Осенью 1941 года, когда гитлеровские дивизии рвались к Москве, на захваченных врагом подмосковных землях разгорелась партизанская борьба. В бывшем Осташевском районе против немецких оккупантов сражался сводный партизанский отряд, командиром которого был А. М. Глахов, а комиссаром — А. И. Бормотов. В боях с гитлеровцами на подпольной работе проявили мужество и отвагу представители трех поколений. Вчерашние школьники, комсомольцы и комсомолки, люди средних лет и совсем пожилые плечом к плечу защищали свою Родину. Народ и Советское правительство высоко оценили боевые дела осташевских партизан. Около тридцати человек было награждено орденами и медалями Советского Союза. Юные комсомольцы Шумов и Колядов, павшие смертью героев, награждены посмертно: Шумов — орденом Ленина, Колядов — орденом Красного Знамени.

В повести «На ближних подступах» имена рядовых партизан и командиров подлинные, так же, как и названия мест описываемых событий. Многие бывшие партизаны и подпольщики здравствуют и поныне: А. М. Глахов и И. И. Синцов работают в Москве, А. В. Аксенов — директор Осташевской фабрики игрушек, в Волоколамске трудится А. Г. Фомичев, Б. А. Свечников, В. Г. Горелова, И. Н. Назаров — учительствуют, М. М. Никитин — сотрудник Волоколамского городского отдела милиции, А. В. Горячев несколько лет руководил колхозом, затем ушел на пенсию. На пенсии — Е. С. Шумова и М. Г. Кораблина, они активно участвуют в общественной жизни села Осташева.

Названным товарищам и многим другим участникам партизанской борьбы авторы глубоко благодарны за предоставленные документы, за советы и помощь при создании этой книги. Им и светлой памяти погибших за Родину посвящается повесть.

Конец августа 1941 года. Районный центр Осташево Московской области.

После захода солнца вечера, кажется, не было — сразу надвинулась ночь. Плотная туча наплыла с запада. Она погасила зарю, закрыв полнеба, нависла неподвижно.

Старинное подмосковное село притаилось во тьме. Тишина, тревожная, настороженная. Черными тенями снуют вдоль посадов патрули. Часовые охраняют магазины, банк, почту, типографию, радиоузел.

У двухэтажного дома посреди села — тоже охрана. В доме — райком партии. С наступлением темноты сюда шли и шли люди. Часовые из местных жителей проверяли документы. Кого знали в лицо, пропускали так. Если у человека не было документа и возникали сомнения, вызывали помощницу секретаря райкома Евдокию Степановну Шумову. Ей пришлось поработать во многих селах района. Секретарь партячейки, председатель молочного товарищества, работа в женотделе, инструктор-информатор в райкоме — таков послужной список этой женщины. Память Евдокии Степановны хранила сотни имен и лиц. И Александр Иванович Бормотов, назначенный секретарем райкома недавно, очень ценил свою помощницу.

По слабо освещенному коридору райкома озабоченно сновали сотрудники с бумагами и папками. У многих из-под полы гражданских пиджаков нескладно топорщились кобуры наганов. То и дело хлопали входные двери. Посетители поднимались по лестнице, их встречала Евдокия Степановна. Почти один и тот же вопрос: «У себя?» И кивок на дверь с табличкой: «Секретарь РК ВКП (б) А. И. Бормотов». Дела у всех срочные, неотложные. И все же, поздоровавшись с очередным посетителем, Евдокия Степановна безошибочно определяла истинную важность дела, с которым прибыл в райком человек, и, умело задерживая разговором одних, пропускала других без очереди.

В тот вечер Александр Иванович не выходил из своего кабинета. Только к полуночи он появился, наконец, в опустевшем коридоре. С хрустом расправил плечи, энергично тряхнул головой, отгоняя усталость. Он выглядел старше своих тридцати пяти лет: сказались заботы и бессонные ночи последних недель. Однако лицо его с крупными, резковатыми чертами, как всегда, было чисто выбритым, в плотной, среднего роста фигуре — подтянутость. По привычке рука Бормотова потянулась к шее поправить галстук, но он вспомнил, что на нем не свободный костюм, а китель военного покроя, застегнутый наглухо.

По коридору бесшумно подошла Евдокия Степановна.

— Освободились? Чаю хотите, Александр Иванович? — спросила она заботливо. — Без четверти двенадцать уже!

— Спасибо. Выпил бы, — сказал Бормотов и улыбнулся устало: — В моем распоряжении пятнадцать минут, на чаепитие вполне хватит.

Евдокия Степановна знала, что в двенадцать у секретаря начнется важное совещание, поэтому чай и бутерброды она приготовила заранее в соседней комнате. В последние дни ей многое приходилось делать самой: уборщица заболела, одна из двух машинисток уехала в Москву, где в госпитале лежал ее муж.

Разостлав на столе газету, Евдокия Степановна поставила тарелку со стаканом чаю и бутербродами. Бормотов в несколько глотков выпил не очень горячий чай, попросил:

— Пожалуйста, если есть, еще стакан. И… что это там?

Дверь кабинета была приотворена, и с первого этажа доносились голоса. Взяв пустой стакан, Евдокия Степановна торопливо вышла. А когда вернулась, Бормотов увидел на ее лице смущение.

— Что? — спросил он, принимая стакан с чаем.

— Старик какой-то, Александр Иванович. С охраной и со мной говорить не хочет, к вам ломится.

— Кто он? Здешний?

— Не знаю. Не встречала.

— Вот наказание! — Бормотов взглянул на часы. — Что ж, зовите его. Может, пустяк какой.

Бормотов разглядывал странного посетителя, остановившегося посреди кабинета. Круглая шишковатая голова, покрытая пушком неопределенного цвета; лицо стянуто глубокими морщинами, на подбородке и на щеках серебристо-зеленоватая щетина; овчинный полушубок расстегнут, видна синяя рубаха; в опущенной руке шапка, тоже из овчины; на ногах валенки с калошами.

Ввалившийся рот старика задвигался, и прозвучал неожиданно резкий тенорок:

— Главный ты и будешь?

— Да, в этом учреждении я главный, — сказал Бормотов.

— Вот и ладно. Охранники меня на улице схватили, не положено, говорят, ночью ходить. А кто не положил? Я по службе ночью спать не привычен, вот и хожу. Да и ты ить не спишь, чаевничаешь вот.

Бормотов встал из-за стола, сказал вразумляюще:

— Если у вас есть дело, говорите. У меня совершенно нет времени.

Старик вздохнул и сел на крайний стул. Покосившись на Евдокию Степановну, которая стояла у двери, он бесцеремонно махнул в ее сторону шапкой:

— А ты выдь! У нас мужеский разговор произойдет.

— Она работает в этом учреждении, — строго сказал Бормотов.

— Ты главный, от тебя и умных слов желаю, — упрямо повторил старик. И быстро, без остановки заговорил:

— Я ить из Москвы на побывку к младшей дочери прибыл, у ней сын и зять в солдатах, а у молодух пятеро деток, приглядываю за сопливыми. Дочь-то хворая, по шестому десятку пошла, а я девятый доживаю, слава те господи! Всю жись напролет служивый я. И кучером служил, и швицаром, и дворником, кабы дочь к себе не вытребовала, и теперь бы на службе состоял.

— Где же вы в таком возрасте работали? — нетерпеливо, но не без любопытства спросил Бормотов.

— Кто, мы? — старик заморгал красными, без ресниц веками. — Я тебе о себе толкую…

— Ну, ты. Где ты последнее время работал?

— Да ить я доложил, всю жись в Москве я, в столичном граде. Кабы дочь с места не сдернула, то теперь не точил бы я лясы тут с тобой. По ночам-то я кладбище сторожил.

Евдокия Степановна, которая все еще стояла у двери, решительно шагнула вперед:

— Уже полночь, дедушка, а у нас дела. Приходи завтра!

— Ты тут еще? — поворачиваясь на стуле, удивился дед. — Ить сказано тебе, выдь! Что разговору не даешь начаться?

«Бред какой-то!» — подумал Бормотов и сел за стол. Рука его потянулась к шее, вместо галстука — глухой ворот. Бормотов расстегнул крючок.

— Пожалуйста, побудьте в соседней комнате, Евдокия Степановна, — сказал он.

Девяностолетнего старика из кабинета не выведешь. А слушать старческую болтовню нет сил и времени. Спасительно зазвонил телефон, Бормотов схватил трубку. Но непрошеный гость терпеливо дождался конца разговора. Тогда Бормотов взял лист бумаги, карандаш, глядя в упор на старика, спросил строго, резко:

— Фамилия, имя, отчество?

— Судариков Аким Петров, — скороговоркой ответил дед и забормотал обрадованно: — Начальник, истинный господь, начальник!

— За каким делом пришел, Аким Петрович? Прямо говори!

— За утешительным, истинным словом пришел, — проговорил старик, и в лице его, странно стянутом морщинами к глазам, появилась выжидающая осмысленность. Он спросил:

— Людишки говорят, все начальники в бега напутились от немца. Правда?

— Нет. Из Осташева, если будет необходимость, уедут старики, женщины, дети. А начальство останется.

— Это как же? Немцу присягнете или царизьма опять установится?

— Нет, царизм не вернется. А немцев-завоевателей русский народ будет бить до нашей полной победы.

— Та-ак. А миром нельзя поладить, без кровопролитиев?

— Нельзя.

— Ожесточились, выходит.

Старик пожевал губами, сел прямо, зажав шапку под мышкой. И вдруг загорячился:

— А народ-то зачем тянете? Царь Миколай в германскую одних солдат выставлял и справлялся. Немец-то тогда к Москве и рыла не протягивал. А теперь, толкуют, супостат скоро в Москву въедет.

— Кто толкует? — Бормотов насторожился.

— Старики говорят, бабы.

— И что, все так говорят?

— Не все, греха на душу не возьму. Вчера бабка Варвара божилась, быдто из Москвы сюда партизанов рослых гонят видимо-невидимо, и быдто супротив тех партизанов немцу никак не устоять.

— Фу, ты дьявол! — вырвалось у Бормотова. Откуда? То, что пошли слухи об эвакуации, — это не удивительно. И вчера и сегодня в райкоме составляли план по возможному вывозу людей, хлеба, скота, ценностей. Об этом знали председатели сельсоветов и колхозов. Но партизаны! О создании партизанских отрядов на случай оккупации говорилось пока только в узком кругу работников райкома и райисполкома. И вот уже слухи! Хотя, конечно, они могли просочиться из западных районов.

«Да и не так уж плохо говорила бабка Варвара!» — вдруг подумал Бормотов и сказал старику:

— Вполне возможно, Аким Петрович, что партизаны будут воевать с немцами.

— Да что ты! — Дед вскочил со стула, полы полушубка нараспашку. — А ить я Варваре возразил — брехня! Вот ить не знаешь, где упасть… И то. На днях от вашего начальства один приходил, по пожарной части. Любопытствовал, нет ли на чердаке сена. Молодой, краснорожий. Дык он все ясно раскумекал.

— Что ясно? — Бормотов нахмурился.

— Все прояснил. Немец только против партейных ополчился. А простому люду он защитник. Колхозы долой, налоги все долой, землицы сколько хошь, столько и бери. Паши, сей, продавай, покупай — воля. И народ, мол, не дурак, в войну встревать не будет.

Бормотов понял, что спрашивать о фамилии «пожарника» и о его местопребывании бесполезно. Все, о чем говорил до сих пор старик, — это была смесь из его домыслов и противоречивых слухов тревожной военной обстановки. Но последние слова — вражеские. Иноземный ли он или местный, но это настоящий, заклятый враг.

— Ты все сказал, Аким Петрович? — спросил Бормотов.

— Да ить час и то поздний, кажись, все.

— Так вот… — Бормотов помолчал, подбирая доходчивые фразы. Он понимал, что его слова старик передаст другим людям. — Если ты, Аким Петрович, за правдой пришел, то изволь выслушать и запомнить.

— Благодарствую, — часто мигая, старик уставился на электрическую настольную лампу с матовым абажуром.

— У немцев теперь главный начальник Гитлер. Он приказал своим генералам и солдатам завоевать Россию. Гитлеру нужны наш хлеб, мясо, все наши богатства. Русских людей он считает за скотину. Его приспешники хотят убивать и таких, как ты, и помоложе, и женщин, и детей. Всех, кто им не нужен. Они мечтают оставить для Германии только рабов. Вот это правда.

— И так по-ихнему все и будет? — старик затеребил свою овчинную шапку.

— Нет, по-ихнему не будет. Наша армия, наш народ постоят за себя. Нам сейчас трудно, но армии Гитлера скоро будет еще трудней. И Москву они не возьмут!

— Дай-то бог! — Старик протяжно вздохнул.

— Армия Гитлера несет народу смерть, мы сражаемся за жизнь. Поэтому народ с нами, и мы победим.

Бормотов терпеливо ждал, не спросит ли старик еще о чем-нибудь. Но он вдруг поднялся со стула, шмыгая валенками, направился к двери. Уже у порога обернулся, не надевая шапки, заговорил сбивчиво:

— Всю жись в Москве служил. При царизьме господ много было. И все по шее любили, по шее… А ты уважительный. Дай тебе бог, благодарствую…

В дверях появилась Евдокия Степановна. Посторонилась, пропустив старика, сказала:

— Вас ждут, Александр Иванович.

Вошли двое: секретарь райкома по кадрам Василий Федорович Проскунин и агроном райземотдела Алексей Васильевич Горячев. Они были с портфелями и тоже в костюмах военного покроя.

— Здравствуйте, Александр Иванович! — сказал Проскунин громко.

— В честь чего это? — удивился Бормотов. — За день-то сегодня раз десять виделись!

— Ошибаетесь, секретарь, отстаете от жизни. — Проскунин пояснил: — Двадцать одну минуту уже в новых сутках прожили.

— Ну, педант! — Бормотов покачал головой. Отвечая на шутку, спросил: — Точность старая. Из отдела кадров или уже в новую должность вжился?

Все трое улыбнулись, поняв, о какой должности упомянул Бормотов. Два дня назад райком наметил Проскунина командиром первого, пока еще не существующего партизанского отряда. Горячева — комиссаром. Сейчас, ночью, как раз и предстояло создать этот отряд на бумаге. Потом будет еще работа, кропотливая, с живыми людьми, с каждым в отдельности. А пока это.

— Садитесь, товарищи! — предложил Бормотов. — Начнем. В подборе людей нам ошибаться нельзя. Тут, как в пулеметной ленте. Попадет один негодный патрон — и захлебнулся «максим», и враг поднял голову. — И обратился к Проскунину: — Вам, Василий Федорович, как знатоку кадров, первое слово…

Проскунин был худощав, жилист, выше среднего роста. Ему около сорока, лоб высокий, с залысинами. Людей он знал. Назвав фамилию, имя и отчество, он давал краткую, толковую характеристику будущему партизану. О слабостях человека говорил резковато, будто даже выпячивал их для лучшего обозрения.

«Патроны» подбирали тщательно. Подолгу обсуждали каждую кандидатуру, взвешивали все «за» и «против».

Наконец перешли к выбору места для партизанской базы. Проскунин предложил расположить отряд в районе деревни Боровино. Бормотов спросил:

— А вы, Василий Федорович, в тех местах бывали?

— Конечно.

— Ну и какие же леса вокруг Боровина?

— Обыкновенные. — Проскунин пожал плечами, уточнил: — Леса преимущественно лиственные.

— Вот! — Бормотов положил руку с растопыренными пальцами на стол, прищурился. — А в лиственном-то лесу вы окажетесь осенью и зимой, как гуси посреди пруда. Издалека-а видно! Нужен лес хвойный.

Агроном Горячев прекрасно знал и поля, и леса в районе. Не глядя на разостланную на столе карту, он с минуту подумал и сказал решительно:

— Наш отряд и другие лучше всего разместить в Куровских и Грулевских лесах.

С ним согласились. Приступили к предварительным расчетам, сколько потребуется продовольствия, оружия, боеприпасов. Задача была со многими неизвестными.

— Да-а… — задумчиво протянул Горячев. — Я согласен, чтоб вся эта наша работа по подготовке эвакуации и созданию партизанских отрядов пропала зря. И даже очень хочу этого. Но если уж враг сюда придет, то сколько он здесь продержится? Неделю, месяц, два? — Горячев выжидательно посмотрел на Бормотова.

— Я полагаю, Алексей Васильевич, на твой вопрос ответить сейчас точно не может никто, — значительно, с нажимом на последнем слове сказал Бормотов. — А раз это так, то мы должны готовиться к боям трудным и длительным. Если во всеоружии будем готовы к плохому, то, возможно, и хорошее придет раньше. Вот из этих соображений и давайте прикидывать…

Работа была закончена далеко за полночь. Проскунин устало откинулся на спинку стула. Горячев аккуратно сложил исписанные листы, вдел скрепку. И листы и карту подвинул к Бормотову:

— Все, Александр Иванович! Принимай первенца. Один отряд готов.

Бормотов молчал. И вдруг спросил не по-деловому, простецки:

— А что, товарищ агроном, мечтал ли стать комиссаром, да еще партизанским?

— Нет, и во сне не снилось, — быстро проговорил Горячев. — Слово «партизан» связывалось с прошлым. Война против Наполеона, разгром белогвардейцев в гражданскую.

— Да, товарищи, жизнь — вещь сложная, — Бормотов на секунду прикрыл глаза припухшими от недосыпания веками и тотчас же заговорил живо, с не свойственной ему горячностью: — История не повторяется. И повторяется! Война эта средствами, методами и ожесточенностью отличается от всех войн прошлых. Но конец захватчиков — в этом история повторится! Обязательно. Однако и само повторение это откроет путь новому, уничтожив фашизм.

Бормотов встал, заложив руки за спину, прошелся вдоль стола. Остановился перед Горячевым:

— А как думает комиссар?

— Согласен.

— Это хорошо. — Бормотов отодвинул от стола стул, сел между Горячевым и Проскуниным. Повторил: — Это хорошо, когда есть согласие. Ох, как теперь важно, чтобы мы понимали друг друга, и коммунисты, и беспартийные. Время наступило жестокое, и друг друга мы должны поддерживать, беречь. С людьми надо подушевней, потоньше. Вот мы наметили будущих партизан, фамилии не с потолка брали, всех как будто знаем. А все-таки. Поговорите, друзья, с каждым человеком, умно поговорите! Малейшее сомнение — вместе подумаем. В отрядах должны быть добровольцы.

Бормотов вздохнул:

— Час поздний, товарищи. А я, признаюсь, и еще поговорил бы с вами. Разволновал тут меня один старик.

— Неприятная личность, — заметил Горячев.

— Неприятная, — согласился Бормотов. — И сразу оговорюсь: вовсе это не мудрый русский дед. А все же внимания старик заслуживает. Во-первых, потому, что ему почти девяносто лет и говорит он все прямо, не опасаясь никакого начальства. Во-вторых, старик примечателен тем, что мыслей-то своих у него кот наплакал.

— Это уже интересно! — сказал Горячев.

Проскунин поморщился:

— Кроме младенцев, людей без мыслей не люблю.

— И я тоже. Но старик-то не в пустоте живет. Он что от людей услышит, то и повторяет. Хотя одна мыслишка, кажется, была его собственная. — Бормотов прищурился, вместе со стулом подвинулся к Горячеву. Сказал, понизив голос: — Вот ты теперь комиссар, отвечай. Почему это в прошлую войну немцы до Осташева не дошли, а теперь, видимо, дойдут? А ведь отсюда до Москвы сто километров с небольшим. Ну?

— Так ведь совершенно разные исторические условия…

— Ну, вот, — перебил Бормотов, — а со стариком ведь другой разговор должен быть.

— А за каким чертом разговаривать с ним? — спросил Проскунин. — Не все ли равно, есть у девяностолетнего хрыча в голове царь или нет?

— Девяностолетних действительно немного. Семидесятилетних — побольше, а пятидесятилетних… — Бормотов не договорил, махнул рукой: — Ладно! И все-таки объяснить деду, ради чего Гитлер войну начал, пришлось.

— И как? Перевоспитался старик? — с усмешкой спросил Горячев.

— Такой задачи я перед собой не ставил, — спокойно проговорил Бормотов. — Но ядовитую ложь обезвредить старался. Однако тут нам еще поработать придется.

— Да в чем суть-то?

— Суть проста. Колхозник налоги платит? Гитлер их отменит. Землю он раздаст всем — бери! И вообще войну он ведет только против коммунистов.

— Это же злобная вражеская пропаганда! — возмутился Проскунин.

— Безусловно. И, возможно, исходит она от фашистских шпионов. Ведь находили же у нас в районе вражеские парашюты. Старик сказал, что речи эти вел «пожарник», молодой, краснорожий.

— Нет у нас таких, — заверил Проскунин. — Все пожарные люди пожилые.

— Так вот, — продолжал Бормотов, — вылавливать шпионов мы, конечно, будем. Но это не все. Надо нейтрализовать вражеские слухи. На лекции и собрания у населения нет времени — уборка урожая. «Пожарник» по домам ходил. Вот и наши агитаторы пойдут. Хорошо бы найти толковых людей из беженцев. Они уже видели гитлеровский «порядок», вот бы и рассказали населению об этом.

— Неплохо бы, — согласился Горячев. — Беженцы в районе есть.

— Вот и пусть бы они помогли нашим агитаторам. Полагаю, что упор надо делать именно на разоблачение звериной сущности фашизма. О необходимости налогов для процветания нашей Родины, о том, что колхоз лучше единоличного хозяйства, — об этом мы говорили много. А вот о том, что фашисты поставили перед собой задачу уничтожить целые народы, о том, что они уже затопили кровью всю Европу, — об этом мы говорили маловато. Считали эту тему не совсем актуальной, особенно после заключения договора с Германией.

— Вот нам еще о чем подумать надо, — сказал Горячев. — Уйдут партизаны в леса, а гитлеровцы пронюхают и расстреляют их родных.

— Правильно. Родственников партизан в какой-то мере надо оградить, — согласился Проскунин.

Остановились на том, чтобы выдать семьям партизан официальные повестки из военкомата. В Красную Армию люди ушли почти из каждого дома, и гитлеровцам установить будет трудно, в армии человек или в партизанском отряде.

Разговор был окончен. С минуту в кабинете стояла тишина. Наконец Бормотов встал, сказал решительно:

— Все, друзья! На сегодня все. Идите спать.

Простившись, уже в дверях Проскунин и Горячев обернулись.

— А вы тоже домой, Александр Иванович?

— Да, скоро. Вот только одну бумагу в обком подготовлю.

Бормотов проснулся, поднял отяжелевшую голову. Он сидел в своем кабинете, облокотившись на стол. Все так же горела настольная лампа под абажуром. На столе — раскрытая записная книжка. Выведенные бисерными буквами пометки: «эвакуация», «оружие», «боеприпасы», «продовольствие», «типография»…

Знакомый осторожный стук в дверь. Вошла Евдокия Степановна.

— К вам командир истребительного батальона Морозов, — доложила она.

— Скажите, чтоб обождал пять минут, — ответил Бормотов. Он не хотел, чтобы военный человек застал его в таком виде: с мятым, припухшими после сна лицом, несобранного.

Шумова вышла, передала слова секретаря посетителю и тотчас вернулась. Бормотов, разминаясь, походил по кабинету, потом подошел к столу, вынул из ящика флакон одеколона. Смочив лицо и шею, он вытерся носовым платком и опять заходил взад и вперед. Все еще хотелось спать.

Шумова подошла к окну, отдернула штору, погасила лампу. В нежном свете раннего утра кабинет показался каким-то неуютным, пыльным, чужим. Шумова отдернула вторую штору. Упругий луч поднимающегося из-за реки солнца скользнул в комнату, осветил на стене портрет Ленина.

Чувство неуютности исчезло. Несколько секунд Бормотов не отрывал взгляда от портрета, и этих секунд было достаточно, чтобы все стало на место: и кабинет обыкновенный, почти родной, и он, секретарь райкома, тот же — сидит на своем месте, как и всегда, делает обычную работу, нужную людям. Правда, он смертельно устал. Так уставать еще не приходилось. Но об этом не надо думать. Те мерки для работы, которые существовали в мирное время, теперь не годятся. Война требует: советский человек должен вынести все, уметь все. Секретарь райкома — тем более.

Да, уметь. Трудно. Разве секретарям райкомов говорили когда-нибудь, как наладить подпольную работу, как организовать партизанский отряд? Заикнись Бормотов об этом каких-нибудь два месяца назад, его назвали бы паникером, нытиком, обвинили бы во всех смертных грехах.

Бормотов опять взглянул на портрет, подумал: «Надо — выдержим». Сказал:

— Евдокия Степановна, нужно упаковать холст.

Она взяла стул, направилась к стене.

— Нет, нет. Не сейчас. Я говорю вообще.

Секретарь райкома представил на миг светлый прямоугольник на месте портрета и сказал дрогнувшим голосом:

— Сам упакую. В последний день. Нет, в последний час…

И громко крикнул через дверь:

— Заходите, товарищ Морозов!

Высокий военный с тремя кубиками в малиновых петлицах остановился посреди кабинета, вскинув руку к козырьку фуражки.

— Здравствуйте, товарищ Морозов! Берите стул, садитесь, пожалуйста, к столу, — попросил Бормотов. — Так, рассказывайте, как дела? Как к обороне готовимся?

— Делаем все, что в наших силах, товарищ секретарь райкома. Охрана учреждений, магазинов и складов налажена. Личный состав батальона готовим к противотанковой и противовоздушной обороне. Ведем земляные работы.

Морозов умолк, ожидая вопросов. Был он уже немолод, белокур. Продолговатое костистое лицо чисто выбрито. Хлопчатобумажная гимнастерка недавно выстирана и отутюжена, подворотничок свежий. Морозов сидел на стуле прямо, по привычке военного готов был встать в любую секунду. Он казался бодрым, подтянутым. И только в серых глазах его затаились усталость и тревога.

— Так, хорошо, — ответил на доклад Бормотов. — И неожиданно спросил: — А как вы и ваши люди с местным населением живете? Дружно?

— Так ведь мы в палатках живем, — напомнил командир батальона. Подумав, добавил: — Никаких трений с населением пока не было. Признаюсь, от местных жителей мы стараемся быть в сторонке.

— Почему же? — Бормотов смотрел внимательно.

— Как вам сказать? — Морозов осторожно выбирал слова. — Видите ли, товарищ секретарь райкома, к военным вопросов праздных много. Почему неудачи на фронте, то да се… скоро ли придет к нам подкрепление…

— Допустим, эти вопросы не праздные, — заметил Бормотов. — Это жизненные вопросы. Люди знать хотят, что их ждет в будущем.

— Ну, а мы-то здесь при чем? — устало сказал Морозов. — В батальоне люди из ополчения, но в бой хоть сейчас. Был бы приказ.

— В бою мы все побываем. Но обученным воевать легче. А вы ведь людей все еще обучаете?

— Это точно, — согласился Морозов. — Но все равно тяжело. Местные жители об эвакуации поговаривают, значит, какими же глазами они на нас глядят? И укрепления тогда мы для чего строим?

— Планы командования нам с вами, товарищ комбат, неизвестны. Возможно, за Осташево крупного сражения не будет. А может, в последние часы здесь пройдет линия большого фронта. На войне всякое бывает.

— Это точно, — повторил Морозов. И почему-то добавил: — Приказ есть приказ.

— Вот именно, — подхватил Бормотов. — Стратегические задачи мы решать не уполномочены, так что перейдем к тактическим. Надо нам усилить охрану.

— Где выставить дополнительные посты?

— На дорогах, на мостах, на перекрестках.

— Людей не наберу, — вздохнул Морозов.

— Мы вам поможем. Поближе к Осташеву пусть часовые стоят по одному. А подальше — один боец ваш, другой из местных жителей. Вы не против?

— Почему же против? — удивился комбат.

— Кто вас знает. — Лицо Бормотова оставалось серьезным, но в прищуренных глазах вспыхнули веселые искорки. — Вы ведь от местных жителей в стороне держитесь.

Морозов впервые улыбнулся.

— Что вы, товарищ секретарь райкома! Охрана — это уже дело общее.

— И все у нас теперь общее, — проговорил Бормотов. Продолжал четко: — На дорогах и на мостах проверять документы всех проходящих мужчин. Молодых — особенно. И днем и ночью. Женщин пока не беспокоить.

— Есть! — сказал комбат и встал.

— Сидите. Покажите мне, пожалуйста, план строящихся укреплений.

Морозов расстегнул планшетку, достал потертую на углах километровку, расстелил на столе. Внимательно рассматривая карту, Бормотов нахмурился:

— А это что?

— Это траншея. Ведем от Куровской дороги в лес.

— Вот как! Эта траншея совершенно необходима для обороны?

— Как вам сказать… Обыкновенный ход сообщения. На всякий случай.

— Так. Траншею дальше не вести. По особым соображениям. В Куровском лесу не трогать ни одной березки, ни одной кочки. — Бормотов побарабанил пальцами по краю стола, взглянул на комбата. — И впредь прошу вас, товарищ Морозов, обо всех изменениях в системе обороны докладывать райкому партии.

— Есть!

Помолчали. Бормотов сложил карту. Передавая ее комбату, спросил:

— А как вам, товарищ Морозов, наши места нравятся?

— С точки зрения обороны…

— Нет, с точки зрения красоты.

Морозов удивленно пожал плечами. А Бормотов облокотился на стол, и голос его потеплел:

— Красивые у нас места. Река, леса вокруг. А парк какой! Липам больше ста лет. Так вы, пожалуйста, не пилите их. А то видел я — свалили таких красавиц, — заметив, что комбат собирается возразить, Бормотов проговорил поспешно: — Понимаю, понимаю — война. Но ведь можно лес заготовить чуть подальше. Пока есть возможность, и мы вам несколько машин подбросим.

— Учту. Понятно.

Морозов встал, Бормотов протянул ему руку:

— Пока все, товарищ Морозов. Желаю успехов!

Над кручей реки по узенькой тропке медленно шел рослый паренек. Над ним, выше по обрыву, стояли стройные сосны. В мягком предвечернем свете стволы их казались отлитыми из меди. Было тихо, по-летнему тепло.

На пареньке белая выглаженная рубашка с отложным воротником. Белизна рубашки оттеняет загорелую до черноты шею, по-ребячьи нежный овал подбородка. И губы еще по-детски припухлые. Но взгляд продолговатых карих глаз под темными, вразлет, бровями упорно-сосредоточен. Казалось, юноша решал математическую задачу. А может быть, постигал глубокую мысль — в его опущенной левой руке зажата книга.

Паренек остановился над кручей — стройный, высокий, видный издалека. С минуту постояв, он переложил книгу из одной руки в другую, ринулся вниз. Белая рубашка чайкой замелькала по откосу. Перепрыгивая по корневищам, камням и глыбам сухой глины, добежал до берега. Взмахнув рукой, с трудом остановился у самой воды.

— Уф-ф! Не упал все-таки!

Смахнув со лба растрепавшиеся темные волосы, быстро разделся и кинулся в глубокую воду. Доплыл до другого берега и без отдыха — обратно. Хотя дни стояли теплые, вода уже была по-осеннему холодной.

Купание освежило и взбодрило тело. По загорелым рукам и ногам пошла гусиная кожа. Почему-то, как это делал он в детстве, юноша несколько раз в напряжении согнул правую руку: мускулы ничего! И хотя рядом никого не было, застеснялся мальчишеской выходки, торопливо оделся. Медленно пошел по берегу к Осташеву.

После купания тяжелая усталость прошла, только мозоли на ладонях болели. У Толи Шумова был сегодня трудный день: копали противотанковый ров. Осташевскую молодежь и ребят-старшеклассников на рассвете отвезли на грузовиках к месту работы, а оттуда пешком.

Толя шел, поглядывая на воду, поросшую у берега кувшинками, думал все об одном и том же. Когда же из военного училища придет вызов? Почти два месяца прошло с тех пор, как Толя и его друг Володя Колядов подали в военкомат документы. А ответа нет. Ну, если не принимают с девятью классами, так хотя бы сообщили! Время-то уходит. В армию по годам тоже не берут. Как быть?..

— Толька! Где ты пропадал?

Из-за куста вышел Володя Колядов. Поношенная вельветка нараспашку, ворот рубахи тоже. Кепочка сбита на ухо. Крепкий, широкоплечий паренек. Дружеский ли разговор, спор ли до драки — в уголках губ невозмутимая, добродушная усмешечка. И из-за этой усмешки он казался чуть старше своих одногодков.

— Ты что тут делаешь? — очнувшись от своих дум, спросил Толя.

— А ты? Э, рубашку нагладил, Пушкин под мышкой… Свидание?

— Брось, Володька. Не до этого.

Колядов передвинул кепку с правого уха на левое, спросил, щурясь от солнца:

— А чего ты расстроился?

— Да так… Мать на работе. Дома, понимаешь, тишина, сил нет. Вот взял книгу — и в лес.

— Понятно. Что за книга?

Толя молча протянул томик.

— А… «Как закалялась сталь». Так ведь давно прочитана.

— Ну и что? — В карих продолговатых глазах Толи мелькнули огоньки. — Да, читали, сидя на диване… А вот после противотанкового рва книга эта мне опять новой показалась.

— Так ты тоже ров копал? — удивился Володя. — Значит, я на другом конце работал. — Да, Островский — писатель! Но думаю я так, Толька. Отцы наши большие дела делали. А теперь нам пора. Прежде бить нам некого было. Одно — учись «на отлично», будь дисциплинированным, пример пионерам показывай. А теперь фашисты рядом — бей!

— Чудак ты, Володька! Из училища ведь ответа нет.

— Что училище? — неожиданно вскипел Колядов. Усмешка слетела с его губ. — К черту! Не хотят — не надо! Мы сами на фронт проберемся. Там метрики и паспорта не нужны. Значки «Ворошиловский стрелок» возьмем, комсомольские билеты. И то после боя покажем.

— Ты молодец, Володька! — похвалил Толя. Чуть подумав, сказал: — Ведь и Павка Корчагин вызова из военкомата не дожидался.

— А то что! — подхватил Володя. — Обожди чуть, удочку смотаю.

Выдернув воткнутое в землю удилище, Володя потянул леску — туго. Подсечка, взмах, и в траву шлепнулся крупный окунь.

— Может, половим? — неуверенно спросил Володя, опуская окуня в ведро.

— Не знаю. В райком хотел зайти, к матери.

— Тогда пошли!

Они поднимались в гору. Наверху в окнах старинного двухэтажного здания полыхало зарево закатного солнца. Белели массивные колонны, сложенные из тесаного камня. Вровень со вторым этажом на колоннах повисли балконы с деревянными точеными перилами. Окна с южной стороны глядели на речку Рузу и на два широких пруда. Пруды правильной формы, округлые, с насыпями вокруг, с искусственными островами. Это — труд крепостных крестьян. И дворец, и парк, и аллеи, и флигеля, и часовни, и башня — все дело их рук. Когда-то имение принадлежало великому князю Константину Романову. Но о тех далеких временах теперь мало кто помнит. В памяти молодежи этот дом и парк с вековыми липами, с лиственничной аллеей всегда были самым оживленным, громкоголосым местом в Осташеве. Около двух десятилетий во дворце размещалось педагогическое училище.

Теперь дворец опустел. Молчаливо глядели его окна.

— Тихо как стало! — сказал Толя и глубоко вздохнул.

Во вздохе — воспоминания, сожаление, грусть. Чудесные люди были студенты педтехникума! Веселые, остроумные, общительные. Весенними теплыми вечерами с балкона играл оркестр. А внизу, на площадке, — танцы, песни, игры. Студенты не гнали от себя сельских мальчишек. Пожалуйста — веселись! А ведь в селе возрастные барьеры стояли прочно: заневестившиеся девушки и парни-женихи не допустят подростка на свои «пятачки» — танцплощадки. У обитателей дворца, будущих учителей, такого обычая не было. Подростки и дети липли к ним. Тут и музыка, и только что слетевшая с экрана песня, и новые игры. Даже задачку по арифметике, от которой «сам Витька» отказался, решат в два счета.

На летние каникулы студенты разъезжались. Дом занимали москвичи-пионеры. И опять знакомства, песни, игры. Как же недавно все это было! Э-эх…

Друзья молчали, но вспоминали об одном и том же.

На горе четверо военных копали траншею. Все остриженные наголо, в нижних рубахах, с засученными рукавами. Гимнастерки лежали на траве поодаль. Трое стояли в канаве, лопатами выбрасывали землю. Четвертый наверху разравнивал бруствер. Он окликнул проходивших рядом Толю и Володю:

— Эй, кавалеры! На всех нас пару папирос не выдадите?

— Ни одной нет, не курим, — ответил Толя.

— Такие лбы и не курите? — удивился военный.

Чернявый, низкорослый парень не понравился Толе, и он хотел пройти мимо. Но Володя остановился, сказал:

— Махорки принести могу. Старик тут недалеко знакомый.

— Валяй, дуй! — кивнул чернявый и, когда Володя, поставив ведро и кинув удочку, побежал через парк, окинул Толю взглядом с головы до ног, спросил насмешливо: — Значит, рыбку удим, книжечки почитываем?

Толя смолчал. Но парень не унимался. Опершись на лопату, он спросил опять:

— А земельку порыть кавалеры не хотели бы?

Толя вспыхнул.

— Сегодня порыли уже. И так вот, как вы, лопатой не подпирались.

— Э, да ты с гармонью, а не пьяный. Старшим грубить?

— Старшие тоже должны быть вежливы.

— Семечкин! Попридержи язык! — послышалось из траншеи. — И сюда давай, хватит наверху прохлаждаться!

Чернявый, жилистый Семечкин пробурчал что-то себе под нос, но в траншею спрыгнул. Толя стоял, поглядывая в сторону парка: и дернуло же Володьку за табаком бегать! И хотя бы для хорошего человека, а то для грубияна.

Внимание Толи привлек высокий, худой военный: уж очень он неумело копал! Сгибается пополам, на лопату налегает, а махнет — наверх летит жалкая пригоршня, да и та ссыпается назад, в окоп. А если б ему из противотанкового рва покидать!..

Из-за пожелтевшего куста бузины выбежал Володя.

— Вот, принес… Кому табак нужен?

Первым выскочил из траншеи Семечкин. «Перекур!» И вылезли еще двое. Только долговязый продолжал работать. Володя отдал Семечкину завернутую в газету махорку.

— Молодец! — похвалил Семечкин и сердито покосился на Толю.

Военные сели на траву, закурили. На их белых рубахах желтели глинистые потеки.

— Спасибо за махорку, ребята! — сказал один из парней, плечистый, с большой круглой головой и круглыми голубыми глазами. И спросил простецки: — Как улов?

— Два ерша, четыре окуня, — ответил Володя.

— А щуки у вас водятся? Да вы посидите. Семечкин у нас псих, не обращайте внимания.

— Полегче! — вскинулся Семечкин. — Ты, Щеглов, хоть и старшой сегодня, но перед дачными молокососами меня не позорь!

— А вот я взводному доложу, — спокойно пообещал Щеглов.

— Идем домой, — сказал Толя.

— И бегите. Правда глаза колет, — проворчал Семечкин.

Володя нагнулся за удочкой. А Толя вдруг сел на траву, в двух шагах от Семечкина, и спросил злым шепотом:

— Какая правда? Говори, ну!

— А ты на меня не нукай, — тяжело проговорил Семечкин. — Я ополченцев в Москве принимал. Стар и млад идут. А вы тут, лбы, с книжечками, с удочками… Пора винтовку и лопату брать.

— Дадут винтовку — возьмем, — сказал Володя. А Толя, побледнев, добавил:

— И воевать будем как надо. Понял?

— Ого! — Подвижное лицо Семечкина с пробившейся черной щетинкой так и заходило. Он спросил ехидно: — Может, нам расскажешь, как воевать надо?

— А так… — Голос Толи звенел от напряжения, брови взлетели, в глазах плясали колкие огоньки. — А так… Пока жив, винтовка моя стрелять будет. Меня убьют — Володька, дружок, стрелять будет. Он погибнет, другие останутся. Но с места не сходить! По одному фашисту убить — наша победа. А мы не по одному постараемся…

Смуглое лицо Толи горело. И Семечкин как-то обмяк. Проговорил примирительно:

— Н-да… Ты злой, парень. Это хорошо. Я сам злой. — Поглядев вдаль, добавил: — У меня родители и сестра в Минске. Просился на фронт — не отправляют…

— Вот и мы вызова из военкомата ждем, — сказал Володя.

Противореча всему тому, о чем он говорил прежде, Семечкин успокоил:

— Успеете еще, ребята! Навоюетесь. — И крикнул четвертому товарищу, который копался в траншее: — Да брось ты там, отдохни! Сейчас вместе зачистим.

Солнце село, военные надели гимнастерки. Все они были рядовыми. На груди Семечкина блестела медаль «За отвагу». Толя и Володя с откровенным восхищением глядели на медаль.

— А… а как же вы сказали, что на фронте не были? — спросил Толя и густо покраснел от смущения.

— Это за Халхин-Гол.

Щеглов предложил неуверенно:

— За лопаты, что ль? Скоро взводный придет.

И тут раздался удивленный, радостный возглас Володи:

— Борис? Паганель?!

Да, это был он. Стриженый, без очков, иначе Толя узнал бы его сразу. Ведь он смотрел на Бориса, заметил даже, как неловко он выкидывал землю.

— Вот тебе раз! Знакомы, значит? — удивился Семечкин. — Ну, побеседуйте, мешать не будем.

Борис надевал гимнастерку. Голову он в ворот просунул, а руки в рукава все не попадали. Наконец он справился с рукавами. Все такой же нескладный, стоял и улыбался растерянно. Беседы, однако, не получилось.

Бабочки? Ах, было. На биологический не успел. Очки? Снял, зрение получше стало. В гости? Ну, где там!..

Он пошел. Нагнулся, поднял лопату. Так и не распрямившись как следует, неловко спрыгнул в траншею. Крикнул уже оттуда:

— До свиданья!..

Неожиданная была встреча. Грустная. Володя и Толя шли по парку, молчали. И опять воспоминания.

Паганель… Смешной, но приятный был человек. Пионервожатый, а носился с сачком по лугам, как малолеток. За этот сачок, за нескладную фигуру и окрестили его сельские ребята Паганелем. Ничего, не обижался. Но однажды «отомстил» насмешникам. Показал коллекцию засушенных бабочек — ребята ахнули. Сроду таких не видели. Спросили Бориса, не ездил ли он в Индию. Вот тут-то и подкусил он сельских жителей: «Эх вы, туземцы, а родных бабочек не узнаете!» — и гербарий показал. В этом деле «туземцы» разбирались получше. Но все равно — конфуз. Половину растений назвать не могли, а кое-какие прежде и в глаза не видели. Вот тебе и москвич, городской житель!..

Володя и Толя остановились на тропинке, под липой. Толе — налево, Володе — прямо. Не прощались: вечером в школе военные занятия.

— Ты хорошо сделал, что махорки принес, — сказал Толя. — А я вот зря так… спорил. На Халхин-Голе воевал, медаль «За отвагу».

— Да, такую медаль зря не дадут! — Володя вздохнул…

Милые, скромные пареньки! Медаль «За отвагу» вы считали недосягаемой вершиной славы. И хорошо. Недооценить себя не так уж страшно.

Орден Ленина — Толе Шумову.

Орден Красного Знамени — Володе Колядову.

Так через несколько месяцев решили ваши современники.

Имена ваши присвоить школе, где вы учились. Так пожелали люди через двадцать лет.

Убрать вовремя и без потерь урожай! Об этом писали, об этом говорили по радио. Сводки о ходе уборки печатались в районной газете сразу же после сообщений Совинформбюро. Одни цифры — количество подбитых фашистских танков, самолетов, уничтоженных гитлеровцев — сменялись другими: число скошенных, сжатых, выкопанных гектаров. Пуды, тонны, сроки… В Красную Армию уходили люди, молодые, сильные, — цвет колхозов. Мобилизовывались автомашины, лошади. Очень трудно было, но война подгоняла: убрать, вывезти урожай! На полях работали колхозники, служащие, учителя, школьники.

Валентина Григорьевна Горелова, молодая учительница Рюховской школы, вернулась с колхозного поля в сумерки. Из квартиры пахнуло нежилым, затхлой сыростью.

«Сегодня надо протопить», — подумала учительница. Так она думала уже несколько раз, когда приходила с поля домой. Но сил хватало лишь приготовить ужин и прочитать газету. Наверно, и в этот вечер печь осталась бы нетопленной, но в примусе кончился керосин. Не оказалось его и в жестяном бачке. Волей-неволей пришлось наколоть дров и затопить небольшую печь с плитой. Поставив на плиту кастрюльку с начищенной картошкой, Валентина Григорьевна открыла дверцу печки, уселась на положенную набок табуретку. Огонь освещал молодое, сухощавое лицо девушки, ее тонкую, согнутую в неудобной позе фигурку. Веселые зайчики дрожали в ее невеселых, задумчивых глазах.

Стихия огня. Что-то извечное, древнее есть в ней, и человек наедине с огнем бывает серьезен и строг к себе. Огонь приковывает взгляд, и думы текут в одном направлении, в самом главном — что ты есть в жизни…

В последнее время Валентина Григорьевна все чаще задавала себе вопрос: что же дальше? Первые месяцы войны миновали, надежды, что фашисты будут сразу разбиты, не оправдались. Фронт неумолимо двигался на восток. Все новые города и села оказывались в руках врага. Суровая действительность оказалась вовсе не похожей на те фильмы, где рисовалась будущая война. Как просто и коротко было в кино! И песня есть такая: «Если завтра война…» Любимая песня. Так чего же медлят? Дать всем в руки винтовки. Всем, кто может двигаться. И бить, громить врага целым народом.

Валентине Григорьевне было всего девятнадцать лет, но она уже второй год работала учительницей. За это время ее выбрали секретарем комсомольской организации, в которую входили молодые учителя и молодежь села Рюховского. Недавно Валентина Григорьевна стала кандидатом в члены партии. Работы хватало. Но это была все же мирная работа, будничная. А ведь там, на фронте, вершатся великие дела. Там юноши и девушки бьют врагов… Валентина Григорьевна дала волю своей фантазии. Она представляла себя то Анкой у пулемета из кинофильма «Чапаев», то санитаркой с красным крестом и винтовкой в руках…

Полено в печке треснуло, обломилось, сноп искр вылетел в комнату. Девушка вздрогнула, отшатнулась от печки. Мысленно обругала себя трусихой и, нарочно не отворачивая лица от пламени, стала кочережкой поправлять дрова.

— Вот и дай такой винтовку! — вслух сказала она. — Картошку тебе копать и то хорошо. Тоже мне, в рассуждения пустилась!

Хлопнула наружная дверь. Легкие, быстрые шаги в сенцах, и звонкий голос с порога:

— Валюша, ты дома?

— Заходи, Женя, заходи.

Валентина выглянула из-за печки, но не поднялась с табуретки.

— А я смотрю, из трубы дым — значит, дома, а дверь отворила — света нет. Ты чего без огня?

Женя — подруга. Она на два года старше, преподает в пятых — седьмых классах. Такая же тоненькая, как и Валентина, черноволосая, не посидит на месте. Увидев задумчивое лицо подруги, она обхватила Валентину за плечи, притянула к себе.

— Замечталась, да? Загрустила? Ну, брось все, пляши!

— С какой радости, Женечка?

— Письма тебе. Целых два. С обеда в учительской лежали.

Одно письмо было от матери, из Осташева. На другом адрес был написан незнакомой рукой.

— Ну, я побегу, у меня чайник на керосинке, — сказала Женя и уже из сеней крикнула: — Приходи чай пить!

Валентина покосилась на конверт с незнакомым почерком, но все же сперва распечатала письмо матери.

Почти месяц Валентина не была дома, в Осташеве. И вот мать беспокоилась, спрашивала, не больна ли, сможет ли приехать в воскресенье. Мать, по-видимому, знала, что по воскресеньям после обеда школьникам предоставлялся отдых. «Приезжай хоть к вечеру, — писала она, — хоть на пару часов. Есть новости».

Какие новости? В такое время. Что-нибудь случилось? Но тогда мать позвонила бы по телефону в школу. Нет, несчастья быть не могло, но все же… Прежде мать писем не писала, обходилась без них: ведь от Рюховского до Осташева каких-нибудь двенадцать километров.

Второе письмо было от секретаря райкома Бормотова. Несколько строк от руки. Подпись, адрес на конверте и сам текст — почерк один и тот же. Это показалось странным: значит, первый секретарь сам написал и отправил письмо. Словно в райкоме нет секретарши, машинистки. И бумажка-то пустяковая:

Захватив Осташево, немцы двумя клиньями устремились по Волоколамскому и Рузскому большакам. Лесисто-болотистая, бездорожная местность в треугольнике между клиньями оставалась незанятой врагом. Как раз здесь и размещались партизанские базы.

Основные силы партизан покинули Осташево вечером, за сутки до прихода гитлеровцев. Отряд Проскунина в полночь остановился на отдых в Судникове. В нескольких километрах, в стороне Колышкина, гремел бой. Оттуда волнами накатывался артиллерийский гул. Низкие снеговые тучи полыхали холодным пламенем — в небе не угасали немецкие осветительные ракеты.

Комиссар Горячев стоял на крыльце большого дома, в котором до эвакуации жили работники МТС. В нескольких шагах ходили часовые. У повозок, залепленных сырым снегом, похрустывали сеном выпряженные лошади. Этот мирный хруст сена и запах свежести от рано выпавшего снега никак не вязались со всполохами ракет и близкой канонадой боя. Горячев прислушался в последний раз: да, бой приближался. Комиссар вошел в дом.

На соломе, разостланной на полу, спали партизаны. Винтовки не в козлах, а на соломе, рядом со спящими. В полутемном помещении густо пахло мокрой одеждой, портянками, ружейным маслом, кожей. И всего-то три часа здесь побыли люди, а дух уже походный, солдатский.

Горячев осторожно прошел между спящими, присел на корточки в углу, где вокруг «летучей мыши» лежали Проскунин и двое партизан — разглядывали карту.

— Ну, что? — шепотом спросил Проскунин.

— Подымать людей надо, Василий Федорович. Бой на нас идет, — так же шепотом ответил Горячев.

— Что ж, подымайте. — Проскунин взглянул на часы. — Через пятнадцать минут.

Он опять уткнулся в карту, где жирными красными кружками были обведены места партизанских баз. Четыре базы — три отряда. Одна база оставалась резервной. Четвертый отряд, который начал было формировать райком из рабочих совхоза, обком не утвердил: рабочие должны были эвакуировать совхозный скот.

— Значит, вам, товарищ Орлов, со стороны Судникова в это урочище углубляться не приходилось? — спросил Проскунин одного из партизан.

— Нет, товарищ командир. В лес я ходил с другой стороны.

— А вы, товарищ Никитин, в этих местах бывали?

Другой партизан, лежавший на полу и смотревший на карту, приподнял голову. Из-под козырька фуражки пристально глянули его холодноватые глаза.

— Нет, Василий Федорович, и я не бывал.

— Плохо! Пока мы будем искать кратчайший путь на базу, людям в лесу ждать придется.

— Не надо ждать, — возразил Никитин.

— А как же?

— Я поведу отряд. По азимуту. Это просто.

Никитин достал из кармана папиросную коробку «Казбек». В коробке оказались нехитрые инструменты: ученический железный транспортир и циркуль. Сняв с руки компас, он сориентировал карту. Несколько измерений сделал быстро. Расстояния — по масштабу, углы — транспортиром.

Командир и комиссар переглянулись. Горячев сказал:

— Я полагал, что ты, Михаил Матвеевич, только в гранатометном и подрывном деле силен. А ты… Крепка выучка пограничника!

Проскунин крикнул негромко:

— Внимание! — И когда люди зашевелились, приподняли головы, скомандовал резко: — В ружье!

Минут через пять отряд построился возле дома. Лепил мокрый снег, он таял, холодными струйками стекал за воротники. Грохот боя совсем приблизился. Уже различались отдельные взрывы и трескотня пулеметов, всполохи ракет подсвечивались снизу багровыми вспышками.

Партизаны торопливо запрягли лошадей. Горячев снял охрану. Вскоре отряд, вытянувшись в небольшую колонну, скрылся в лесу.

Впереди вместе с дозором шагал Никитин. Он уверенно огибал чащи и топкие низины, безошибочно находил повороты на просеки и лесные дороги, едва намеченные в сенокосную пору. Проводник вел колонну так, что сани, нагруженные боеприпасами и продовольствием, почти без остановок продвигались по лесу. Несколько раз только пришлось вырубить на пути корневища, скрытые в густой поросли осинника.

Колонну обогнал Проскунин. Поравнявшись с Никитиным, он спросил:

— Как, проводник, сомнения еще не закрались?

Никитин взглянул на светящуюся стрелку компаса, ответил уверенно:

— Идем точно. За путь до владений Орлова отвечаю.

— Хорошо. А уж в своих-то владениях Павел Сергеевич разместит нас по-хозяйски.

Орлов много лет был председателем колхоза в Зобове. В начале войны его сняли с председателей с большим понижением — определили в пастухи. «Обиженный» бывший председатель пас в ночном лошадей, а днем, видимо стесняясь попадаться на глаза односельчанам, брал лукошко и уходил в лес. Однако малину и грибы он собирал для вида. На месте будущей стоянки отряда Проскунина Орлов копал землянки, заготовлял дрова, создавал все лесные «удобства»…

В лесу стало еще темней, остро запахло мокрой хвоей. Еловые ветви задевали по плечам, по лицам. Сильный ветер раскачивал вершины высоких сосен, гудел тревожно. Мокрыми хлопьями валил снег.

Комиссар Горячев замедлил шаг, оглядывал проходивших мимо людей, повозки. У последней подводы он заметил Шумову, подошел к ней.

— Как себя чувствуете, Евдокия Степановна?

— Спасибо. Хорошо. — Она шагала, наклонившись вперед, разглядывая дорогу. Отвела от плеча ветку, задевшую за конец вязаного платка. Попробовала пошутить: — Эти сучья уже доказали мне, что шапка лучше платка.

Некоторое время они шли молча. И мысли их будто поменялись. Горячев вспомнил, что сын Евдокии Степановны пошел с другим отрядом. Мать теперь старается представить, где ее Толя. Сыт ли он, выспался ли, что теперь делает. Ведь это была их первая разлука. То, что расстались недавно и сейчас не так уж далеко друг от друга, не утешение. На войне километры и часы совсем иные… А Евдокия Степановна подумала о том, как трудно, тоскливо теперь Горячеву. Жена, сын и дочь его эвакуировались. Дороги, вагоны, чужие углы. Одним словом — беженцы…

— Вы сели бы на повозку, Евдокия Степановна.

— Спасибо. Я не устала.

Отряд вышел на просеку. Когда-то здесь проходила дорога. Теперь она заросла: малинник, осинки, папоротник, крапива. Здесь партизаны остановились на короткий привал.

— Все, Василий Федорович! Теперь мне места знакомы, — доложил Орлов командиру отряда.

— Отлично. Всем нам не терпится увидеть лесной город. Но вот лошадям нужен отдых, — серьезно сказал Проскунин.

Лошади дышали тяжело, с хрипом. Воспользовавшись вынужденной остановкой, Орлов и Никитин пошли разыскивать землянки. Через полчаса они вернулись, повели людей и обоз на базу.

«Владениями» Орлова партизаны остались довольны. Крепко поработал летом Павел Сергеевич! Жилой блиндаж и подсобные землянки сработаны со знанием дела, хорошо замаскированы. Сухие дрова сложены в поленницу. Даже кирпичи и дверца для печки лежали наготове.

Командир и комиссар расставили часовых вокруг лагеря, выдвинули наблюдателей в сторону дороги и просеки. А когда забрезжил рассвет, партизаны начали обживать свое боевое поселение.

Отрядная хозяйка — Евдокия Степановна, «старшина», как ее сразу же окрестили партизаны, принялась за оборудование пищеблока. Орлов оказался толковым печником. Фомичев, инструктор Осоавиахима, и Мягков, работник райпромкомбината, получили от «старшины» задание оборудовать колодец. Они выкопали в ручье яму, вставили в нее вместо сруба большой ящик из-под спичек. Вода была хоть и проточная, но с ржавым болотным оттенком, и Евдокия Степановна приказала пить ее только после кипячения. Потом она следила за этим строго, так же как за хранением продуктов. Комиссар Горячев оказывал отрядной хозяйке твердую поддержку. Все «штатские» болезни он объявил вне закона. Врача в отряде не было, медикаментов мало, и Горячев по необходимости возглавлял и санитарную службу. Любитель природы, неутомимый садовод и огородник, он знал лекарственные травы и народную медицину. Однако первостепенную задачу медицины он видел в предупреждении болезней.

Поодаль от жилой землянки оборудовали склад боеприпасов. На четырех повозках сюда подвезли мины, гранаты, ящики с патронами и толом, коробки с пулеметными лентами. Боезапас удалось пополнить на армейском складе боеприпасов. Начальник тыла воинской части, проверив документы Горячева и Проскунина, подписал бумажку на выдачу тола «для подрыва тракторов МТС».

Все необходимое для лесной жизни было готово. Когда совсем стемнело, командир разрешил затопить печку, и усталые люди получили наконец возможность отдохнуть.

Затих лагерь. Только часовые и наблюдатели вглядываются и вслушиваются в осеннюю темень.

Светлая, чудесная река Руза. С быстрыми перекатами, где стадами пасутся пескари, с глубокими, задумчивыми омутами. В омутах настороженно стоят щуки, а поверху гуляют красавцы голавли. Берега поросли ольхой, малинником, ивняком. В оврагах и овражках журчат холодные, прозрачные ручьи — хороши места! И не случайно издавна селились люди вдоль этой реки. Густо селились: из одной деревни видно другую.

Километрах в десяти от Осташева, вниз по течению, приютилась на правом берегу Рузы деревня Апухтино. Дальше, ниже по реке, начинается глухомань. Вдоль правого берега ни пройти, ни проехать. Глубокий овраг, из-под земли вырываются холодные родники, образуют топи. Непроходимые дебри ивняка, ольхи, крапивы, камыша. По левому берегу луга и перелески. Дальше от реки березовый и еловый лес. Здесь по берегам нет селений. Нет ни мостов, ни лав, ни удобных бродов. Еще ниже, километрах в шести от Апухтина, Рузу перекрывает плотина — это сабуровская мельница. В километре от мельницы хуторок Тупино. Рядом глубокий овраг, дальше глухой лес. Маленькое, тихое селение, всего три двора. И люди в хуторе привыкли к тишине, к спокойной неторопливости. Самые мирные люди. Рано ложатся спать, рано встают. Весной и летом здесь заливаются соловьи, кукуют кукушки, кричат беспокойные дрозды в кустах над рекой. Осенью и зимой все умолкает. Лишь далеко по реке слышно, как падает вода на мельнице. А в ветреные дни трудно различить, шумит ли вода или это гуляет ветер в вершинах деревьев…

В один из таких ветреных дней, в октябре 1941 года, на плотине сабуровской мельницы появились два немецких офицера и четверо солдат с автоматами. Офицеры закурили, огляделись вокруг. Налетевший порыв ветра обдал их брызгами, и офицеры надвинули фуражки поглубже. Подняли воротники непромокаемых плащей. Но ветер все усиливался, и немцы поспешили в дом мельника. Этот дом, просторный, добротный, немцам понравился, и они в нем поселились.

В тот же день немцы нагрянули в хутор Тупино. Проверяли документы. Особенно долго фашисты задержались в крайнем доме, у оврага. В этом доме, долгое время пустовавшем, недавно поселилась семья беженцев. Семья вся была в сборе. Офицер, говоривший по-русски, допрашивал всех членов семьи, подолгу читал каждый документ.

Глава семьи — Шеванов Иван Андрианович, лесник. Его жена — домохозяйка. Младшей дочери девятнадцать лет, фармацевт. Другая дочь, на два года старше, агроном.

— Коммунист, комсомолец есть? — спросил офицер, поочередно меряя допрашиваемых холодным взглядом.

— Нету таких, — за всех ответил Иван Андрианович и, погладив бороду, заговорил словоохотливо: — Смоленские мы, дом наш сгорел от бомбы, вот добрались до этих мест. Благодаря богу, тут домик пустой оказался. И нам хорошо, и дом целей будет, а то, нетопленный, сгниет…

— Корова, лошадь, овца есть?

— Нету, ничего нету, — опять ответил хозяин и вздохнул. — Вот кошка разве приблудная. Да и то, господин офицер, если сказать по совести, нестоящая, мышей не ловит и телом худющая…

— Прекратить болтовню! Философия не надо, когда на вопрос отвечай. — Офицер дал знак солдатам, стоявшим у двери с автоматами в руках. Начался обыск. Один из немцев осмотрел кровати, заглянул под печку, под стол, открыл чемоданы с бельем в другой комнате. Больше осматривать было нечего. Сунув в карман шинели нераспечатанный кусок земляничного мыла, немец сказал что-то офицеру и показал на дверь. Видимо, спрашивал, надо ли обыскивать сени. Офицер, не отвечая, встал и направился к выходу. Солдаты последовали за ним. Хлопнула наружная дверь. Когда затихли шаги кованых сапог, Иван Андрианович сказал:

— Пронесло! — от его простоватости не осталось и следа. На лбу резче обозначились складки, взгляд стал сосредоточенным. — Ну, что ж, — продолжал он почти шепотом, — ничего. Будем жить и работать.

Хозяйка вышла в сени, при свете спички оглядела углы, задвинула засов наружной двери. Вернувшись в комнату, она уселась на лавку, к столу. Начался «семейный» совет…

Окна не занавешивали. Если бы немцы вздумали вернуться и заглянуть в окно снаружи, они не заметили бы ничего особенного — семья и семья. Но семья эта была совсем необычная. Здесь были члены трех разных семей, объединенных для борьбы с оккупантами. Евдокия Семеновна Горелова с дочерью Валентиной, Румянцева Евгения, учительница Рюховской школы, Иван Андрианович Шеванов, заместитель директора совхоза «Болычево». Безобидные профессии, подтвержденные «документами», были придуманы в райкоме партии. Дом у оврага должен был стать партизанской явкой.

Несколько дней «смоленские» — так их назвали жители хутора — занимались хозяйственными делами. Заготовляли дрова, мыли полы, окна, промазывали глиной потрескавшуюся русскую печь. Все время «семья» была в полном составе, на виду у местных жителей.

— Хозяйственные, видать, домовитые, — судачили хуторские кумушки, приглядываясь к «беженцам».

Молодые учительницы, подруги, называли и прежде друг друга «Валя», «Женя», поэтому новая роль «сестер» давалась им без всяких усилий. Труднее было Ивану Андриановичу и Евдокии Степановне. В присутствии любопытных соседок они старательно говорили друг другу «ты», вместо привычных обращений по имени-отчеству, пользовались словами «отец», «мать». Мелочи, но их надо было принимать в расчет, постоянно о них помнить.

На людях «смоленские» держали себя просто, но не вступали в подробные беседы. Всем своим видом они показывали, что главное для них — их семейное гнездо. Пусть они здесь временно, но они хотят жить так, как привыкли. Если кто-нибудь из соседей, переходя на шепот, заговаривал о немцах, о войне, Евдокия Семеновна делала испуганные глаза, частила скороговоркой:

— И, милые, мы уже горя хлебнули! Об этих делах пусть начальство думает, а у нас дочки… Да и у вас семьи, а немцы-то рядом, мельница-то, вон она… — и умолкала и торопилась по своим делам.

Узнав от «беженцев» все, что можно было от них узнать, соседи оставили их в покое. «Смоленские» продолжали хлопотать по хозяйству. Выполняя наказ секретаря райкома Бормотова, они никуда не отлучались с хутора. Ждали распоряжений. Ждали связного. И всех членов «семьи» волновало одно: в райкоме, когда намечали партизанскую явку, были уверены, что в хуторе Тупино, в такой глуши, немцы не остановятся. Но фашисты поселились на мельнице. А что если связной не будет знать об этом? Если он зайдет ночью к мельнику?..

После долгих размышлений было решено, что в Осташево пойдет Женя (ее там в лицо не знали). Она осторожно попытается найти нужного человека и через него предупредит партизан о немцах в доме мельника. Выйти из хутора Женя должна была рано утром. Однако поход не состоялся.

В глухую полночь в крайнее от оврага окно дома кто-то постучал. Два редких и три частых щелчка по стеклу. Евдокия Семеновна, накинув пальто, пошла открывать дверь.

Володя Колядов, партизанский связной, прибыл по поручению Бормотова. Мокрый, в перепачканной глиной телогрейке (пробирался по оврагу), он сел на табуретку, которую подвинула ему Евдокия Семеновна. Сняв шапку, вытер рукавом мокрый лоб, пригладил слипшиеся волосы.

— Разденься, Володя, отдохнешь, поешь, — сказала Евдокия Семеновна, разглядывая знакомого паренька при свете маленькой лампы, которую зажгла Валя. У стола, одетые, стояли Женя и Иван Андрианович.

Колядов обвел всех усталым взглядом, но сказал решительно, по-мужски:

— Отдыхать некогда. Поговорим о деле, и я обратно.

Володя передавал инструкции Бормотова точно и ясно. «Семья» должна жить тихо, ничего не предпринимать без указаний. Со следующей ночи в дом у оврага начнут заходить партизаны. Мельницу держать под наблюдением. Присматриваться, прислушиваться к разговорам жителей окрестных сел, приезжающих молоть зерно.

— На мельнице поселились два немецких офицера и четверо солдат, — сказала Евдокия Семеновна. — Об этом в штабе знают?

— Нет, наверно, — покачал головой Володя. — Об этих немцах помину не было…

— Ничего, ничего, — вмешался Иван Андрианович, — ты, парень, передай поточней Бормотову наши соображения. Мы думаем так: квартира эта отличная. Немцы у нас документы уже проверили, здесь мы обжились. Люди на мельницу приезжают со всех деревень — узнать можно многое. Или что передать народу. Мельник человек хороший. Ну, а то, что немец под боком, — это ничего. Если все аккуратно делать — ничего. Дерзость нужна. У себя под носом вряд ли фашисты догадаются искать партизан. Охрану и то не всегда выставляют у дома.

— А может, сказать нашим, чтоб их прикончили? — спросил Колядов, и глаза его заблестели.

— Ты запомнил ли в точности, что я тебе сейчас говорил? — нахмурился Иван Андрианович.

— Запомнил. Не маленький, — проговорил Володя с обидой.

Иван Андрианович продолжал:

— Передай также и об этом: немцев трогать нельзя. Мельница на всю округу одна. В случае чего, ее фашисты разгромят, и людям зерно смолоть будет негде. Кроме того, из-за двух офицериков лишимся и квартиры и связь со многими людьми потеряем. Понял? Вот так. А теперь давай договоримся о сигналах: когда к нам идти можно, когда нельзя.

После короткого обсуждения сигнализация была установлена. При выходе из оврага поперек тропки будет лежать слега, значит — ход свободен. Для надежности у крыльца дома должна стоять рыболовная наметка с длинным шестом. Если наметки не будет — заходить в дом нельзя.

Когда все обговорили, Колядов надел шапку.

— Обожди, Володя, девушки тебя проводят, — сказала Евдокия Семеновна и вышла в сени. Она вернулась с кринкой молока. Достала кружку и круглый каравай хлеба. Пригласила гостя к столу.

Володя опять снял шапку. Подойдя к столу, налил молока в кружку. Евдокия Семеновна резала хлеб. Володя пил молоко и поглядывал на девушек, которые одевались у двери. Валю он знал в лицо, встречал в Осташеве, другая, темноволосая, была ему незнакома.

— Мы готовы, — сказала Валя от двери.

Евдокия Семеновна взглянула на нее укоризненно: не дала человеку поесть.

— Пошли! — Володя залпом допил молоко, сунул ломоть хлеба в карман.

Первой вышла Валя. Она велела Жене и Володе постоять в сенцах. Без скрипа открыла наружную дверь, смазанную в петлях жиром, выглянула на улицу. Спустилась с крыльца. Обойдя вокруг дома, вернулась и шепнула в темноту сеней:

— Идемте…

Девушки проводили Колядова до еле приметной тропки на той стороне оврага. Условились, где будет лежать слега, с какой стороны подходить к дому. Возвращались медленно, осторожно ступая по мокрой траве. Темень была непроглядная. Дул холодный ветер, сеял в лицо водяной пылью.

У крыльца девушки задержались. Женя взяла Валю за руку, шепнула:

— Чудно как-то все, Валюша. Вроде сон какой-то или игра. Парня провожали… — Женя усмехнулась в ухо подруге. — А паренек хороший, стеснительный. При нас хлеб есть не стал…

Над лесом прошумел ветер. Когда он стих, стал слышен шум падающей воды на мельнице.

— Да, чудно, — прижимаясь к подруге, вздохнула Валя. — Я тоже все не привыкну, что рядом враги. Ведь куда зашли, а?.. Но, Женечка, милая, эти мысли вредные. Какая же это игра? Никогда не надо так думать. Ведь если б они узнали, какого мы провожали паренька, ты знаешь, как они поступили бы с нами?..

— Знаю! — шепнула Женя и поцеловала подругу в мокрую, холодную щеку.

Девушки неслышно поднялись по ступенькам крыльца, беззвучно отворили дверь в сени.

Гитлеровцы устремились к Волоколамскому шоссе, оставляя незанятыми деревни в стороне от дорог. Воевать партизанам Проскунина пока было не с кем.

В отряде кончились овес и сено. Лошадей и повозки решили сдать колхозникам ближайшего села.

— Понимаете, колхозникам, но не немцам, — напутствовал комиссар Горячев двух партизан, отгонявших лошадей. — Вы уж смотрите там сами, что к чему.

Глухой ночью обоз въехал в маленькую деревню Чередово, казавшуюся вымершей. Партизаны Фомичев и Мягков постучали в дом председателя колхоза Александра Дмитриевича Александрова. К удивлению, председатель выбежал на крыльцо сразу, будто ждал ночных гостей. Узнав, что «районные организации, отходящие в тыл», сдают ему в колхоз на сохранение десять лошадей, сани и сбрую, он довольно заулыбался в черную с проседью бороду. Эта улыбочка и безоговорочная готовность принять лошадей не понравились партизанам. И когда Александров засуетился вокруг лошадей, оглядывая и ощупывая их по-хозяйски, Фомичев не выдержал, предупредил:

— Смотри, папаша, не попали бы животины фашистам. Головой отвечаешь!

— А то как же! Известное дело, головой, — охотно согласился Александров. И добавил с загадочкой: — Теперь голова в моде. Ею и перед немцами отвечать и перед вами вот… Только она, голова-то, мне и самому не помешает.

Фомичев, молодой, горячий, вспылил окончательно:

— Ты, папаша, нам голову не морочь! Из-под земли достанем, если что!

— А на кой вы мне ляд нужны и с лошадьми вашими! — вдруг разозлился Александров. — Доверяете — оставляйте, а нет — поезжайте своей дорогой!

Дело оборачивалось плохо, и Мягков сказал степенно:

— Извини, коли что, товарищ председатель, но лошадок сберечь надо.

— Это уже другой табак, — проворчал Александров, запахивая полы добротного полушубка. — До лошадок я сам сердобольный… Будить людей я не буду, так что уж помогите распрячь.

Когда лошадей завели в конюшню, Фомичев попросил председателя колхоза дать расписку. Но Александров и ухом не повел. Он только буркнул:

— Идите с богом, а то вконец разругаемся…

С тяжелым сердцем возвращались партизаны на базу. Долго шагали молча по лесной дороге. Наконец Фомичев высказал свои мысли:

— Странный тип, подозрительный! Видно, с лошадьми мы маху дали.

— Кто же его знает, — вздохнул Мягков. — Деваться-то нам некуда! Не взял бы обоз, вот и все.

Должность у Александрова во время оккупации действительно была странная. Но об этом партизаны узнали гораздо позже…

Орлов и Никитин, ходившие в разведку, разузнали, что в села стали прибывать подразделения гитлеровцев. Настала пора начинать боевые действия.

В первую операцию Проскунин отобрал добровольцев. Это были Никитин, Орлов, Фомичев. В засаду также вызвались идти учитель средней школы Борис Александрович Свечников, заведующий райзо Алексей Романович Антонов, работник промкомбината Константин Михайлович Мягков…

Хмурый октябрьский рассвет. На востоке разгорался багрянец зари. Морозило. Командир Проскунин вместе с Никитиным и Свечниковым шли в дозоре. Сзади с ручным пулеметом на плече шагал Фомичев и все остальные. Путь партизан — к лесной развилке дорог, связывающих Акулово, Зобово, Таболово. На небольшом пригорке, поросшем густым кустарником, партизаны залегли и стали наблюдать за дорогами. Едва Фомичев установил пулемет, как с другой стороны ручейка, через который был перекинут небольшой бревенчатый мостик, донесся легкий треск. Партизаны насторожились. Проскунин шепотом подал команду: «К бою!» К ручью приближались чьи-то осторожные шаги. Из кустов к мостику вышли трое: лось, лосиха и маленький теленок. «Виновники» тревоги подошли к ручью. Лосиха и теленок нагнулись пить, а сохатый — огромный старый бык, — подняв рогатую голову, смотрел по сторонам. Вдруг он резко обернулся. Лосиха и детеныш, словно по команде, перестали пить. Чего-то испугавшись, звери бросились в чащу.

Партизаны не успели опомниться, как на дорогу из-за поворота выскочила легковая автомашина. Спускаясь к мостику, она пошла тише. Сквозь ветровое стекло хорошо был виден здоровенный детина-шофер. На заднем сиденье дремал офицер.

Первым спохватился Орлов. Он размахнулся и метнул гранату. Перелетев кустарник, она рванула шагах в десяти сзади машины. Офицер хотел приподняться, подался вперед, но его голова безжизненно уткнулась в спину шофера. В машину полетело еще три гранаты, но неудачно: помешали кусты. Гитлеровец лихорадочно закрутил рулем, дал полный газ. Машина, подпрыгивая на рытвинах, пронеслась мимо засады.

— Огонь! — крикнул Проскунин Фомичеву. Но тот никак не мог устранить перекос патрона.

— Эх ты, растяпа! — вскипел командир. Подскочив к пулеметчику, он быстро лег, рванул затвор, перезарядил пулемет. Но стрелять уже было поздно.

— Черт бы нас всех побрал! Первый блин комом, — ругался Проскунин.

— Лоси виноваты, — смущенно сказал Фомичев…

Петляя по лесной чаще, партизаны возвращались на базу. Когда все немного успокоились, Свечников сказал:

— В другой раз надо высылать в обе стороны дороги наблюдателей и установить сигнализацию.

— Мысль хорошая, — согласился Проскунин и, повеселев, добавил: — Ничего, научимся. Все тонкости постигнем. Тогда и лоси не помешают.

Вечером этого же дня отряд вновь отправился на задание. Шли медленно, след в след, как говорят охотники, «в пяту». У каждого за спиной из-под маскировочного халата горбом топорщился мешок с минами. На просеке Проскунин разбил партизан на две группы. Сам повел бойцов на большак Акулово — Каменки, а Горячев вместе с Орловым, Никитиным, Фомичевым и Мягковым пошли минировать тракт Зобово — Каменки.

Морозило все сильнее. В лесу было тихо. Никитин, шедший дозорным, часто останавливался, прислушиваясь к каждому шороху.

— Скоро будет дорога на Каменки, — сказал он шедшему сзади Горячеву. — Вы обождите, а я пойду разведаю. Всем сразу выходить рискованно.

— Иди. Если все спокойно — свистни.

Ждать сигнала пришлось недолго. С дороги донесся тихий свист. Все поднялись и вскоре вышли к Никитину на большак.

— Надо бы зайти в деревню, уточнить обстановку. А то, может, мины зря ставить будем, — вновь вызвался Никитин.

Горячев подумал.

— Хорошо. Пойдешь вместе с Орловым, — решил он.

Разведчики сняли маскировочные халаты, сбросили с плеч мешки с минами и скрылись в темноте.

Пройдя шагов сто в направлении деревни, Никитин и Орлов спустились в глубокий овраг, который вывел их к крайним домам. Залегли. Долго слушали. Вдруг на другом конце деревни взревел танковый мотор. От неожиданности партизаны вздрогнули, затаили дыхание. Мотор то взвывал на высокой ноте, то работал чуть слышно. Вот он заглох совсем, но через несколько минут взревел снова, как будто на том же месте.

— Любопытно. Один танк, что ли? — тихо проговорил Никитин.

Орлов зябко поежился, шепнул:

— Пошли назад. Все ясно как будто.

Никитин приблизил лицо к уху товарища, сказал спокойно:

— Не люблю я это «как будто», Павел Сергеевич! Когда служил на границе, у нас эти слова запрещенными считались. Ты тут подожди, а я все узнаю точно.

Он пополз по меже картофельного поля, на звук мотора. Орлов на всякий случай вынул из сумки гранаты, положил их перед собой. Вернулся Никитин минут через двадцать.

— Моторы прогревают, — сообщил он. — Ходят там двое от танка к танку. А утром на Каменки двинут. Точно.

Пригнувшись, они пошли к оврагу. Орлов спросил насмешливо:

— Ты что ж, Михаил Матвеевич, с немцами разговаривал? Они и доложили тебе, что на Каменки пойдут?

— Я в один дом заходил. Старик сказал мне, что немцы перед вечером жителей о дороге расспрашивали. На Каменки.

— Вот как! — удивился Орлов. — А если бы вместо старика тебя автоматчики встретили?

— Не должны были встретить, — невозмутимо сказал Никитин. — Часовые только до третьего дома доходили. Значит, в двух крайних домах немцев нет.

— Точный же у тебя глаз, Михаил Матвеевич! — похвалил Орлов.

Никитин недовольно хмыкнул:

— Нашел тоже точность! Все дома охраняются, два двора без охраны. Тут любой пацан вывод бы сделал.

Позже, на боевых заданиях, Никитин не раз удивлял товарищей своим хладнокровием, смекалкой и расчетливой смелостью. Но похвалы этот человек не любил. Он стеснялся и чувствовал себя неловко, когда о нем говорили. Зачем болтать? Хочешь учиться — другое дело. И многие партизаны, особенно молодые, учились у Никитина ровной, спокойной храбрости и военному делу. Впрочем, на храбрость у Никитина был свой, особый взгляд. Да, трусость и страх на свете существуют. Но если у человека нет этих пороков, так за что же его хвалить? За то только, что у него две руки и две ноги, что он не урод? Швырнул с десяти метров противотанковую гранату во вражескую автомашину? Так ведь удобный же момент был. Расчет — и только. Пролежал под кустом у самой дороги и сосчитал в проходившей колонне гитлеровцев? Так ведь бежать глупо было — тогда тебя наверняка убили бы. Стрелял почти в упор по вражеским мотоциклистам? Так ведь ты в засаде, замаскирован, а враг на виду. Все обычно, нормально. Трусом Никитин быть не хотел и не мог, а если его считают храбрецом, то, что поделаешь, людям рта не заткнешь, болтают…

Орлов и Никитин спустились в овраг. В самом низу, в зарослях ольхи и черемухи, мирно журчал студеный, незамерзающий ручеек. Сзади стальными дизельными глотками ревели гитлеровские танки.

Отойдя от деревни метров двести, партизаны вздумали выбраться на дорогу, проходящую невдалеке от оврага.

— Что за нужда по чащобе лезть, выбирайся наверх, — предложил Орлов товарищу.

Никитин начал карабкаться по крутому склону, но в это время со стороны дороги донеслось урчание автомобильных моторов. Хлестнули пулеметные очереди. Над верхушками кустов заныли пули.

— Пехоту подтягивают, — проговорил Никитин. — Каждого куста боятся, сволочи, прочесывают.

Горячев, Фомичев и Мягков обрадовались, увидев разведчиков.

— Это в вас палили? — спросил Горячев.

— Нет, — сплюнул Никитин. — В белый свет.

Медлить нельзя было ни минуты. По дороге могли вновь пойти вражеские автомашины. Выдвинув в обе стороны дозорных, партизаны начали ставить мины. Мерзлая земля с трудом поддавалась саперной лопатке. Минеры пустили в ход ножи. Горячев проверил ямки, выкопанные на дороге в шахматном порядке, стал снаряжать мины. Потом деревянные ящики присыпали землей, примяли ее ладонями, сверху припорошили снегом и замели хвойной веткой. Никитин ножом сделал на придорожной сосне затес-метку, и партизаны двинулись в обратный путь.

Поздно ночью обе группы минеров вернулись на базу. Евдокия Степановна подбросила в печку сухих дров. Из большой кастрюли на плите вкусно запахло мясной лапшой. Проголодавшиеся партизаны уселись вокруг стола тесным кружком. Фомичев принимал от Евдокии Степановны миски с лапшой, ставил их на стол. Считал громко, с шутливой строгостью:

— Раз, два, три… По две миски не брать. Заявки на добавку подавать мне, в письменном виде.

Орлов принял шутку:

— Ого, из молодых, да ранний! Но если у тебя талант, валяй поваренком. Только на раздаче чая. А все прочее — тут хозяйка Евдокия Степановна.

— Да я в начальники и не рвусь, — серьезно сказал Фомичев. — Я только советником буду: кому добавку дать, а кому — «придите, товарищ, завтра!».

Партизаны и Евдокия Степановна улыбнулись. А Фомичев, изогнувшись и взмахнув воображаемым полотенцем, почтительно поставил миску перед Орловым:

— Извольте кушать, Павел Сергеевич!

Горячев и Проскунин, сидевшие напротив, переглянулись. Во взгляде одобрение. Комиссар и командир ценили шутку, особенно теперь. В землянке, затерянной в лесу, такие веселые люди, как Фомичев, — сущий клад. Молодой, красивый, Фомичев был шутник и подковыра. Там, где он, хмурых лиц не бывает. Демобилизовавшись из армии перед самой войной, он охотно пошел в партизаны. С первых дней его полюбили в отряде за воинскую выучку и за легкий нрав. О его хитрости и смекалке в бою партизаны поговаривали: «Нашего Фомичева на кривой не объедешь».

Евдокия Степановна поставила на середину стола плоскую тарелку с горкой ржаных сухарей, и все принялись за еду. В большой землянке стало тихо. В углах шевелились густые тени. Свет от фонаря «летучая мышь», подвешенного к бревенчатому потолку, падал лишь на стол и на лица людей. Постукивание ложек, хруст сухарей, покашливания.

Вдруг Евдокия Степановна, ближе всех стоявшая к двери, насторожилась. И тотчас все услышали сигнал боевой тревоги.

— На втором посту! — сказал Горячев и выскочил из землянки. За ним — Проскунин, Фомичев, Орлов. И прежде чем остальные партизаны успели выбежать наружу, в распахнутую дверь вошел Бормотов, а за ним командир сводного отряда Глахов и связной.

Когда все, кроме Горячева, собрались в землянке, Бормотов поздоровался. Взглянул на стол, где стояли миски с лапшой, спросил:

— Это что, ужин или завтрак у вас?

— Сами не знаем, — улыбнулся Проскунин. — Люди только что с задания.

— Так, так… — Бормотов снял шапку, пригладил ладонью волосы. Спросил опять, с насмешечкой: — А почему повскакали-то все, лапшу бросив? Часовые тревогу объявили? Такой сверхбдительностью они вам все нервы перепортят. Чуть что — в ружье! Ни сна, ни отдыха.

Проскунин нахмурился.

— Ничего, Александр Иванович, сверхбдительность все же лучше ротозейства.

— Да, конечно. — Бормотов взглянул на Глахова, снимавшего пальто, добавил: — А надежная сигнализация и умение обращаться с оружием — это и совсем хорошо было бы.

Проскунин ничего не ответил. Он догадался, что часовые в чем-то проштрафились. Молчание прервала Евдокия Степановна:

— Лапша остынет. Садитесь за стол, товарищи!

Все разместились на лавках, выкроили места для гостей. Евдокия Степановна подала еще три миски.

— А вы неплохо устроились, — принимаясь за еду, сказал Бормотов.

Глахов оглядел над головой бревенчатый накат, подтвердил:

— Надежно устроились. — И похвалил Орлова, сидевшего напротив: — Вы настоящий строитель, Павел Сергеевич!

Фомичев, громко разгрызая сухарь, спросил весело:

— Не много ли заслуг на одного человека? Предколхоза, пастух, печник, а теперь еще инженер-строитель!

Орлов добродушно улыбнулся, а Глахов заметил:

— Заслуги человеку не в тягость. — И, попробовав лапшу, повернул голову к Шумовой: — Отличное блюдо, Евдокия Степановна!

В землянку вошел Горячев. Не сняв шапки, шагнул к столу. Лицо комиссара было озабоченным.

— Посты проверял? — спросил Бормотов.

— Да. Еще раз проинструктировал часовых.

— Заснул кто-нибудь, что ли? — нетерпеливо спросил Проскунин.

— Нет, Василий Федорович, но… часовой Макарушкин признался: он гранатой запустил.

— В кого? В вас?! — Проскунин вскочил с лавки. Глядел то на Бормотова, то на Глахова.

Бормотов отдал пустую миску Евдокии Степановне, поблагодарил. Ответил наконец на вопрос Проскунина:

— Да, Василий Федорович, гостинец в нас летел. И понимаешь, без всякого окрика, с дальнего расстояния. — Бормотов сунул руку в карман пальто, достал гранату. Подкинул ее на ладони: — Вот он, трофей. Угодила точно, но, к счастью, Макарушкин запал забыл вставить… Учить надо людей! Поручите это дело Никитину, ведь он прекрасный гранатометчик.

— Учили, объясняли. Черт его душу знает! — вспылил Проскунин. И тут же спокойнее сказал: — Но объяснений, видимо, мало, а кидать гранаты опасаемся: взрывы немцы могут услышать. Но что-нибудь придумаем. Найдем полигон подальше от базы, на болоте или в овраге.

— Надо это сделать. — Бормотов обвел взглядом партизан, спросил: — Что, спать, товарищи?

— Спать успеем, Александр Иванович! Новости хотели бы послушать, — сказал Фомичев. Он собрал миски, вытер тряпкой тесовый стол. Расставил кружки с чаем, которые от плиты передавала ему Евдокия Степановна.

— Новости? — переспросил Бормотов и задумался. — Хорошо, начну с близких нам дел. Сегодня партизаны из отряда Шапошникова тоже поработали. Аникеев, Грибов и Никитин, однофамилец вашего Михаила Матвеевича, расставили пятьдесят неизвлекаемых мин. Вырезали во многих местах кабель. Это хорошо. Задержка вражеских танков и орудий хотя бы на несколько часов — это очень важно! В нашем районе гитлеровцы задержатся, в другом постоят, в третьем замешкаются — это ведь помощь Москве! А за Москву, товарищи, сейчас идут жестокие, кровопролитные бои. Каждый задержанный нами танк — это спасенные жизни красноармейцев. То, что можем, мы будем уничтожать. И гитлеровцев и их технику! Но задерживать — тут у нас возможностей гораздо больше. Пусть наши дороги и мосты станут непроезжими, как противотанковые рвы, как надолбы. Это главное.

Бормотов оглядел молчаливых людей, сидевших тесно вокруг стола, понизил голос, сказал доверительно:

— И еще вот что, товарищи. Фашисты — вояки неплохие, упорные, хитрые. Об этом забывать нельзя. Их разведка и гестапо вышколены, натасканы. Но при всем этом гитлеровцы тупицы. Да, да, наглые, самоуверенные тупицы. В нашем районе фашисты чуть больше недели, а звериное лицо уже населению показали. Грабежи, запугивания, бесчинства, скотское поведение в крестьянских домах. Поэтому ненависть к оккупантам растет. Население готово нам помогать во всем. Но, товарищи, здесь мы должны быть осторожны. В села без крайней необходимости не заходить. Боевые операции проводить на дорогах, в лесу, в поле. Но не в населенных пунктах. Не давать карателям лишнего повода к расправе. За это вам не раз потом скажут спасибо женщины, старики, подростки.

Партизаны выразили свое согласие:

— Это точно! Фашисты без того прольют немало крови.

— Вот и договорились, — Бормотов потер ладонью лоб. Хотя в землянке было тепло, пальто он так и не снял: немного знобило, побаливала голова. — А уж если договорились, то уговор надо соблюдать, товарищи. Понимаю — трудно. Нелегко разведчику пройти мимо родного дома, не проведав близких. Да и обогреться, поесть, отдохнуть хочется. Но придется себя сдерживать.

Бормотов встал, улыбнулся:

— А теперь мой приказ: всем спать!

Когда партизаны разместились на отдых, Бормотов развернул на столе карту. Глахов охотничьим ножом застругивал красный карандаш.

— Ну, где и сколько? — спросил Бормотов.

Проскунин рассказал о минировании дорог. Глахов сделал пометки на карте.

— Хорошо, Василий Федорович! — сказал Бормотов, узнав о подробностях ночного похода. — А теперь давайте вашу карту.

Горячев развернул свою карту, точно такую же. Обозначил участки дорог, заминированные отрядом Шапошникова.

— Значит, все дороги на Каменки закрыты?

— Да, можем считать, что объезда у гитлеровцев нет, — ответил Бормотов. — К местам минирования пошлем разведчиков: о результатах работы мы должны знать точно.

Потом Проскунин рассказал о передаче Александрову обоза.

— Пожалуй, на Александрова положиться можно, — проговорил Бормотов и, почему-то взглянув на лежавших на нарах людей, тут же заговорил о другом: — Хорошенько продумайте, товарищи, связь и сигнализацию. Издали, с опушки леса, мы должны знать, есть ли немцы в деревне. К примеру, Анна Ивановна Карабашкина вывешивает на плетень белье, если в деревне гитлеровцы. Это надежно. Семидесятипятилетнюю женщину, вывешивающую белье, трудно заподозрить в связи с партизанами. И везде должно быть так.

Вскоре Бормотов, Глахов и Проскунин легли спать. В землянке бодрствовал один Горячев — на нынешнюю ночь начальник караула. Примостившись у печки, он острым ножом вырезывал из можжевеловой палки шахматную фигуру. Отгоняя дремоту, Горячев все стругал и резал крепкое, как кость, дерево. На палке обозначилась красивая голова коня.

Сразу после подъема, до завтрака, Проскунин построил отряд на поверку. Партизаны стояли в две шеренги. Бормотов и Глахов обходили строй, осматривали одежду, проверяли оружие. Одежда штатская, разная: телогрейки, куртки, пальто. Оружие отечественное: безотказные винтовки, наганы, гранаты. Патроны прямо в карманах и в заплечных мешках.

Бормотов остановился перед Никитиным, окинул его взглядом с головы до ног: фуражка, телогрейка, хромовые сапоги.

— Не легко ли одеты, Михаил Матвеевич?

— В самый раз, Александр Иванович; легко — фашиста догонять сподручней, — четко ответил Никитин.

На левом фланге, любовно поглядывая на станковый пулемет, стояли Фомичев и Косякин. Подойдя к ним, Бормотов неожиданно, резко подал команду: «К бою!»

Фомичев упал, схватился за пулемет. Быстро протащил через приемник латунный наконечник ленты, поданной Косякиным, откинул рукоятку дважды, доложил: «Готов!»

— Хорошо, быстро управляешься! — похвалил Бормотов. — А вот штабную машину все же упустил.

Фомичев не смутился:

— Так у меня же в тот раз ручной пулемет был, а не «максим»! И лоси подвели, конечно.

— В таком деле оправданий не должно быть! — строго сказал Бормотов.

— Есть никаких оправданий! — Фомичев вытянулся в строю. — В другой раз пусть хоть стадо слонов появится — глазом не моргну!

Скрыв улыбку, Бормотов повернулся, медленно пошел обратно. Остановился перед строем, посредине.

— Что ж, товарищи, оружие у нас есть, воевать можно. Теперь мы огляделись, привыкли к обстановке. Вот вы в строю, вы бойцы. В деревнях и селах наших разместились фашистские бандиты. У них много танков, самолетов. — Бормотов обвел глазами строй, повысил голос: — Но на своей земле хозяева мы, вооруженные представители советского народа!

В лесу было тихо. На востоке разгоралась холодная заря. Морозило. Вдруг со стороны Каменок донесся глухой взрыв. Потом другой. По лесу покатилось эхо, будто отдаленное «ура» в цепи.

— Друзья! — сказал Бормотов. — Это на наших минах рвутся фашистские танки. Наступили на землю русскую, да оступились…

Чуть помолчав, Бормотов приказал участникам ночной вылазки выйти из строя.

Девять человек шагнули вперед.

— От имени подпольного райкома всесоюзной Коммунистической партии большевиков выношу благодарность!

— Служу Советскому Союзу! — негромко раздалось в ответ.

Когда партизаны встали в строй, Бормотов вскинул голову, сказал резко:

— Так воевать и впредь. Смерть за смерть! И… почтим память Василия Павловича Елагина. — Бормотов сдернул шапку. — Товарищ Елагин умер достойно. Он стрелял по врагам до последней секунды. Вечная ему слава!

Партизаны стояли, обнажив головы.

Донеслись еще три отдаленных взрыва. Это немецкие танки напоролись на мины партизан Шапошникова.

После завтрака партизаны чистили оружие, изучали минное и пулеметное дело. Потом, после занятий на воле, все собрались в землянке обогреться. Фомичев читал вслух и разъяснял устав караульной службы. Прерывая чтение, он часто ставил заковыристые вопросы, которые начинались одинаково: «А вот, положим, такая обстановка…» И если кто-нибудь начинал отвечать вокруг да около, Фомичев обрывал его на полуслове:

— Отставить! Не на колхозном собрании выступаешь. Теперь ты есть боец!

Особенно досталось Макарушкину. Для начала Фомичев предложил ему задачку:

— Положим, такая обстановка. Ты охраняешь пушки. За километр увидел человека. Из пушки по нему шарахнешь?

— Не-ет, — ответил Макарушкин под смех товарищей.

— Так. Сообразил все же. А гранатой можно? Не окликнув, кто идет, гранатой людей рвануть можно? Или ты этим оружием действовал как булыжником, потому и запал не вставил?..

Проскунин провел Бормотова и Глахова по своим владениям. Осмотрели дороги, тропинки. Побывали на всех постах. Очень понравились Бормотову укрытия наблюдателей вокруг базы. Замаскированные в ельнике, защищенные от ветра плетнем из хвои.

— Такие укрытия и в отряде Назарова сделаем, — сказал Бормотов, когда возвращались к землянкам. И спросил шагавших по кустам Горячева и Проскунина: — А помните, как создавали отряд на бумаге? Мчится время галопом.

— Да, как будто уже год в лесу живем, — проговорил Горячев и потрогал наметившуюся черную бородку.

К землянке с продовольствием шла Евдокия Степановна со свернутым мешком под мышкой. Бормотов остановился перед ней.

— Как себя чувствуете, Евдокия Степановна?

— Хорошо, спасибо.

— Ваш сын Толя уже ходил в разведку. Здоров, весел.

Лицо Евдокии Степановны порозовело. Бормотов пообещал:

— С каким-нибудь поручением я пришлю Толю в ваш отряд. Повидаетесь.

— Спасибо, Александр Иванович! Передайте, пожалуйста, Толе привет. Вы ведь пойдете в отряд Назарова?

— Да, как начнет темнеть. А как у вас с продовольствием, Евдокия Степановна?

— Не очень богато. Да вот посмотрите сами.

Шумова пропустила Бормотова вперед, он спустился по земляным ступенькам в склад. Осмотрел запасы, постоял, соображая. Распахнув дверь, держал ее, пока Евдокия Степановна насыпала в мешок пшено.

А когда начался обед, Бормотов отозвал в сторонку Проскунина, сказал:

— Вот что, Василий Федорович. Вчера я ради первой встречи не сказал, а теперь скажу: роскошно живете. Не по средствам!

— Как так?

— Кормят у тебя по-ресторанному. А вот оглядел я ваши запасы — не густо! Имейте в виду, с продуктами чем дальше, тем хуже будет.

— Понятно, — вздохнул Проскунин. — Я думал подтянуть ремни чуть попозже…

Перед вечером вернулись из разведки Орлов и Никитин. Они рассказали о том, как моторизованная колонна гитлеровцев металась в тот день по заминированным дорогам. Потеряв два танка на тракте Судниково — Акулово, фашисты вернулись в Судниково, а затем двинулись на Зобово. Здесь они опять наткнулись на мины, повернули на Таболово. Но и на этой дороге их ждали «сюрпризы». Потеряв еще один танк и несколько автомашин, гитлеровцы опять вернулись в Судниково.

По дорогам пошли саперы, охраняемые автоматчиками. Они копали землю, извлекали то подкову, то чеку от телеги, но… ни одной мины! Партизанские деревянные ящики с толом не поддавались магнитному миноискателю. Продвижение гитлеровских войск по этим дорогам прекратилось на несколько дней.

С наступлением темноты Бормотов и Глахов ушли из отряда Проскунина.

После полуночи командир отряда Иван Николаевич Назаров начал беспокоиться: Бормотова и Глахова все не было.

Обещали вернуться вечером, а уже первый час ночи. Не заблудились ли?

Назаров только что обошел посты, предупредил каждого часового: вот-вот должны прийти Глахов и Бормотов. Теперь Иван Николаевич сидел в маленькой штабной землянке, прислушивался, не послышатся ли шаги снаружи. Он был в пальто, в шапке. Сняв очки, запотевшие с холода, Назаров все тер и тер их носовым платком. В щелястую дверь землянки задувал ветер, язычок коптилки на столе метался из стороны в сторону. Погода была скверная: дождь со снегом и темень — хоть глаз коли.

«А может, и не пойдут в такую ночь, останутся у Проскунина», — подумал Назаров.

Сквозь шум раскачиваемых ветром сосен послышались торопливые шаги. Обрадованный Назаров поднялся с лавки.

Вошел молодой партизан из боевого охранения. Стукнув об землю мокрой винтовкой, доложил:

— Двух неизвестных задержали. Фамилий не называют.

— Где они?

— Тут.

Партизан распахнул дверь, его товарищ впустил задержанных.

При слабом свете коптилки Назаров вглядывался в лица вошедших, торопливо надев очки.

— Отпусти часовых, Иван Николаевич. Дело есть, — сказал один из задержанных.

— Ба! — вырвалось у Назарова, но, спохватившись, он приказал партизанам вернуться на свои посты. Только потом поздоровался с ночными гостями за руку.

— Какими судьбами, Александр Андреевич? Насколько мне известно, тебе ведь нельзя показываться в отрядах.

— Нельзя, — устало сказал один из мужчин с рыжей бородкой и такими же усами. — Но такой случай. Приказ.

— Чей приказ?

— Командования Красной Армии.

— Вот как! Так садитесь же, рассказывайте. Поджидаю Бормотова и Глахова.

Александр Андреевич Поздняков — до войны директор совхоза, теперь был членом подпольного райкома партии. Он поселился в Грулях вместе с Катей Колядовой (сестрой Володи Колядова), которую выдавал за свою дочь. Поздняков отпустил бороду и усы и выглядел гораздо старше своих сорока пяти лет. Полный, плешивый, с рыжей бороденкой, он походил на сельского попика, и среди населения пошел слух, будто Поздняков — эвакуированный из Смоленщины священник. Слух для подпольщика полезный, и Поздняков не опровергал его.

С Поздняковым пришел Борис Куприянов — высокий, худощавый, выносливый. Окончив педучилище, он работал в редакции районной газеты. В армию его не взяли по состоянию здоровья, и на подпольную работу Куприянов согласился без колебаний.

— Так что же вы молчите? Рассказывайте! — сказал Назаров.

— Может, подождем Бормотова и Глахова? — спросил Поздняков, опустив голову. — А то два раза рассказывать сил нет.

Только теперь рассмотрел Назаров, как изнурены Поздняков и Куприянов. Казалось, вот-вот упадут с лавки на земляной пол и тут же уснут.

— Вы что же, плутали по лесу? — спросил Назаров.

— Плутали. И по вашему распроклятому лесу, и до того, по дорогам, тридцать часов на ногах. — Поздняков медленно, через силу выговаривал слова. Покосившись на прямого, но все-таки заснувшего Куприянова, сказал: — Вот что, Иван Николаевич. Выложу я все кратко, а то тоже усну, и не добудитесь… Три дня назад Бормотов послал нас с донесением за линию фронта. Как добрались, об этом потом. Командование приказало установить: какие у немцев части, сколько танков и орудий в нашем районе. И прежде всего на дорогах и вдоль дорог Осташево — Волоколамск, Осташево — Руза. Все, что тут есть у гитлеровцев. Срок трое суток, иначе донесения потеряют силу. Генерал и представитель партизанского центра приказали: все отставить, все боевые операции, если потребуется, но чтоб эти сведения были!

— Понятно, — Назаров поднялся из-за стола. — Сейчас я вам поесть раздобуду.

— Не надо, Иван Николаевич, пища потом. Поспать… Может, скоро опять через линию, через пекло это… Поспать…

Назаров помог Позднякову добраться до нар. Потом он почти волоком дотащил туда спящего Куприянова, укрыл обоих плащ-палаткой.

Бормотов и Глахов пришли через полчаса. Мокрые, усталые, сапоги доверху залеплены глиной. Они прямо прошли к столу, сели на лавку. Только тогда поздоровались.

— Что нового, Иван Николаевич?

Назаров рассказал о донесении Позднякова. Бормотов взглянул на спящих на нарах:

— Да, погодка… Пусть спят до утра. Завтра мобилизуем всю нашу разведку. Значит, срок трое суток? Надо успеть. А теперь и нам, Иван Николаевич, уснуть надо. Часа три…

Перед рассветом Толю Шумова разбудил дневальный:

— В командирскую землянку, живо!

Толя подтянул ремень на телогрейке, схватил свою винтовку. Шагнул было к двери, но вернулся к нарам. Пошарив рукой в головах спящих партизан, он нашел свою шапку. Надел, ощупал: не задом ли наперед?

От большой, продолговатой землянки, где жили партизаны, до командирской двадцать шагов. Толя пробежал их одним рывком, разбрызгивая с кустов капли.

Командир и комиссар сводного отряда сидели на лавке у стола. На нарах спали Назаров и еще двое, укрытые плащ-палаткой. У Назарова сапоги чистые, даже подметки вытерты, а у людей под плащ-палаткой голенища залеплены глиной, уже подсохшей. При свете коптилки Толя успел заметить это. Он стукнул прикладом винтовки о землю, вытянулся.

— Партизан Шумов прибыл по вашему приказанию!

— Хорошо. Здравствуй, товарищ Шумов! — голос Бормотова был хрипловатым, простуженным. — Подойди к столу. Тебе, Толя, мы решили поручить важное дело. Надо идти в Осташево.

— Я готов, товарищ комиссар! — Толя прижал к себе винтовку.

Бормотов протянул руку, взял винтовку, прислонил ее к столу.

— Слушай внимательно, Толя. В Осташеве сейчас гитлеровские войска. Надо узнать, какие это части. Сколько у немцев танков, тяжелых орудий и минометов. Надо установить, какие войска двигаются по шоссе на Волоколамск, а какие — по дороге на Рузу. Задача трудная. Как ты думаешь ее выполнить?

Толя ответил медленно, рассудительно:

— Проберусь в Осташево. Повидаю школьных дружков, расспрошу их. Ребята много знают! Потом походим по тропкам вдоль дорог, посчитаем, куда и сколько ползет фашистов.

— А что, неплохо, Алексей Михеевич? — Бормотов, оживившись, обратился к Глахову. — Доверим партизану Шумову ответственное дело?

— По-моему, доверить вполне можно, — согласился Глахов. — Пусть Толя расскажет, кто у него приятели в Осташеве и почему их родные не эвакуировались.

Толя рассказал все, что ему было известно. Бормотов и Глахов внимательно выслушали. Потом наметили путь, по которому разведчик будет пробираться в Осташево.

— Зайди в Шахолово к председателю колхоза Илье Чучелову. Возьми у него с полпуда ржи. Он тебя и покормит, — сказал Бормотов.

— А зачем рожь?

— Если где остановят немцы, говори, на мельницу идешь.

Бормотов встал с лавки, обнял Толю за плечи.

— А теперь, дорогой мой, выкладывай-ка все из карманов на стол.

— У меня ничего такого нет, Александр Иванович, — растерялся Толя. — Вот граната, вот патроны к винтовке…

Бормотов рассмеялся:

— Ничего такого, а!.. Пулемета только не хватает. Да за один патрон немцы тебя повесят. Все выкладывай.

Десятка четыре патронов, граната, финка в самодельном чехле лежали на столе.

— Все?

Бормотов велел расстегнуть телогрейку, приказал:

— Отвинти все значки. Комсомольский билет сдай мне. Вот так. Имя свое можешь сохранить. Но, пока ты в разведке, фамилию себе выдумай другую. И дом и родственников тоже придумай.

— Понятно, товарищ комиссар! Разрешите выполнять?

Глахов вдруг заговорил тихо, очень серьезно:

— Ты знаешь, Толя, что и как делать. Но всего предусмотреть невозможно. Дело опасное, и надо быть осторожным, умным, хитрым. Ничего не записывай, все храни в памяти. В школе ты хорошо учил немецкий язык, но на время забудь об этом. Ты — малограмотный, туповатый, из глухой деревни. Речь и поступки твои должны соответствовать этому. Все, что ты узнаешь ценного, мы немедленно передадим командованию Красной Армии. И когда генералы будут разрабатывать боевой план, возможно, им помогут сведения, добытые комсомольцем Анатолием Шумовым. Вот… А теперь иди. Отнеси в землянку винтовку и пришли к нам Володю Колядова. Он тоже получит задание.

Когда Шумов шагнул к двери, Бормотов окликнул его:

— Минутку, Толя! Возьми у кладовщика сала и сухарей. Вернуться ты должен через сутки, не позже. И вот еще что… Мать твоя просила тебе передать привет. Она здорова.

Когда Толя вышел, Глахов сказал озабоченно:

— Пойду проверю, чтобы ребята еду с собой взяли. А то ведь это такие головы…

Через четверть часа Володя Колядов тоже получил задание: с другого пункта, из Курова, наблюдать за движением вражеских войск на Рузу и получить сведения от подпольщиков на мельнице. Два дня назад повидать «смоленских» Володе не удалось: партизанский дом был «закрыт». Теперь его путь лежал опять в ту сторону.

С мешком за плечами Толя шагал к Осташеву. За редколесьем показались дома Шульгина, потом Солодова. Обе деревни Шумов обогнул задами. Взойдя на пригорок, он увидел Свинуховский мост через Волошню. На мосту стоял патруль. Солдаты, облокотившись на перила, смотрели вниз, на черную воду.

Едва Толя ступил на изрубленные гусеницами танков доски моста, раздался окрик:

— Хальт!

Один из солдат, высокий, с натянутыми на уши отворотами пилотки, вскинул автомат. Толя заметил, как палец гитлеровца лег на спусковой крючок.

«Все!» — мелькнуло в мозгу разведчика. Черный зрачок автомата глядел ему прямо в лицо. Один миг, и ствол брызнет горячим свинцом. Толя похолодел. Словно тонкая льдинка сломалась в его груди, мгновенно растаяла. Ноги и руки стали чужими, кровь застучала в висках. Это был страх, настоящий, неведомый ранее страх смерти.

«Надо быть умным, хитрым…» — пронеслись в памяти слова.

Толя сбросил мешок. Из дырочки шва струйкой посыпалось зерно.

— В Осташево, на мельницу иду, рожь смолоть надо.

Гитлеровец брезгливо пнул мешок носком ботинка, опустил автомат. Потом он вынул из кармана шинели сигареты, закурил и отошел к своему напарнику, стоявшему у перил.

Толя взвалил мешок на плечо, тихо зашагал по мосту.

Отойдя метров полтораста, он вытер рукавом телогрейки холодный пот, бисером выступивший на лбу и переносице.

До самого Осташева Шумов мысленно ругал себя за минутную слабость. Паренек наивно полагал, что есть люди, которым неведомо чувство страха.