди Надежда от Иосифа, судьба Василия была бы куда более ординарной, не столь яркой. Ведь того же Артема Федоровича Сергеева сегодня вспоминают нечасто, а большинство вплоть до последнего времени и не подозревало о существовании у Иосифа Сталина приемного сына. Василий же Сталин не был забыт даже после опалы и смерти. Другое дело, что оценка его личности постоянно менялась, и сегодня мы оцениваем многие его поступки куда снисходительнее, чем еще несколько лет тому назад.

Старший сын Иосифа Сталина Яков в школе не блистал успехами, но, в отличие от младшего, занятиями не манкировал. И был куда здоровее болезненного Василия. 14 апреля 1926 года Надежда Аллилуева сообщала свекрови «о самом большом внуке, о Яше»: «Он стал прямо великан, на здоровье жаловаться нельзя. Хотя он и худ, но крепок, занимается ничего, но нужно было бы получше».

8 ноября 1932 года, в пятнадцатую годовщину Октябрьской революции, в семье Сталиных произошла трагедия. Надежда Аллилуева покончила с собой. В тот день она с мужем была в Большом театре. Супруги в очередной раз поссорились из-за какой-то ерунды. А вечером, на праздничном банкете, Иосиф бросил Надежде в тарелку апельсиновую корку и крикнул: «Эй, ты!» Это он так любил шутить с детьми. Аллилуева оскорбилась, не девочка ведь уже: «Я тебе не «эй, ты»!» — и демонстративно ушла из-за стола. Это — в изложении Владимира Аллилуева. А по версии Светланы Аллилуевой, роковой диалог звучал несколько иначе: «Всего-навсего небольшая ссора на праздничном банкете в честь XV годовщины Октября. «Всего-навсего» отец сказал ей: «Эй, ты пей!» А она «всего-навсего» вскрикнула вдруг: «Я тебе не — ЭЙ!» — и встала, и при всех ушла вон из-за стола».

Следом за Надеждой бросилась жена Молотова Полина Семеновна Жемчужина, постаралась успокоить. Они вместе гуляли по Кремлю. Полине показалась, что Надежда перекипела. Она проводила жену Сталина до дверей квартиры. Позднее Полина Семеновна рассказывала Светлане: «Она успокоилась и говорила уже о своих делах в Академии, о перспективах работы, которые ее очень радовали и занимали. Отец был груб, ей было с ним трудно — это все знали; но ведь они прожили уже немало лет вместе, были дети, дом, семья. Надю все так любили… Кто бы мог подумать! Конечно, это не был идеальный брак, но бывает ли он вообще?

Когда она совсем успокоилась, мы разошлись по домам спать. Я была в полной уверенности, что все в порядке, все улеглось. А утром нам позвонили с ужасным известием…»

Надежду Аллилуеву нашли мертвой с пулевой раной в голове. Она застрелилась из маленького дамского браунинга, когда-то подаренного братом Павлом. О дальнейшем со слов матери, бабушки и других родственников рассказывает племянник Надежды Сергеевны Владимир Станиславович Аллилуев: «Бабушке (Ольге Евгеньевне Федоренко) сообщили о случившемся сразу, как только обнаружили труп, и она на подкашивающихся ногах едва добежала до квартиры Сталина. Там уже были Молотов и Ворошилов. Был врач. Бабушку встретил совершенно убитый и ошеломленный случившимся Сталин. Ольге Евгеньевне стало совсем плохо, и врач принес ей рюмку с валерьянкой. Бабушка рюмку взяла, но выпить капли не смогла, спазм сдавил ей горло, рюмка беспомощно болталась в трясущейся руке. Сталин обнимал бабушку за плечи, пытаясь успокоить, и, поняв, что валерьянку ей не выпить, взял от нее рюмку и потом, махнув рукой, сказал:

— А, давай я сам ее выпью (возможно, Иосиф Виссарионович в эту скорбную минуту вспомнил о той злосчастной рюмке, которую он понуждал Надежду выпить, спровоцировав тем самым роковую ссору. — Б. С.)…

Сталин переживал самоубийство жены тяжело и болезненно. Его долгое время боялись оставлять одного. Кто-нибудь из семьи обязательно был рядом. Моя мать (Анна Сергеевна Аллилуева, в 1948 году по приказу Сталина отправленная шефом МГБ В. С. Абакумовым в ГУЛАГ. — Б. С.), бабушка или Евгения Александровна, жена Павла, ночевали у него в кремлевской квартире.

В день похорон, 11 ноября 1932 года, гроб с телом Надежды был установлен для прощания в здании, где теперь располагается ГУМ. Все время, пока шла процессия прощания, у изголовья гроба стояла моя мама и вытирала платком сукровицу, вытекавшую из уголка рта покойной. Когда эта печальная церемония подходила к концу, в зал вошел Сталин. Постояв несколько минут около покойной, он вдруг сделал движение руками, как бы отталкивающее от себя гроб, и проговорил:

— Она ушла, как враг!

Затем повернулся и пошел к выходу. Взгляд его наткнулся на Павла.

— Ты подарил ей пистолет?

— Да, — упавшим голосом пробормотал Павел.

— Нашел чего подарить!

Уже выходя из зала, Сталин обернулся к Енукидзе.

— Ты ее крестил, ты ее и хорони, — сказал он и ушел. На Новодевичье кладбище, где хоронили Надежду, он не пришел.

У многих членов нашей семьи, и у меня в том числе, было убеждение, что обида на Надежду за самоубийство была столь глубока, что Сталин никогда так и не приходил на ее могилу. Но оказалось, что это не так…

В октябре 1941 года, когда судьба Москвы висела на волоске и предполагалась эвакуация правительства в Куйбышев, Сталин приехал на Новодевичье проститься с Надеждой. Сотрудник охраны Иосифа Виссарионовича А. Т Рыбин… утверждает, что Сталин несколько раз ночью приезжал на Новодевичье и подолгу молча сидел на мраморной скамейке, установленной напротив памятника… Сталин горько переживал случившееся, называя этот Надеждин акт предательством».

А вот что пишет о смерти матери Светлана Аллилуева: «Моя няня, незадолго до своей смерти, когда уж почувствовала, что недолго осталось ей жить, как-то начала мне рассказывать, как все это случилось. Ей не хотелось уносить с собой это, хотелось очистить душу, исповедоваться…

Каролина Васильевна Тиль, наша экономка, утром всегда будила маму, спавшую в своей комнате. Отец ложился у себя в кабинете или в маленькой комнатке с телефоном, возле столовой. Он и в ту ночь спал там, поздно возвратясь с того самого праздничного банкета, с которого мама вернулась раньше.

Комнаты эти были далеко от служебных помещений, надо было идти туда коридорчиком мимо наших детских. А из столовой комната, где спал наш отец, была влево; а в мамину комнату из столовой надо было пройти вправо и еще этим коридорчиком. Комната ее выходила окнами в Александровский сад, к Троицким воротам…

Каролина Васильевна рано утром, как всегда, приготовила завтрак в кухне и пошла будить маму. Трясясь от страха, она прибежала к нам в детскую и позвала с собой няню, — она ничего не могла говорить. Они пошли вместе. Мама лежала вся в крови возле своей кровати; в руке был маленький пистолет «вальтер» (в других версиях смерти Надежды Аллилуевой обычно фигурирует дамский браунинг. — Б. С), привезенный ей когда-то Павлушей из Берлина. Звук его выстрела был слишком слабый, чтобы его могли услышать в доме. Она уже была холодной. Две женщины, изнемогая от страха, что сейчас может войти отец, положили тело на постель, привели его в порядок. Потом, теряясь, не зная, что делать, побежали звонить тем, кто был для них существеннее, — начальнику охраны, Авелю Софроновичу Енукидзе, Полине Семеновне Молотовой, близкой маминой подруге…

Вскоре все прибежали. Отец все спал в своей комнате, слева от столовой. Пришли В. М. Молотов, К. Е. Ворошилов. Все были потрясены и не могли поверить…

Наконец и отец вышел в столовую. «Иосиф, Нади больше нет с нами», — сказали ему…»

В этом рассказе много психологически точных деталей, которые трудно было придумать. Например, то, что Сталину далеко не сразу сообщили о самоубийстве жены. Наверняка каждый слишком сильно боялся спонтанного гнева вождя, чтобы взять неприятную миссию на себя.

В сознании шестилетней Светланы тоже запечатлелась смерть матери: «Я помню, как нас, детей, вдруг неожиданно утром в неурочное время отправили гулять. Помню, как за завтраком утирала платочком глаза Наталия Константиновна (учительница рисования, занимавшаяся со сталинскими детьми. — Б. С.). Гуляли мы почему-то долго. Потом нас вдруг повезли на дачу в Соколовку, — мрачный, темный дом, куда мы все стали ездить этой осенью вместо нашего милого Зубалова… Потом, к концу дня, к нам приехал Климент Ефремович, пошел с нами гулять, пытался играть, а сам плакал. Я не помню, как мне сказали о смерти, как я это восприняла, — наверное, потому что этого понятия для меня тогда еще не существовало…

Я что-то поняла, лишь когда меня привезли в здание, где теперь ГУМ, а тогда было какое-то официальное учреждение, и в зале стоял гроб с телом, и происходило прощание. Тут я страшно испугалась, потому что Зина Орджоникидзе взяла меня на руки и поднесла близко к маминому лицу — «попрощаться». Тут я, наверное, и почувствовала смерть, потому что мне стало страшно — я громко закричала и отпрянула от этого лица, и меня поскорее кто-то унес на руках в другую комнату. А там меня взял на колени дядя Авель Енукидзе и стал играть со мной, совал мне какие-то фрукты, и я снова позабыла про смерть. А на похороны меня уже не взяли, — только Василий ходил».

Смерть Надежды Аллилуевой стала тяжелейшим потрясением для ее детей. Может быть, оттого Василий вырос очень нервным мальчиком с взрывным характером.

По мнению Владимира Аллилуева, одной из причин самоубийства второй жены Иосифа Сталина была ревность: «Надежде вдруг показалось, что Сталин как-то не так посмотрел на одну из балерин в Большом театре». Но племянник Надежды полагает, что эта причина не была единственной: «Видимо, трудное детство не прошло даром, у Надежды развилась тяжелая болезнь — окостенение черепных швов. Болезнь стала прогрессировать, сопровождаясь депрессиями и приступами головной боли. Все это заметно сказывалось на ее психическом состоянии. Она даже ездила в Германию на консультацию с ведущими немецкими невропатологами. Эту поездку ей устроил Павел Сергеевич Аллилуев, работавший в то время торгпредом в Германии. Врачи предписали ей полный покой и запретили заниматься какой-либо работой.

Вот и накладывалось одно на другое. Скандалы вспыхивали, как сухая солома жарким летом, и чаще по пустякам. Надежда не раз грозилась покончить с собой. И трагедия совершилась».

Для Иосифа самоубийство жены стало полной неожиданностью. Его дочь Светлана свидетельствует: «Мне рассказывали потом, когда я была уже взрослой, что отец был потрясен случившимся. Он был потрясен, потому что он не понимал: за что? Почему ему нанесли такой ужасный удар в спину? Он был слишком умен, чтобы не понять, что самоубийца всегда думает «наказать» кого-то — «вот, мол», «на вот тебе», «ты будешь знать!». Это он понял, но он не мог осознать — почему? За что его так наказали?

И он спрашивал окружающих: разве он был невнимателен? Разве он не любил и не уважал ее как жену, как человека? Неужели так важно, что он не мог пойти с ней лишний раз в театр? Неужели это важно?

Первые дни он был потрясен. Он говорил, что ему самому не хочется больше жить. (Это говорила мне вдова дяди Павлуши, которая вместе с Анной Сергеевной оставалась первые дни у нас в доме день и ночь.) Отца боялись оставить одного, в таком он был состоянии. Временами на него находила какая-то злоба, ярость. Это объяснялось тем, что мама оставила ему письмо.

Очевидно, она написала его ночью. Я никогда, разумеется, его не видела. Его, наверное, тут же уничтожили, но оно было, об этом мне говорили те, кто его видел. Оно было ужасным. Оно было полно обвинений и упреков. Это было не просто личное письмо; это было письмо отчасти политическое. И, прочитав его, отец мог думать, что мама только для видимости была рядом с ним, а на самом деле шла где-то рядом с оппозицией тех лет.

Он был потрясен этим и разгневан и, когда пришел прощаться на гражданскую панихиду, то, подойдя на минуту к гробу, вдруг оттолкнул его от себя руками и, повернувшись, ушел прочь. И на похороны он не пошел».

Похороны матери Светлана, основываясь на рассказах родственников, описывает несколько иначе, чем Владимир Аллилуев: «Хоронили маму друзья, близкие, шагал за гробом ее крестный — дядя Авель Енукидзе. Отец был выведен из равновесия надолго. Он ни разу не посетил ее могилу на Новодевичьем. Он не мог. Он считал, что мама ушла как его личный недруг.

И только в последние годы, незадолго до смерти, он вдруг стал говорить часто со мной об этом, совершенно сводя меня этим с ума… Я видела, что он ищет, мучительно ищет «причину» и не находит ее… Он искал вокруг — «кто виноват», кто ей «внушил эту мысль»; может быть, он хотел таким образом найти какого-то очень важного своего врага…

Но, если он не понимал ее тогда, то позже, через двадцать лет, он уже совсем перестал понимать ее и забыл, что она была такое… Хорошо хоть, что он стал теперь говорить о ней мягче; он как будто бы даже жалел ее и не упрекал за совершенное…»

Иосиф не мог простить жене, что она оставила сиротами детей, заниматься которыми у него не было ни времени, ни особого желания. М. А. Сванидзе 9 мая 1935 года записала в дневнике: «Женя (жена Павла Сергеевича Аллилуева Евгения Александровна Земляницына, впоследствии проведшая несколько лет в ГУЛАГе. — Б. С.) сказала: «У Нади были приступы тоски, Надя была больна (это со слов Канель (врача, лечившей Н. С. Аллилуеву. — Б. С.) я сказала Нюре и Жене)». — «Я этого не знал, я не знал и того, что она постоянно принимала Koffein, чтобы подбадривать себя». (Канель мне сказала после смерти Нади, что при просвечивании рентгеном установили, что у нее был череп самоубийцы.) Не знаю, так ли это, во всяком случае, у нее был ранний климакс, и она страдала приливами и головными болями».

И несколько лет спустя Иосиф все не мог забыть безвременной гибели Надежды. Хотя виду не показывал и в письмах матери старался бодриться. Так, 24 марта 1934 года он писал: «Дети кланяются тебе. После кончины Нади, конечно, тяжела моя личная жизнь. Но, ничего, мужественный человек должен остаться всегда мужественным».

После смерти матери воспитанием Василия никто толком не занимался. В своем заявлении в Президиум ЦК от 23 февраля 1955 года он писал из Лефортовской тюрьмы: «С малых лет оставшись без матери и не имея возможности воспитываться под повседневным наблюдением отца, я, по сути дела, рос и воспитывался в кругу взрослых мужчин (охраны), не отличавшихся нравственностью и воздержанностью. Это наложило свой отпечаток на всю последующую личную жизнь и на характер. Рано стал курить и пить. В средней школе, хотя и имел способности, занимался от зачета к зачету и поэтому выше середняка не поднимался». А своему другу по Качинской авиашколе Александру Григорьевичу Котову Василий говорил о том же еще яснее и грубее: «Отец на меня жалуется, говорит, что я горяч, невыдержан, веду себя не как положено. А кто в этом виноват? От кого я мог быть хорошо воспитан? Сам он не занимался нашим воспитанием — у него работа. После смерти матери отдал нас на воспитание во второй интернациональный дом (в детдоме, как мы помним, Василий и Артем побывали еще в середине 20-х. — Б. С.) — вместе с испанскими детьми. Затем нас воспитывали беззубая немка и рязанский милиционер, который научил меня пить водку и шляться по бабам. Вот и все мое воспитание. Хорошо хоть немного подправила пробелы в этом Качинская школа, где мне не давали поблажек…»

Уже в 70-е годы Молотов в беседах с поэтом Феликсом Чуевым оправдывал Сталина: «Не до детей ему было. Его не хватало и на то, что делалось, — очень трудные условия». Может быть, всем нам было бы лучше, если бы Сталина хватало только на детей, а не «на то, что делалось» — на миллионы загубленных жизней и консервацию экономической отсталости страны?

Значительную часть своей жизни дети Иосифа Сталина провели на подмосковной даче в Зубалове. Это место всем им запомнилось как райский уголок. Вот как описывает зубаловскую дачу Светлана Аллилуева: «Солнечный дом, в котором прошло мое детство, принадлежал раньше младшему Зубалову, нефтепромышленнику из Батума. Он и отец его, старший Зубалов, были родственниками Майндорфа, владельца имения в Барвихе — и сейчас там, над озером, стоит его дом в готическом немецком вкусе, превращенный в клуб (Барвиху же превратили в правительственный санаторий. — Б. С.). Майндорфу принадлежала и вся эта округа, и лесопилка возле Усова, возле которой возник потом знаменитый птичий совхоз «Горки II». Станция Усово, почта, ветка железной дороги до лесопилки (теперь (в начале 60-х. — Б. С.) запущенная и уничтоженная), а также весь этот чудный лес до Одинцова, возделанный еще лесником-немцем, с сажеными еловыми аллеями по просекам, где ездили на прогулки верхом, — все это принадлежало Майндорфу. Зубаловы же владели двумя усадьбами, расположенными недалеко от станции Усово, с кирпичными островерхими, одинаковой немецкой постройки, домами, обнесенными массивной кирпичной изгородью, крытой черепицей.

А еще Зубаловы владели нефтепрогонными заводами в Батуме и в Баку. Отцу моему и А. И. Микояну хорошо было известно это имя, так как в 900-е годы они устраивали на этих самых заводах стачки и вели кружки. А когда после революции, в 1919 году, появилась у них возможность воспользоваться брошенными под Москвой в изобилии дачами и усадьбами, то они и вспомнили знакомую фамилию Зубаловых.

А. И. Микоян с семьей и детьми, а также К. Е. Ворошилов, Шапошников и несколько семей старых большевиков разместились в Зубалове-2, а отец с мамой — в Зубалове-4 неподалеку, где дом был меньше.

На даче у А. И. Микояна до сегодня сохранилось все в том виде, в каком бросили дом эмигрировавшие хозяева. На веранде мраморная собака — любимица хозяина; в доме — мраморные статуи, вывезенные в свое время из Италии; на стенах — старинные французские гобелены; в окнах нижних комнат — разноцветные витражи. Парк, сад, теннисная площадка, оранжерея, парники, конюшня — все осталось как было. И так приятно мне всегда было, когда я попадала в этот дом добрых старых друзей, войти в старую столовую, где все тот же резной буфет, и та же старомодная люстра, и те же часы на камине. Вот уже десять внуков Анастаса Ивановича бегают по тем же газонам возле дома и потом обедают за тем же столом под деревьями, где выросли его пять сыновей (один из них, Владимир, дружил с Василием, тоже стал летчиком и погиб в первом же бою. — Б. С.), где бывала и мама, дружившая с покойной хозяйкой этого дома.

В наш век моментальных перемен и стремительных метаморфоз необыкновенно приятны постоянство и крепкие семейные традиции, — когда они где-то еще сохранились…

Наша же усадьба без конца преобразовывалась. Отец немедленно расчистил лес вокруг дома, половину его вырубил — образовались просеки; стало светлее, теплее и суше. Лес убирали, за ним следили, сгребали весной сухой лист. Перед домом была чудесная, прозрачная, вся сиявшая белизной, молоденькая березовая роща, где мы, дети, собирали всегда грибы. Неподалеку устроили пасеку и рядом с ней две полянки засевали каждое лето гречихой, для меда. Участки, оставленные вокруг соснового леса — стройного, сухого, — тоже тщательно чистились; там росла земляника, черника, и воздух был какой-то особенно свежий, душистый. Я только позже, когда стала взрослой, поняла этот своеобразный интерес отца к природе, интерес практический, в основе своей — глубоко крестьянский. Он не мог просто созерцать природу, ему надо было хозяйствовать в ней, что-то вечно преобразовывать. Большие участки были засажены фруктовыми деревьями, посадили в изобилии клубнику, малину, смородину. В отдалении от дома отгородили сетками небольшую полянку с кустарником и развели там фазанов, цесарок, индюшек; в небольшом бассейне плавали утки. Все это возникло не сразу, а постепенно расцветало и разрасталось, и мы, дети, росли, по существу, в условиях маленькой помещичьей усадьбы с ее деревенским бытом — косьбой сена, собиранием грибов и ягод, со свежим ежегодным «своим» медом, «своими» соленьями, маринадами, «своей птицей».

Новая коммунистическая элита пришла на смену старой капиталистической и унаследовала от нее усадьбы и мебель. Василий ощущал себя хозяином жизни, но, в отличие от отца, был уже целиком городским жителем по привычкам и психологии. С природой его связывала разве что любовь к лошадям, но ничуть не меньше нравилась ему езда на «железных конях» — мотоцикле, а позднее — автомобиле.

Светлана вспоминала, что мать очень беспокоилась по поводу их с Василием образования: «Маму больше заботило другое — наше образование и воспитание. Мое детство с мамой продолжалось всего лишь шесть с половиной лет, но за это время я уже писала и читала по-русски и по-немецки, рисовала, лепила, клеила, писала нотные диктовки. Моему брату и мне посчастливилось: мама добывала откуда-то замечательных воспитательниц… В особенности это требовалось для моего брата Василия, слывшего «трудным ребенком». Возле брата находился чудесный человек, «учитель» (как его называли), Александр Иванович Муравьев, придумывавший интересные прогулки в лес, на реку, рыбалки, ночевки у реки в шалаше с варкой ухи, походы за орехами, за грибами, и еще Бог весть что. Конечно, это делалось с познавательной целью, вперемежку с занятиями, чтением, рисованием, разведением кроликов, ежей, ужей и прочими детскими полезными забавами. Попеременно с Александром Ивановичем с нами проводила все дни, лето и зиму, воспитательница (тогда не принято было называть ее «гувернанткой») Наталия Константиновна, занимавшаяся с нами лепкой из глины, выпиливанием всяких игрушек из дерева, раскрашиванием и рисованием и уже не знаю еще чем… Она же учила нас немецкому языку. Я не забуду ее уроков, они были занимательны, полны игры, — она была очень талантливым педагогом».

Василий, в отличие от сестры, в немецком не преуспел, как и в других учебных дисциплинах. Играл он с удовольствием, а учиться было лень. До поры до времени никто сына вождя к учебе особо не принуждал. Надежде Сергеевне же заняться детьми было недосуг. Светлана свидетельствует: «Вся эта образовательная машина крутилась, запущенная маминой рукой, — мамы же никогда не было дома возле нас. В те времена женщине, да еще партийной, вообще неприлично было проводить время около детей. Мама работала в редакции журнала, потом поступила в Промышленную академию, вечно где-то заседала, а свое свободное время она отдавала отцу — он был для нее целой жизнью. Нам, детям, доставались обычно только ее нотации, проверка наших знаний. Она была строгая, требовательная мать, и я совершенно не помню ее ласки: она боялась меня разбаловать, так как меня и без того любил, ласкал и баловал отец. Мы, конечно, не понимали еще тогда, что всеми нашими развлечениями, играми, всем своим весельем и интересным детством мы были обязаны ей. Это мы поняли позже, когда ее не стало…»

С Василием отец был построже, чем со своей любимицей Сетанкой. Но времени на детей у него вечно не хватало. Зубаловская же обслуга их баловала. Поэтому Василий жил как маленький барчук, все капризы которого подлежали немедленному удовлетворению. Эта привычка, к сожалению, осталась у него и во взрослой жизни.

Детство у детей Иосифа Сталина было действительно веселое. Особенно радовались они, когда в Кремле устраивались праздники. Светлана оставила нам зарисовку одного из них: «…Какие чудесные бывали у нас в доме детские праздники! Приглашались дети — человек 20–30, весь тогдашний Кремль. Тогда в Кремле жило очень много народу, и жили просто, весело. Всегда устраивалась — и долго подготавливалась, вместе с Александром Ивановичем и Наталией Константиновной — детская самодеятельность.

Я помню свой последний (при маме) день рождения в феврале 1932 года, когда мне исполнилось шесть лет. Его справляли на квартире в Кремле — было полно детей. Ставили детский концерт: немецкие и русские стихи, куплеты про ударников и двурушников, украинский гопак в национальных костюмах, сделанных нами же из марли и цветной бумаги. Артем Сергеев… накрытый ковром из медвежьей шкуры и стоя на четвереньках, изображал медведя, — а кто-то читал басню Крылова. Публика визжала от восторга.

По стенам были развешаны наши детские стенгазеты и рисунки. А потом вся орава — и дети, и родители — отправились в столовую, пить чай с пирожными и сластями. Отец тоже принимал участие в празднике. Правда, он был пассивным зрителем, но его это занимало; изредка, для развлечения он любил детский гвалт. Все это врезалось в память навсегда. А наша чудная детская площадка в лесу, в Зубалово! Там были устроены качели, доска, перекинутая через козлы, и «Робинзоновский домик» — настил из досок между тремя соснами, куда надо было влезать по веревочной лестнице. И всегда гостил у нас кто-нибудь из детей. У Василия постоянно жил в одной с ним комнате Артем Сергеев; у меня часто бывала Оля Строева (дочь маминой давней подруги), и летом обычно жила у нас на даче «Козя» — Светлана Бухарина, со своей матерью Эсфирью Гурвич».

Светлане и Василию приходилось часто видеться с именитыми взрослыми, в том числе с будущими «врагами народа». Дочери Сталина, например, очень нравился Бухарин: «Он наполнял весь дом (в Зубалове. — Б. С.) животными, которых очень любил. Бегали ежи на балконе, в банках сидели ужи, ручная лиса бегала по парку; подраненный ястреб сидел в клетке. Я смутно помню Н. И. Бухарина в сандалиях, в толстовке, в холщевых летних брюках. Он играл с детьми, балагурил с моей няней, учил ее ездить на велосипеде и стрелять из духового ружья; с ним всем было весело. Через много лет, когда его не стало, по Кремлю, уже обезлюдевшему и пустынному, долго еще бегала «лиса Бухарина» и пряталась от людей в Тайницком саду…»

Через несколько лет, в марте 38-го, весельчак и балагур Николай Иванович Бухарин предстал главным обвиняемым на знаменитом процессе «правотроцкистского блока». Там он признавался в самых страшных преступлениях — в шпионаже в пользу Германии и Японии, в намерении извести Ленина и Сталина. Как и подавляющее большинство соотечественников, дети Иосифа Сталина тогда не сомневались в виновности Бухарина. А Василий, как кажется, до конца своих дней сохранил убеждение, что Николай Иванович действительно был врагом и строил козни против отца.

Запомнился Светлане еще один опальный политик — Г. К. Орджоникидзе, впоследствии вступивший в острый конфликт с Иосифом Виссарионовичем и от безысходности покончивший с собой. Но большинству посетителей Зубалова посчастливилось уцелеть в мясорубке репрессий 30-х годов. «Ближний круг» соратников Иосиф Виссарионович периодически прореживал, но некий костяк своих людей в высшем эшелоне власти сохранял всегда.

Вот что пишет Светлана Аллилуева о других высокопоставленных гостях, частенько наведывавшихся в Зубалово: «Взрослые часто веселились, — должно быть, по праздникам или справляли дни рождения… Тогда появлялся С. М. Буденный с лихой гармошкой, и раздавались песни — украинские, русские. Особенно хорошо пели С. М. Буденный и К. Е. Ворошилов. Отец тоже пел, у него был отличный слух и высокий, чистый голос (а говорил он, наоборот, почему-то глуховатым и низким негромким голосом). Не знаю, пела ли мама или нет, но говорят, что в очень редких случаях она могла плавно и красиво танцевать лезгинку…

Словом, у нас тоже был дом как дом, с друзьями, родственниками, детьми, домашними праздниками. Так было и в городской нашей квартире, и, особенно летом, в Зуба-лове. Зубалово из глуховатой, густо заросшей усадьбы, с темным острокрышим домом, полным старинной мебели, было превращено отцом в солнечное, изобильное поместье, с садами, огородами и прочими полезными службами. Дом перестроили: убрали старую мебель, снесли высокие готические крыши, перепланировали комнаты. Только в маленькой маминой комнатке наверху сохранились, — я еще помню их, — стулья, стол и высокое зеркало в золоченой оправе и с золочеными резными ножками. Отец с мамой жили на втором этаже, а дети, бабушка, дедушка, кто-нибудь из гостей — внизу.

Центром жизни летом были терраса внизу и балкон отца на втором этаже, — куда меня вечно посылала моя няня. «Поди отнеси папочке смородинки» или «поди отнеси папочке фиалочки». Я отправлялась, и что бы я ни приносила, всегда получала в ответ горячие, пахнущие табаком, поцелуи отца и какое-нибудь замечание от мамы…»

Со смертью Надежды Аллилуевой атмосфера праздника навсегда исчезла из Зубалова. Светлана вспоминала: «После маминой смерти… наступило для меня десятилетие, в котором отец мой был и старался быть по возможности хорошим отцом, хотя при его образе жизни это было очень трудно. Но в эти годы, несмотря на то что вся прежняя жизнь в доме разрушилась, авторитет отца был для меня неукоснительным во всем. Потом, с окончанием школы и благодаря некоторым другим событиям, начиная с 1942—43 года, все очень переменилось. Переменились и наши отношения, — пришло разобщение, которое потом уже только все больше прогрессировало.

Наша детская беззаботная жизнь, полная игр, полезных развлечений, занятий и веселья, развалилась вскоре после того, как не стало мамы.

Уже в следующий, 1933 год, приехав в наше любимое Зубалово летом, я вдруг не нашла там нашей детской площадки в лесу, — с качелями, кольцами, «Робинзоновским домиком», — все было как метлой сметено. Только площадка и следы песка на ней еще долго оставались среди леса. Потом все заросло…

Сразу же ушла от нас воспитательница Наталия Константиновна, чьи уроки немецкого языка, чтения, рисования я не забуду никогда. Сама ли она отказалась, или ее выжили, не знаю, но весь ритм занятий был нарушен. Александр Иванович, «учитель» брата, оставался еще года два, но потом он надоел Василию тем, что заставлял его иногда готовить уроки (а этого младший сын Сталина ох как не любил! — Б. С.), и вскоре исчез и он.

Отец сменил квартиру, он не мог оставаться там, где умерла мама. Он начал строить себе отдельную дачу в Кунцеве (так называемую «ближнюю» дачу. — Б. С.), куда и переехал жить на следующие двадцать лет. Мы же все — дети, близкие — продолжали ездить по воскресеньям, в каникулы и летом в Зубалово. На новой квартире в Кремле отец бывал мало, он заходил лишь обедать. Квартира для жилья была очень неудобна. Она помещалась в бельэтаже здания Сената, построенного Казаковым, и была ранее просто длинным официальным коридором, в одну сторону от которого отходили комнаты — скучные, безликие, с толстыми, полутораметровыми стенами и сводчатыми потолками…

Нас, детей, он видел на квартире во время обеда; тут он и спрашивал об учебе, проверял отметки в дневнике, иногда просил показать тетради. Вплоть до самой войны, как это полагается делать всем родителям, он сам подписывал мой школьный дневник, а также дневник брата (пока тот не ушел в 1939 году в авиационную спецшколу). Все же мы виделись тогда часто, почти каждый день.

Еще продолжались летние поездки в Сочи, куда брали и нас… Все вместе ездили к отцу на Ближнюю справлять чьи-то дни рождения или Новый год. Вместе отдыхали все в Сочи.

Но все катастрофически переменилось изнутри. В самом отце что-то сломалось. И изменился дом…

Без мамы в Зубалове появилось что-то, чего никогда не было при ней, — склоки между родственниками… Дядя Федя, тоже иногда живший здесь, враждовал с моим старшим братом Яшей, поселившимся со своей женой в Зубалове. Яша ссорился с Василием. Единокровные братья были до того разными людьми, что не могли найти общий язык ни в чем… Яшина жена враждовала с бабушкой и дедушкой, которые сами грызлись между собой. Приходила жена (овдовевшая в 1938 году) дяди Павлуши и своим острым языком подливала масла в огонь… Мы, дети, вертелись между ними всеми, принимали сторону то одних, то других, не зная, в чем дело. Няня моя, миротворица, умудрялась сохранить прекрасные отношения со всеми, поэтому на нее возлагались дипломатические миссии по урегулированию отношений…

Враждующие группировки искали защиты у отца. Для этого высылали меня: «Поди скажи папе…» Я шла и получала от отца нагоняй. «Что ты повторяешь все, что тебе скажут, как пустой барабан!» — сердился он и требовал, чтобы я не смела обращаться к нему с просьбами за других… Требовал он также, чтобы я не носила к нему ничьих писем, — мне иногда давали их в школе, — и не служила «почтовым ящиком»…

Нет, это было не прежнее Зубалово… Дух его и вся обстановка были совсем иными».

В отличие от дочери, у младшего сына Сталина никогда не возникало отчуждения с отцом. Он остался для Васи единственным авторитетом. 5 июля 1933 года он писал из Сочи, где они со Светланой отдыхали под присмотром няни и учителя:

«Папа, я лично просил коменданта, чтобы он устроил жену учителя, но он отказался. Учитель устроил ее в рабочем бараке.

Папа, шлю тебе 3 камушка, на которых я сам рисовал (у Василия были определенные задатки художника. — Б. С.). Мы живы и здоровы, я занимаюсь. До скорого свидания. Васька Красный».

Как видно, с юных лет сын Сталина отличался известным демократизмом. Вот уже в двенадцать лет хлопотал за жену своего учителя, чтобы поселили на правительственной даче. Но комендант не поддался — инструкция!

И псевдоним себе наш герой выбрал уже тогда вполне идеологический — Васька Красный. Близко знавший младшего сталинского сына Молотов в беседах с Феликсом Чуевым подтвердил, что, в отличие от старшего, младший сталинский сын до известной степени верил в коммунизм: «Я бы сказал, что Яков каким-то беспартийным был. Я его встречал у Сталина, но очень редко, и особой теплоты, конечно, не было. Сталин его суховато принимал. Был ли Яков коммунистом? Наверно, был коммунистом, но эта сторона у него не выделялась… Василий — тот был более-менее боевым коммунистом, не то что коммунистом, а советским гражданином военного направления, бойцом Советской армии». Однако в целом Вячеслав Михайлович Василия Иосифовича ценил невысоко: «…был человек неважный. Нельзя сказать, что он во всех отношениях был плох, но много плохого у него было. Его прославлять начали, а он и доволен. А талантов не особо, не заметно. Не в отца, не в отца, да. Слабовольный человек. Ему с разных сторон — угощение, награды, а сам он — малоразвитый человек в политическом отношении. А что касается окружения его — окружение ненадежное, малопартийное, во всяком случае. И он был малопартийным. Грелись около него многие, нагревали руки».

Насчет «слабоволия» сталинского отпрыска Молотов ошибся. Воля у Василия была, и крепкая. От своих намерений он никогда не отступался, друзей не предавал, а подчиненных умел заставить исполнять то, что приказано. А вот «прославлять» Василия, а точнее, подхалимничать перед ним начали уже в школьные годы. Сталина это беспокоило: не испортили бы мальчика. Поэтому 12 сентября 1933 года он пишет коменданту дачи в Зубалове С. А. Ефимову: «Няня и Светлана вернулись в Москву Светлану надо немедля определить в школу, иначе она одичает вконец (как видно, в раннем детстве «Сетанка» была таким же сорванцом, как и «Васька Красный». — Б. С.). Прошу Вас и Паукера (офицера сталинской охраны. — Б. С.) устроить ее в школу. Посоветуйтесь оба с няней и Каролиной Васильевной (речь идет об экономке К. В. Тиль, которой был поручен присмотр за детьми; не исключено, что ее имел в виду Василий, говоря Котову о «беззубой немке». — Б. С.) и определите, в какую школу устроить.

С приездом няни Каролина Васильевна должна взять отпуск, — иначе она надорвется вовсе. Если она захочет провести отпуск в Сочи, устройте ей поездку. Если почему-либо не захочет, устройте ее в Зубалове и предоставьте ей все необходимое. Она — человек хороший и заслуживает всяческого внимания (такого же мнения была и Светлана, а вот Василий немку-экономку невзлюбил с самого начала. — Б. С.). Если она захочет взять с собой в Зубалово свою сестру, я не возражаю против этого.

За время отпуска Каролины Васильевны в доме в Москве останется няня. Следите хорошенько, чтобы Вася не безобразничал. Не давайте волю Васе и будьте с ним строги. Если Вася не будет слушаться няни или будет ее обижать, возьмите его в шоры… Держите Васю подальше от Анны Сергеевны (Аллилуевой. — Б. С.): она развращает его вредными и опасными уступками».

Однако «вредные и опасные уступки» делала Василию не только родная тетя, но и почти все из кремлевской обслуги, не исключая коменданта Ефимова. Возможно, он и был тем рязанским милиционером, который, по уверению Василия, научил его «пить водку и шляться по бабам». К спиртному же, увлечение которым сыграло роковую роль в его жизни, сын Сталина впервые приобщился еще в тринадцатилетнем возрасте.

Артем Сергеев вспоминал: «Когда нам исполнилось по тринадцать лет, мы с Василием нашли бутылку шампанского. Выпили. Домашние пожаловались Сталину. Он вызвал нас и спросил: «Голова не кружилась? О, значит, ваша голова не голова. Еще рано, надо подождать немножко».

Наверное, если бы он на нас накричал, мол, такие-сякие, не смейте, мы бы на следующий день еще попробовали…» К несчастью, Василий, уже став летчиком, попробовал горячительного с большим избытком, что способствовало развитию у него алкоголизма.

Колоритный портрет Ефимова дает в своей книге «Двадцать писем к другу» Светлана Аллилуева: «…Сергей Александрович Ефимов, бывший еще при маме комендантом Зубалова, также перешедший затем на Ближнюю, в Кунцево… был из всех «начальников» наиболее человечный и скромный по своим собственным запросам. Он всегда тепло относился к нам, детям, и к уцелевшим родственникам, словно в нем сохранились какие-то элементарные человеческие чувства к нам всем как к семье, — чего нельзя было сказать о прочих чинах охраны, имена которых мне даже не хочется теперь и вспоминать… У этих было одно лишь стремление — побольше хапануть себе, прижившись у теплого местечка. Все они понастроили себе дач, завели машины за казенный счет, жили не хуже министров и самих членов Политбюро, — и оплакивают теперь лишь свои материальные блага. Сергей Александрович таковым не был, хотя по своему высокому положению тоже пользовался многим, но «в меру».

Наряду с «добрым охранником» Ефимовым Светлане запомнился и «злой охранник» Власик: «Приходится упомянуть и другого генерала, Николая Сергеевича Власика, удержавшегося возле отца очень долго, с 1919 года. Тогда он был красноармейцем, приставленным для охраны, и стал потом весьма властным лицом за кулисами. Он возглавлял всю охрану отца, считал себя чуть ли не ближайшим человеком к нему и, будучи сам невероятно малограмотным, грубым, глупым, но вельможным, — дошел в последние годы до того, что диктовал некоторым деятелям искусства «вкусы товарища Сталина», — так как полагал, что он их хорошо знает и понимает. А деятели слушали и следовали этим советам. И ни один праздничный концерт в Большом театре или в Георгиевском зале на банкетах не составлялся без санкции Власика… Наглости его не было предела, и он благосклонно передавал деятелям искусства — «понравилось» ли «самому» — будь то фильм, или опера, или даже силуэты строившихся тогда высотных зданий…

Не стоило бы упоминать его вовсе, — он многим испортил жизнь, но уже до того была колоритная фигура, что никак мимо него не пройдешь. В доме у нас для «обслуги» Власик равнялся почти что самому отцу, так как отец был высоко и далеко, а Власик данной ему властью мог все, что угодно…»

И Ефимов, и Власик фактически не столько наблюдали за воспитанием Светланы и Василия, сколько заискивали перед детьми вождя, опасаясь, что те пожалуются на них всесильному отцу.

14 сентября 1933 года на письмо, адресованное ему и Ефимову, ответил личный охранник Сталина К. В. Паукер, не уцелевший в 37-м: «С Васей и учителем (с каждым отдельно) при Каролине Васильевне я имел серьезный разговор. Напомнил Васе его грехи, пригрозил. Он обещал мне с сегодняшнего дня вести себя хорошо (подобных обещаний Василий в своей жизни давал без счета, но пересилить гордую и независимую натуру, а потом — и пагубное пристрастие к спиртному так и не смог. — Б. С.). Учителю предложил не замазывать Васины проказы и не советоваться ему с Анной Сергеевной и бабушкой, а говорить обо всем Каролине Васильевне или звонить мне.

Хорошо бы Васю перевести в другую школу. В 20-й школе очень много развинченных ребят — у меня намечена 25-я школа на Пименском пер. (Тверская) (в эту «25-ю образцовую школу» в том же 33-м году поступила Светлана Сталина. — Б. С.). Там очень строго, большая дисциплина. В какую его группу зачислят — четвертую или пятую — покажут испытания. В эту же школу можно поместить и Светланку. Было бы хорошо взять ей учительницу. Я сегодня одну нашел. Знает немецкий, французский языки. Член партии с 19 г. Одинока, ей 41 год — хороший педагог. Она бы могла и Васе преподавать языки. По всем вопросам прошу Вашего согласия и ответа».

Сталин с ответом замешкался, и 23 сентября Паукер послал шифровку начальнику охраны Сталина Н. С. Власику:

«Ответа нет. Время идет. Мне надо телеграфное или письменное согласие на все мои предложения. Не могу сам решить эти дела. Вообще срочный перевод Васи в другую школу необходим по ряду соображений». Наконец-то Иосиф Виссарионович наложил на шифровку долгожданную резолюцию: «Согласен на все Ваши предложения о Васе и Светлане. Сталин».

Василия тотчас перевели в 25-ю школу. 1 октября он делился с отцом первыми впечатлениями: «Здравствуй, папа! Я живу средне и занимаюсь в новой школе очень хорошей и думаю, что я стану тоже хорошим Васькой Красным… Привет тебе от нашего трудового коллектива».

В новой школе Васе тоже понравилось. Сына вождя учителя не перегружали, смотрели сквозь пальцы на то, что он не всегда делает домашние задания. Единственное, что раздражало Василия, так это мелочная опека со стороны педагогов. Они не могли даже самостоятельно решить вопрос, может ли он играть в футбол в школьной команде. Как бы чего не вышло: ушибется, травму получит, а то и шею сломает. Тогда уж точно их головы полетят! 26 сентября 1934 года Василий писал отцу: «Я живу ничего, хожу в школу, и вообще жизнь идет весело. Пап, я играю в первой школьной команде по футболу, но каждый раз, когда я хожу играть, бывают по этому вопросу разговоры, что, мол, без папиного разрешения нельзя и вообще. Ты мне напиши, могу я играть или нет. Как ты скажешь, так и будет… У меня маленькая просьба — чтобы ты прислал немного персиков».

Иосиф сыну в тот раз персиков прислал и в футбол играть разрешил. 14 октября Василий благодарил отца: «Я живу хорошо. Твое письмо получил, спасибо. Персики очень сладкие, и я их уже почти все съел. В школе у меня все в порядке и в смысле учебы, и в смысле физкультуры. Я играю в 2 сборной школы по футболу и волейболу, так что все в порядке. С приветом. Васька Красный».

Но лучше учиться Вася не стал. Через год ситуация не изменилась. 2 сентября 1935 года сын пишет отцу бодрое письмо: «Я живу пока хорошо… Живем мы с Томом дружно», но его опровергает зубаловский комендант Ефимов, информирующий Власика, а через него и Сталина о Васиных шалостях: «Светлана учится хорошо. Вася занимается плохо — ленится, три раза Каролине Васильевне звонила заведующая школой — говорила, что Вася один день не стал в классе заниматься по химии, через несколько дней так отказался по географии, мотивируя отказ, что не подготовился. В тетрадях по письму пишет разными чернилами, то черными, то синими, то красными, что в школе не разрешается. Бывают случаи — в школу забывает взять то тетрадь, то вечную ручку, а другой ручкой он писать не может и отказывается. 7.IX. в школу не пошел совсем, говоря, что у него болит горло, но показать горло врачу отказался, температура у него была нормальная, а перед выходным днем и в выходной день он уроков не делал и, по-моему, в школу не пошел, не потому, что у него болело горло, а потому, что не сделал уроков и болезнь горла придумал, чтобы не идти в школу.

Вася имеет большое пристрастие к игре в футбол, так что через день после уроков в школе идет сыграть в футбол и домой приходит вместо 3 часов в 6–7 вечера, конечно, усталый, и учить уроки ему трудновато, тем более что учителя у него нет. Я его отпустил по распоряжению «тов. С.» (Сталина. — Б. С.), а с учительницей Вася занимается только по немецкому языку, а по остальным предметам он за помощью к ней не идет, говоря, что он справляется сам.

19. IX. по двум предметам в школе получил отметку «плохо», так что у него есть уже 5–6 отметок на «плохо».

Несколько дней тому назад у Васи в кармане Каролина Васильевна обнаружила 10 рублей, на вопрос, откуда у него деньги, он вперед ей ответил, что не твое дело, а потом сказал, что он продал альбом с почтовыми марками, альбом этот ему был кем-то подарен.

19. IX. он на листе бумаги писал все свое имя и фамилию, а в конце написал: «Вася Ст… (написано полностью) (в отличие от Василия, чекисты не смели писать фамилию обожествленного вождя полностью, ограничивались инициалами. — Б. С.) родился 1921 года марта месяца умер в 1935 году». 20.IX. мне об этом сказала Каролина Васильевна. Записки я сам не видел, так как она ее уничтожила, эта надпись производит нехорошее впечатление. Уж не задумал ли он что?

Отношения с ним бывают хорошие, а бывают и такие, когда он капризничает.

В Кремле с ним вместе живет Том, с которым он и проводит время. Каждый выходной день дети проводят в Зубалове.

Вообще Вася чувствует себя взрослым и настойчиво требует исполнения его желаний, иногда глупых. Почему у нас и происходят с ним разногласия, которые почти сейчас же аннулируются благодаря моим доводам и уговорам».

В общем, Василий мало чем отличался от многих мальчишек, вступивших в сложный переходный возраст. Разве что на него давило еще и сознание своего высокого происхождения — как-никак, сын «великого кормчего». Тем тяжелее было подчиняться школьной дисциплине. Отсюда и не столь уж редкий в его возрасте шантаж самоубийством. Знал, что у отца это больное место — после самоубийства Надежды и попытки Якова покончить с собой. Да и характером Василий был в отца — не терпел, чтобы ему навязывали чью-нибудь волю. Вот только отцовской хитрости, умения, когда надо, лавировать и стравливать между собой своих соперников был лишен начисто.

Иосиф Виссарионович пытался воспитывать сына, оставляя его без подарков. 18 октября 1935 года он писал Светлане: «Здравствуй, хозяюшка!

Посылаю тебе гранаты, мандарины и засахаренные фрукты. Ешь — веселись, моя хозяюшка! Васе ничего не посылаю, так как он все еще плохо учится и кормит меня обещаниями. Объясни ему, что я не верю в словесные обещания и поверю Васе только тогда, когда он на деле начнет учиться хотя бы на «хорошо». Докладываю тебе, товарищ хозяйка, что был я в Тифлисе на один день, побывал у мамы и передал ей от тебя и Васи поклон. Она более или менее здорова и целует вас обоих. Ну, пока все. Целую. Скоро увидимся».

Однако к фруктам, сладостям и вообще деликатесам Василий был равнодушен с самого детства. «Лишив сладкого», его нельзя было заставить учиться хорошо.

Помимо футбола и волейбола, Василий увлекался верховой ездой, боксом, позднее — мотоциклами. Это было куда интереснее, чем школьные уроки. В одном из писем охраннику Паукеру, отправленном из Железноводска 16 июня 1934 года, Светлана с восторгом сообщает, как они с Василием ходили на скачки, а потом на конный завод, где им больше всего понравился «лучший во всем мире арабский конь по кличке «Цилиндр». С годами Василий стал понимать толк в лошадях и позднее, когда стал командующим ВВС Московского округа, держал под Москвой хорошую конюшню, не хуже иного конезавода.

Успехами в науках ученик Василий Сталин не блистал и позднее. 17 ноября 1935 года М. А. Сванидзе записала в дневнике: «За ужином говорили о Васе. Он учится плохо. Иосиф дал ему 2 месяца на исправление и пригрозил прогнать из дому и взять на воспитание 3-их вместо него способных парней. Нюра плакала горько, у Павла тоже наворачивались на глаза слезы (речь идет о Павле Сергеевиче и Анне Сергеевне Аллилуевых. — Б. С.). Они мало верят в то, что Вася исправится за 2 месяца, и считают эту угрозу уже осуществившейся. Отец верит, наоборот, в способности Васи и в способность исправления. Конечно, Васю надо привести в порядок. Он зачванился тем, что сын великого человека, и, почивая на лаврах отца, жутко ведет себя с окружающими. Светлану отец считает менее способной, но сознающей свои обязанности. Обоих он считает холодными, ни к чему не привязанными, преступно скоро забывшими мать…»

Я не знаю, исправился ли Вася за те два месяца, что ему были отпущены. Может, не успел и за это был сослан в интернациональный детский дом? Но тогда почему там оказалась и Светлана? Она ведь училась неплохо и никаких поводов отцу для недовольства как будто не давала. Вероятнее всего, Сталину просто надо было отдать детей под чей-то присмотр. Вот он и выбрал детский дом, не очень надеясь на домашних нянек. Считал, что в детдоме со Светланой и особенно с Василием будут построже. Получилось же только хуже. Сын, лишенный скупой отцовской ласки, еще больше манкировал школьной дисциплиной и шел на сознательный эпатаж.

Светлане Аллилуевой так запомнились школьные годы брата: «У Василия… дела с учебой пошли все хуже и хуже. Учителя из школы и директор ее одолевали отца письмами о дурном поведении и плохой успеваемости сына. Отец разъярялся, шумел, давал Василию нагоняй, ругал при этом всех — Власика, теток, весь дом, — но дело от этого не улучшалось. В конце концов брат перешел в артиллерийскую спецшколу, а затем — в авиационное училище в Каче, в Крыму». Что и говорить, не радовал Иосифа Виссарионовича младший сын, и от приступов гнева вождя перепадало не только самому Василию, но и обслуге. Толку, однако, не было никакого. Василий отца боялся, но готов был заниматься только тем, что было ему интересно, — лошадьми, техникой, футболом. Зубрить математику или русский он упорно отказывался.

Начальнику сталинской охраны генерал-лейтенанту Николаю Сергеевичу Власику Вася запомнился непослушным, хотя и способным подростком: «Дети были еще маленькие, уделять им много внимания т. Сталин ввиду своей занятости не мог. Пришлось передать воспитание и заботу о детях Каролине Васильевне. Она была культурной женщиной, искренне привязанной к детям (у Василия Сталина об этой женщине, как мы помним, было несколько иное мнение. — Б. С.).

Светлана была спокойной и послушной, чего нельзя было сказать о Васе, очень подвижном и шаловливом мальчике. Он доставлял немало хлопот своим воспитателям. Когда дети подросли и оба уже учились, часть ответственности за их поведение легла и на меня.

Дочь, любимица отца, хорошо училась и была скромной и дисциплинированной. Сын, по натуре одаренный, занимался в школе неохотно. Слишком он был нервным, порывистым, не мог долго усидчиво заниматься, часто в ущерб занятиям и не без успеха увлекаясь чем-то посторонним, вроде верховой езды (для Васи лошади были явно интереснее и важнее математики или русского языка. — Б. С.). О его поведении, скрепя сердце, приходилось докладывать отцу и расстраивать его. Детей он любил, особенно дочь, которую в шутку называл «хозяйкой», чем она очень гордилась. К сыну относился строго, наказывал за шалости и проступки. Девочка, внешне похожая на бабушку, мать т. Сталина, характером была несколько замкнутой, молчаливой (вся в отца. — Б. С.).

Мальчик, наоборот, живой и темпераментный, был очень душевный и отзывчивый. Воспитывались дети вообще очень строго, не допускалось никакого баловства, излишеств (здесь Николай Сергеевич скорее выдает желаемое за действительное. — Б. С.). Дочь выросла, окончила институт, защитила диссертацию, имеет семью, работает, воспитывает детей. Фамилию отца она сменила на фамилию матери. Впоследствии уехала за границу проводить в последний путь мужа и так там и осталась (позднее, в начале 80-х, Светлана вернулась в СССР, но потом снова эмигрировала. — Б. С.). Судьба сына сложилась более трагично. Окончив авиационное училище, он стал участником войны, командовал, и неплохо, авиационным полком. После смерти отца был арестован (за гибель эскадрильи?) (в действительности подобных обвинений против сына Сталина никогда не выдвигалось. — Б. С.), Отбыв наказание, он вышел на свободу совершенно больным. Военное звание ему сохранили и назначили пенсию, но предложили отказаться от фамилии отца, на что он не согласился (на самом деле в последний год жизни Василия стороны как будто пришли к компромиссу: сын Сталина взял себе первую фамилию отца — Джугашвили. — 5. С.). После этого он был выслан в Казань, где вскоре умер в марте 1962 года в возрасте 40 лет».

По свидетельству Марии Анисимовны Сванидзе, Сталину далеко не всегда докладывали о Васиных шалостях. Вот что, например, она записала в дневнике 4 ноября 1934 года: «Мы остались пить чай с Каролиной Васильевной (домоправительница живет у них уже 8 лет). Говорили о детях, о Васе в частности, который плохо учится, использует свое имя и положение отца, грубит всем взрослым, учителям и той же Каролине Васильевне, которая его выхаживает столько лет. Для Иосифа было бы ударом знать все во всех подробностях — он устает, ему хочется дома уюта и покоя среди детей, и вдруг надоедать ему со всеми дрязгами в детской. Необходимо как-то со стороны воздействовать на детей, в особенности на Васю, чтоб из любви к отцу, которого они, несомненно, любят, — они справились, чтоб не надо было ему гневаться и огорчаться.

Обстановка создана идеальная, чтоб учиться, развиваться и быть хорошими. Ужас в том, что дети чувствуют привилегированность своего положения, и это их губит навеки. Никогда у великих родителей не бывает выдающихся детей, потому что с самого детства они обречены на ничтожество из-за исключительности своего положения (бывают, однако, и исключения, классический пример здесь — Дюма-отец и Дюма-сын. — Б. С.). Надя много старалась растить детей в аскетизме, но после ее смерти все пошло прахом. В конце концов, всем обслуживающим детей такого великого человека эпохи, каким является Иосиф, выгодно, чтоб эти дети были в исключительных условиях, чтоб самим пользоваться плодами этой исключительности».

В проницательности Марии Анисимовне не откажешь. Может быть, за эту проницательность дорогой зять, «великий человек эпохи» и распорядился расстрелять ее в 42-м году. Иосиф Виссарионович опасался иметь в своем ближнем семейном кругу людей умных и проницательных, через которых некоторые кремлевские тайны могли получить нежелательную огласку.

Вася же упорно не хотел «развиваться и быть хорошим». Через три недели, 26 ноября, М. А. Сванидзе с грустью констатировала: «Вася… последние полгода все время с отцом. Но внутренне он не заботится быть отцу приятным, так как учится неважно и ведет себя в школе на «удовлетворительно». Приходится всем окружающим скрывать от отца все Васины проделки. При отце он тихий и дисциплинированный мальчик».

У отца и сына общей была воля к власти, стремление повелевать окружающими. Зато характерами Иосиф Виссарионович и Василий сильно различались. Отец был сдержан, немногословен, умел владеть собой. Сын, наоборот, — нервный, вспыльчивый, быстро увлекающийся. Васе очень нравилось быть в центре всеобщего внимания, любой ценой выделяться из толпы. Отсюда и многочисленные шалости. Была, правда, у него еще одна общая черта с отцом. По свидетельству М. А. Сванидзе, Иосиф, Василий и ближайший друг Сталина Киров очень любили быструю езду на автомобиле и часто выезжали втроем покататься в окрестностях Москвы. Страсть к скорости сохранилась у Василия на вею его короткую жизнь.

После 25-й школы Василий учился в 175-й московской школе. Гром грянул, когда младшего сына Сталина перевели в элитную спецшколу № 2, с углубленным изучением физико-математических дисциплин и иностранных языков. Сюда брали только мальчиков. Предполагалось, что после школы им прямой путь в артиллерийское училище. По воспоминаниям Артема Сергеева, в 37-м году Сталин вызвал его, Василия и Якова и заявил: «Ребята, скоро война, и вы должны стать военными». Иосиф Виссарионович надеялся, что не за горами время, когда Красная армия начнет освободительный поход в Западную Европу, неся на своих штыках пожар мировой революции. Но война началась совсем не так, как он предполагал, и в ее пламени предстояло сгореть многим из «золотой молодежи» — Якову Джугашвили, Леониду Хрущеву, Тимуру Фрунзе, Владимиру Микояну…

Яков поступил в Артиллерийскую академию. Артиллеристом стал и А. Ф. Сергеев. Однако как раз в те годы, в связи с войной в Испании, наиболее престижным родом войск была авиация, куда в итоге и попали такие именитые ученики спецшколы № 2, как Василий Сталин, Тимур Фрунзе и Степан Микоян.

Вскоре после того, как в 35-м году Яков Джугашвили стал слушателем академии, в его личной жизни произошла важная перемена. Как пишет Светлана, «он женился на очень хорошенькой женщине, оставленной ее мужем. Юля (Юлия Мельцер. — Б. С.) была еврейкой, и это опять вызвало недовольство отца. Правда, в те годы он еще не высказывал свою ненависть к евреям так явно, — это началось у него позже, после войны, но в душе он никогда не питал к ним симпатии.

Но Яша был тверд. Он сам знал все слабости Юли, но относился к ней как истинный рыцарь, когда ее критиковали другие… Он любил ее, любил дочь Галочку, родившуюся в 1938 году, был хорошим семьянином и не обращал внимания на недовольство отца.

Он приходил иногда к нам на квартиру в Кремль, играл со мной, смотрел, как я делаю уроки, и с напряжением ждал, когда отец придет обедать. За столом он сидел обычно молча. Яша уважал отца и его мнения и по его желанию стал военным. Но они были слишком разные люди, сойтись душевно им было невозможно (вот с Василием у отца было определенное «сродство душ». — Б. С.). («Отец всегда говорит тезисами», — как-то раз мне сказал Яша.) Яшино спокойствие и мягкость раздражали отца, бывшего порывистым и быстрым даже в старости.

До войны Яша с семьей жил у нас в Зубалове каждое лето, а весной мы с ним вместе занимались, готовясь каждый к своим экзаменам. У нас была там баня, а на бане был обширный чердак, где висели сухие березовые банные веники. Там было сухо и ароматно, мы притащили туда ковер и занимались там вместе.

Перед началом войны Яше было тридцать три года, а мне пятнадцать, и мы только-только с ним подружились по-настоящему. Я любила его именно за его ровность, мягкость и спокойствие. А он всегда меня любил, играл со мной, а я теперь возилась с его дочкой…

Если бы не война, мы стали бы настоящими крепкими друзьями на всю жизнь».

У Василия же с Яковом дружба так и не заладилась. Может быть, тут сыграло свою роль извечное соперничество старшего и младшего брата, живущих вместе, усиленное еще несходством характеров. Бросается в глаза, что настоящего друга, на всю жизнь, у младшего сына вождя никогда не было. Как, похоже, не сохранялась надолго и любовь к многочисленным женам и просто подругам.

8 июня 1938 года Иосиф Виссарионович написал впоследствии многократно цитировавшееся письмо учителю Василия В. В. Мартышину: «Ваше письмо о художествах Василия Сталина получил. Спасибо за письмо. Отвечаю с большим опозданием ввиду перегруженности работой.

Василий — избалованный юноша средних способностей, дикаренок (типа скифа!), не всегда правдив, любит шантажировать слабеньких (руководителей), нередко нахал, со слабой, или вернее — неорганизованной волей.

Его избаловали всякие «кумы» и «кумушки», то и дело подчеркивающие, что он «сын Сталина».

Я рад, что в Вашем лице нашелся хоть один уважающий себя преподаватель, который поступает с Василием, как со всеми, и требует от нахала подчинения общему режиму в школе. Василия портят директора, вроде упомянутого Вами, люди-тряпки, которым не место в школе, и если наглец Василий не успел еще погубить себя, то это потому, что существуют в нашей стране кое-какие преподаватели, которые не дают спуску капризному барчуку.

Мой совет: требовать построже (это слово Сталин троекратно подчеркнул. — Б. С.) от Василия и не бояться фальшивых, шантажистских угроз капризника насчет «самоубийства». Будете иметь в этом мою поддержку.

К сожалению, сам я не имею возможности возиться с Василием. Но обещаю время от времени брать его за шиворот. Привет!»

С письмом по поводу Василия к Сталину обратился еще один жалобщик — помощник директора по учебной части (иначе: завуч) Н. В. Макеев:

Вместо последнего класса средней школы Василий Сталин осенью 1938 года пошел в Качинскую краснознаменную военную авиационную школу имени А. Ф. Мясникова под Севастополем. Все время пребывания в Каче Василий был «под колпаком» у чинов НКВД. 8 декабря 1938 года нарком внутренних дел Л. П. Берия направил докладную записку на высочайшее имя:

Конец войны Василий Сталин встретил в Германии. Мирная жизнь оставляла больше времени для веселого отдыха в кругу сослуживцев. У полковника Сталина оказались и немалые возможности для того, чтобы поживиться трофейным добром. В его распоряжении имелись самолеты, которыми можно было бесконтрольно возить в Москву и мебель, и картины, и дорогие сервизы, и много других хороших и разных вещей, созданных руками трудолюбивых и умелых немцев.

Произошли перемены и в личной жизни сына Сталина. Светлана Аллилуева вспоминает, как Василий сообщил отцу о причинах своего развода с Галиной Бурдонской: «Когда Василий сказал ему, что развелся с первой женой «из-за того, что с ней не о чем говорить», отец расхохотался: «Ишь ты! Идейную захотел! Ха! Знали мы таких идейных… селедок, — кожа да кости!» Это было при мне; но вслед за этим отец и сын пустились в непристойную дискуссию (очевидно, на тему, кто каких предпочитает: толстых или тонких. — Б. С.), и я ушла». Как утверждает Светлана, «отец вообще не проявлял интереса и симпатии к образованным женщинам. Он не выносил гувернанток, которых мама брала в дом… Отцу вообще был свойственен крестьянский взгляд на многое, — узкий практицизм, недоверие к «учености». Он часто повторял в последние годы своим комендантам: «Разогнать вас всех надо, ни черта не умеете! Простая крестьянка лучше готовит и лучше вас вела бы хозяйство!» И я думаю, что круглолицая курносая Валечка, прослужившая у него экономкой последние восемнадцать лет, вполне соответствовала его идеалам женщины в доме; она была дородна, опрятна, ловко прислуживала за столом и не пускалась в разговоры».

Сталинская экономка Валентина Истомина запомнилась и Молотову. Он говорил Феликсу Чуеву: «В разные периоды разные люди были. Грузинка одна старая была. Потом Валентина Истомина… Это уже на даче. Приносила посуду. А если была женой, кому какое дело?» И Вячеслав Михайлович и Светлана Иосифовна, похоже, не сомневались в существовании интимных отношений между Валей и Иосифом Виссарионовичем.

Вот вкусы насчет женщин у отца и сына совпадали не полностью. Василий хотел, чтобы с женой или любовницей было еще и о чем поговорить, тогда как Иосиф Виссарионович ценил женщин молчаливых, не пускающихся в ненужные разговоры, а тем более не лезущих в серьезную мужскую компанию. Новую жену сыну, однако, он подыскал, исходя не из собственного идеала, а сугубо по расчету. Екатерина Семеновна Тимошенко, дочь Маршала Советского Союза и бывшего наркома обороны конармейца Семена Константиновича Тимошенко, особо теплых чувств к супругу не испытывала, равно как и он к ней.

Иосиф Виссарионович, возможно, видел в Василии своего наследника. После окончания войны Сталину представили трофейные документы и показания пленных, доказывающие, что Яков погиб в лагере в 43-м году. Впрочем, из-за напряженных отношений со старшим сыном Иосиф Виссарионович вряд ли когда-либо рассматривал его как своего преемника. Вся надежда была на Василия. Родство с Тимошенко позволило бы ему в будущем приобрести опору среди генералитета, что помогло бы младшему сыну унаследовать власть отца. Кроме того, надеялся Иосиф Виссарионович, что тесть-маршал немного приструнит за-гульного зятя. Зря надеялся. Если уж самому «великому кормчему», генералиссимусу это было не под силу, то что мог сделать один из его маршалов, пусть даже человек жестокий и решительный. Недаром, став наркомом обороны, Семен Константинович по сталинскому указанию распорядился на учениях обстреливать войска боевыми снарядами. По принципу — кто не спрятался, я не виноват.

По поводу второго брака Василия его двоюродный брат Владимир Аллилуев писал с явным неодобрением: «Он бросает жену с двумя детьми и женится на дочери маршала С. К. Тимошенко, красивой молодой женщине с ис-синя-черными волосами и голубыми белками глаз. От второго брака у него появились сын и дочь, но алкоголь отца пагубно отразился на здоровье детей, сегодня их уже нет в живых…»

С Катей Тимошенко Василий познакомился во время Потсдамской конференции, на которую ездил вместе с отцом. Поженились они в начале 46-го, причем сын Сталина ухитрился при этом обойтись без формального развода с Галиной Бурдонской. В 49-м у них родился сын Василий, а в 52-м — дочь Светлана. Детей от первого брака, Александра и Надежду, Василий Сталин оставил у себя. Беда была в том, что Галина, пробуя сначала бороться с алкоголизмом мужа, сама постепенно пристрастилась к спиртному. Василий побоялся оставлять детей с пьющей матерью.

Жизнь с дочерью Тимошенко для Василия была трудной с самого начала. Детей от первого брака мужа, Сашу и Надю, Екатерина не любила. Александр Бурдонский свидетельствует: «Отец прилетал все время, и мама летала к нему. Но они должны были расстаться. Мама не умела приобретать друзей в этом кругу. Власик, вечный интриган, сказал ей:

— Галочка, ты должна мне рассказывать, о чем говорят Васины друзья.

Мать его — матом! Он прошипел:

— Ты за это заплатишь.

Вполне возможно, развод с отцом и был платой. Власик мог начать интригу — чтобы Василий взял жену из своего круга. И подсунул Катю Тимошенко, маршальскую дочь…

Екатерина Тимошенко с нами страшно обращалась. Сестру била жесточайшим образом, у нее почки до сих пор отбиты. На роскошной даче мы умирали с голода. Вылезли как-то… маленькие дети, прокрались туда, где овощи лежат, набрали себе в штаны и зубами чистили свеклу, немытую грызли в темноте. Просто сцена из фильма ужасов. Это в царском доме (роскошной новиковской даче, отделанной трофейными материалами и обставленной трофейной мебелью и картинами. — Б. С.)! Няньку, которую Екатерина поймала на том, что та нас подкармливала, выгнала… Жизнь Екатерины с отцом — сплошные скандалы. Я думаю, он ее не любил… Скорее всего, чувств особых не было с обеих сторон. Очень расчетливая, она, как и все в своей жизни, просто просчитала этот брак.

Надо знать, чего она добивалась. Если благополучия, то цель, можно сказать, была достигнута. Екатерина вывезла из Германии огромное количество барахла. Все это хранилось в сарае на нашей даче, где мы с Надей голодали. Когда отец Екатерину выставил в 1949 году, ей потребовалось несколько машин, чтобы вывезти это добро. Мы с Надькой услышали шум во дворе и кинулись к окну. Видим — «студебеккеры» цепочкой идут…»

Ну, уж конечно, не Власик Екатерину Тимошенко Василию сосватал, а сам Иосиф Виссарионович. И, судя по тому, что сообщает Светлана, брак с Галиной Бурдонской распался по инициативе Василия, а не из-за происков отца или Власика.

Бывший шофер Василия Сталина А. Брот одно время был личным шофером Екатерины Тимошенко. Его рассказ тоже не добавляет теплых красок в портрет второй жены сталинского сына: «Екатерина тогда жила на даче, и дела для меня находились каждый день. То одно надо привезти из города, то другое. Еще она часто выезжала в театр, цирк, гости…

Один раз подарила мне моя хозяйка ковер — красивый, громадный… Он даже в нашу комнату не влезал. Вроде как за выполнение особого задания… Тогда для высшего командования из Германии прислали несколько вагонов трофейных вещей. Поскольку Василий был равнодушен ко всем этим шмоткам, Полянский (адъютант Василия. — Б. С.) и отобрал для него лишь кое-что из письменных принадлежностей да кабинетных украшений. А все остальное из предназначенного семье велел отвезти Екатерине на дачу. Но предупредил, чтоб хозяину я не проговорился, иначе он обязательно все это раздарит, и жена останется ни с чем…

Ну, я сопроводил этот грузовик до дачи, помог солдатам его разгрузить и стал с Екатериной разбирать вещи. Уж насколько она была привычна ко всей этой роскоши, но и то глаз оторвать не могла. Действительно, чего там только не было! Каракулевые и котиковые шубы, песцовые и лисьи горжетки, ковры, фарфор, золотые украшения с бриллиантами и изумрудами, всякое разное женское белье, одежда, обувь… Из всего этого богатства Екатерина оставила себе только золото, а остальное велела продать. Через комиссионки действовать было нельзя — там требовался паспорт, вот я и решил сдать кое-что в скупку. Деньги получил сразу же. Привожу их Екатерине, а она и спрашивает: «Это много или мало?» Т. е. никакого понятия о ценах вообще не имела, на всем готовом жила».

Точно так же Василий Сталин вряд ли до смерти отца имел представление о реальном масштабе цен в магазинах. Но, в отличие от жены, сын диктатора был бессребреником и награбленное в Германии раздавал друзьям, женам, собутыльникам и любовницам.

В июле 1946 года Василий Сталин был назначен командиром 1-го гвардейского авиакорпуса. В преддверии этого ему присвоили звание генерал-майора авиации. Командир 3-го авиакорпуса Е. Савицкий дал ему превосходную аттестацию, значительно лучше той, что была написана всего год назад: «Генерал-майор авиации Сталин летает на самолетах: По-2, Ут-1, Ут-2, И-15, И-153, МиГ-3, ЛАГГ-3, Як-1, Як-7, Як-9, Ил-2, «бостон», «зибель», Ла-5, Ла-7, «харрикейн» — общий налет 3174 часа 15 минут.

286-й дивизией командует с февраля 1945 года, под его руководством частями дивизии по выполнению плана УБП (ускоренной боевой подготовки. — Б. С.) в 1946 году произведено всего 14 111 вылетов с налетом 8376 часов 12 минут, из них на По-2 днем 5091 полет с налетом 2996 часов 27 минут и ночью 3392 полета с налетом 1357 часов 47 минут. Летным составом дивизии отработаны взлет восьмерки и посадки парами и четверками. Летчики хорошо овладели стрельбами по воздушным и наземным целям. Большое внимание в дивизии уделяется стрельбам из фотокинопулеметов. Всего проведено из фотокинопулеметов 7635 стрельб. Учеба с летно-техническим составом дивизии организована хорошо и проводится планомерно в учебном кабинете дивизии, который состоит из 16 хорошо оборудованных классов. Технико-эксплуатационная служба дивизии организована хорошо, о чем свидетельствует тот факт, что за аттестационный период не было случаев отказа материальной части по вине технического состава… Штаб дивизии сколочен и работает хорошо: за упомянутый период дивизией проведено 3 двухсторонних летно-технических полковых учения с охватом летного состава 4 полков по взаимодействию с бомбардировщиками.

За первое полугодие 1946 года произведено 22 летно-тактических учения, все они прошли организованно, без происшествий. В целом дивизия по выполнению плана всех видов учебно-боевой подготовки занимает первое место в корпусе. За время, прошедшее после войны, 286-я дивизия заметно выросла, стала более организованной. Летный состав полностью подготовлен к выполнению боевых задач на средних высотах. 40 процентов летчиков могут летать на больших высотах и в сложных метеоусловиях. Сам генерал-майор авиации Сталин обладает хорошими организаторскими способностями, оперативно-тактическая подготовка хорошая. Свой боевой опыт умело передает летному составу. Энергичен и инициативен, этих же качеств добивается от подчиненных. В своей работе большое внимание уделяет новой технике, нередко подает новаторские мысли и настойчиво проводит их в жизнь. Летную работу организует смело и методически правильно.

Состояние здоровья слабое. Вспыльчив и раздражителен, не всегда умеет себя сдерживать. В общении с подчиненными допускает грубость, иногда слишком доверяет подчиненным, даже в то время, когда они не подготовлены и не способны выполнить решение командира. Эти недостатки личного характера снижают его авторитет как командира-руководителя. Лично дисциплинирован, идеологически выдержан, морально устойчив.

Вывод: занимаемой должности вполне соответствует, может быть назначен на повышение, целесообразно было бы использовать в инспекторском аппарате Главного управления Воздушных Сил Красной Армии».

Командующий 16-й армии С. И. Руденко, вероятно знакомый с планами отца Василия, предложил генерал-майору Сталину другую должность: «Дивизия по боевой подготовке занимает ведущее место в армии. Достоин продвижения на должность командира корпуса». Сергей Игнатьевич указал также на необходимость «изжить недостатки, указанные в аттестации», но подчеркнул, что «по сравнению с прошлым имеется резкое и заметное улучшение».

Самое любопытное, что в конце 80-х маршал Савицкий отзывался о генерал-лейтенанте Сталине совершенно иначе: «Видно, были в нем заложены какие-то недобрые гены, если, повзрослев, он стал таким — деспотичным, мстительным, привыкшим жить на широкую ногу, всеми командовать». В 46-м маршал генов не чувствовал, а вот сорок с лишним лет спустя, в эпоху перестройки, сразу ощутил. Как же, сын деспота и сам не может не быть деспотом! Но я что-то очень сомневаюсь, что Василий тогда ухитрялся командовать Савицким, своим непосредственным начальником, а тем более за что-то мстить ему (неужели за великолепную аттестацию?).

Если сравнить эту с аттестацию с предыдущей, от 20 июля 1945 года, бросается в глаза одно немаловажное обстоятельство. За прошедший с того времени год Василий Иосифович налетал смехотворно мало — 28 часов 30 минут. Сказалось слабое состояние здоровья: организм боевого генерала был серьезно ослаблен неумеренным потреблением спиртного. Скоро Василий практически перестал подниматься в воздух. А четыре года спустя, 9 декабря 1950 года, на стол Иосифа Виссарионовича легла справка, подписанная начальником Лечсанупра Кремля ГТ. Егоровым:

После смерти отца над Василием сразу же начали сгущаться тучи. Вот что рассказала Светлана Аллилуева: «Его вызвали к министру обороны, предложили утихомириться. Предложили работу — ехать командовать одним из округов. Он наотрез отказался — только Москва, — только авиация Московского округа, — не меньше! Тогда ему просто предъявили приказ: куда-то ехать и работать там. Он отказался. Как, — сказали ему, — вы не подчиняетесь приказу министра? Вы что же, не считаете себя в армии? — Да, не считаю, ответил он. — Тогда снимайте погоны — сказал министр в сердцах. И он ушел из армии. И теперь уже сидел дома и пил, — генерал в отставке.

Свою третью жену он выгнал. Вторая жена, которую он снова привел в дом, теперь ушла от него сама (следовательно, живя с Капитолиной Васильевой, Василий не порывал связи и с Екатериной Тимошенко. — Б. С.). Он был невозможен. И он оставался совершенно один, без работы, без друзей, никому не нужный алкоголик.

Тогда он совсем потерял голову. Апрель 1953 года он провел в ресторанах, пил с кем попало, сам не помнил, что говорил. Поносил все и вся. Его предупреждали, что это может кончиться плохо, он на все и на всех плевал, — он забыл, что времена не те и что он уже не та фигура… После попойки с какими-то иностранцами его арестовали. 28 апреля 1953 года.

Началось следствие. Выплыли аферы, растраты, использование служебного положения и власти сверх всякой меры. Выплыли случаи рукоприкладства при исполнении служебных обязанностей. Обнаружились интриги на весьма высоком уровне, в результате которых кто попал в тюрьму, а кто погиб…

Вернули генерала (точнее, Главного маршала. — Б. С.) авиации А. А. Новикова, попавшего в тюрьму с легкой руки Василия… Теперь все были против него. Теперь уж никто его не защищал, только подливали масла в огонь… На него «показывали» все — от его же адъютантов до начальников штаба, до самого министра обороны и генералов, с которыми он не ладил… Накопилось столько обвинений, что хватило бы на десятерых обвиняемых…

Военная коллегия дала ему восемь лет тюрьмы. Он не мог поверить. Он писал в правительство письма, полные отчаяния, с признанием всех обвинений и даже с угрозами. Он забывал, что он уже ничто и никто…

Над ним сжалились. Зимой 1954—55 года он болел, и его перевели в тюремный госпиталь. Оттуда должны были отправить его в больницу, потом — в санаторий «Барвиха», а затем уже домой на дачу. Мне сказал об этом Н. С. Хрущев, вызвавший меня к себе в декабре 1954 года — он искал решения, как вернуть Василия к нормальной жизни.

Но все вышло иначе. В госпитале его стали навещать старые дружки, — спортсмены, футболисты, тренеры; приехали какие-то грузины, привезли бутылки. Он опять сошел с рельс, — забыв про обещания, он снова шумел, снова угрожал, требовал невозможного… В результате из госпиталя он попал не домой, а во Владимирскую тюрьму. Приговор военной коллегии оставили в силе.

Во Владимир я ездила навещать его вместе с его третьей женой, Капитолиной Васильевой, от всего сердца пытавшейся помочь ему.

Этого мучительного свидания я не забуду никогда. Мы встретились в кабинете у начальника тюрьмы. На стене висел, — еще с прежних времен, — огромный портрет отца. Под портретом сидел за своим письменным столом начальник, а мы — перед ним, на диване. Мы разговаривали, а начальник временами бросал на нас украдкой взгляд; в голове его туго что-то ворочалось, и, должно быть, он пытался осмыслить: что же это такое происходит?..

Начальник был маленького роста, белобрысый, в стоптанных и латаных валенках. Кабинет его был темным и унылым — перед ним сидели две столичные дамы в дорогих шубах и Василий… Начальник мучился, на лице его отражалось умственное усилие…

Василий требовал от нас с Капитолиной ходить, звонить, говорить, говорить, где только возможно, о нем, вызволять его отсюда любой ценой. Он был в отчаянии и не скрывал этого. Он метался, ища, кого бы просить? Кому бы написать? Он писал письма всем членам правительства, вспоминал общие встречи, обещал, уверял, что он все понял, что он будет другим…

Капитолина, мужественная, сильная духом женщина, говорила ему: не пиши никому, потерпи, недолго осталось, веди себя достойно. Он набросился на нее — «Я тебя прошу о помощи, а ты мне советуешь молчать!»

Потом он говорил со мной, называл имена лиц, к которым, как он полагал, можно обратиться. «Но ведь ты же сам можешь писать кому угодно! — говорила я. — Ведь твое собственное слово куда важнее, чем то, что я буду говорить».

После этого он прислал мне еще несколько писем, с просьбой писать, просить, убеждать… Была у него даже идея связаться с китайцами, — «они мне помогут!» — говорил он не без основания… Мы с Капитолиной, конечно, никуда не ходили и не писали. Я знала, что Хрущев сам стремится помочь ему».

В этом рассказе много неточностей. По поводу будто бы посаженных по навету Василия генералов-авиаторов повторять не стану. Что же касается обстоятельств увольнения сына Сталина из армии, то они вызывают сомнения. Ни в одном архиве так и не был найден проект приказа о назначении генерал-лейтенанта Сталина командующим авиацией одного из внутренних округов, который будто бы Булганин показывал Василию. Вероятно, до Светланы дошел слух, пущенный С. И. Руденко, о будто бы планировавшемся еще при жизни отца назначении генерал-лейтенанта Сталина на Дальний Восток, также вряд ли соответствовавший действительности. Мне представляется, что наследники Иосифа Виссарионовича после смерти вождя не стали бы церемониться с его сыном, отправляя в почетную ссылку командующим в провинцию. Опасно было оставлять в армии человека, которого часть народа могла воспринимать как «кронпринца».

26 марта 1953 года генерал-лейтенант Василий Иосифович Сталин был уволен из рядов Советской армии в отставку с пенсией, но без права ношения мундира. Последнее было вызвано якобы тем, что он дискредитировал звание генерала своим «морально-бытовым разложением». А на самом деле, думается, Хрущев, Маленков и остальные боялись, что в генеральском мундире Василий будет еще больше похож на отца-генералиссимуса. Потому и отвергли предложение начальника Главного управления кадров генерал-полковника А. С. Желтова уволить Василия Сталина в запас по состоянию здоровья с правом ношения военной формы. Пусть лучше ходит в штатском, так незаметнее. Пенсию, правда, положили немаленькую — 4950 рублей в месяц (что еще раз опровергает утверждение третьей жены генерала, будто его зарплата составляла всего 5 тысяч рублей в месяц, — не могла же пенсия быть такой же, как зарплата). Еще отставному генералу выдали единовременное пособие в размере шести должностных окладов. Но гулять Василию на эти оклады пришлось недолго — всего месяц. 28 апреля сын Сталина был арестован.

Встреча Василия с иностранцами, которую Светлана Аллилуева считает одной из причин его ареста, вдохновила творческий гений писателя-постмодерниста Владимира Сорокина на создание такой сцены в фантастической России 1954 года, где благополучно правит Иосиф Сталин, по-братски разделивший мир с другом-врагом Адольфом Гитлером, где Яков Сталин остался жив после Второй мировой войны и совращает с пути истинного младшего Василия.

Вот отрывок из романа, где действует герой нашей книги.

«На вид Сталину было лет пятьдесят. Он был одет в белую шелковую косоворотку, подпоясанную серебряным поясом, и узкие брюки белого бархата, заправленные в белые лаковые полусапожки с серебряным шитьем.

Посередине гостиной стояли сыновья Сталина — Яков и Василий, узнать которых было трудно из-за женских платьев и париков, надетых на них. Худую, стройную фигуру Якова обтягивало длинное вечернее платье черного бархата с бриллиантовым скорпионом и белыми пятнами на худой груди; кудрявый каштановый парик утопал в накинутом на голые плечи синем боа; на тонких женственных руках были черные сетчатые перчатки до предплечий, одна из которых была разорвана; пальцы и запястья украшали три кольца белого золота с сапфирами и изумрудами и два платиновых браслета с мельчайшими бриллиантами; худое, чрезвычайно похожее на отца, лицо его было сильно напудрено, что не скрывало припухлость правой подбитой скулы; подведенные синей тушью глаза смотрели в пол; под мышкой он держал узкую дамскую сумку из змеиной кожи. Невысокий, полноватый Василий был одет в бежевое крепдешиновое платье со стойкой и высокими плечами, ниспадающее мелкими складками и расшитое на груди персикового тона розами; на тонкой золотой цепочке висела большая жемчужина; полные руки обтягивали бежевые лайковые перчатки, выпачканные уличной грязью; светлые волосы парика с нарушенной укладкой были тем не менее перехвачены перламутровым гребнем; полноватую шею стягивала черная шелковая лента; нарумяненное пухлое лицо со ссадиной на подбородке, во многом повторяющее материнские черты, тоже смотрело в пол; на плече младшего сына вождя висела на массивной золотой цепи белая лакированная сумка.

— Друзья мои, могучие правители могучей страны, — заговорил Сталин грудным чувственным голосом, — посмотрите на детей великого Сталина. Внимательно посмотрите.

Члены правительства посмотрели на двух травести.

— Чем я провинился перед Богом и Россией? За что мне послано такое наказание? — Сталин оперся о мраморный подоконник и приподнялся на носках. — Почему я, и именно я, должен быть унижен детьми своими?

— Отец, я прошу тебя… — поднял голову Яков.

— Молчи, молчи… — Сталин закрыл глаза и прижал свой большой лоб к пуленепробиваемому оконному стеклу. — Ты не достоин ударов палкой, не то что слов. Тебе тридцать два года. И ты до сих пор — ничто. Мерзкое, грязное, мизерабельное ничто, способное только гнить заживо и разлагать брата и сестру.

— Отец, я очень прошу тебя не продолжать этого разговора при посторонних, — проговорил Яков.

— Посторонних? — Сталин резко повернулся, быстрой размашистой походкой подошел к Якову и заговорил, вплотную приблизив свое выразительное лицо к некрасивому белому лицу сына: — Здесь нет посторонних, кроме тебя! Здесь только мои друзья, товарищи по партии, по великому делу, да еще мой младший глупый сын, подпавший под твое гнусное влияние! Они мне не посторонние! Это ты — посторонний! Навсегда мне посторонний!

— Папа, ей-богу, ну прости нас, — конфузясь, забормотал Василий. — Я тебе обещаю, я клянусь, что больше…

— Не клянись, не клянись, черт тебя побери! — сморщился Сталин, словно от зубной боли. — Ты не знаешь, что такое настоящая клятва! Они, — указал тонким пальцем на членов правительства, — знают, что это такое! Вы — нет! Они знают, что такое честь и совесть! Вера и преданность! Что такое — высшее! То высшее, что позволяет нам оставаться людьми! Высшее! Настоящее, подлинное высшее! А не это, не эта… мразь, мразь, мразь! — Обеими руками он вцепился, в подолы платьев своих сыновей и поднял их вверх, разрывая. У Якова обнажились стройные тонкие ноги в черных ажурных чулках, у Василия — полные, кривоватые, в капроне под цвет тела.

Сталин с силой толкнул их, сыновья стали падать; Яков зацепился высоким каблуком за кресло и упал, сбив головой узкий бронзовый торшер; Василий, пятясь, рухнул спиной на китайскую вазу и раздавил ее, как яйцо.

Сталин сел на диван, открыл стоящую на журнальном столе сандаловую коробку, достал черную не очень толстую сигару, срезал кончик, прикурил от свечи хрустального канделябра, выпустил голубоватый дым широкой струей и привычным, до боли знакомым всем движением потер себе переносицу.

— Что мне делать с ними?

Стоящие хранили молчание. Только стонал, держась за затылок, Яков да всхлипывал, ворочаясь в фарфоровых осколках, Василий.

— Вот, полюбуйтесь, — Сталин взял с журнального стола лист бумаги с грифом МГБ. — Начальник отдела наружного наблюдения МГБ СССР генерал-лейтенант Рюмин докладывает: по оперативным данным, 1 марта 1954 года в 18.32 Сталин Василий Иосифович (в дальнейшем В) прибыл на квартиру Сталина Якова Иосифовича (в дальнейшем Я). Из квартиры Я и В вышли в 20.45 через черный ход в женской одежде. Выйдя с улицы Грановского на Манежную площадь, они стали громко обсуждать, в какой ресторан идти. В предлагал «Берлин», «потому что там много немецких офицеров», Я возражал ему и говорил, что «у немцев после потсдамской конференции стоит еще хуже, чем у коминтерновцев после высылки иудушки Троцкого». Таким образом, Я уговорил В идти в «Метрополь». В ресторане «Метрополь» Я и В заняли стол на четверых, заказали бутылку шампанского «Редерер 1948», рыбное ассорти, два салата из крабов, две котлеты по-киевски, мороженое, кофе. Я был приглашен на танец сотрудником посольства Испании Рамоном Гомесом. Вскоре Гомес и его московский приятель, владелец антикварного магазина «Атриум» В. Г. Пожарский пересели за стол к Я и В. Гомес заказал еще 3 бутылки шампанского, Я достал из сумки кокаин и угостил новых знакомых. В от кокаина отказался. Гомес предложил поехать к нему домой, но В сказал, что с Пожарским он не поедет, потому что «принципиально не дает бородатым». Я стал уговаривать В, просил его «засунуть свои принципы в пизду поглубже». На что В обозвал Я «Спасскими воротами» и предложил себя Гомесу. Я плеснул в лицо В шампанским. В полез драться на Я, но Пожарский удержал его и сказал, что он готов сбрить бороду. Тогда В подозвал официанта и потребовал принести бритвенный прибор. Официант отказался. Тогда В вынул сто рублей и дал официанту. Официант принес бритвенные принадлежности и безопасную бритву. В сказал, что «слово не воробей», и потребовал, чтобы Пожарский сейчас же за столом побрился. Пожарский ответил, что шутка зашла слишком далеко и что ему пора идти. Тогда В сказал, что сумеет отрезать ему уши и безопасной бритвой. Я стал удерживать В, но В бросил в лицо Я мороженое. Пожарский выбежал из зала. Я стал бить В. Гомес пытался разнять их. Официанты вызвали наряд милиции. Я, В и Гомес были доставлены в 12-е отделение милиции. Гомес вскоре был отпущен. В отделении В и Я грубо вели себя с сотрудниками милиции, оскорбляли их честь и достоинство.

Сталин бросил лист на стол, стряхнул пепел в хрустальную пепельницу, глянул на притихших сыновей.

— Может, их посадить? На пятнадцать суток. Пусть метлой помашут. А, Лаврентий? — Он посмотрел на Берию и на остальных. — Что вы стоите, как в гостях? Садитесь, садитесь.

Члены правительства сели…

В это время за дверью послышались веселые женские голоса и голос Сисула. Щелкнул замок, дверь открылась, и вошли жена Сталина Надежда Юсуповна Аллилуева с дочерью Вестой. Супруга и дочь вождя были одеты в русском стиле. На Аллилуевой было вечернее платье абрикосового шелка с соболиной оторочкой и жемчужным ожерельем, перехваченным снизу большим рубином; темно-каштановые, красиво уложенные волосы облегала жемчужная самшура; в ушах светились рубиновые в бриллиантах подвески, на полноватых руках золотился тяжелый браслет и сияли два изумительных бриллиантовых кольца императрицы Марии Федоровны. Стройную фигуру дочери красиво облегал узкий, шитый золотом, серебром и жемчугом, бело-серо-сиреневый сарафан; голову Весты украшал жемчужно-бриллиантовый кокошник, в длинную черную косу были вплетены коралловые нити; в ушах синели серьги из бирюзы и жемчуга, пальцы сверкали изумрудами и бриллиантами.

— Иосиф, какой ты концерт пропустил, — заговорила Аллилуева своим насмешливым, но приятным голосом, не обращая внимания на сидящих на полу сыновей. — Как сегодня здорово было! Какая молодец Русланова! Клим Ефремыч, а? Да и все! Пятой, Массальский, Бунчиков и Нечаев… А этот молодой сатирик… Майкин, Байкин… как его? Какой талантливый парень! Про мясо в соплях? «Куда интеллигенту сморкаться, как не в говядину?» Зайкин?

— Гайкин, кажется, — подсказала дочь, перешагивая через ноги Якова, подходя к отцу, садясь рядом и целуя его. — Папка, а мы сегодня не с правительством сидели. Вот!

— Да? — рассеянно спросил Сталин.

— Мы с артистами сидели. В мхатовской ложе. Яншин такой смешной! Ты знаешь, оказывается, у него на подоконнике живет настоящий…

— Надя, — вдруг перебил дочь Сталин, — я принял сейчас решение. Я отдаю Василия в интернат. Пусть заканчивает одиннадцатый класс в интернате для трудновоспитуемых. Это первое. Второе: если я еще раз узнаю, что ты даешь Якову деньги, я переселю тебя к нему.

Аллилуева посмотрела на Якова, глянула в глаза Сталину, подошла к белому телефону, сняла трубку:

— Машину, пожалуйста.

Положив трубку, она подошла к двери, ведущей в детскую половину квартиры, открыла:

— Веста, Василий, идите спать.

Веста вышла. Василий встал, хрустя осколками, и побрел за сестрой.

Аллилуева закрыла за ними дверь, подошла к Якову, помогла ему встать:

— Жди меня в машине.

Яков, пошатываясь и держась за затылок, подошел к двери, стукнул три раза. Сисул отпер ее и выпустил Якова.

Аллилуева вынула из сумочки золотой портсигар, достала папиросу. Берия поднес зажигалку. Аллилуева затянулась, устало выпустила дым в сторону Сталина.

— Не стоит прикрывать свою тупую мещанскую ревность заботой о воспитании детей. Твои руки заточены на народные массы, а не на детей. Так что оставь моих детей в покое.

Она вышла».

Нетрудно убедиться, что, в полном соответствии с эстетикой постмодернизма, традиционные представления о детях Сталина перевернуты с ног на голову. В советское время Яков Сталин, в отличие от Василия, оставался «персоной грата». Он появлялся на экране в классической киноэпопее «Освобождение», где по поводу предложения обменять Якова на Паулюса Иосиф Виссарионович произносил приписываемую ему историческую фразу: «Я солдат на маршалов не меняю», и в мемуарах маршала Жукова упоминался во вполне положительном контексте.

Василий же пользовался репутацией пьяницы, скандалиста и самодура. Его рассказ Жукову о подготовке отца к Параду Победы вошел только в «перестроечные» издания «Воспоминаний и размышлений». Ранее же по отношению к Василию, как мы уже убедились, действовала «фигура умолчания».

В романе Сорокина, повторю, все наоборот. Главным развратником и дебоширом сделан Яков, дурно влияющий на хорошего в душе Василия. Писатель пародирует и известную легенду, не имеющую никаких оснований в действительности, о том, будто Надежда Аллилуева испытывала к пасынку отнюдь не платонические чувства. Мы уже успели убедиться, что в жизни все было совсем не так. Но в романе Сорокина не случайно и Яков, и Василий выведены как классические травести, а сам Иосиф Виссарионович представлен гомосексуалистом. Писатель как бы завершает ту постройку здания зрелого социализма, которое вождь не успел воздвигнуть при жизни. Здесь и русская национальная идея, вполне органически совместившаяся с марксистскими догмами. Здесь и плодотворный симбиоз коммунистов и капиталистов, вроде какого-то неонэпа. Только вот происходит все это в на редкость извращенной форме и сопровождается поистине людоедским садизмом. «Почвеннический социализм», который, очевидно, хотел построить Сталин и который должен был наследовать его сын, по мысли Сорокина, был бы конструкцией уродливой и нежизнеспособной.

В отличие от Светланы Аллилуевой, дочь Василия Надежда утверждает, что после увольнения он не пьянствовал с друзьями и случайными знакомыми, а в одиночестве ждал ареста, неизбежность которого сознавал: «После смерти И. В. Сталина отец каждый день ожидал ареста. И на квартире, и на даче он был в полном одиночестве. Друзья и соратники в одночасье покинули его. С. Аллилуева кривит душой, когда говорит, что отец провел последний месяц в пьянстве и кутежах. Он знал, что в ближайшие дни последует его арест. Видимо, поэтому он и просил меня быть с ним. Однажды, вернувшись из школы, я обнаружила пустую квартиру, отца уже увели, а дома шел обыск».

Однако один из тех, кто пил вместе с Василием в последние дни апреля 53-го, опровергает Надежду Сталину. Курсант Качинского авиационного училища Б. А. Шульга, прибывший в Москву для участия в первомайском параде, вспоминает, как 23 апреля его вместе с двумя товарищами встретил у здания штаба ВВС генерал Сталин. Василий Иосифович был очень расстроен: у него только что отказались принять партвзносы, а Булганин, которому он позвонил, отказался разговаривать. Генерал позвал курсантов к себе домой на Гоголевский бульвар. Три следующих дня они вместе пили, играли в бильярд, смотрели кинофильм, который показал гостям радушный хозяин. Затем Василий отдал курсантам почти все наличные деньги, что у него остались (видно, чувствовал, что больше не понадобятся), и отвез на знаменитом «паккарде» в казармы на Ходынское поле.

Сразу после ареста Василия Сталина содержали во Внутренней тюрьме МВД в Лефортове. Однако после падения Берии кампания по разоблачению культа личности притормозилась. Свергнувшие грозного Лаврентия Павловича Маленков, Хрущев и Молотов еще не знали, как повернется дальше внутрипартийная борьба и каким образом им сможет помочь или помешать сын «великого кормчего». Освободить Василия не решались, но и держать дальше в тюрьме не хотели. Ведь не исключалась возможность, что Иосиф Сталин останется «великим вождем и учителем», а дело против его сына будет прекращено. Встал вопрос, как обеспечить изоляцию «арестованного Васильева» (под такой фамилией сын Сталина содержался в тюрьме) в более комфортных условиях. 4 сентября 1953 года сменивший Берию на посту шефа МВД С. Н. Круглов представил Маленкову «Порядок содержания под стражей Сталина В. И.». Сергей Николаевич предлагал «в связи с принятым решением об изменении режима содержания под стражей арестованного Сталина В. И. вне тюрьмы» перевести его из Внутренней тюрьмы на дачу МВД. Вот как представлял себе министр будущие условия содержания под стражей сына Сталина: «Дача находится на окраине поселка Малаховка, представляет собой двухэтажное деревянное здание, на первом этаже которого находятся три комнаты и кухня, на втором этаже — две комнаты.

Территория дачи обнесена сплошным деревянным забором и изолирована от других строений поселка. На даче имеется электрическое освещение.

На даче поместить Сталина В. И. и трех лиц надзора из оперативного состава (поименно: подполковника Василенко Н. Л., т. Ванюшкина В. Е. и т. Максимова В. В.)…

5 сентября объявить Сталину В. И. о принятом решении об изменении тюремного режима и перевести его на дачу МВД СССР, где он будет находиться под охраной и подчиняться всем распоряжениям надзорсостава.

Поставить Сталина В. И. в известность, что ему разрешено чтение книг, журналов, газет и слушание радиопередач».

Распорядок дня арестованного, по мысли Круглова, должен был включать подъем в 8 часов утра, завтрак в 9 часов, обед — в 15, ужин — в 20 и отход ко сну в 24 часа. При этом питание арестованного предусматривалось по норме № 1 для военнослужащих Министерства обороны (офицерского состава), что означало потребление ежедневно 800 граммов хлеба, 175 граммов мяса, 100 граммов рыбы, 50 граммов жиров, 140 граммов крупы, 820 граммов овощей и 50 граммов сахара. Эта норма практически не изменилась со времен войны.

Бытовое обслуживание арестованного и его надзирателей должна была осуществлять состоявшая в штате МВД сестра-хозяйка в возрасте 50 лет, а для оказания медицинской помощи Василию предполагалось привлекать начальника санчасти Внутренней тюрьмы подполковника Кру-пянко, ранее уже пользовавшего сына Сталина.

Круглов считал необходимым «объявить Сталину В. И., что он лишен права общения с посторонними лицами и что ему не разрешаются переписка и свидания со знакомыми. Кроме того, предупредить… что в ночное время он не имеет права покидать помещение дачи, а передвижение по территории дачи и по участку разрешается только в дневное время… Сталину В. И. запрещается в любое время суток выходить за пределы территории дачи». Забор вокруг дачи должны были круглосуточно охранять внутренние войска МВД во главе со старшим офицером, а сыну Сталина было запрещено сообщать охране свою настоящую фамилию.

Однако 5 сентября Василию так и не объявили о переменах к лучшему в его положении. Только 9 сентября докладная Круглова попала на стол Маленкова. В тот же день Василий Иосифович отправил на его имя заявление, где утверждал: «Пребывание в заключении более 4-х месяцев дает мне право заверить Вас, что я действительно осознал порочность своего служебного и бытового поведения, а также просить Вас об ускорении решения моей судьбы».

Тут как раз министр обороны маршал Н. А. Булганин 17 сентября прислал материалы ревизии ВВС Московского военного округа, иллюстрирующие служебное и бытовое разложение Василия Сталина. Там перечислялись внушительные суммы, которые он использовал не по назначению. В частности, в вину бывшему командующему ВВС МВО ставилось «незаконное приобретение для охотничьих хозяйств пятнистых оленей, семиреченских фазанов, куропаток и охотимущества, строительство домиков-дач, подъездных путей и других хозяйственных построек… на сумму 842,8 тысячи рублей».

Был и специальный раздел, посвященный боевой и политической подготовке ВВС МВО. Там утверждалось, что Василий Сталин, «начиная с 1949 года, основное внимание уделял спортивным мероприятиям, а руководство соединениями и частями ВВС округа предоставил своим заместителям. Лично приказов и директив военного министра и главкома ВВС, за редким исключением, не читал, издаваемых приказов не подписывал. Партийно-политической и воспитательной работой не руководил, партийных собраний не посещал. От партийной организации оторвался, с личным составом деловой связи и общения не имел. Допускал грубость к подчиненным и гонение за критические выступления». В качестве примера таких гонений приводился случай с полковником Травниковым: «На 3-й окружной партконференции ВВС МВО бывший командующий… грубо обрывал делегатов, выступавших с критикой, а делегата полковника Травникова за критику приказал после конференции убрать из ВВС округа». Правда, при этом не уточнялось, действительно ли этот приказ был выполнен, или поостывший Василий решил оставить критически настроенного полковника в покое.

По словам автора «Справки» И. Карманова, «начальник Штаба ВВС МВО Кореннов А. А. при исполнении служебных обязанностей пьянствовал» и при этом «руководством Штаба… не занимался, должного контроля за организацией и ходом боевой подготовки ВВС округа не проводил, в соединениях и частях бывал редко». Словом, налицо полное разложение головки авиации МВО. Отсюда, мол, и аварии, и иные происшествия: «Несмотря на укомплектование частей и соединений ВВС МВО лучшим офицер-, ским составом и достаточное обеспечение ГСМ и боеприпасами, летная подготовка проводилась неудовлетворительно и сопровождалась высокой аварийностью. За период с 1948 года по август 1952 года совершено 253 летных происшествия, из них 31 катастрофа и 28 аварий. Имело место скрытие командирами частей и соединений большого количества чрезвычайных происшествий. Этому содействовали незаконное распоряжение бывшего начальника штаба ВВС МВО «представлять донесения о ЧП только в адрес командующего ВВС МВО».

Боевая готовность частей и соединений бывшим командующим ВВС МВО проверялась поверхностно, боевые тревоги проводились редко, в упрощенной обстановке и с ограниченными целями, без подъема в воздух и перебазирования на другие аэродромы.

Руководящий летный состав Управления ВВС округа, командиры соединений и частей лично совершенствованием летного мастерства занимались недостаточно.

Главный Штаб ВВС за период 1948–1952 годов не проверял состояние боевой подготовки и боеготовности частей и соединений ВВС МВО. Признанное комиссией удовлетворительное состояние боевой готовности и боевой подготовки ВВС МВО на день проверки является результатом честного и добросовестного выполнения воинского долга большинством офицеров частей и соединений, а не результатом руководства со стороны бывшего командующего ВВС МВО Сталина В. И., его заместителей и Штаба».

Вот тебе и на! Оказывается, даже после ареста Василия посланная Булганиным комиссия вынуждена была признать состояние боевой подготовки и боеготовности ВВС Московского округа удовлетворительным. Неужели новое руководство менее чем за год успело привести в порядок дела, столь запущенные генерал-лейтенантом Сталиным и его штабом? Впрочем, надо помнить, что иной вывод — о неудовлетворительной подготовке летчиков столичного округа — мог бы иметь скандальные последствия. Выходило бы, что московское небо открыто для самолетов потенциального противника, что стало бы хорошим поводом для смещения Булганина с поста министра обороны.

Но можно предположить и другое — в действительности положение в ВВС МВО было отнюдь не хуже, а даже лучше, чем в других округах. Не случайно же в справке не было приведено никакой статистики — на сколько самолетовылетов пришлось данное число аварий и как эти цифры соотносятся с показателями в остальных округах. Надо также учесть, что в Московском округе было больше не только опытных летчиков, но и больше самолетов новых конструкций, которые еще только предстояло освоить. Этот фактор тоже вел к увеличению числа происшествий в воздухе.

То ли Василий не настолько манкировал своими служебными обязанностями, как это старались изобразить после его ареста. То ли предоставление большей самостоятельности подчиненным на самом деле оказалось полезным.

Обсудив материалы ревизии и проверки авиации Московского округа, а также ознакомившись с материалами так и не вышедшей книги о роли Василия Иосифовича Сталина в Великой Отечественной войне, члены Президиума решили, что с его освобождением надо повременить. Однако, где именно и как содержать сына Сталина, еще не определили, так и не приняв предложенный Кругловым вариант с дачей в Малаховке.

Тем временем Василий все пытался прояснить свою судьбу и добивался личной встречи с руководством. 26 ноября 1953 года он написал Маленкову о том, что «продолжение настоящей изоляции ни морально, ни физически больше выдерживать не в состоянии. Прошу вызвать для объяснения, которое даст Вам возможность лично убедиться, а не через третье лицо, в искренности моего раскаянья и переживаний. Умоляю, не откажите мне в этой просьбе».

Вызывать Василия никто не стал, но было наконец определено новое, более комфортное место его заточения. Наверху, очевидно, решили, что Малаховка чересчур многолюдна, да и слишком жирно будет предоставлять в распоряжение пусть привилегированного, но узника большой двухэтажный особняк. В результате 15 декабря 1953 года Василия Сталина поместили на дачу МВД в более тихом Кратове. Она была одноэтажной и вдвое меньше по площади, чем малаховская, — всего три комнаты общей площадью 63 квадратных метра, кухня и терраса. Режим содержания был определен тот, который предлагал Круглов в своем письме 4 сентября 1953 года.

Находясь в заключении, Василий, чтобы облегчить свое положение, напирал на плохое состояние здоровья. Так, 20 января 1954 года в заявлениях на имя Маленкова и Хрущева он просил «в связи с резким ухудшением здоровья» разрешить свидание с сестрой. О том, как проходило это свидание, министр внутренних дел С. Н. Круглов 30 января докладывал Хрущеву: «Согласно Вашим указаниям, 29 января с. г. была организована встреча В. Сталина с его сестрой Светланою (имя и фамилия В. Сталина, равно как и имя С. Аллилуевой, здесь, как и в других машинописных документах, вписаны от руки — Василий оставался секретным узником, о существовании которого знал только очень узкий круг посвященных. — Б. С.). Встреча происходила в течение 3,5 часа на даче, где содержится Сталин. Беседа между ними протекала нормально. В заключение беседы В. Сталин и Светлана просили Вас принять Светлану и выслушать ее по делу В. Сталина. В. Сталин просил сказать, что, по его мнению, после осознания им своей вины и уже понесенного наказания он смеет рассчитывать на изменение установленного для него режима и устранение неопределенного состояния, в котором он пребывает.

Кроме того, остаются нерешенными такие вопросы, как возможность постоянного лечения, в котором он нуждается, а также беспокоящие его семейные дела».

Круглов переслал письмо Василия, написанное сразу после встречи со Светланой: «Уважаемый Никита Сергеевич! Большое спасибо за свидание с сестрой. Этого никогда не забуду. Очень прошу выслушать ее. В письме всего описать невозможно. Ваш В. Сталин».

Хрущев выслушал Светлану, просившую перевести брата в госпиталь. Доклады Круглова также свидетельствовали, что самочувствие у Василия Сталина неважное. 4 февраля] 954 года министр внутренних дел сообщал Хрущеву и Маленкову: «содержащийся с 15 декабря 1953 года на даче МВД СССР В. Сталин за последние две недели жалуется на общее недомогание, отсутствие аппетита, беспокойный сон и общую нервозность. За это время к В. Сталину систематически направлялись врачи, допускавшиеся к его лечению во время пребывания в тюрьме. Врачами установлено, что на почве общей слабости организма В. Сталин очень часто болеет гриппом, что приводит к ослаблению сердечной деятельности и катаральному состоянию верхних дыхательных путей и обостряющемуся бронхиту. Кроме того, у В. Сталина продолжительное время вследствие оголения шейки зубов и раздражения десен происходит загнивание зубов, вызывающее постоянные флюсы и повышение температуры. Это заболевание способствует неперевариванию пищи и обостряет гастрит, которым он болен длительное время. Указанные заболевания требуют немедленного и постоянного врачебного вмешательства, однако условия, в которых содержится В. Сталин, не позволяют начать работу по протезированию зубов и рентгеновскому обследованию желудка и легких.

В связи с изложенным полагал бы целесообразным перевести В. Сталина с дачи для лечения в стационарных условиях госпиталя МВД СССР на Песчаной улице, где выделить ему отдельную палату и обеспечить лечение квалифицированными врачами.

Сам В. Сталин просит разрешить ему находиться на своей даче до решения о нем вопроса под тем же наблюдением, но с предоставлением права посещать больницу и врачей при санатории «Барвиха». Прошу Ваших указаний».

Между прочим, данные о состоянии здоровья Василия Сталина, содержащиеся в этом письме, во многом объясняют причины его смерти восемь лет спустя. В условиях, когда он, оказавшись на свободе, вновь пристрастился к зеленому змию, ослабленный организма мог подвергаться частым гриппам и простудным заболеваниям, которые больной переносил на ногах. Все это приводило к ослаблению сердечной деятельности и действительно могло в итоге вызвать смерть от сердечной недостаточности.

Посещение «Барвихи» партийные лидеры сочли слишком опасным в плане возможных несанкционированных контактов с окружающими. А вот госпиталь МВД Хрущев и Маленков сочли подходящим местом, где сын Сталина мог бы поправить пошатнувшееся в заключении здоровье. Уже 5 февраля Василий оказался в госпитале и оттуда 9-го числа написал Никите Сергеевичу: «Невозможно выразить мою Вам благодарность за истинно отеческую заботу С 5-го февраля нахожусь в Ц. Г. МВД. Лечусь на правах генерала, а не арестованного. Никто не объявил мне, освобожден я или нет, отпустили меня временно, до излечения, а потом пожалуйте обратно, или на этом прекращается арест.

Ни словесно, ни документально никто мне этого не объявил. Это неясное положение нервирует и мешает лечению. К тому же здесь я встретил ряд знакомых, с которыми вести себя не знаю как. Пусть самое худшее, но скажут мне прямо и ясно, каково мое положение.

Требование врачей — меньше нервничать. Основная болезнь никуда не годные нервы. Мне нужно посоветоваться, открыть душу, выговориться, получить взбучку, но и совет и хоть немного тепла. Все это необходимо больше любого лекарства.

Никита Сергеевич, извините, но, пока не поможете, буду обращаться к Вам. Мне необходима моральная поддержка для того, чтобы крепко встать на ноги. Ваше отношение ко мне в столь тяжелый период жизни вселяет надежду, что и впредь Вы не откажете в теплом участии, а когда нужно, то и в крепкой поправке моего поведения и служебной деятельности. Будьте уверены, что все Ваши наставления мною будут восприняты так, как если бы они исходили от отца».

Ответа от Хрущева не было, и 23 февраля Василий отправил послание Маленкову: «Уважаемый Георгий Максимилианович,

Благодарю за возможность восстановить здоровье. Мучает неясность. Обращаются как с генералом, именуют генералом, но в душе каждый раз все переворачивается. Ведь после моего ареста о изменениях в моем положении (арестованного) ничего, никак не говорилось. Любая, самая для меня плохая ясность лучше теперешней неясности. Состояние здоровья позволяет в любую минуту явиться куда угодно. Ваш вызов был бы лучшим лекарством от всех болезней. Очень прошу вызвать».

Однако вскоре положение Василия Сталина изменилось к худшему. В начале марта 1954 года из госпиталя его вернули на дачу. 27 апреля 1954 года — в первую годовщину ареста — Василий направил заявления в адрес ЦК и Совмина. В них сын Сталина бил на жалость руководителей страны и убеждал их в своем раскаянии: «Всесторонний годичный анализ дает мне основание заверить Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза и Совет Министров СССР, что прошлое недопустимое поведение осознано серьезно и возврата к нему быть не может. Прошу дать возможность делом доказать чистосердечное раскаянье и свою преданность партии и правительству Советского Союза».

Эти заявления были обсуждены членами Президиума ЦК 10 мая 1954 года, но никакого решения принято не было.

Василий не успокаивался. 15 июля 1954 года председатель КГБ И. Серов, на которого теперь были возложены заботы об узнике кратовской дачи, докладывал в ЦК: «6 июля с. г. на дачу, где содержится В. Сталин, был вызван начальник санчасти внутренней тюрьмы подполковник медицинской службы Крупянко. Перед осмотром В. Сталин заявил ряд жалоб. Проведенным осмотром было установлено, что состояние В. Сталина вполне удовлетворительно, без каких-либо серьезных заболеваний. После осмотра В. Сталин вручил т. Крупянко четыре письма, адресованных руководителям Партии и Правительства.

12 июля В. Сталин съел натощак полкилограмма рыбы и сразу же 200 грамм колбасы, все съеденное запил водой. Через некоторый период времени у него началась рвота, в связи с чем был вызван врач. После оказанной помощи В. Сталин начал высказывать угрозы по адресу начальника следственного управления и руководства Комитета госбезопасности о том, что они незаконно содержат его и не дают возможности лечиться.

Считаю, что подобные приемы В. Сталин применяет с тем, чтобы добиться помещения его в госпиталь, где он имел бы больше возможностей общаться со своими родственниками и знакомыми».

В приложенных к письму Серова посланиях, адресованных Маленкову, Хрущеву и Молотову и датированных 2 июля 1954 года, Василий просился обратно в госпиталь: «Состояние здоровье заставляет беспокоить Вас. Лечение в госпитале МВД восстановило здоровье, но ненадолго. Язва была не излечена, а временно залечена. При выписке из госпиталя (9 марта 1954 года) врачи зафиксировали, что от оперативного вмешательства воздержаться, но рекомендовать как необходимое продолжение лечения — санаторный режим и строгую диету в течение 1–1 1/2 месяцев. Такой возможности долечиться не было. В настоящее время общее состояние здоровья резко ухудшилось, язвенные боли возобновились, и боюсь, что теперь операции не избежать. Прошу Вашей помощи».

Это письмо обсуждалось членами Президиума ЦК 16 июля 1954 года, но в результате никаких изменений в положении Василия Сталина не произошло.

Единственным утешением для Василия Иосифовича стали встречи с сестрой, которые Хрущев разрешил в конце ноября и 21 декабря 1954 года — в день рождения их отца.

5 февраля 1955 года Серов направил большое послание в ЦК, где сообщил о переводе Василия Сталина во внутреннюю тюрьму КГБ. Председатель Комитета госбезопасности докладывал: «Находящийся под следствием арестованный В. Сталин до последнего времени содержался на одной из подмосковных дач, а в настоящее время, ввиду допущенных им серьезных нарушений режима содержания, переведен во внутреннюю тюрьму.

Арестованный на протяжении года систематически предъявлял различные незаконные требования, писал угрожающие записки с объявлением голодовки, требовал предоставления ему свиданий с сестрой и женами (Васильевой и Тимошенко), заявлял о болезненном состоянии и требовал направления в госпиталь, вместе с этим отказывался от осмотра врачами и допускал другие нарушения.

Так, например, в начале прошлого года арестованный был помещен в госпиталь, откуда начал устанавливать связи с родственниками и знакомыми, шантажировать врачей, пересылать негласные записки и нарушать распорядок (очевидно, под этим эвфемизмом подразумевается употребление спиртных напитков. — Б. С.), в связи с чем он был выписан из госпиталя.

В мае месяце прошлого года арестованный написал записку в Комитет госбезопасности о том, что он объявляет голодовку, так как «считает дальнейшее существование в подобной обстановке невозможным», и далее, развивая эту мысль, вносит предложение: «Объявить сына Сталина вне закона и покончить с этим постыдным происшествием. Есть и другой способ прекратить перемывание праха вождя. Сыну умереть и этим покончить всякие разговоры (сославшись, что умер от рака желудка). Что лучше и справедливее предпринять? Это должно решить правительство. Может ли сын терпеть дальше подобное положение? Нет, не может, не имеет права. Правильно ли будет самому пойти на помощь (не знающему, как выйти из создавшегося положения правительству)? По-моему, правильно (здесь — очевидный шантаж самоубийством, равно как и ясный намек, что он сидит только как сын Сталина, а не за какие-то прегрешения по службе. — Б. С.)».

Будучи вызванным надопрос, арестованный пытался повторять свое возмущение по поводу его «незаконного содержания», заявляя, что он сын Сталина и обращаться с ним так не имеют права, что за границей догадываются об его аресте, что, по имеющимся у него данным, многие советские граждане возмущены его содержанием под арестом.

Арестованному было разъяснено, что его преступления по службе в настоящее время следствием уточняются, с тем, чтобы закончить обвинительное заключение. Кроме этого, ему было объявлено, что в ходе пересмотра ряда следственных дел и реабилитации крупных ответственных работников (Шахурина, Новикова и других, незаконно арестованных) была установлена провокационная роль его и Абакумова, в связи с чем эти вопросы также подлежат уточнению.

На это арестованный признался, что он повинен в неправильной информации своего отца в отношении некоторых лиц, арестованных в связи с делом авиаторов.

Возвратившись к месту содержания, арестованный внешне стал вести себя спокойно, однако организованным наблюдением было установлено, что он подобрал на территории дачи резиновую грушу от пульверизатора, вложил туда две записки, адресованные Васильевой и сестре Светлане, и перебросил через забор на территорию детского сада фабрики «Красная Роза». Эту «грушу» с записками подобрала работница детского сада Кутепова.

В письме, адресованном Васильевой, арестованный описывает свое местопребывание и интересуется состоянием здоровья дочери Васильевой (о своих имеющихся 4-х детях арестованный не вспоминает).

В письме к сестре Светлане арестованный под угрозой проклятия требует от нее решительных действий по его освобождению и настаивает на ее встрече с т. Маленковым. В конце письма в ультимативной форме заявляет, что ждать будет только до 1 сентября.

Будучи вызванным на допрос, арестованный вначале отказывался, что перебросил записки, но был уличен в этом, после чего обещал исправиться.

Перед Новым 1955 годом он вновь отказался от приема пищи. Арестованному было объявлено, что он является подследственным и обязан подчиняться правилам содержания арестованных; если он будет эти требования нарушать, то к нему применят искусственное питание. После этого он заявил, что отказывается от голодовки. Однако на допросе вел себя нагло, заявляя, что «содержание его в заключении вызывает озлобление к руководителям», и вновь повторял вымыслы, изложенные в его записке. В конце допроса он заявил, что «если раньше я на следствии не упоминал высокопоставленных лиц из Министерства Обороны, которые утверждали расходы на ВВС, то сейчас я их буду называть».

В ходе почти двухлетнего наблюдения за арестованным можно сделать вывод, что, несмотря на неоднократные разъяснения его неправильного провокационного поведения, он по-прежнему остался таким же несерьезным, политически неустойчивым человеком, не исправившим свои пороки (лживость, самолюбие (милейший Иван Александрович готов был и самолюбие занести в число человеческих пороков, благо высокопоставленным советским чиновникам это качество было категорически противопоказано — чтобы убедительнее восхвалять вышестоящих. — 5. С), высокомерие и т. д.). Он до сих пор считает, что является особой исторической личностью. Будучи озлобленным, он пытается высказать свое пренебрежительное отношение к членам правительства. Исходя из изложенного, Комитет госбезопасности считает целесообразным закончить следствие о преступных действиях и злоупотреблении служебным положением В. Сталиным в бытность его командующим ВВС МВО и уголовное дело передать на рассмотрение Военной Коллегии. Прошу рассмотреть».

Предложение Серова было принято. 17 июня 1955 года Серов и Генеральный прокурор Р. А. Руденко представили в ЦК записку, где подвели итоги следствия по делу Василия Сталина: «Комитетом государственной безопасности при

Совете Министров Союза ССР окончено следствием дело по обвинению Сталина Василия Иосифовича в совершении преступлений, предусмотренных статьями 58–10 ч. 1 и 193-17 п. «б» УК РСФСР.

Проведенным по делу следствием установлено, что Сталин В. И. на протяжении ряда лет использовал служебное положение в корыстных целях и преступно халатно относился к исполнению служебных обязанностей, что привело к расхищению и разбазариванию государственных средств, имущества и ценностей.

Проводящая проверку ВВС МВО Комиссия Министерства Обороны Союза ССР вскрыла, что в руководимых Сталиным В. И. частях незаконно израсходовано 9 651 000 рублей, нецелесообразно израсходовано 12 064 000 рублей, присвоено и растрачено свыше 200 000 рублей.

В нарушение финансовой дисциплины по приказанию Сталина В. И. в ВВС МВО за счет штатных должностей спортивных команд незаконно содержалось 79 человек, причем некоторые из них: Старостин, Войтехов, Пастухова, Зигмунд и др. — фактически не работали и вообще никакого отношения к ВВС не имели. Общая сумма незаконно выплаченных денег этим лицам составила 2 миллиона 88 тысяч рублей.

Только на обеспечение спортсменов различным летно-техническим обмундированием, которое им не было положено, по распоряжению Сталина В. И. было израсходовано свыше 1 миллиона рублей.

В 1949 году Сталин В. И. обманным путем за счет средств, отпущенных на строительство аэродромов, приступил к строительству спортивного центра ВВС МВО, в результате чего было затрачено и впоследствии, в связи с консервацией строительства, омертвлено 6 миллионов 22 тысячи рублей.

В 1949 году Сталин В. И. для удовлетворения личной прихоти создал так называемое охотничье хозяйство, на которое из бюджетных средств было незаконно израсходовано свыше 800 000 рублей. Только на покупку оленей для охотничьего хозяйства затратил 80 тысяч рублей.

Большие средства Сталин В. И. тратил на организацию банкетов, вечеров и различных угощений.

Злоупотребляя служебным положением, Сталин В. И. израсходовал значительные государственные средства на переоборудование своей дачи, квартиры и благоустройство квартир родственников своей сожительницы Васильевой К. Г.

Сталин В. И. не только злоупотреблял сам, но и толкал на преступления подчиненных ему лиц. Так, в 1952 году по его указанию сотрудники штаба ВВС МВО Касабиев, Ратников и Капелькин по фиктивным документам списали в КЭЧ (квартирно-эксплуатационной части. — Б. С.) Московского гарнизона мебель на сумму более 100 тысяч рублей, которая была завезена на его квартиру и дачу.

С целью присвоения государственных средств Сталин В. И. ввел систему фиктивных награждений военнослужащих. «Награжденные» Сталиным В. И. офицеры лишь расписывались в раздаточных ведомостях, но денег фактически не получали, а последние поступали в распоряжение Сталина В. И. и расходовались им по собственному усмотрению. Таким образом Сталиным В. И. было «награждено» свыше 20 офицеров, а полагавшиеся им премиальные деньги в сумме более 70 тысяч рублей присвоены.

Являясь командующим ВВС МВО, Сталин В. И. боевой и политической подготовкой военно-воздушных сил округа не занимался, в частях почти не появлялся, целыми неделями отсиживался у себя на квартире или на даче и занимался пьянством.

Самоустранившись от работы в округе, Сталин В. И. даже не считал нужным знакомиться с поступавшими приказами и директивами Министра Обороны СССР.

Не бывая в частях и не зная фактического их состояния, Сталин В. И. не принимал мер к ликвидации аварий и скрывал их от руководства Министерства Обороны.

Морально разложившись, Сталин В. И. чинил произвол, допускал рукоприкладство к подчиненным ему офицерам. В 1951 году Сталин В. И. приказал начальнику отдела контрразведки ВВС МВО Голованову доставить к нему на квартиру из Бутырской тюрьмы арестованного бывшего офицера Штаба ВВС МВО Кашина. Кашин был доставлен на квартиру Сталина В. И. и жестоко там избит.

В марте — апреле 1953 года Сталин В. И. систематически среди окружавших его лиц высказывал различные антисоветские измышления и допустил гнусный выпад террористического характера против одного из руководителей Партии и Советского правительства.

Сталин В. И. был подробно допрошен нами по существу предъявленного ему обвинения. На допросе он полностью признал себя виновным в совершении должностных преступлений и заявил, что за это его «не только можно, но и нужно предать суду». В проведении же антисоветской агитации Сталин В. И. виновным себя не признает, заявляя, что его разговоры не носили враждебного советскому строю характера. Однако в то же время в ходе допроса он признал, что, будучи озлоблен, допустил в разговоре со своей сожительницей выпад террористического характера против товарища Булганина Н. А., заявив «убить его мало».

Показал он также и то, что в своем окружении допускал высказывания, «которые могли быть расценены как антисоветские», а именно: «Я высказывал возмущение организацией похорон И. В. Сталина. Прочитав сообщение о реорганизации государственного аппарата и перемещениях руководящих деятелей государства по совместному постановлению Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР, я реагировал на него фразой «не могли подождать похорон вождя». Говорил с недовольством я среди своего окружения и об Указе «Об амнистии». Я заявил, что амнистия обычно бывает в момент смены династии, в дни больших торжеств, но не в дни траура».

Апеллируя к окружающим его лицам на решение о его увольнении в запас Советской Армии, Сталин В. И. распространял клеветнические измышления и склонял отдельных лиц писать письма в правительство. По этому поводу он показал: «Всем, с кем бы я ни встречался после увольнения из кадров Советской Армии, я говорил о чрезвычайной жестокости этого решения и жаловался на тяжелое материальное положение. Эти мои жалобы, в частности, привели к тому, что обслуживавшая меня парикмахерша Кабанова написала анонимное письмо на имя Председателя Совета Министров о якобы тяжелом моем положении и необъективном отношении ко мне».

Признал Сталин В. И. и то, что в апреле 1953 года он активно обсуждал с близкими ему лицами вопрос о возможности дачи им клеветнического интервью иностранным корреспондентам. Это интервью, по замыслу Сталина В. И., должно было дискредитировать Советское правительство в международном мнении.

В марте 1955 года в американской прессе появились сообщения о том, что еще до смерти И. В. Сталина представители американской разведки вели переговоры с Сталиным В. И. и получили согласие последнего перелететь на самолете в Турцию. Как сообщают газеты, Сталин В. И. в обеспечение своего материального положения потребовал перевода на его имя в один из швейцарских банков 300 тысяч долларов.

Допрошенный нами в связи с этим Сталин В. И. показал, что никогда никакого непосредственного контакта у него с представителями иностранных кругов не было, хотя среди его близких знакомых и имелись лица, тесно связанные с иностранцами. В частности, ему было известно о том, что его друг, ныне осужденный (в ходе кампании по борьбе с «космополитизмом». — Б. С.), писатель Войтехов был тесно связан с бывшим послом США в Москве Гарриманом и его дочерью. Затем он заявил: «Теперь для меня ясно, и я не исключаю возможность, что иностранные круги могли использовать мое окружение типа Войтехова и др. для сочинения во враждебных СССР целях различного рода инсинуаций и клеветы с ссылкой на меня как на источника… При моей невоздержанности, усугубленной пьянством, я мог сказать что-либо и забыть даже, кому говорил, а это, подхваченное кем-либо, могло быть передано заинтересованным кругам за кордоном с ссылкой на слова сына Сталина И. В. и затем использовано буржуазной прессой как сенсационное сообщение, объективно направленное против государственных интересов СССР».

Докладывая об изложенном, считаем необходимым Сталина В. И. за совершенные им преступления, предусмотренные статьями 58–10 ч. 1 и 193-17 п. «б» УК РСФСР, предать суду Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР, определив ему меру наказания 8 лет лишения свободы. Просим Вашего решения».

И решение последовало. 12 августа 1955 года Президиум ЦК согласился с предложениями Серова и Руденко.

Вот она, советская юстиция! Человек еще не предстал перед судом, а приговор ему уже определен и даже точный срок заключения назначен.

А в цифрах расхищенных и «неправильно», не по назначению использованных Василием средств бросается в глаза соотношение между тем, что он, возможно, лично присвоил или использовал в корыстных целях, и тем, что так или иначе пошло на общественные нужды. Оказывается, что присвоил он чуть больше 200 тысяч рублей, ну, если приплюсовать охотничье хозяйство, то миллион, а на строительство спортивных сооружений и развитие спорта истратил около 22 миллионов. Да и деяния, ему вменяемые, были делом обычным для подавляющего большинства руководителей такого ранга, в том числе и с генеральскими погонами. Кому из них не доводилось платить фиктивные премии, чтобы иметь наличные деньги для оплаты тех же электриков или слесарей! А какой генерал, занимавший аналогичную должность, не имел охотничьего домика, хотя, конечно, и не столь роскошного, как у сына вождя. И еще раз подчеркну, что все хозяйственные преступления Василия Сталина подпадали под амнистию 53-го года, которую он поминал в свое время недобрым словом и по которой были освобождены его бывшие подчиненные, давшие нужные следствию показания на своего начальника.

Что касается рукоприкладства Василия Сталина, то оно, безусловно, заслуживает осуждения, но этот порок никак не выделял сына вождя из основной массы советских генералов и маршалов. Вот, например, какую жалобу направил И. В. Сталину 19 сентября 1941 года член Военного совета 13-й армии секретарь ЦК Компартии Белоруссии Ганенко: «Находясь на передовой линии фронта истекшей ночью, я с генералом Ефремовым вернулись в опергруппу штарма для разработки приказа о наступлении. Сюда прибыли командующий фронтом Еременко с членом Военного Совета Мазеповым, при них разыгралась следующая сцена: Еременко, не спросив ни о чем, начал упрекать Военный Совет в трусости и предательстве Родины, на мои замечания, что бросать такие тяжелые обвинения не следует, Еременко бросился на меня с кулаками и несколько раз ударил по лицу, угрожал расстрелом. Я заявил — расстрелять он может, но унижать достоинства коммуниста и Депутата Верховного Совета он не имеет права. Тогда Еременко вынул маузер (пошел навстречу пожеланиям подчиненного — чтобы без унижений. — Б. С.), но вмешательство Ефремова помешало ему произвести выстрел. После того он стал угрожать расстрелом Ефремову. На протяжении всей этой безобразной сцены Еременко истерически выкрикивал ругательства, несколько остыв, Еременко стал хвастать, что он, якобы с одобрения Сталина, избил несколько командиров корпусов, а одному разбил голову. Сев за стол ужинать, Еременко заставлял пить с ним водку Ефремова, а когда последний отказался, с ругательством стал кричать, что Ефремов к нему в оппозиции и быть у него заместителем больше не может, тем более что он не может бить в морду командиров соединений. Прошу принять Ваше решение». Иосиф Виссарионович ограничился тем, что затребовал от Еременко объяснения, и оставил его на своем посту. По утверждению Хрущева, Верховный главнокомандующий мордобой генералов поощрял (хотя сам никогда не дрался). Василий унаследовал от отца эту дурную черту, но, по крайней мере, хоть расстрелом никому из подчиненных не угрожал.

Кстати, утка о несостоявшемся побеге Василия Сталина в Турцию продолжала жить своей жизнью. 14 марта в Президиум ЦК КПСС поступил перевод статьи из мексиканского журнала «Тьемпа», опубликованной 26 декабря 1955 года и посвященной деятельности американского ЦРУ. Там, в частности, говорилось: «Много активных и смелых агентов Центрального разведывательного управления находится в Советском Союзе. В середине 1955 года эти агенты сумели войти в контакт с Василием Сталиным и почти уже убедили его бежать из России в Западную Германию. Однако одна частная разведывательная организация, руководимая неким полковником в отставке, которому в течение длительного времени оказывал денежную помощь один нью-йоркский миллиардер, вмешалась в это дело и расстроила его. Целью этого «шпиона-любителя», начавшего заниматься профессиональной разведкой, было выкрасть Василия Сталина, и он добился того, что В. Сталин отказался от переговоров с агентами Центрального разведывательного управления…»

Можно не сомневаться, что, прочитав эту ахинею, Хрущев, Серов и их коллеги от души посмеялись. Первоначальные сообщения американской прессы в марте 55-го, восходящие, возможно, к каким-то пьяным разговорам самого Василия, имели хоть какое-то правдоподобие. После отстранения с поста командующего ВВС, но еще при жизни отца сын Сталина в принципе мог иметь и мотив, и даже какую-то теоретическую возможность свершить перелет на Запад. Но в марте 55-го он не имел никаких шансов на такой побег. Разве что только какой-нибудь предшественник Матиаса Руста приземлился бы во дворе Лефортовской тюрьмы! Сообщение «Тьемпа» должно было успокоить членов Президиума ЦК: значит, за границей до сих пор не знают об аресте Василия Сталина. Кстати, не исключено, что публикации действительно были инспирированы американскими спецслужбами, чтобы вызвать реакцию советской стороны и выяснить судьбу сына Сталина.

Как Президиум ЦК КПСС решил, так Военная коллегия Верховного суда и приговорила. 2 сентября 1955 года Руденко, Серов и председатель Военной коллегии Е. Зейдин докладывали в ЦК КПСС, что Военная коллегия 31 августа — 2 сентября рассмотрела дело Василия Сталина и, «найдя предъявленные ему обвинения доказанными, приговорила его к восьми годам лишения свободы». Однако секретный узник далеко не сразу после приговора покинул внутреннюю тюрьму КГБ. Наверху все решали, что с ним делать дальше, как обеспечить инкогнито сыну Иосифа Виссарионовича. 9 сентября Серов и Руденко направили в ЦК очередное послание, касающееся судьбы Василия Сталина: «Военной Коллегией Верховного Суда Союза ССР 2 сентября 1955 года был осужден к 8 годам лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях Сталин В. И. Содержание Сталина В. И. в общих исправительно-трудовых лагерях считаем нецелесообразным, так как это будет способствовать распространению слухов о его осуждении и не исключит возможности установления нелегальных связей им самим. Докладывая об изложенном, полагали бы Сталина В. И. для отбытия наказания направить во Владимирскую тюрьму МВД. В этой тюрьме имеется оборудованная механическая мастерская, в которой Сталин В. И. мог бы работать и приобрести специальность. В целях ограничения количества лиц, которые будут общаться с Сталиным В. И., механическая мастерская Владимирской тюрьмы будет укомплектована заключенными со сроком наказания не менее 6 лет. Заключенные, работающие в механической мастерской, в количестве шести человек и Сталин В. И. будут содержаться вместе, изолированно от других заключенных. Просим Вашего согласия».

Согласие было получено, но, пока утрясали бюрократические формальности и укомплектовывали механическую мастерскую подходящим контингентом, прошло несколько месяцев. Поэтому во Владимирку Василий прибыл только в самом начале 1956 года.

Незадолго до отправки на этап, 21 декабря 1955 года, еще не зная, что его ждет, сын Сталина обратился с очередным заявлением в Президиум ЦК, где ставил под сомнение справедливость только что состоявшегося приговора: «С первого дня ареста (27 апреля 1953 года) по день суда и на суде (2 сентября 1955 года) доказывал, что Сталин не фамилия, а псевдоним революционера-ленинца, что арестованного надо лишить возможности трепать это дорогое для партии имя на допросах, что следствие оформлять надо на фамилию Джугашвили или Аллилуева. Кроме того, уж если лишили партийности, депутатства, звания генерала, то в первую очередь надо было лишить права пользоваться фамилией Сталин, как недостойного ее.

Однако все доводы ни к чему не привели, и на суд вызвали: бывшего члена КПСС, бывшего генерала, бывшего депутата (о депутатстве на суде и в протоколах суда ни слова не было упомянуто, так как со мной как с депутатом в 1953 году поступили всем законам на удивление. Поэтому этот момент был дипломатично опущен), но «настоящего» Сталина. Хотя и под любой другой фамилией я не отказывался, а признавал свою действительную вину.

Хочется верить, что Президиум КПСС не знал этих «деталей» и что это дело не в меру «услужливого» следователя Калистова, который вел дорасследование в 1955 году и был в курсе всех перипетий с фамилией и фиктивной подписью, из-за этого, протоколов 1953 года (как можно понять, протоколы на следствии Василий из-за соображений конспирации вынужден был подписывать чужой фамилией, вероятно — Васильев. — Б. С.). Уверен, что и руководство КГБ (Серов) было не полностью информировано Калисто-вым или информировано неверно, вследствие чего, естественно, и информация Президиума была также неполной и не соответствующей действительности.

Вместо объективного дорасследования следствия 1953 года и выявления действительной вины следователь Калистов встал на путь оправдания следствия 1953 года, чем ввел в заблуждение руководство КГБ, Президиум ЦК КПСС и Верховный Суд, составив обвинительное заключение исключительно на материалах 1953 года. Достаточно сказать в подтверждение вышесказанного, что в период «дорасследования» следователь Калистов, несмотря на мои неоднократные требования, отказал в очных ставках и не передопросил людей, дававших показания Владимирскому, и как эти показания «брались» Владимирским, на суде стало ясно из показаний свидетелей.

Таким образом, Калистов скрыл фальсификацию следствия 1953 года, необъективно разбирал действительную вину, чем свел на нет дорасследование 1955 года. Характерны в то же время высказывания Калистова о своем «личном» мнении. Калистов прямо высказывал, что считает правильным дело прекратить. Когда же было решено — выше, как это объяснил Калистов, — судить, то он повел дело совсем иначе. Примеров много. Одним из них может служить указание Калистову (это с его слов) товарища Суслова «не сделать ежовщину наоборот» (бывший заместитель Ежова по Комиссии партийного контроля очень хорошо знал, что такое ежовщина! — Б. С.). На вопрос: как это понимать? Калистов разъяснил: «Это надо понимать так: если Ежов перегибал и создавал дела из ничего, то вы не сделайте наоборот, не либеральничайте». Из этого мало что можно было понять. Но не думаю, что товарищ Суслов давал такие указания о ком-либо вообще и обо мне в частности.

Ознакомившись с обвинительным заключением (на суде), мне стало ясно, что Калистов действительно не сделал наоборот, а сделал точно по-ежовски (обвинительное заключение составлял Калистов).

Характерен второй кивок на «верха». Калистов спросил меня: «Мстителен ли Булганин?» Я ответил, что: «Не знаю, но какое это отношение может иметь к делу?» Калистов: «Очень большое». Я не нашелся, что на это сказать, так как в свете мстительности арест свой не рассматривал. Да если бы и рассматривал, так только со стороны Берия. Булганин же, наоборот, по моему глубокому убеждению, в день ареста старался его предотвратить (арест).

Это высказывание Калистова я привожу как подтверждение его слов и дела: «Я за Ваше освобождение, но мне приказывают, я должен подчиняться».

Такое противопоставление истины — приказу и прятание за стену «верхов», не называя руководство своего Комитета, а прямо кивая на ЦК КПСС, дает полное основание думать, что это ложь.

Я не верю, что Булганин мстителен и будет мстить мне. За что мстить? Не верю, что товарищ Суслов знает и поддерживает такое ведение дела Калистова. Калистов, благодаря занятости Серова, ввел его в заблуждение, это так, но не больше. К тому же сам Калистов после суда сказал мне: «Серов приказал передать, что сам снимает обвинение по статье 58–10». Это подтверждает мое мнение, что Серов, будучи очень занят, утвердил обвинительное заключение, доверившись Калистову, а после суда понял, что обвинение явно завышено. Иначе, если обвинение справедливо, как может Серов снять его?

Такова подоплека обвинительного заключения, составленного следователем Калистовым, на основании которого (обвинительного заключения) работал суд и вынес неверное решение.

21 декабря 1955 года (день рождения отца. — Б. С.) для меня Рубикон. Рубикон в смысле того, что у меня больше нет сил доказывать несправедливость и выпрашивать вызова для личного объяснения в ЦК на Президиум. Приходится смириться перед силой, но не справедливостью.

Желаю Вам все же уберечься от советников и следователей типа Калистова. Из-за подобных советников отец многое решал, не зная истины. Разжигались страсти, гнев, а при гневе справедливо решать невозможно. К чему это приводило, Вы знаете.

Безусловно, личное объяснение на многое пролило бы свет.

Прошу дать возможность отбывать срок, как это указано в приговоре, в лагерях. Одиночное заключение равно медленной смерти».

После этого заявления Руденко и Серов представили в Президиум ЦК 24 декабря обвинительное заключение по делу Василия Сталина, почти дословно повторившее то, что они же представляли на утверждение 17 июня. Новой была только часть, касающаяся обвинений по 58-й статье: «Ныне В. И. Сталин, не отрицая самого факта таких разговоров, пытается утверждать об отсутствии злого умысла с его стороны и представить эти разговоры как обывательские. Однако из его личных показаний на следствии, а также из показаний свидетелей Капелькина и Февралева на судебном заседании усматривается, что В. И. Сталин неоднократно в течение марта — апреля 1953 года категорически заявлял о своем намерении сделать иностранным корреспондентам или сотрудникам иностранного посольства клеветническое заявление».

Генеральный прокурор и председатель КГБ пришли к выводу, что оснований для изменения приговора нет и Василия Сталина следует в ближайшее время перевести во Владимир: «В своем заявлении В. И. Сталин пишет, что он якобы по состоянию здоровья вряд ли выдержит определенную ему судом меру наказания (тут Роман Андреевич и Иван Александрович привычно передергивают — Василий писал о гибельности для него только одиночного заключения, тогда как суд формально приговорил его к исправительно-трудовым лагерям; но в этой передержке была и проговорка: Руденко и Серов прекрасно знали, что сын Сталина будет содержаться в куда большей изоляции, чем обычные заключенные. — Б. С.). На протяжении всего следствия и после В. И. Сталин находится под наблюдением врачей. Следует отметить, что состояние его здоровья удовлетворительное и, более того, оно улучшилось, по сравнению с тем, каким было до ареста, в связи с прекращением систематического пьянства.

Докладывая об изложенном, считаем, что В. И. Сталин за совершенные им преступления осужден правильно, и оснований для пересмотра решения по его делу не находим.

В ближайшие дни он будет направлен во Владимирскую тюрьму для отбытия наказания, где имеется в виду использовать его на работе в мастерской».

Первое из известных писем Василия Сталина Никите Хрущеву, направленное из Владимирской тюрьмы, поступило в ЦК КПСС 13 июля 1956 года. В нем Василий делился мыслями по поводу принятого ЦК по итогам XX съезда партии постановления «О преодолении культа личности и его последствий»:

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), фонд 558, опись 11 (фонд И. В. Сталина).

Аксенов В. П. Московская сага: Роман. Кн. 1–3. М.: Текст, 1994.

Аллилуев В. С. (в выходных данных ошибочно: «Владимир Федорович» вместо «Владимир Станиславович»). Хроника одной семьи: Аллилуевы — Сталин. М.: Молодая гвардия, 1995.

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. М.: Известия, 1990.

Аллилуева С. И. Книга для внучек // Октябрь. 1991. № 6.

Аллилуева С. И. Только один год. М.: Книга, 1990.

Берия С. Л. Мой отец — Лаврентий Берия. М.: Современник, 1994.

Власик Н. С. Записки генерала Власика // Шпион. Вып. № 8–9. М., 1997.

Г. К. Жуков: Неизвестные страницы биографии // Военные архивы России. Вып. 1. М., 1993.

Грибанов С. В. Заложники времени. М.: Воениздат, 1992.

Грибанов С. В. Хроника времен Василия Сталина. М.: Гея итэрум, 1999.

Гриф секретности снят. Потери вооруженных сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах. М.: Воениздат, 1993.

Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма. Т. 1–2. М.: Наука, 1973.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. 12-е изд. Т. 1–3. М.: Новости, 1995.

Зенькович Н. А. Тайны уходящего века-3. М.: Олма-пресс, 1999.

Иосиф Сталин в объятиях семьи (Сборник документов) / Сост. Ю. Г. Мурин. М.: Родина, 1993.

Колесник А. Н. Мифы и правда о семье Сталина. М.: Техинвест, 1991.

Колесник А. //.Хроника жизни семьи Сталина. М.: ИКПА; Метафора, 1990.

Мировая война 1939–1945: Сборник статей / Пер. с нем. М.: Издатинлит, 1957.

Семенов А. Ф. На взлете. М.: Воениздат, 1969.

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. Размышления о И. В. Сталине. М.: Новости, 1989.

Сорокин В. Г. Голубое сало: Роман. М.: Ad Marginem, 1999.

Спайк М. Асы люфтваффе / Пер. с англ. Смоленск: Русич, 1999.

Спайк М. Асы союзников / Пер. с англ. Смоленск: Русич, 2000.

Сухомлинов А. За что сгноили сына отца народов // Совершенно секретно. 1998. № 6.

Тархова Л. Заложники Кремля. М.: АСТ-ПРЕСС, 1998.

Чуев Ф. И. Молотов. М.: Олма-пресс, 1999.

Чуев Ф. И. Солдаты империи. М.: Ковчег, 1998.