Северная война закончилась, едва успев начаться. Да и в Европе все затихло — испанское наследство поделили существенно быстрее, чем в оригинальной истории. Но от этого накал страстей в Европе не только не спал, но и усилился. Бурбоны начали всех раздражать. Английская корона разделилась, балансируя на грани гражданской войны. Швеция оказалась в кризисе. Габсбурги попали в окружении врагов. А тут еще и Россия влезла в большую игру…
Противоречия стянулись в еще более тугой узел. Достаточно тугой, чтобы миром уже не распутать. Так что его будут резать. И начнут, судя по всему, с России, как самого слабого звена в глазах наших «западных партнеров…»
1.1 — оформление сносок, отдельные правки
— Ну что же… — произнес Людовик XIV, поставив на стол бокал. — Эта война закончилась даже лучше, чем мы рассчитывали.
— Да, сир. — охотно согласился с ним Жан-Батист Кольбер. — Но в Вене не теряют надежды.
— И на чем же она основана? — усмехнулся король. — На каких-то иллюзорных мечтах? На божьей помощи?
— На первый взгляд их ситуация выглядит катастрофической. Мы окружили их с трех сторон нашими верными союзниками. С четвертой же стоят германские протестанты, на дух их не выносящие, как, впрочем, и нас. А наш заклятый враг — Англия, что часто им помогала, сейчас сама на грани выживания, замкнувшись на внутренние противоречия островов.
— Вот именно! Им сейчас нужно сидеть тихо! Они проиграли. Горе побежденным!
— Есть одна деталь, сир, которая может все сильно изменить. Россия.
— Вы серьезно? — удивился Людовик.
— Абсолютно серьезно, сир. В этой войне они выставили двадцать тысяч пехоты и шесть тысяч кавалерии при сотне пушек. И этими силами они разгромили шведов, чья армия была сильнейшей в Европе. Она била всех, кого встречала. Даже при численном превосходстве.
— Но у них всего двадцать тысяч пехоты и шесть тысяч кавалерии. Вы полагаете, что этих сил хватит для изменения баланса сил в Европе? Они сточатся за одну-две серьезные кампании.
— У них больше ста тысяч солдат. Эти двадцать шесть тысяч — лишь малая часть тех людей, которых они могут выставить в поле. Это те их солдаты, которых они переобучили по-новому. Дайте им три-четыре года, и они смогут удвоить или даже утроить свою современную армию, не увеличивая численность той, что сейчас по факту располагают.
Людовик XIV нахмурился.
Помолчал.
Подумал.
— Вы уверенны? — спросил он наконец. — Это звучит невероятно. Откуда у них деньги содержать такую армию? Вы же сами говорили — у них мало людей и слабые доходы.
— Мне достоверное известно, что во время реформы 1680 года Россия, по их собственным же документам, содержала армию чуть более двухсот тысяч человек. Не считая союзные контингенты степной конницы и казаков Гетманщины. По нашим оценкам, через три-четыре года они смогут довести свою полевую армию до пятидесяти-шестидесяти тысяч пехоты и десяти-пятнадцати тысяч кавалерии. Того же высокого уровня, что и сейчас. Плюс гарнизоны. Плюс союзные татары с казаками. Ими тоже не стоит пренебрегать. В двух последних войнах русские очень грамотно их применили, опустошив черноморское побережье осман и Ливонию.
Король снова промолчал, обдумывая слова Кольбера. Меж тем тот продолжил:
— В Вене целенаправленно идут на укрепление союза с Россией. Даже пытаются заключить династический брак.
— Вы думаете, что это все настолько серьезно?
— Я думаю, что это ОЧЕНЬ серьезно, сир. Кроме того, русские выстраивают союзные отношения с Персией. Три-четыре года и наше преимущество окажется компенсировано Веной с помощью русских и персов.
— И что ты предлагаешь? Нам нужно начать воевать с русскими прямо сейчас? Но это сущее безумие! Они слишком далеко. Мы просто не сможем снабжать свою армию. Да ее еще нужно провести через германские земли. Это займет по меньшей мере целую кампанию.
— Я этого не предлагаю, сир. Самое важное — не дать России эти три-четыре года. Втравить ее в тяжелую войну, чтобы она споткнулась. Я полагаю, что если мы отвлечем австрийцев, то Речь Посполитая и Османская империя смогут сжечь все их невеликие ресурсы. И, если получится, на волне этих тяжелых испытаний, провести в Москве переворот.
— Ты же сам говорил, что Романовы укрепляют свое положение год от года.
— Пока — да. Но недовольных хватает. Их реформы не по душе церкви и аристократам. Они хотели бы вернуть многое обратно — как было лет двадцать назад. Или даже усугубить, сделав как в Речи Посполитой. Пока Романовы побеждают вряд ли найдется кто-то желающий выступить против, но если пойдут поражения…
— А почему ты считаешь, что у нас есть три-четыре года? Откуда этот срок?
— Именно столько им потребовалось, чтобы подготовить те двадцать тысяч пехоты и шесть тысяч кавалерии. Это весьма непростая задача. Сейчас у них, кроме этой полевой армии, все остальное — сброд. Речь Посполитая, вероятно, одна не сможет им на равных противостоять. Но в союзе с османами их шанс на успех очень велик.
— А османы будут воевать?
— Старый великий визирь умер. Отравлен. И в Константинополе вновь победила партия наших сторонников. Если султан откажется, его сменят. Так что сомнений в этом нет. Тем более, что русские начали продавать оружие персам. Это крайне раздражает многих в Великой Порте. Сейчас нам главное действовать быстро. Каждый день на счету.
— Но разве их поражение что-то изменит принципиально? — чуть подумав, спросил Людовик.
— Смотря каким будет это поражение, — усмехнулся Кольбер. — По нашим оценкам есть все шансы в случае тяжелого поражения загнать их в границы двухвековой давности и совершенно разорив, поставив под старую угрозу степных нашествий. То есть, выведя из игры как значимого игрока…
Злу вовсе не обязательно уничтожать добро своими руками. Куда как проще позволить добру самому вцепиться в себя.
Миледи вошла в кабинет.
— Ты посылал за мной?
— Присаживайся. — Алексей указал жестом на стул.
— Что-то случилось? — его тон явно встревожил женщину.
— Давно тебя хотел спросить. Как ты стала моей кормилицей?
Арина напряглась.
— Ты ведь кормила меня грудью. — продолжил развивать мысль царевич. — Так все говорят. А значит у тебя было молоко. То есть, ты рожала. Но… где твой ребенок?
Она не ответила.
— Ты пойми — я не враг тебе. — после затянувшейся паузы произнес Алексей. — Я просто хочу разобраться. Сама видишь — мы так и не нашли концов в последнем покушении. И я не хочу недосказанности с теми, кто составляет мой ближний круг. Где твой ребенок?
— Я не знаю… — тихим, хриплым шепотом произнесла она.
— А что знаешь? Он живым родился?
— Да.
— Девочка?
— Нет.
— Живой мальчик. Хорошо. У тебя его забрали, полагаю? Кто?
— Бабка твоя.
— О как… — покачал головой Алексей. — Да. Кирилловна та еще штучка была. Получается ты родила. У тебя ребенка забрали. А саму приставили ко мне — выкармливать. Рисковая идея. Если только не пообещали убить твоего ребенка, случись что со мной. Хм. Я прав?
— Да. — тихо ответила Миледи, а у самой на глазах навернулись слезы.
И это выглядело шокирующе.
Алексей впервые видел ее слезы.
Ему казалось, что эта женщина вообще никогда не плачет.
— Где твой ребенок сейчас?
— Я не знаю.
— Он жив?
— Я не знаю.
— Она тебе его хоть раз потом показывала?
— Нет.
— И ты ей верила?
— А что мне оставалось? — вытерев слезы, спросила Арина. — Она обещала — восемь лет тебе исполнится, и она мне его вернет. И замуж меня выдаст с хорошим приданным.
— Восемь лет? Но она умерла, когда мне было четыре…
— Да… — глухо ответила Арина.
— И ты охотно ухватилась за службу мне? За сбор этих всех сплетен? Чтобы найти его?
— И да, и нет. Как его найдешь? Я после родов его и не видела ни разу. Даже не знаю — жив ли. Я давно этим переболела и смирилась.
— Но ты искала. — утвердительно произнес Алексей.
— Конечно, искала. Но все в пустую. Очевидно, что твоя бабка пристроила его аккуратно. Например, взамен умершего родами или в первые дни. И мест, где она могла его разместить великое множество. Сотни, тысячи детей. Который из них мой? Если он вообще жив…
— Замуж поэтому не хотела идти?
Арина промолчала.
— Боишься идти?
— После того, что я испытала, я не хочу иметь больше детей. А без детей какая семья? Так… шелуха. Да и привыкла я без мужа. Мне так легче. И никто больше дитя не укра… отберет.
— Да. — кивнул царевич. — Понимаю. А чей это ребенок? Ты ведь не венчалась.
— Я не хочу говорить.
— Чей ребенок? — с нажимом повторил вопрос царевич.
— Ты смерти моей хочешь?
— Я хочу помочь.
— Поверь — ты не захочешь знать этого.
— Отец мой что ли отметился?
Она вздрогнула.
— Он знает?
— Он в ту пору половину девиц во дворце миловал.
— И никто тебе не задавал вопросов?
— А кто спросит? — фыркнула Миледи. — Кому надо — знали, что им полагалось. А остальные болтали что придется. Выдумывали. Об отце твоем никто и не болтал из прочих. Меня бы тогда к тебе не приставили в их понимании, им ведь сказали, что мой сын умер или родился мертвым. Так что… — развела она руками.
— Разумно. Мда. Даже страшно представить, сколько по земле его детей уже бегает. — задумчиво произнес царевич. — Сотни две или три, не меньше. Как думаешь?
— Ты так спокойно об этом говоришь?
— Мой отец не сдержан в этой страсти. Изменить это нельзя, поэтому остается только принять. — пожал плечами парень. — У всех свои недостатки.
Помолчали.
Алексей встал.
Подошел к Миледи и, присев на край стола прямо перед ней, чуть наклонился, заглядывая ей в глаза. Благо, что ростом пошел в отца и вымахал уже знатно.
— С тех пор как бабка моя преставилась, тебе поступали хоть какие-то весточки о сыне? — спросил он, очень пристально смотря на женщину перед собой и ловя ее мимические реакции. Даже самые ничтожные.
— Нет.
— Она всегда лично их передавала? Никогда никого не посылала?
— Лично. И только с глазу на глаз.
— Хорошо. — произнес Алексей. И направился на свое место. — Ступай. Это все.
— Ты только об этом хотел поговорить?
— Да.
Арина встала.
Сделала несколько шагов.
— А маме моей что конкретно сказали? — спросил царевич ее, кидая вопрос в спину. — Правду? Или что?
Та замерла.
Чуть помедлила с ответом, но, после некоторой паузы произнесла:
— Что ребенок родился мертвым.
— И мама согласилась на то, чтобы ты стала кормилицей? — неподдельно удивился царевич.
— А ее никто не спрашивал. Все решала Наталья Кирилловна.
— Но она пыталась тебя отвадить?
— Пыталась. Первый год. Как второй раз понесла — успокоилась…
На этом и разошлись.
Мутная история. Очень мутная.
Но кое-что прояснилось… Во всяком случае — появилась вполне рабочая версия. Если Арину и шантажируют, то понятно — чем. А значит, что? Правильно. Ему нужно выяснить судьбу того ребенка. И начнет он с документов Натальи Кирилловны. С ее переписки с устойчивыми контрагентами. У Миледи не было доступа к этим документам. А у него он был…
Царевич немного посидел.
Подумал.
Прокручивая их разговор.
После чего махнул рукой и отправился к отцу — на совещание. Прихватив папочку. Из Речи Посполитой и Великой порты поступали очень нехорошие сведения…
— … таким образом, — продолжал Алексей, — есть все основания считать, что эти две державы готовятся к войне с нами. Мы на них нападать не собираемся. Это очевидно. Они, ежели чин по чину, тоже. Иначе не стали бы готовить общественное мнение таким образом. Значит нас ждут какие-нибудь пакости-провокации, которые «вынудят» их начать войну. Как говорится — скрепя сердце.
— Неужели Нарва и Выборг их ничему не научили?
— Скорее всего именно Нарва и Выборг их и спровоцировали. Они испугались нашего слишком быстрого усиления. Насколько я понимаю — эта грядущая война имеет только одну цель — сдерживание.
— Это как? — удивился Меншиков.
— Чтобы мы замедлились, а лучше остановились в развитии. После завершения войны с Речью Посполитой в 1667 году Алексей Михайлович оказался в очень сложном положении в плане денег. Казна была пуста. Что породило на последующие несколько десятилетий великие сложности и полный разлад армии к моменту воцарения моего отца. Мы по сути воссоздаем армию заново. Рискну предположить, что они хотят провернуть что-то похожее.
— Или хуже, — буркнул Ромодановский.
— Или хуже, — охотно согласился с ним Алексей. — Поэтому нам нужно отчаянно спешить. Сколько у нас времени — не знаю.
— В этом году они не начнут войну. — твердо произнес Василий Голицын.
— Почему ты так считаешь? — осведомился Петр.
— Им нужно время что-то подготовиться. Ляхи и литвины очень долги в своих решениях. Если будет устроена через пакость им несколько месяцев потребуется что-то провести реакцию на нее через Сейм. Сначала собрать сеймики. Там выбрать делегатов. Дать им наставления. Потом из них собрать Сейм. Долго на нем ругаться… А потом начать собирать армию. Это несколько месяцев. Сверху. К тому времени, что уйдет на разогрев людей. Мыслю, что в этом году, если и соберут армию, то к концу лета. Может быть. Половину. А оно так надо под конец кампании собирать армию? Упражнения ей чинить они вряд ли станут. Так что, мыслю, этот год у нас есть.
— Резонно, — согласился с ним царь. — Затянуть это нельзя?
— У нас нет достаточно значимой агентуры в этих странах. — вместо Голицына ответил царевич. — И я бы на успех таких попыток не рассчитывал. Узнать, что происходит — да. Но влиять. Здесь, увы, у нас все плохо. Очень плохо.
— Значит ориентируемся на год. — подвел итог Петр Алексеевич. — Мало времени… очень мало… Ты что-то хотел предложить? — кивнул он на папку на столике у царевича.
— Да…
Алексей предлагал просто дальнейшее развитие военной реформы, начатой еще в 1680 году дядей — Федором Алексеевичем. В целом — эволюционное. Очередной ее этап.
После 1701 года Россия делилась на 8 европейских военных округов и 4 сибирских[1]. Последние пока не трогали. Не до них. А вот в каждом европейском военном округе, царевич предложил получить по итогам года по одной пехотной дивизии, по одному полку улан и по два полка карабинеров[2]. За исключением Московского округа, где он хотел видеть три пехотные дивизии и по шесть полков улан с карабинерами.
Таким образом должно получиться десять пехотных дивизий и тридцать три кавалерийских полка[3]. Ну и артиллерия. Куда уж без нее? Ведь к каждой пехотной дивизии шел полк 6-фунтовых пушек, что давало 320 орудий.
Для чего он предложил задействовать состав московских войск. Распределить их равномерно между округами, то есть, используя в качестве ядра и инструкторов. Настоящих-то нет. А чтобы люди охотнее шли в регионы, предложить им за переход добавить по пять лет выслуги. Учитывая новое уложение о стрелецкой службе это было очень большой и серьезной наградой[4].
— Размажем кашу по тарелке. — покачал головой Борис Шереметьев.
— Да. — согласился Алексей. — Это будут не такие блистательные войска как сейчас у нас в Москве стоят. Но им со шведами и не драться. Для ляхов с литвинами да османов их должно хватить.
— А если не хватит?
— Так новые картечи помогут…
Параллельно при каждом военном округе требовалось создать по специализированной военно-тренировочной станции. Разом и для пехоты, и кавалерии, и артиллерии. Отбирая туда наиболее толковых ветеранов. На двойное жалование, а то и на тройное.
Кроме того — при каждом военном округе требовалось создать комплекс предприятий: мануфактур и мастерских. Чтобы на местах изготавливать стандартные фургоны, мундиры, обувь, амуницию и прочее.
— И сколько это стоит? — спросил царь.
— Как ни странно — относительно недорого. Эта полевая армия должна будет укладывать в 450 тысяч рублей[5] по содержанию. В год. Развертывание новых штатов, вооружение, снаряжение и переобучение солдат старых полков обойдет миллиона в полтора-два. Еще около полумиллиона — денежная помощь на устроение выпуска всякого потребного на местах.
— Это очень много, — недовольно пробурчал Ромодановский.
И царь его поддержал.
— Не дороже денег. — возразил Алексей. — Если мы проиграем предстоящую войну, то вероятно потеряем все.
— Вот не надо сгущать краски.
— Что заберут себе ляхи? — спросил царевич. — Ливонию и Смоленск. Возможно Новгород. Ну и Гетманщину. Что захотят османы? Крым с Азовом. А может и понизовье Волги. Чем это нам грозит, думаю, объяснять не нужно? А ведь там и шведы могут подключиться…
Все промолчали.
— Кроме того, — продолжил Алексей, — мы большую часть этих денег вложим в развитие ремесел и мануфактур. У нас. Что позже отобьется с лихвой.
— У нас хватит для новых полков оружия? — поинтересовался Михаил Голицын.
— С ручным огнестрельным оружием, слава Богу, все в порядке. Уже сейчас на складах где-то 65 тысяч мушкетов, 22 тысячи карабинов и 35 тысяч пистолетов. Новых. Нашей выделки. Несмотря на расход и продажи. За год их еще немало прибавиться благодаря Никите Демидову и другим новым мануфактурам. Легких палашей для кавалерии тоже должны сделать с запасом. А даже если и нет — у нас огромные трофеи в довесок к полученным из Европы клинкам. С пиками тоже сладим все. С солдатскими тесаками будут проблемы, но это и не важно. Основное белое оружие солдат — штык. Их мы сделаем. А вот с пушками беда.
— Отчего же? — спросил Петр Алексеевич.
— Триста двадцать 6-фунтовых пушек — это много. У нас столько пушечной меди[6] нет[7]. На половину не хватит. Европа не продаст ее. Даже если захочет — там у них увлечение. Пушки сами льют. Увлеклись нашим успехом. Так что надо закупать в других местах. У державы Цин, у персов или через персов. Даже втридорога.
— Как дела с железными пушками? Ими не заменим?
— В этом году Лев Кириллович должен начать их производство. Но вряд ли сделает больше полусотни орудий к началу кампании будущего года. Так что… нет, вряд ли. Без бронзы нам пока не обойтись.
— А мундиры?
— На складах запас доброго сукна на пятьдесят тысяч мундиров. Англичане и голландцы продолжают его продавать. Здесь проблем не должно быть.
— Надо свою выделку сукна заводить. — нахмурился Петр. — Много дерут. Жлобы. Да и ненадежны. А что делать, если английского или голландского сукна не будет? Голыми воевать?
— В полушубках, — улыбнулся Алексей. — Мы уже три суконные мануфактуры ставим. Российская аристократия в рамках договоренностей старается. Кстати, специально для поставок в армию. В будущем году сукно пойдет. Хуже английского или голландского, но свое.
— Отчего хуже?
— Сырье не то… Мы все еще пытаемся закупить тонкорунных овец — мериносов. Но это не просто. Сейчас контрабандой нам привезли три десятка голов. Этого совершенно недостаточно. Я в довесок пытаюсь купить ангорских коз и альпак. Козы те тоже идут контрабандой. Тоненьким ручейком. Но через Ирана летом должны пригнать большое стадо. А альпак возить нужно через океан. Что не сильно лучше мериносов.
— Зачем нам эти альпаки?
— Шерсть хорошая. И жить могут в суровых условиях. Так что — мал-мало работа ведется. Думаю, что через несколько лет мы сможет закрыть свои потребности в мундирном сукне. Разве красители придется все также покупать. Но тут пока ничего поделать нельзя. Если только заняться созданием какой-то искусственной краски. Химической. Было бы недурно, но сейчас нам не до нее.
С ним все согласились.
Коснулись и выделки полукирас со шлемами. И обуви. И прочих вопросов. У царевича в папке были выкладки по организационным и хозяйственным вопросам. Так что отвечал он довольно бойко. Вырисовывая относительно неплохую картину.
— Особняком стоят наши союзные отряды. Казаки, татары и калмыки. С ними что-то нужно делать.
— А что ты с ними сделаешь? — усмехнулся царь.
— Навести порядок в их службе.
— Это лучше отложить на потом. Не время.
— Да там ничего хитрого. Они же выезжают на дальнюю службу? Выезжают. Вот и упорядочить ее. Чтобы человек на пять лет выезжал, поступая на довольствие. Потом замена на новых, по желанию. И из них сформировать еще десяток конных степных полков. Можно и на плохоньких лошадях. Выдадим им пики, клинки и пистолеты с карабинами. Этого добра у нас хватает. Хуже не будет. А пользы от них таких выйдет много больше, чем сейчас.
— А гренадеры и егеря?
— А у нас будут для них силы и время? Я думаю, что по итогам года, если все обойдется, ими заняться. Сейчас нам важнее решить другой вопрос. Лекари. Битва при Нарве показала — в них нужда великая. Мыслю — надо в каждом полку по роте небольшой учредить.
— И где же ты их столько возьмешь? — усмехнулся Ромодановский. — Да и в какую нам это копеечку выльется?
— В роте полагаю одного лекаря и два десятка медбратьев. Этих обучать только самым основам — как раны перевязывать, как раненых носить и так далее. Лекарей учить лучше, но их выходит не так много. Сорок на пехотные полки, десять на артиллерийские и еще тридцать три на кавалерийские.
— Итого почти сто человек. Это немало. — произнес царь. — Ежели в Европе выписывать, то разоримся.
— А и не надо. — улыбнулся царевич. — Помнишь Дору? Ту знахарку. Ты ее еще ведьмой кличешь.
— Такую забудешь, — криво усмехнулся отец.
— Я с ней несколько раз по этому поводу разговаривал. Он считает, что если кинуть клич, то сотня знахарей сельских обязательно придет. Или даже две. Вот их собрать. С каждым пообщаться, чтобы какого дивного не затесалось. А потом — на курсы краткие поместить.
— А они у нас есть? Эти курсы.
— Создать. Вот для них несколько лекарей толковых в Европе и выписать. Чтобы основы медицины дали им. Как лечить стертые ноги или ранение штыком али шпагой, или простуду, или хворь живота. Ну и прочие подобные вещи. А также медбратьев там погонять. Покрутить это все. Повертеть. А как уляжется — преобразить курсы в Медицинское училище. И готовить там охочих. Тех же сельских знахарей. Чтобы в случае нужды нам было где их взять. Самых толковых оставлять в этом училище наставниками и учителями. А коли наберется их добре — еще одно утвердить где-нибудь.
— Зачем нам их так много? — поинтересовался Брюс.
— Чтобы наводнить села и малые города. Дабы народ реже умирал. И на местах принимать грамотные меры против всяких эпидемий и прочих напастей.
— Мы сейчас разве это обсуждаем? — нахмурился царь. — Войну! А ты опять за свое…
— Никак нет, — покачал головой царевич. — Мы сейчас обсуждаем противодействие нашему сдерживанию.
— Тут как не мудри, суть не меняется!
— Война — это что?
— Леша! — ударив себя по лицу воскликнул Петр Алексеевич.
— Война — это военно-технические средства решения хозяйственных задач. — невозмутимо продолжил Алексей. — То есть, продолжение экономики. Войну с турками мы вели ради чего? Ради выхода к торговому пути через Черное море. Крым мы зачем хотели подчинить? Чтобы прекратить набеги и обеспечить спокойное развитие наших южных земель. Со шведом из-за чего дрались? Чтобы выйти к торговому пути через Балтийское море. Видишь? Каждый раз война — это решение того или иного хозяйственного вопроса.
— Так уж и каждый раз?
— Бывает война ради какой-нибудь глупости. Люди вообще довольно глупы и часто это видно по их поступкам. Но здравая война — это всегда война ради дела. Она должна приносить пользу.
— А сейчас она какую пользу принесет? — поинтересовался Брюс.
— Отражение нападение. Понесем поражение — нас ограбят. На землю как минимум. Победим — предотвратим ограбление. В принципе отражение атаки — уже победа. Но если сверху что-то получим — будет неплохо. Главное — не затягивать войну. Потому что нам нужно и дальше расти. А война — это дорого.
— Рост не только люди. А мануфактуры у нас вон — как грибы после дождя появляются. Одна другой краше. — заметил царь.
— В России сейчас проживает около десяти миллионов человек. Это много. Но это численность не самого большого европейского государства. И согласись — превратить эти десять миллионов в сто — дорогого стоит.
— Этого и ты не застанешь, — покачал головой Петр Алексеевич.
— Картофель, маис и дешевое мясо в сочетании с налоговой реформой и региональными складами решат проблему с голодом. Вот наш настоящий враг — голод. Он нас сдерживает в развитии. Лекари и повитухи снизят смертность. Это второй наш непримиримый враг — смертность простого люда, особенно детская. Кстати, повитух тоже нужно готовить, как и лекарей — массово. Насыщая им города и села. В сочетании эти меры дадут нам взрывной рост населения. Лет пятнадцать-двадцать — и оно удвоится. И будет с такими темпами расти, пока земли для них хватит.
— Налоговая реформа… — царь покачал головой. — Мы это уже много раз обсуждали. И даже проверяли. Крестьяне будут уклонятся от переписи. Ты и сам это знаешь.
— У меня есть идея… — улыбнулся Алексей.
Достал подшивку снизу папки. И перешел к очередной попытке убедить отца в правильности своих фискальных задумок…
— Наше великолепие Демидыч! — степенно произнес упитанный такой, дородный купец, подняв рюмку.
— И здоровья прибавления Василич! — ответил Никита Демидов. И, чокнувшись со своим собеседником, выпил. А потом они начали смачно закусывать, благо что стол их натурально ломился…
Старая традиция демонстрации благополучия в оболочке гостеприимства — выставлять перед гостями самое лучшее. Вот у Демидова на столе и находилось все что только можно было достать. С его-то деньгами. Сам он по обыкновению с еще старых, скудных времен закусил хлебное вино хрустящим соленым огурчиком. Гость же смело зачерпнул ложечкой черной икры, а потом еще разок и еще. Да с горкой. Чего теряться то в гостях?
— Да… хорошо… — огладил себя по животу купец.
— Добро пошла. — согласился Никита, вернувшись к горячему, густому супу.
— Ты у нас — голова, Демидыч. Может подскажешь?
— А в чем? — насторожился заводчик.
— Вот скажи мне — на кой бес Петр Алексеевич всю эту возню с провинциями и уездами затеял? Чего его по-старому не жилось?
— Алексей Петрович то затеял.
— Сынок его?
— Он самый.
— Вот уж беда… ох и намаемся мы с ним. Вон — молодой да ранний. Весь с отца пошел. От горшка два вершка, а уже балует с размахом.
— Да и ростом он в батю — повыше меня уже вымахал. — усмехнулся Демидов.
— Да? Не знал.
— Ото же. Я с ним по несколько раз в году встречаюсь. Дела веду.
— Оттого и спрашиваю. Зачем?
— А ты как хотел?
— Как? Знамо, как. По-старому. А они все думают… думают. А, — махнул купец рукой. — Скорее бы повзрослели и стали соображать.
— А скажешь не кумекает? — добродушно усмехнулся заводчик.
— Иной раз мнится — что не кумекают. Вот я и спрашиваю — может я чего не разумеют? На кой бес эта вся катавасия? Какой с нее прок?
— Так ради нас с тобой он старается. Разве не углядел того?
— Как так? Не углядел. Вот те крест, — широко и размашисто перекрестился купец…
Алексей на том самом январском совещании предложил ряд административных мер. С тем, чтобы организовать перепись населения максимально простым способом. Во всяком случае, ему удалось убедить в этом отца и его окружение.
Вся страна была разделена по границам военных округов на дюжину губерний. Чтобы упростить решение административных и хозяйственных вопросы в предстоящем округам деле, да и потом. Гражданской властью заведовал назначаемый царем губернатор. Военными делами — генерал. Опять-таки поставляемый царем.
Каждая губерния делилась на уезды во главе с префектом. При этом часть крупных городов, таких как Москва, были выделены в самостоятельные уезды. Всего же их по всей России получилось 168. И уже они, в свою очередь, делились на районы во главе с избираемыми старостами. Из числа местных жителей. Что в реалиях России начала XVIII века выглядело странно и крайне непривычно.
Хуже того, при каждом губернаторе и префекте учреждалось земское собрание с маленькими, постоянно действующими управами. На содержании местных жителей, разумеется. А лидеры этих собраний — губернские или уездные предводители имели право прямого обращения к царю.
Собрания состояли из двух или трех курий, в зависимости от того, городской это район или обычный. Первая курия собиралась от землевладельцев, купцов и заводчиков. Вторая — от простых горожан и работников. Третья — от селян. С равновесностью голосов между куриями и распределением между ними лордов да дворян в зависимости от образа жизни.
В ведение таких собраний передавались местные дела. Содержание там путей сообщения, попечение о развитии местной торговли и производства, обеспечение народа продовольствием и так далее.
Это была вынужденная мера.
Скорее аварийная.
Из-за чего Петр на нее и пошел.
Образованных и грамотных чиновников в России хронически не хватало. А тех, кто при этом еще и не воровал отчаянным образом — и подавно. На перечет. Из-за чего на местах творилась сущая волокита, бардак и самоуправство. Да и чиновник, даже честный, исполнял инструкции и директивы, полученные в центре, как правило, не учитывая местной специфики. Из-за чего управление происходило крайне неэффективно[8].
Вот Алексей и предложил загрузить местных своими проблемами.
Им же надо.
А значит, что? Правильно. Пускай сами и вертятся. Ищут грамотных людей в эти управы. Или обучают. Или еще как выкручиваются. А губернаторы и префекты присмотрят.
Кроме того, царевич предложил создать небольшую канцелярию в Москве. Чтобы принимать ежегодные отчеты от земских властей по народонаселению, собранным налогам и прочим стандартным формам. С тем, чтобы можно было сравнивать с отчетами губернаторов и префектов. Очень неудобная штука для назначаемых чиновников. Ведь в случае расхождений могла приехать ревизионная комиссия…
Кроме того, это реформа была единственным путем к нормальной и адекватной переписи населения. Такой, без которой ввести подушную подать и навести порядок в налогах попросту не получилось бы. Во всяком случае в разумные сроки.
Старосты районные теперь сами были должны были своих людей по головам пересчитать. Да с указанием пола, возраста и профессии или талантов, ежели они имелись. А потом каждый год отчет подавать о движении народонаселения. И уездные предводители такой же отчет подавать должны были. И губернские.
Могли считать и через одного.
Не беда.
Да только в случае голода в эти районы помощь будет отсылаться сообразно названной численности едоков. Заявили сотню? На сотню и получите. Судьба остальных же остается на совести старосты. Пусть к нему жители претензии и предъявляют… хоть словами, хоть вилами…
Поначалу вряд ли все поверят. Крестьяне скептичны. Но после первых потрясений — должно утрястись.
В дополнение к этому Алексей планировал проводить выборочные ревизии. Уж что-что, а какой-нибудь район оцепить и вдумчиво проверить было можно. Сравнив с теми бумагами, что подавались наверх.
Ну и внутренний контроль. Куда без него? Ведь Алексей предложил царю ввести ответственность за склады те продовольственные, что для борьбы с голодом, их устроение и наполнение на управы и префектов с губернаторами. Да не простую ответственность, а головой и семейным имуществом. В новом законе вообще вопросам ответственности много внимания уделялось. Так что по идее все друг за другом должны будут присматривать. И постукивать. Тихонечко так…
— Мы с тобой, Василич, в уездное, а то и в губернское собрание войдем. Чай не последние люди. А значимо что?
— Что?
— Вот как губернатора держать будем, — сжал свой кулак Демидов. — И я ладно — дружбу вожу с царевичем. Да и к царю на поклон могу сходить, коли приспичит. Так что меня не обижают. А теперича и иных трогать особливо не станут.
— Дай-то Бог, — перекрестился купец. — Хотя верится с трудом.
— А чего тут верить? Губернатор али префект пожелает по обыкновению своему взятку взять. Ты давай. А сам бумажку о том посылай наверх. Так и так. Вымогал. Дал. Ну и, ежели совсем заест — ему все это припомнят. Что царь, что царевич за развитие торговли да дел заводских горой стоят. Не простят и не забудут.
— Так и они на нас будут бумажки собирать, — усмехнулся купец.
— А как же? Будут. Палка та о двух конца. Но все одно — продых будет. И не малый…
Меншиков медленно и торжественно зашел в довольно просторное помещение. И пройдя к своеобразному президиуму там и разместился. За столом. Небрежно бросив на него свою папку.
Рядом с ним встал какой-то упитанный мужчина в пышном наряде и переводчик. Мал-мало немецкий язык Александр Данилович разумел, но решил пока не светить этот факт и послушать, чего местные болтают.
Сел.
И медленно обвел взглядом присутствующих.
Таким характерным. Какой есть только у самых матерых конкурсных управляющих. Способным сходу оценить стоимость различного имущества.
Меншиков так смотреть умел.
И это было не имитация.
Причем настолько явно и рельефно проступало это его качество, что все присутствующие изрядно напряглись. А кто-то даже побледнел.
— Будет грабить. — невольно пронеслась мысль у большинства в голове.
Меншиков же выждав паузу, начал:
— Доброго вам дня. Начну с хорошего. Наш государь, Петр Алексеевич, зная о ваших бедах, решил оставить все налоги в ближайшие три года, собираемые в ваших землях, здесь. Пустив их на местные нужды.
По залу прокатился шелест вздохов. Скорее облегчения. Но сказать точно нельзя. Просто вздохов…
— Продолжу же не дурным, а отличным, — насладившись зрелищем произнес Меншиков и потянулся к папке, которая мгновенно приковала всеобщее внимание…
Герцог, а он после битв при Нарве и Выборге уже был герцогом, улыбнулся. Эмоции этих людей выглядели крайне умилительно и предсказуемо. Впрочем, не так давно, какие-то пару недель назад, он сам испытал что-то сопоставимое, когда происходил разговор с царем и наследником. Неожиданный. В корне перевернувший его жизнь…
— Почему именно я?
— Потому что ты умный, ловкий и достаточно смелый, чтобы украсть действительно большие деньги. — смотря ему прямо в глаза произнес Алексей.
Меншиков нервно усмехнулся.
Перевел взгляд на царя.
Тот кивнул.
— Сын прав. Другого такого человека нам не найти. Кроме того — ты верен мне. А значит мы можем тебе довериться в таком деле. А ты — нам.
— Достаточно большие деньги? — медленно произнес Меншиков. — О чем речь?
— Джон Ло закатил пробный шар, — ответил Алексей. — Вынув чуть за десять миллионов рублей из Европы. Как ты видишь — пока тихо. Хотя прошло несколько лет.
— Ты думаешь никто ничего не понял?
— Если кто-то что-то и понял, то помалкивает. В европейском бомонде — тихо. Этот вопрос поднимается только в том аспекте, что Карл XII редкостная скотина. Ограбил голландцев, а потом его люди еще и обвинили их в подлоге «тетрадки». Впрочем, есть и другая часть влиятельных людей, которые называют мерзавцами уже голландцев. Которые под шумок имитировали ограбление, чтобы не платить по счетам, и постарались подставить Карла XII. О нас в этой связи — ни слова. Я допускаю, что кто-то, где-то тихо это обсуждает. Но… — развел руками Алексей.
— И вы с отцом хотите в этот раз взять больше?
— Существенно больше, — улыбнулся царевич.
— Но взять такие суммы и их вывези быстро нельзя. Поэтому нам ты и нужен. — добавил Петр. — Ты готов?
— Оставить европейцев без порток? — задумчиво переспросил Александр Данилович.
— Да.
— И уйти при этом безнаказанным?
— Да. Став при этом одним из самых богатых людей в мире.
— Вы могли бы и не спрашивать, — хохотнул он. — Что нужно сделать?
— Ты отправишься в Бремен-Ферден моим управляющим, — начал Петр Алексеевич. — Твоя задача на первом этапе этой комбинации создать красивую витрину для отвода глаз.
— Как?
— Город Ферден мы объявим порто-франко. То есть, городом, в котором разрешается свободная торговля без таможенных ограничений. Для чего также там придется создать товарную биржу.
— Рядом же голландцы.
— А у них разве есть такие порты? — удивился Алексей. — Таможенные пошлины составляют очень важную часть их бюджета. Да, национальные интересы для них важны, но соблазн будет очень велик. Во всяком случае в период правления в Англии Вильгельма Оранского многие голландские капитаны пользовались английскими портами для проведения торговых операций куда охотнее, чем голландскими. В том числе и из-за более выгодных условий.
— И Голландия будет на это закрывать глаза?
— Какое-то время — безусловно. — уверенно произнес Петр.
— Кроме того в самой Голландии единства нет. После ее объединения с Фландрией там натуральный ад. Ключевых игроков во внутренней политике стало сильно больше, а мест хлебных и вкусных не прибавилось. К тому же, Голландия была вынуждена отменить законы, дискредитирующие католиков. Поэтому в игру вступила еще и Римская католическая церковь, что только обостряет внутреннюю напряженность. В этом бедламе сейчас единства быть не может. Более того — довольно представительная часть их общества охотно ухватится за эту возможность получить денег для укрепления своего положения.
— Интересно… — задумчиво произнес Меншиков.
— Мутная водица. В ней можно много китов поймать, — согласился царевич.
— Или утонуть.
— Александр Данилович, мы верим в твои таланты. — с нажимом произнес Петр.
— Кроме порто-франко и биржи, — развивал тему Алексей, — нужно будет создать страховую компанию.
— А это еще что такое?
— Корабль отправляется в плавание. Компания оценивает риски, судно и товар. После чего назначает сумму выплаты владельцу корабля в случае гибели этой лоханки, если тот сделает страховой взнос. Например, сколько-то процентов от объявленной стоимости. Если корабль такой погибнет, то объявленную по нему цену и выплатит компания.
— А в чем резон? — удивился Меншиков. — Они же мухлевать будут.
— Для того руководство страховой компании и нужно. Если выяснится, что владелец мухлюет, то ему можно будет законно не выдавать страховую выплату. А корабли тех владельцев, у кого они часто гибнут, вообще не страховать. И так далее. Шалить обязательно будут. Это нормально. Но довольно быстро, если не потворствовать, подобное прекратится. Просто потому, что владельцем кораблей такие услуги будут крайне выгодны.
— А страховой компании?
— Она в любом случае — будет в прибытке. Если не станет рисковать, страхуя всякую муть. Только надежные рейсы. Только проверенных капитанов. Только честных судовладельцев. Если так поступать, то прибыли будут очень впечатляющими.
— Это, как я понимаю, все еще прикрытие?
— Да. Прибыльное, но прикрытие. Впрочем, это тоже еще не все. В самом Фердене нужно заняться созданием условий для траты денег.
— Магазины?
— Там нужно построить мануфактуру разврата, — многозначительно улыбнувшись, ответил царевич.
— Это как?
— В первую очередь это комплекс из гостиниц, борделей и казино. Все, разумеется, дорогое, элитное, для состоятельных, богатых или очень богатых людей. Портовых шлюх и прочее лучше в городе изжить, как и всякую уличную преступность. Или вывести в пригород, или загнать в определенные рамки, чтобы людям жить не мешали. Ферден должен превратиться в город-сказку. Все красиво, дорого, азартно, страстно. И деньги хочется тратить.
— Хм. А что такое казино?
— Казино — это игральный дом. Карты, кости, рулетка и прочее.
— Рулетка?
— Я тебе все подробно описал, — кивнул царевич на папку. — Там собраны сведения о всех самых ходовых играх в Европе. И что-то интересное из Азии. Тебе нужно будет все обмозговать и подумать, как оформить. Например, сделать одно казино в египетском стиле, второе в китайском и так далее. Для каждого свой набор игр, частью пересекающийся. Шлюх тоже нужно завести элитных. Как по внешним данным, так и по подготовке. Ну и с медицинским осмотром каждый день. Эпидемия сифилиса или еще какой гадости нам ни к чему.
— Ясно. — покивал Меншиков. — Сколько у меня будет времени, пока поборники морали до меня доберутся?
— Кто знает? — пожал плечами Алексей. — Тут тебе и карты в руки. Чем больше аристократов ты сможешь вовлечь в этот круговорот греха, тем лучше. Если крепко возьмешь их за жабры, то поборники морали ничего с тобой сделать не смогут вовсе. Эти игроки и развратники сами их тихо по углам станут в чувства приводить.
— Бордели и гостиницы это, как я полагаю, для удобства игры?
— Разумеется. А еще кафе и рестораны, магазины, прачечные и прочее, работающие круглосуточно и по высшему разряду. Чистые, ухоженные и хорошо освещенные улицы всю ночь на пролет. Да и вообще — нужно вкладываться в город — он должен превратиться в этакий островок сказки… очень развратной и соблазнительной сказки.
— Боюсь себе представить, сколько денег эти казино будут приносить… — покачал головой Александр Данилович. — А ведь это только витрина. Что же вы задумали?
— Банк.
— Просто банк? — удивился Меншиков.
— Для удобства местных расчетов ты утвердишь банк Фердена. Ни у кого это не вызовет никаких подозрений. А вот дальше…
Меншиков невольно скривился в усмешке, вспомнив тот день.
После завершения операции у Меншикова в банке России, учрежденным Джоном Ло, будет круглая сумма на счету. ОЧЕНЬ круглая. Под личные гарантии царя и наследника.
Рисково.
Но ни Петр, ни Алексей пока не были замечены в обмане своих. Да и Джон Ло сам по себе олицетворял однозначный пример того, что их словам можно верить. Впрочем, даже если что-то пойдет не так, Александр Данилович точно не видел себя в накладе. Потому что в процессе к его рукам должно было прилипнуть СТОЛЬКО, что как таковая гарантированная финансовая подушка от Петра и Алексея не сильно-то и требовалась.
Особняком, разумеется, шла разведка.
Ну а как без нее?
Все шлюхи в обязательном порядке — на службе. С гарантированным устройством после «выхода на пенсию» в тихом месте, где никто не знает об их прошлом. В России, разумеется. И крупной суммой в качестве приданного.
Да и сам по себе игорный бизнес — штука непростая. Там многие проигрываются в хлам. Что открывает просто невероятные возможности для вербовки…
Ну и торговля.
Ведь через Ферден пойдет огромный товарный поток, перехваченный из Голландии и иных стран. А это сведения, важные сведения, позволяющие в будущем в Москве принимать правильные решения…
Меншиков рассказывал, собравшимся в зале людям, о том, как славно они заживут. Рисуя в их воображении Нью-Васюки едва ли не планетарного масштаба.
Те слушали.
И чем больше слушали, тем сильнее загорались их глаза… менялись выражения лиц с обеспокоенных и испуганных на азартные, предвкушающие. А по помещению медленно, но уверенно стал распространяться запах денег.
Такой характерный.
Никто никогда его не мог описать. Но Александр Данилович, не хуже заправского сержанта Билко, чувствовал его всем своим нутром. И ощущения эти умудрялся как-то транслировать окружающим…
— ЧТО они сделали?! — удивился Леопольд.
— Выкинули нашего посланника из окна, отчего он насмерть разбился — ударился головой о камни мостовой. Его подручных зарезали. А особняк разграбили.
— Уму непостижимо! — воскликнул Иосиф.
— И что ответил дож?
— Они ищут виновных. Но пока кто это сотворил не ясно.
— Как это не ясно? — воскликнула Императрица.
— Нападающие были в масках. Их не опознали. А потом они скрылись среди ночи.
— А что в Венеции говорят? В злачных местах.
— Разное. Но среди прочего ходят слухи, что наш посланник хотел устроить переворот и подвести Венецию под вашу руку.
— Серьезно? — ахнул Иосиф. — А почему мы об этом ничего не знаем?
— К слову, дож был весьма холоден и сдержан в своих ответах.
— Вот значит, что они задумали… — задумчиво произнес Леопольд. — Ты сынок смотри и запоминай.
— Я весь внимание, — подался вперед Иосиф.
— Нас верно хотят в Италии связать. На один театр боевых действий у Франции и войск, и денег найдется в достатке. Драка там будет серьезной. В Венгрии пока тихо. Но это пока. Им много времени для восстания не нужно. Так что, если в Италии все пойдет не так, могут и их попытаться подключить.
— Отец, ты видишь все слишком мрачно.
— Мрачно? — усмехнулся Леопольд. — За столько лет я научился отделять зерна от плевел. Я дурно себя чувствую последнее время. В мои года — это очень плохая примета. Мыслю — с моей смертью начнется обострение. Ты-то, — кивнул он на сына, — в этих делах неопытен. С Людовиком тягаться не сможешь. И тебя постараются затянуть в войну в Италии, а тем временем постараться силами поляков и османов выбить русских из игры. Пока они нам выходят естественными союзниками. Но если нанести им серьезное поражение и отбросить от новых границ — и им станет не до нас.
— Может предупредить Петра?
— Можно, — согласился Леопольд. — Только он и так все знает. Слышал, что он бросился войска готовить во множестве со всем рвением? Думаешь, просто так?
— Но откуда он знает?
— Петр всеми своими делами показывает, что еще раньше нас узнал о готовящейся беде. Тут скорее нужно спрашивать — почему он это выяснил вперед нас.
— Может быть это совпадение?
— Петр одержим морем. Он победил. Пробившись и к Черному морю, и к Балтике. И с персами дружбу водит, укрепляя торговлю. Да Бремен-Ферден получил. Ему сейчас самое то — корабли строить. А он за солдат взялся. Да с таким рвением, что удивление берет. Нет, сынок. Таких совпадений не бывает.
— А как мы можем этому всему помешать?
— Если наши войска потерпят поражение в Италии — никак. И будь бдителен. Французы почти наверняка попытаются поднять восстание в Венгрии. Пойдут ли на это венгры? Вот вопрос. Но…
— Что?
— Но это то, что на поверхности. А вот дальше начинается гадание. Как Петр покажет себя в этой войне? Здесь все очень сложно. Нам его поражение не нужно, равно как и победа. Если он слишком укрепиться, то станет представлять угрозу уже для нас. Но если мы полезем с русскими бодаться, то можем сделать себе еще хуже. Ведь нам они нужны как союзники… Все очень непросто.
— Так может эта заварушка — не для сдерживания России? А чтобы поссорить нас?
— Сынок, одно второму ничуть не противоречит. Людовик — очень опытный игрок. В 1654–1667 года Россия один на один разгромила Речь Посполитую. Просто разнесла в пыль ее армии, которые с тех пор не улучшились. И только из-за избыточных амбиций их правителя, что жаждал разделить Речь Посполитую и стать Великим князем Литовским, война затянулась более чем на десять лет. И закончилась для России весьма скромными успехами. Как пойдет в этот раз я не знаю. Но все говорит о том, что войска именно поляков и литвинов русские разгромят. Причем быстро. После чего завязнут в переговорах. Скованные там. С юга же на них будут надвигаться османы, оттягивая силы уже на себя. Как оно все сложится — не знаю. Но и развал Речи Посполитой нам не нужен. Все очень сложно… эта война нам вообще не нужна. И если получиться ее избежать — ее нужно избежать.
— В наших интересах, чтобы по итогам войны все разошлись без приобретений территориальных. Я правильно тебя понял, отец?
— Правильно. Хотя я не уверен, что это возможно. Французам же нужно очевидно нечто иное. Чтобы русские либо усилились чрезмерно, либо ослабли. В первом случае мы можем оказаться в еще более опасной ситуации чем сейчас. Все-таки Речь Посполитая — это хаос. А османы — бардак. И в принципе, опираясь на крепости, мы в состоянии сдерживать их относительно малыми силами. А вот Россия… она показывает себя не хуже шведов. И ее амбиции подкреплены хорошей армией, растущим порядком внутри страны и толковыми правителями… В этом и беда. Она нам нужна. И ее дружба с Персией. Но если этот медвежонок станет большим медведем — с ним придется считаться. И с его аппетитами.
— А это нам совсем не нужно. — медленно произнес Иосиф. — Тем более зная и дружбе русских с протестантами.
— Вот именно… — кивнул Леопольд.
— Задачка…
— На то и расчет. — тяжело вздохнув, произнес отец. — Если нас не связывать войной в Италии, мы сможем вмешаться и предотвратить эту заварушку на востоке. Что в наших интересах. Но… — развел руками Император.
— А мы не можем отмахнуться от итальянских проблем?
— Тогда, весьма вероятно, мы потеряем Миланское герцогство. А то и Неаполитанское королевство. Очень полезные и нужные земли. Нас заставляют выбирать между двух зол…
В тоже самое время в Эдинбурге…
— Ваше величество, у меня плохие новости.
— Плохие? Георг преставился, и моя сестра собралась замуж за нового штатгальтера Голландии? — раздраженно спросил Джеймс Стюарт.
— Не настолько плохие, сир.
— Тогда что?
— Мне стало известно, что в Англию вернулось много людей, живших в Москве. И видевших то, как Петр преобразует свою армию. И теперь ваша сестра занялась укреплением своих полков по русскому образцу.
— Я слышал эти слухи.
— Увы, сир, это не только слухи. Анна перевела два полка драгун на службу уланами. Они в таком бое не опытны. Но года два-три и научатся. Говорят, что даже специальное поле для упражнений им выделили. Да и остальных начали обучать конной сшибке.
— Если ее волнует только кавалерия, это не страшно.
— Ее волнует все, сир. Кавалерия, пехота, артиллерия. Они все пытаются скопировать с русского образца. Говорят, что даже мундиры стали шить по их подобию с этими их странными войлочными шапками.
— А это еще зачем?
— Говорят, что они недурно защищают от рубящих ударов. Хотя так ли это мне достоверно не известно. Главное то, что королева Анна очень серьезно взялась за армию.
— Зачем? Той армии, что у нее сейчас есть, вполне достаточно чтобы не дать нашим войскам завоевать Англию.
— Вероятно она планирует завоевать Шотландию. А потом и Ирландию. А вмешаются ли вовремя французы — вопрос. Они ведь вас обманули.
— Французы… — скривился Джеймс Стюарт.
В Версале Людовик ему обещал одно. И поначалу даже казалось, что он был искренен. Но когда Джеймс высадился в Шотландии, все пошло наперекосяк. А потом еще и выяснилось, что французы оказывали помощь его сестре, дабы она сохранила за собой Англию.
— Мерзавец… — процедил король Шотландии и Ирландии. — Тварь лицемерная…
— Мне шепнули, что в Версали равно не хотят, как завоевания вами Англии, так и победы ваше сестры. Так что, если все будет складываться плохо, Людовик окажет нам помощь. Но стоит ли доверять этим словам?
— Если все будет складываться плохо, Людовик вряд ли успеет ее оказать. — процедил Джеймс Стюарт. — Шотландия маленькая. И разгромив нас в генеральном сражении, английская армия ее быстро займет. Исключая хайленд. Но горцы вряд ли что-то смогут ей противопоставить. Ирландия же без Шотландии долго не продержится. Особенно если моя сестра серьезно взялась за армию.
— Может нам тем же заняться? — спросил один из лордов, присутствующий при этом докладе. — В конце концов отцом русских реформ был Патрик Гордон — наш соотечественник. Верный католик. И мы можем попробовать, по примеру англичан, отозвать из России понимающих в этом людей?
— А они поедут?
— А почему нет? Все не поедут. Но кто-то откликнется.
— Может напрямую обратится к Петру за помощью?
— Он слишком любит протестантов, — отмахнулся Джеймс Стюарт.
— А его сын и наследник — нет. Да и Патрик Гордон, будучи католиком, являлся ближайшим сподвижником Петра. Так что, любовь его к протестантам не такая уж и безусловная. Вполне возможно поблизости имелись только они.
— И что мы можем предложить Петру?
— Какую-нибудь колонию. Ходят слухи, что он ищет способ обрести колонии для своей державы. А для нас английские колонии — обременение. У нас просто нет ни флота, ни товаров для торговли с ними.
— Как будто у русских есть.
— Товары, говорят, у русских уже есть. А флот они строят. И покупают. В Голландии купили уже десять крупных флейтов и три линейных корабля. И возят из устья Невы да Нарвы товары свои в Бремен-Ферден. Без посредничества третьих стран.
— Это капля в море… — покачал головой король.
— Да. И для поддержания связи с колониями этого совершенно недостаточно. Но если Петр ищет колонии, значит мы можем ему их предложить. Не все. Одну-две. Но если в унисон со сделкой по колониям, удастся выдать вашу сестру замуж за наследника России, то, вероятно, мы получим куда большую поддержку.
— Вы хотите, чтобы моя сестра отказалась от христианства?! — в раздражении воскликнул Джеймс.
— Православные — раскольники. Они отказались признавать власть Папы. В остальном они те же христиане, что и католики. Во всяком случае отличия несущественны. В отличие от этих еретиков — протестантов. — заметил архиепископ.
— К тому же, — добавил другой лорд, — это можно подать как самопожертвование ради Шотландии и Ирландии. Народ это поймет.
— А Святой престол? — возразил Стюарт. — Наши дыры в казне только им и затыкаются. Если бы не помощь деньгами со стороны Рима, то… даже не представляю, чтобы нас ждало. Возможно моей сестре и не потребовалось бы так серьезно улучшать армию.
— Святой престол поддержит это дело, — уверенно произнес архиепископ. — Переход в православие хоть и грех, но в сложившейся ситуации жертвенный, а потому и не грех вовсе. Потому что таким шагом ваша сестра спасет многих честных католиков…
Джеймс Стюарт остановился у окна.
Задумчивый.
Анну он понимал прекрасно. Англия… их старая-добрая Англия переживала очень тяжелые времена.
Откол Ирландии и запрет на продажу продовольствия из нее в Англию, поставили ее на грань голода. Люди массово повалили из городов в село. Где пастбища стали распахивать под поля с посевами. Лендлорды, конечно, этого не желали. Но альтернативой был голодный бунт. Большой. Страшный. Тотальный. Из-за чего выбора у них по сути и не было.
Этот маневр населения привел к тому, что поголовье овец резко уменьшилось. А вместе с тем и кардинально сократилось производство шерсти. С одной стороны, а с другой — города опустели. Равно как и мануфактуры. Отчего многие производства встали.
Англия перестала производить массово дешевое и качественное сукно. И прочие ремесленные товары. А это, в свою очередь, ударило по «треугольной торговли».
Ведь как раньше было?
Английские корабли загружались дешевыми ремесленными товарами на островах и шли в Африку. Там обменивали их на рабов и везли оных в Новых свет. Меняя уже там на ценные колониальные товары: сахар, кофе, специи и прочее. Их привозили в Европу. Продавали. На вырученные деньги покупали дешевые ремесленные товары… и по новой…
Один такой рейс приносил прибыль от 200 до 300 процентов. В среднем. Поэтому все, кто мог, активно участвовал в этой гонке. Благодаря которой в Англию поступал полноводная река денег.
Другие страны тоже так хотели, но у них не было дешевых ремесленных товаров в достатке. Отчего прибыль выходила не такой впечатляющей. Поэтому испанцы, французы, португальцы и голландцы занимались больше другими делами. Да, рабами они тоже торговали. Но на каждые десять английских кораблей, вовлеченных в это дело, остальные страны выставляли едва три-четыре вместе взятые.
Теперь в Англии не стало дешевых ремесленных товаров. И «треугольная торговля» резко захирела. А вместе с ней и поступление денег в страну.
И это — только один аспект.
Ситуация выглядела настолько печально, что, если ничего не предпринимать, то лет через десять-двадцать у Англии почти не останется флота. Он просто сгниет. А на перестройку денег не будет. В посреднической же торговле пока доминировали голландцы, с которыми Англия в текущем своем состоянии не могла сходиться войной. То есть, вклиниться было некуда. Из-за чего у Анны Стюарт просто не оставалось выбора. Ей требовалось любой ценой уничтожать независимость Шотландии и, прежде всего, Ирландии. Чтобы вновь загнать селян на мануфактуры, а пашни обратить в пастбища.
В принципе Джеймс мог немного снизить накал ситуации, начав поставки еды из Ирландии в Англию. Но критически это ничего не меняло. Так-то англичане ирландцев по сути грабили, получая еду за бесценок. Если же ее продавать, то еда не окажется достаточно дешевой, чтобы крестьяне смогли выживать на те смешные зарплаты мануфактур. Если же их поднимать, то ремесленные товары уже не будут дешевыми…
Да и ирландцы с шотландцами такого не одобрят. Они готовы продавать еду кому угодно, кроме англичан. И такой маневр подорвет позиции Джеймса. Сейчас за него горой народные массы. Из-за чего высшая аристократия, более лабильная и подвижная, вынуждена в свою очередь оказывать ему поддержку. А после такой выходки трон под ним, без всякого сомнения, зашатается…
— Ситуация. — медленно произнес Джеймс.
— Вы переживаете о своей сестре? — спросил архиепископ.
— О ее душе, отказ от католичества это верный путь в ад… да и отдавать ее этому русскому варвару…
— Говорят, что этот варвар — один из самых образованных людей в Европе. В научных журналах опубликованы его статьи с изобретениями. А про его рецепты приготовления кофе судачит вся Европа.
— А душа?
— Если Папа напишет вам письмо, в котором гарантирует душеспасение вашей сестры, пошедшей на такую жертву ради честных католиков, вас это удовлетворит?
— Без всякого сомнения. — кивнул Джеймс. — Слово Папы для меня высший авторитет в делах духовных.
Архиепископ торжественно кивнул, принимая ответ.
— А вам, сир, — произнес один из лордов, — было бы славно попытать счастье в сватовстве к Софии Гедвиге Датской.
— Она же старше меня.
— Не сильно. Но это позволит нейтрализовать союз вашей сестры с принцем Георгом Датским. У датчан сильный флот.
— Да, но почему они окажут помощь мне, а не Анне?
— Потому что вы можете предложить им выкупить Оркнейские и Шетландские острова, на которые претендует Фредерик IV как король Дании и Норвегии. А ваша сестра — нет. Кроме того, вы можете предложить им выкупить одну из колоний.
— Мне не хотелось бы терять все колонии. Да и острова…
— Главное — не потерять Шотландию и Ирландию, сир. Колонии мы удовлетворить все равно не сможем. А потому их у нас довольно скоро отнимут. Так что их продажа — лишь попытку выручить деньги на продаже горящего дома. Что вы так на меня смотрите? Дешевых ремесленных товаров у нас просто нет в достатке и взять их неоткуда. Из-за чего утрата колонии дело решенное. Пять лет? Десять? Сколько они протянут без метрополии? Да и переселять туда некого. Ирландия опустошена англичанами и долго будет оправляться, да и в Шотландии с населением все скудно. А острова на севере… эти голые скалы? Нам сейчас не до них.
— Даже если продадим Дании эти острова и одну или две колонии, то вряд ли получим ее поддержку на долгое время.
— А нам надолго и не нужно. — улыбнулся архиепископ. — Десять-двадцать лет и английского флота не будет. Сгниет, а его остатки задавят голландцы с датчанами. При этом английские заводчики разорятся, а их работники разбегутся и перемрут на сельских работах, к которым совсем не привычны. Города запустеют. А сама Англия погрузится в пучину внутренних проблем. Им станет не до нас. Особенно если и мы сами не станем сидеть без дела.
— Эх… — тяжело вздохнул Джеймс Стюарт. — Может как-то обойтись без России?
— Русские продали в Мекленбург пятнадцать тысяч новых хороших мушкетов. Дешевле голландцев. И нам могут тоже продать. И не только их. И своих людей прислать для обучения нашей армии. — произнес архиепископ. — Франция показала свою сущность. И в угоду сиюминутным интересам поступилась католичеством. Серьезную помощь она нам не окажет. Габсбурги тоже. У них в ближайшее время будут большие проблемы.
— А у России не будет?
— Будут. И очень серьезные. Но они с ними справятся. Да и помощь вам их вряд ли обременит.
— Грядет что-то серьезное? — напрягся Джеймс.
— Я пока не уполномочен об этом говорить. Да и рано.
— Людовик что-то задумал новое?
Архиепископ лишь развел руками и загадочно улыбнулся. Отчего король Джеймс нервно хмыкнул. И продолжил выхаживать по помещению, обдумывая ситуацию…
Тем временем в Стокгольме вело весьма продуктивные переговоры российское посольство…
Голод, который предрекал Петр, не только сбылся, но и обрел куда более масштабные, уродливые черты. Перекинувшись из Финляндии в собственно Швецию, и ударив там по городскому населению.
Отношения при этом с Данией, Мекленбургом, Саксонией и особенно Голландией у шведов были аховые. Из-за чего купить на внешних рынках не хватающее продовольствие им было крайне сложно. Тупо не продавали. Только за двойную цену. А учитывая дыру в казне, Стокгольм и по обычной не сильно то мог много чего приобрести. Ведь на казне висел долг. Где-то порядка миллиона талеров внутренний — и столько же — внешний. Что составляло три ее годовых дохода. Довоенных. Сейчас же… сложно было даже представить. А где долг, там и проценты…
Кризис нарастал.
Зимний голод должен был перерасти в еще более ужасный вариант после посевной. На нее же требовались семена и рабочие руки. А руки оказались ослаблены. С семенами же… их изъятие грозило превратить весну и начало лето в натуральную катастрофу.
Но это только одна плоскость беды.
Шведы отчетливо видели, как готовятся их соседи. В первую очередь датчане и мекленбуржцы, которые облизывались на Сконе и Померанию. Саксония пострадала от минувшей войны сильнее всего. Там зимовал основной корпус армии Карла XII. А потому разграбили ее весьма основательно, порушив многие мануфактуры. Из-за чего она сидела тихо. Дергаться было не чем. А вот король Пруссии зашевелился. Не понятно зачем и почему. Но в любом случае это ничего хорошего не сулило.
В Стокгольме все отчетливее ощущали наступающий конец.
Полевая армия державы была уничтожена.
Вооружений нет.
Закупать не на что и не у кого.
При этом в стране финансовый кризис из-за долгов, голод и… в общем все шло к тому, что путь независимости Швеции должен был завершиться. Именно независимости. Потому как датское вторжение в Сконе отражать было нечем. Из чего следовало вполне закономерное последствие — поход датчан на Стокгольм, который также некому защищать…
И тут, на этом фоне, появляются русские. И предлагают купить у шведов три провинции: Карелен с Выборгом, Эстляндию с Ревелем и Лифляндию с Ригой.
За звонкую живую монету.
Король был сразу и резко против.
Уступать какие-то земли ему совершенно не хотелось. Тем более такие, из-за которых русские бы получали надежный выход в Балтийское море. Но Риксдаг оказался неумолим, натурально сломав об коленку нового шведского короля с его предпочтениями.
Ведь для Швеции это предложение выглядело спасением. Не просто спасательным кругом, а натуральной шлюпкой с запасами еды, воды и теплой, сухой одежды. В том числе и потому, что после коротких переговоров русские согласились часть оплаты дать оружием, а часть зерном. И то, и другое требовалось намного больше денег. Отчаянно нужно. Уже вчера. И много…
За полностью разоренную Эстляндию и Лифляндию русские предложили полмиллиона рублей. И это было много, потому что там ничего не оставалось. А пустая земля без людей есть обременение. Тем более, что оставшиеся и выживающие города на побережье требовалось как-то снабжать продовольствием.
За Карелен еще столько же. Так как там ситуация мало отличалась от Эстляндии и Лифляндии. Да, земля не сильно разорена, но там и без того людей почти не жило.
На выходе получился всего миллион. Из которого две трети шло товарами.
Мало.
Слишком мало.
Им бы хотя бы часть внешних долгов перед Францией закрыть. С внутренними займами как-то можно порешать, а вот с внешними, да еще взятыми у такой опасной страны. Поэтому шведы предложили сверху Моонзундский архипелаг и провинцию Саво еще за 1 миллион рублей. Чтобы можно было закрыть внешний долг, остановить голод и начать хоть что-то делать с армией…
У России деньги были.
Предложение в целом выглядело приемлемым. Да и полномочия у послов имелись весьма широкие. Так что договор подписали. А Риксдаг тут же его и ратифицировал 98 процентом голосов. То есть, по сути, единогласно.
— Вы зря, ваше величество, дуетесь, — осторожно произнес русский посол во время личной аудиенции. — Карл XII был великим воином. И погиб, как воину и подобает — в бою. Да не при бегстве, а с честью. Наши страны вообще честно дрались.
— К чему вы мне это говорите?
— К тому, что мы с уважением относимся к Швеции. Да, в этой войне наши интересы разошлись. Но Россия получила то, к чему стремилась. Нам более не требуется. А Швецию мы хотим видеть в друзьях и союзниках.
— Боюсь, что это будет непросто, — хмуро покачал головой король. — Вы воспользовались нашей слабостью и забрали наши земли за бесценок.
— Спасая вас от еще большей беды.
Фридрих промолчал.
— Если вам угодно, то в течение года-двух начнется новая война. К этому все идет.
— Кто с кем будет воевать?
— Россия с Речью Посполитой. И, памятуя о делах Карла X, наш государь мыслит загодя сговориться. Швеция пострадала. И он считает, что будет справедливым отдать вам польское побережье. А если осилите, то и всю малую Польшу.
— Вот как? — усмехнулся король. — Какая щедрость! Жаловать шкуру не убитого медведя… давненько я такого не встречал.
— Речь Посполитая отнюдь не медведь. И она уже многих утомила. Из-за чего последнее время ходят упорные слухи об ее предстоящем разделе. И мой государь хотел бы видеть Швецию среди тех стран, которые смогли себе урвать вкусный кусочек. Чтобы смягчить горечь утраты. Поэтому, среди прочего, он и пошел вам навстречу. Он уважает храбрость шведского солдата. И считает, что он честно дрался. Можете мне не верит, но он часто говорит об отчаянном мужестве шведов. И о том, что Швеция достойна большего. Во всяком случае не того ужаса, в который ее вогнала политика Франции…
Возничий мерно покачивался, сидя на тряпках, кинутых поверх товара.
Телега поскрипывала, убаюкивая.
А лошадь медленно переступала, прокручивая под ногами Смоленскую дорогу. Новую…
В 1699 году Алексей уговорил отца начать строить дорогу от Новгорода до Воронежа, через Москву. Под что сначала развернул одну компанию, а потом еще три. Преобразовав их в итоге в строительные полки. К весне 1705 года таких полков уже насчитывалась дюжина. И надо сказать — желающих туда попасть хватало — на каждое место обычно шел конкурс. Во всяком случае — в рядовые.
Простой крестьянин, отошедший от помещика на заработки, или любой иной мог записаться в такой полк. Заключив годовой контракт. Который подразумевал оклад в 20 копеек в месяц, а также одежду, обувь и кормление за казенный счет. То есть, по окончанию года, ему выдавали 2 рубля 40 копеек на руки. И он был волен либо продлить контракт, либо идти куда пожелает.
Для большинства бедняков — прекрасные условия. Тем более, что воевать не нужно. А уж после того, как пошли слухи о добром кормлении и ответственном отношении к одежде с обувью — и подавно.
Для казны вся эта история с дюжиной строительных полков обходилась в двести сорок тысяч рублей. Ежегодно. На содержание.
Много.
И весьма.
Однако пока деньги в казне на это имелись. Строго говоря через эти полки Алексей и вливал честно добытые у европейцев деньги. В создание инфраструктуры, которая должна была аукнуться позже. Отразившись самым благодатным образом на экономическом развитии державы.
Не только через них. Но так или иначе — с 1699 года в России непрерывно строились дороги. Стандартные шоссированные дороги с твердым покрытием из утрамбованной щебенки по насыпи. С мостами и водоотводными канавами.
Сначала к 1702 году проложили дорогу из Новгорода в Воронеж, через Тверь, Москву и Тулу. А теперь вот — достраивали до Смоленска от Москвы. И вели работы над созданием северных дорог — от Новгорода до Нарвы, Пскова и Павлограда. Ну и от Москвы к Владимиру тянули. К весне 1705 года уже было возведено около двух тысяч километров шоссированных дорог с твердым покрытием. Конечно, в глазах царевича это выглядело каплей в море. Но он не отчаивался. Ведь еще шесть лет назад их не имелось вовсе.
Параллельно эти строительные полки вели работы по копанию обводного канала в Ладожском озере — от Невы до Волхова. Занимались обустройством мощных рельсовых волок. И прочим… А отдельный специальный стройбат трудился над подрывом порогов на Волхове и Неве[9]…
Купец окрикнул возничего. Грозно. Матерно.
— А?! — очнулся тот, задремав.
— Что акаешь? Я тебе сейчас по спине оглоблей акну — сразу сон рукой снимет!
— Так я это…
— Что это?! Чуть в канаву подводу не утянул! Скотина!
Тот повинился.
И купец, что путешествовал верхом, для проформа легонько ударил нагайкой возничего, после чего поехал дальше, осматривая свой караван в десяток телег.
На них находились весьма дивные вещи. Во всяком случае никто ранее вот так не возил на продажу подобное. А именно мерные линейки, гири и прочее, закупленное в плате мер и весов… Пока еще не обязательные. Но в царском указе было явно сказано — через пару лет — все сношения с государевыми людьми только в новых мерах будут. А еще через два года — всякие вновь заключаемые сделки в иных мерах окажутся не действительные. Так что, купец пытался подсуетиться. И решил немного «погреть руки» на возникшем вокруг этого указа ажиотаже. Хорошо в Москве был, когда услышал. И сразу побежал — покупать…
Алексей давненько хотел ввести метрическую систему. Но не мог. Вывести метр не представлялось какой-либо сложностью. Беда была в обосновании. Если бы он был царем — мог бы поиграть в самодура. А так подобные вещи требовалось продавливать через убеждение. Для чего он нуждался в аргументах.
Весомых аргументах.
Это с одной стороны. А с другой находился дюйм. Простой английский дюйм, который Алексей активно использовал и вводил в практику. Просто потому, что все те местные меры, с которыми ему приходилось работать, он для себя переводил в метрическую систему. В которой и считал. А размер этого дюйма царевич твердо помнил с прошлой жизни…
Чтобы претендовать на хоть какую-то научность новой системы измерения, требовалось привязать базовую единицу к чему-то стабильному и независимому от частных желаний отдельных правителей. То есть, поступить также, как в свое время сделали с метром. Только отталкиваясь при этом от размерности дюйма.
Поиск шел долго.
Чтобы найти подходящий эталон Алексей завязал переписку с европейскими астрономами. Стараясь выведать у них какие-нибудь более-менее стандартные величины, связанные с Землей. Причем такие, в размерности которых они сходились если не все, то большинством.
А потом считал.
Долго и вдумчиво считал, пытаясь подобрать такой вариант, чтобы при делении на какое-нибудь круглое или красивое число получался бы дюйм. Ну хоть как-то. В конце концов, размерность метра именно так и была получена — путем подборки и подгонки желаемого результата к подходящему обоснованию. Вот и тут, путем долгого перебора, царевич с горем пополам нашел подходящий вариант. Им оказался радиус Земли, который, разделенный на 250 миллионов, как раз и давал дюйм. Приблизительно.
Чего хватало за глаза.
Во всяком случае на этом этапе становления СИ.
А дальше потомки уже уточнят. Благо, что корректуры, вероятно, требовались не такие уж и значимые.
Дюйм стал основой для длины, площади и объема. А кубический дюйм, заполненный дистиллированной водой, названный царевичем унцией, выступил основанием для единиц измерения массы[10].
Непривычно.
Для него.
Но это не так и важно.
Главное — получилось изобразить некое подобие СИ, то есть, взаимосвязанный комплекс. Во всяком случае на том уровне понимания, которое у Алексея имелось. Все-таки это не его профиль.
Систему кратных и долевых приставок, он, разумеется предложил. Все эти дека-, мега-, кило- и микродюймы. Но для простого народа это не годилось совершенно. Он давно убедился, что они жили в другой парадигме. Поэтому для их удобства он постарался изобразить что-то более привычное для них. Хотя, конечно, часть привычных мер несколько уплыла. Но ничего страшного в этом не было. Куда важнее сохранить порядок значений, а не их точную соотнесенность. Да и плавали они сами по себе, и без него, нередко в весьма широком диапазоне…
Дальше все оказалось достаточно просто.
Он пришел к Лейбницу. Тот разослал уже от своего имени письма по всем значимым ученым и университетам Европы. Собрал отзывы. В основном позитивные. Так как с идеей универсальной системы измерения в Европе возились уже давно. Она буквально витала в воздухе. Люди экспериментировали и пытались что-то подобное «родить» и без всякого царевича. Из-за чего он просто попал в струю. И уже с этой папочкой писем царевич отправился к отцу. Падкому, как он знал, до лести. Тем более такой. Ведь это выходило что? Правильно — общественное признание просвещенных европейцев.
И не просто признание.
Нет.
Куда больше.
Это выходило первым громким успехом Российской академии наук. Ведь царевич эту систему проводил именно как продукт коллективного научного творчества. Маленькой, слабой, молодой академии наук. Которая таким образом заявляла о себе.
А вместе с тем и престиж державы поднимала.
Так что Петр Алексеевич убедился легко. Легче Лейбница, хотя и тот не ломался, весьма увлекшись задумкой. А как убедился царь-государь, так сразу же, с присущей ему энергией и решительностью бросился все это претворять в жизнь. Благо каких-то значимых затрат и усилий не требовалось, за исключением политической воли. Пришло даже постараться, чтобы царь дров не наломал и вводил всю эту конструкцию не разом, а с переходным периодом.
Создали палату мер и весов.
Выпустили царский указ и сопроводительную брошюру с разъяснениями.
И вот такие купцы потихоньку потянулись в разные уголки державы, развозя мерные линейки да гири. Пока самые ходовые. А небольшое подразделение палаты, в котором работали ювелиры, занялось изготовлением так называемых «аптечных» и «ювелирных» наборов. Первые имели гирьки из платины, которая в Европа продавалась, хоть и в небольшом объеме. Да еще и стоила копейки, так как никому даром не нужна была[11]. А с ювелирными наборами… здесь по техническому заданию царевича пытались изобразить что-то в духе микрометра и штангенциркуля.
С ходовыми мерами понятно. Они требовались всем. Закон то выглядел бесхитростно. Надо и все. Поэтому Алексей старался их продавать подешевле. Чуть выше себестоимости. И делать массово. А вот с ювелирными и аптечными наборами он хотел знатно погреть руки. В Европе таких никто и ни делал. И каждый специалист, который нуждался в высокой точности измерений, крутился сам. И далеко не всегда у него что-то адекватное получалось.
А тут — вот.
Маленькие пеналы, внутри которых сразу все потребное.
Стоили они, правда, астрономически. Но это было не важно в глазах местных. Альтернативы то не наблюдалось.
Так, в аптечных наборах имелись крошечные крупинки платины весом в карат, который в этой системе составлял сотую долю новой унции. То есть, 0,1638 грамма[12]. Кроме того, там располагались гирьки номиналом в гран, грамм и золотник, составлявшие, соответственно пятидесятую, десятую и четвертую долю унции. Ну и сами унции.
Причем, что примечательно, высокая цена набора диктовалась его высокой точностью. Каждый набор не только проверялся собственными силами через сравнение гирек, но и перекрестно — с другим, произвольным. Для чего царевич платину и применил, как весьма стабильный материал.
Микрометр измерял с точностью до мила — тысячной доли дюйма в 0,0254 мм. Так что, с его точностью можно было «ловить сотки». Условно. Четвертинки соток, если быть точным. Штангенциркуль же имел возможность делать замеры с точностью до сотой доли дюйма — точки в 0,254 мм.
Такие измерительные инструменты в 1705 году казались сказкой. Во всяком случае, если они носили характер не штучных изделий для частных нужд, а были хоть сколь-либо регулярным товаром. Как несложно догадаться у палаты мер и весов сразу же набрались заказы на них. На два года вперед. Даже несмотря на чрезвычайно высокую цену и тот факт, что их пока еще не продавали — лишь анонсировали…
Тем временем караван купца достиг села, что стояло у дороги. И застал там увлекательную сценку.
Агитаторы пытались агитировать.
Это было так любопытно, что он даже решил остановиться тут на отдых. В конце концов он это впервые видел…
Вон — один такой деятель взобрался на фургон и вещал. Окруженный толпой крестьян. Рассказывал о том, как государь Петр Алексеевич желает облегчить жизнь простого люда. Изменить налоги.
Да как!
Отменить старые все. Вообще все. И вместо них ввести новые, простые и понятные. Но главное — небольшие. Простота же их и прозрачность должна была пресечь на корню всякий мухлеж со стороны сборщиков.
Пел как соловей!
Рассказывая о том, что надобно только переписаться. Чтобы царь-государь знал сколько у него людей. А потому ведал сбором. И лишку не брал. А ежели какие сборщики шалить станут, так челобитные крестьяне смогут подавать. Через старосту своего. Районного. Дабы пресекать такие проказы. Ну и про то, как Петр спасать крестьян своих будет в голодные годы. Но тут, опять же, знать надо — где и сколько людей живет. Всех. От мало до велика.
Люди сомневались.
— Неужто учинив такое он обманывать вас думает?! — вещал агитатор.
— Сумлеваемся мы.
— Петр Алексеевич ведает, как вас обманывают сборщики! Они и вас, и его, собаки, вокруг носа водят. Да только как их поймать?..
Кое кто из крестьян на агитатора посматривал недобро. И было видно, если бы не несколько солдат в сопровождении, ждали бы его побои. Или еще что похуже. Да только супротив вооруженных людей они не решались.
В том, что сборщики налогов люди нехорошие — сомнений ни у кого не имелось. А вот в том, что царь не попытается с них, с крестьян, три шкуры содрать — очень даже.
Агитатор же продолжал.
Рассказывал о том, что Петр Алексеевич уже барщину отменил. Чем многим жизнь облегчил. И ныне никто из дворян или иных не в силах простой люд заставить работать на себя. Да еще и отрывая в самый неурочный час посевной или жатвы от своих наделов.
— Брешешь ты! — рявкнул наконец один из недовольных.
— Собака брешет! А я говорю! — ответил ему агитатор. — Царскую волю разъясняю.
— Так ты езжай в соседнее село. Там помещик своих до сих пор на поля гоняет! Вот и вся царская воля!
— То не царская воля! То преступник! — не унимался агитатор. — Верно он говорит? — спросил он, уже обращаясь к остальным селянам.
— Верно! Верно! — стало доносится со всех концов.
— Так давайте челобитную составим! Я ее в канцелярию от вашего имени подам. Вот вам крест подам! — широко перекрестился агитатор. — Царевич Алексей Петрович проверит.
— Что ему до нас?
— Он порядок превыше всего ставит! Государь издал указ? Издал. Значит исполнять надо. Вы — люди темные. Потому я к вам и прислан. Донести слова государя. Рассказать все. Просветить. А то — помещик! Он знать обязан. И ежели зная творит злодейство, то будет наказан!
По толпе прошел ропот.
Разные эмоции выражали люди.
Помещик не их. Но коли выяснится, что они на него донесли, он может и до них добраться. Боязно.
— А вы не робейте! Алексей Петрович всяких нарушителей вот как держит! — сжал агитатор кулак.
Молчание.
— Фома, — произнес агитатор. — Бери бумагу и пиши. В селе… хм… каком? — спросил он у крестьян.
Те ответили.
Мал по малу разговорились.
Рассказали подробно.
И с их слов записали.
Все что знали.
Фома закончил. Протянул агитатору листок.
Тот достал кожаную папку на завязках. И перед тем, как эту бумажку туда положить, достал оттуда целую кипу.
— Вон! Смотрите сколько жалоб везу! Нет устроения на Руси. Ну да государь и наследник его за то взялись! Со всем разберутся! Им бы только узнать.
Ему не поверили.
Так он стал доставать из этой кипы бумажки наугад и зачитывать. И оказалось, что на помещика того многие уже доносили. Не они первые. Да и о других проказах там писано. В том числе, что девок портили. Или расправы чинили на потеху своей душе.
— А довезешь? — крикнул один из тех хмурых.
— Даст Бог, довезу.
— А если помещик какой тебя перехватит?
— Для того мне солдаты и дадены. А если нас с солдатами перебьют, то о том царевичу точно станет известно. Он за нас перед государем отвечает. Так он теряться не станет. Лейб-кирасир своих пошлет. Ужо они-то порядок наведут. Слыхали о них?
— Слыхали… — ответило несколько крестьян. Робко. Видимо какие-то ужасы слышали.
— Все в железе. Лихие. И преданные престолу. Супротив них — любой помещик, что дите. В сопли сотрут. Так что не робейте! Справимся! Главное — вы сами не молчите. Говорите, коли что не так будет. Петр Алексеевич ведь государь не только над помещиками, но и над вами! Ему за вас пред Богом отвечать…
Сказал, а потом по новой стал их агитировать.
Чтобы не медлили. Старосту выбирали. Да переписывались честно. Дабы тот мог наверх подать списки. А по тем спискам и налоги собирать, и помощь в случае голода принимать.
— А ежели староста воровать станет? — крикнул кто-то из толпы.
— Вы же его сами выбираете. Озоровать начнет — сами ему челюсть набок и свернете. А потом скажите, что так и было. — хохотнул агитатор. — Ныне новая жизнь грядет! Про рай на земле говорить не буду. Ибо ложь. Но и государь, и наследник его мыслят голод извести на земле русской. От него убыток и разорение не только для вас, но и для всех честных людей. И в том их наша православная церковь всемерно поддерживает. И князья да бояре. Все. Окромя дураков да мерзавцев. Но с ними они, даст Бог, совладают…
— Дивно, — покачал головой купец. — До чего дожили.
— А не врет? — спросил возничий, кивнув на агитатора.
— А черт его знает? — пожал плечами купец.
Сам же задумался.
Голод…
Страшная вещь. Многие через него каждый год Богу душу отдают.
Цель его побороть благая.
И с позиции человеколюбия.
И не только.
Он ведь купец. Так что о выгоде своей пекся. А потому сразу прикинул, что ежели голод победить, то это ведь сколько сразу рабочих рук образуется. И все сеют, пашут, молотками машут. Трудятся.
О южных благостных землях, что пустовали без хлеборобов, купец знал. И не требовалось большого ума, чтобы смекнуть, куда все эти люди, спасшиеся от голода, отправятся. Тут ведь земель на всех не напасешься. А новые пашни — это новые хлеба. А значит еще больше людей. И товаров…
У купца от осознания масштаба задумки аж голова закружилась. И он невольно пошатнулся.
— Семен Фомич, дурно тебе? — спохватился возничий.
— Нет, пустое, — отмахнулся купец.
— Так кто же тогда ведает? Черта то не спросишь. — вернулся возничий к старому вопросу.
— А и не надо. Мыслю — дело доброе.
Один из крестьян на него скосился. Один из тех, кто был мрачен и особенно скептичен.
— Тебе то чего? — буркнул он. — Без тебя разберемся. Езжай своей дорогой.
— Погоди Фрол, — одернул его старик, а потом попытался пришлому гостю отповедь дать. — Ты купец человек не здешний. В наши дела не лезь.
— Так я и не лезу. Вам решать. — сразу дал попятную Семен Фомич. — Возничий мой спрашивал, ему и отвечаю.
— Ну коли так… а отчего мыслишь, что дело доброе?
— Так тут хитрость не великая. Ежели голод победить, то крестьян много больше станет. Вот сам и подумай, что выгоды больше даст — сейчас со ста крестьян по рублю драть или потом с тысячи да по полтине. Ведь и каждому крестьянину будет большое облегчение, и казне прибыток великий. Ну и нам, купцам, польза. Коли вас больше и легче живете, то и покупать всякое станете охотнее. Хоть платок, хоть еще что. Кругом польза.
Старик с этим Фролом переглянулись.
Что-то на пальцах посчитали.
Хмыкнули.
Но спорить не стали. И скептичность свою поубавили. Сильно поубавили. О южных благостных землях они тоже слышали. Как и о том, что степняков поприжали, а потому ныне там стало спокойнее…
Алексей едва не опоздал к важному событию — спуску корабля на воду.
В Москве.
Морского.
Дивно, странно, но только здесь, на небольшой, но неплохо оборудованной речной верфи была возможность для его постройки. Не вообще морского корабля, а этого, конкретного.
Именно здесь строили галеры, которые позже разбирали и собирали в Воронеже во время второго азовского похода. И с тех пор не прекращали работать, обеспечивая растущие потребности речного флота. Иногда даже изготавливая галеры для Черноморского, Каспийского и Балтийского флотов. В оригинальной истории все судостроительные дела в этих краях затухли очень быстро. Петр переносил их поближе к морям. Но… тут сказался фактор Алексея. Он сумел убедить отца не совершать поспешных решений. А потом еще и сам немало усилий приложил к развитию этой верфи.
Ну а что?
Удобно.
Все под рукой. И рабочих в достатке. Действительно большие корабли здесь не строили. А даже крупные, полноразмерные галеры не великая сложность перетащить волоками куда следует.
Более-менее крупных верфей покамест в России было немного. Эта — московская. В Новгороде еще. Но там строили типовые баркасы. Массово. Переправляя их в Волго-Камский бассейн среди прочего, так как спрос на них оказался удивительно большим на фоне растущей экономики. В Пскове наладили выпуск понтонных парков, ограниченно. Из Воронежа верфь перенесли в Азов. Но там пока мало что строили из-за удаленности. Почти все ее мощности уходили на ремонт Черноморского флота. Ведь в этом варианте истории за ним следили, а не просто «настрогали» для галочки, бросив гнить.
И собственно все.
Еще Алексей хотел открыть верфи в Нижнем Новгороде, Павлограде и Архангельске. Но то было дело ближайшего будущего. И пока действовало только эти. Московская же, благодаря стараниям Алексея, оказалась самой хорошо оснащенной и с наиболее компетентными работниками. Поэтому тут передовой корабль возводить и взялись.
Впрочем, все это было сейчас не важно.
Прогремел салют.
Петр Алексеевич самолично выбил первый стопор. Следом рабочие ударили по остальным. И корпус корабля плавно слез по направляющим в воду Москвы-реки. Кормой вперед. После чего царь торжественно вручил награду корабельному мастеру и остальным отличившимся.
Все как обычно.
За исключением пары деталей. Так, перед салютом применили «английское новшество» — супруга государя разбила бутылку дорогого вина о форштевень. По предложению сына.
Самая идея заключалась в том, чтобы женщина, разбивающая бутылку с вином, считалась крестной матерью корабля. И всего его экипажа. Принимая своего рода патронаж. А мужчина, начинающий спуск — крестным отцом. С теми же функциями. Поэтому люди на такую роль подбираться должны были влиятельные и состоятельные. В данном случае, зачиная традицию, ими стали царь с царицей.
Но это — первое новшество.
Второе заключалось в том, что после завершения награждения на корабль вносилась икона святого, в день которого корабль на воду и спускался. С тем, чтобы храниться на борту до самого конца службы. Выступая небесным покровителем.
Алексей, несмотря на свою реформаторскую деятельность, старался сохранять с патриархатом если не теплые, то деловые отношения. И углядев возможность, вполне охотно сделал определенный реверанс в сторону церкви. Ему это ничего не стоило, а им было приятно.
Хотя против названия кораблей в честь святых царевич решительно возражал…
— Как корабль назовешь, так он и поплывет! А все святые — мученики. Зачем нам корабль-мученик?
Петр с такой логикой согласился. И оформил в указ о правила спуска и наименования корабля. Чтобы все регламентировать и оформить. Так что сейчас, при большом скоплении народа, в Москве спускали не только принципиально новый тип корабля, но и по новым, дополненным обычаям.
Это была большая шхуна «Автоноя». Названная в честь одной из нереид. По задумке все корабли данной серии должны были носить имена этих мифологических сестер. Что также было новшеством.
Ее отличительной чертой был железный силовой набор и трехслойная обшивка дубом. Каждый слой не отличался особой толщиной, но укладывался с перекрытием швов предыдущего, с которым стягивался болтами, а промеж себя — скобами. Также между слоями обшивки лежала густая промазка особым составом с добавлением «парижской зелени» — ядовитой краски на основе мышьяка. Снаружи обшивка ниже ватерлинии промазывалась ей же.
Шхуны в 1705 году не были новинкой. Они с самого начала XVII века применялись Англией и Голландией[13]. Просто конкретно эта являлась весьма крупной — порядка тридцати метров в длину. Но большое удлинение корпуса, составляющее по ватерлинии пропорцию 1 к 7, и острые, агрессивные обводы, делали корабль достаточно легким. По оценкам царевича — полное водоизмещение снаряженного и груженого корабля должно было составить около 220 тонн.
Немного.
Но для первого корабля с железным силовым набором — достаточно.
По парусному вооружение корабль можно было отнести к марсельным гафельным двухмачтовым шхунам. Но в отличие от бытующих в те годы вариантов, здесь применялись достаточно высокие мачты и два яруса парусов. Позволивших существенно улучшить площадь парусов, по сравнению с обычными шхунами тех лет. Эту комбинацию Алексей смог получить на стенде НИИ Моря, подбирая варианты и тестируя их. Из-за чего на выходе родилось что-то в духе Балтиморского клипера.
Кроме парусов корабль нес и пять пар больших весел. При необходимости их могли просовывать в орудийные порты, откатив орудия и смонтировав уключины. Что позволяло кораблю дать ход на случай штиля или при необходимости маневра в ограниченном пространстве.
Вообще на шхуне было много новшеств. Большинство из которых, впрочем, скрывалось от людских глаз. Так, например, железный набор и довольно любопытная обшивка дополнялись водонепроницаемыми перегородками из лиственницы. Их ставили по шпангоутам, используя как дополнительные силовые элементы.
Еще одной деталью являлись крепления. Металлические крепления. Их было чрезвычайно много по здешним меркам. Да к ним в довесок еще и всякие приспособления, облегчающие оперирование парусами. Например, ручные лебедки.
Вооружение тоже не вписывалось в общую парадигму тех лет. На столь небольшом корабле стояла дюжина 6-дюймовых карронад[14]. По пять на борт. Оставшиеся две можно было перекатывать с кормы на бак по необходимости.
Лафеты применялись, отработанные на баркасах огневой поддержки. То есть, карронады на вполне привычных морских лафетах, этаких «пеньках» на четырех маленьких колесиках, ставились на направляющую. По которой они и откатывались при выстреле. Но не просто назад, а назад и вверх, поднимаясь по клину. Из-за чего импульс отдачи очень неплохо гасился. Что и позволило «впихнуть» на такой маленький корабль орудия столь серьезного калибра…
Корабль сполз в воду.
Успокоился.
И его канатами притянули к деревянному причалу.
Оставалось оснастить этот корабль рангоутом и такелажем. А потом переправить на Балтику, чтобы провести там полноценные, комплексные испытания…
— Эх… красив зараза… да маловат… — тяжело вздохнув, произнес царь. — Может надо было сразу линейный корабль строить? Галеас[15], конечно, дело хорошее, но.
— Отец, не спеши. Мы должны сначала понять, что идем правильным путем.
— Да брось, — махнул Петр Алексеевич рукой. — И так ясно, что все верно. Ты ведь не просто так это выдумал. Видел, там…
— А крепления? А конструкция? Все это надо проверить.
— И долго мы проверять будем? Сколько лет?
— Отец, спешить в таких делах не надо.
— Тебе легко говорить…
— Такие галеасы сами по себе нам очень пригодятся. Быстрые и сильно вооруженные. Они смогут и связь поддерживать, и с пиратами бороться, и с торговцами вражескими.
— Но не с флотом.
— Не с флотом, — согласился Алексей. — И в дальние рейсы такие маленькие корабли лучше не отправлять. Но если испытания покажут, что мы не ошиблись, построим увеличенную версию галеаса. Уже в ранге фрегата. Где-нибудь в тридцать тысяч пудов[16] или больше. Чтобы эти «собачки» уже смогли бегать далеко.
— Тридцать тысяч пудов… это же линейный корабль пятого ранга.
— И что? Толку с такого линейного корабля?
— Что значит «толку»? Это же «рабочая лошадка» флота, что у голландцев, что у англичан, что у французов.
— Хлипкий силовой набор, тонкая обшивка, слабое вооружение. Да к тому же и медленный. Он «рабочая лошадка» потому что дешев. А англичанам, голландцам и французам требуется затыкать дыры по очень многим направлениям. У нас таких задач не стоит. Поэтому нам такие «рабочие лошадки» не нужны. Вот такие галеасы закроют нишу ближнего радиуса. Их увеличенные версии — дальнего. А настоящие линейные корабли нужно строить мощными и крепкими. В 150 тысяч пудов. Хотя бы. А так лучше в 200–250[17].
— Ого! — присвистнул царь. — Эко ты замахнулся!
— Нам нужны настоящие, серьезные боевые корабли. С крепкой обшивкой, защищающей от всякой мелочи артиллерийский. С по настоящему мощной артиллерией. И хорошим парусным вооружением. Сила и мощь. Много их не потребуется. Даже одна эскадра из десятка таких мановаров[18] раскидает в несколько раз превосходящие силы «рабочих лошадок» любого флота.
— Ты уверен? — со явным скепсисом в голосе спросил Петр Алексеевич.
— Уверен отец. Это как раз тот случай, когда количество не может бить качество. При этом наши супостаты не смогут строить им конкурентов. Ведь без железного силового набора такой корабль будет откровенно хлипким.
— Ну… не знаю…
— А я знаю. Они пытались. Ничего хорошего не получилось. Железный набор — сила. Собственно, пока главной проблемой является для нас обшивка. Сколько проживет наша выдумка — не ясно. Эх… Заменить бы дуб на железо…
— Так утонет же. — удивился царь.
— Отчего же?
— Железо же. Сколько его надобно будет? Прорву! А оно тяжелое.
— А ты чугунок пустой в кадушку поставь. И посмотри.
— Хм…
— Я все уже посчитал и прикинул. Можно. И нужно. Только нам такую обшивку пока не потянуть. Там ведь не меньше дюйма толщина должна быть. И листы большие. И станки для изгибания таких махин. И приспособления, чтобы в них под заклепки дырки пробивать. И машинки для клепания. И… много чего. Мы пока просто не готовы к такому подвигу. Слишком много всего нужно сделать.
— А зачем их железом обшивать?
— Лет по тридцать-сорок, а то и полвека корабли станут жить. Без замены обшивки. А если своевременно делать ремонты и подкраску, то и того больше.
— Только они будут золотыми. Столько железа…
— Строительства каждого отдельного корабля — да, станет дороже. Но уйдет необходимость регулярно менять обшивку или строить новые, взамен слишком быстро сгнивших. В целом это окажется даже дешевле для казны, если смотреть в масштабе многих лет. Но чтобы такое сделать, нужно просто в десять-пятнадцать раз увеличить выпуск железа, по сравнению с нынешним. — пожал плечами Алексей. — Это решаемо, но нужно время.
— Решаемо… — покачал головой Петр Алексеевич.
— А представь, если мы поставим на такие корабли всего два пушечных дека. На нижнем расположим полноценные длинные пушки, допустим в восемь дюймов[19], а на верхнем — карронады того же калибра. Запас же водоизмещения пустим на укрепление бортов. Например, железными плитами хотя бы в три-четыре дюйма толщиной — чтобы пробить было очень сложно. И поставим паровую машину, дабы такой линейный корабль сохранял маневр даже потеряв все мачты… это же натуральный кракен выйдет, морское чудовище, способное крепко стоять под сосредоточенным огнем многих противников и громить врага… одного за другим. А эскадра таких? Эх… жаль, что до таких кораблей нам еще далеко.
Петр скосился на сына.
Молча.
И отчетливо заметив, что тот смотрит куда-то в никуда. Словно видит что-то только ему ведомое. Алексей же, выдержав паузу, добавил:
— Нам только нужно придумать зачем нам этот флот. Ты его жаждешь. Я тоже. А те, кто будут после нас? Все ведь похерят. Флоту цель нужна. Колонии.
— Мы же отправили уже экспедицию.
— Отправили. И затягивать не нужно. Колонии для флота нужны как воздух. Он без них зачахнет.
— А я-то грешным делом думал, что это у меня большие мечты, — задумчиво произнес царь. — А тут — вон оно как — большие железные корабли, колонии… Я о таком даже не мечтал.
— Отец, — повернулся к нему Алексей. — Россия при тебе шагнула в новый технологический уклад. А это принципиально новые возможности. Новый мир. Мы чудом обогнали Европу. Уже обогнали. Там только одна страна была на пороге этого перехода — Англия. Но у нее сейчас тяжелый кризис и есть все шансы из него не выбраться. Как там повернется — не важно, в любом случае она отброшена назад. Больше ни одна из держав Европа к этому переходу даже не приступила. Кое-кто может, но топчется на месте, живя другим. И сейчас нам нужно прикладывать все усилия, чтобы воспользоваться ситуацией… моментом. Сколько у нас лет — не знаю. Но мыслю — скоро они начнут шевелится…
— Но мы-то уже перешли, по твоим словам.
— Мы порог только переступили. Это первый шаг большого пути. Европейцы нас смогут легко обогнать. Оглянуться не успеем, как снова потребуются Великие посольства и учеба у европейцев. Во всем. А то и вообще — загонят нас под лавку, поставив в зависимость буквально от всего. Это, к сожалению, не так сложно.
— Я видел, чем живут в Европе. Ты нагнетаешь.
— Если они поймут, что теряют свое положение, то будут шевелиться. Обученных людей у них на порядки больше, как и ресурсов. Расстояния меньше, а значит лучше логистика. И… в общем — не нужно обманываться. Европа сейчас отстала. Но не сильно. И при желании быстро наверстает…
— Ты так в них веришь?
— Семь веков назад они представляли собой крайне убогое местечко. Бедный, грязный чулан Евразии. Сейчас — по сути своей центр мира.
— Семь веков, сынок. Это много.
— Ну так и мы не так далеко убежали. К тому же мир ускоряется. Сам видишь — нам потребовалось не так много времени для рывка.
— Но у нас есть ты и твое озарение.
— А если у них тоже такой же человек появится?
Петр задумался.
Чуть помедлив, царь возобновил беседу. Но уже детально. Ему стало интересно узнать о том, как его сын видит эти здоровенные железные корабли. Так что, сев в карету, они всю дорогу до патриаршего подворья увлеченно фантазировали. Пытаясь представить этот корабль будущего…
После 1698 года, когда высшее руководство церкви выступило достаточно неоднозначно, Петр хотел вообще упразднить патриаршество. Что он в оригинальной истории и сделал. Здесь же Алексей убедил отца поступить иначе.
Патриаршество сохранялось.
А вот хозяйственная часть церкви изрядно реформировалось. Она ведь являлась крупнейшим землевладельцем государства. Вторым после самого царя. С массой крепостных. А еще мастерские, солеварни и прочее. В комплексе это обеспечивало церкви экономическую независимость и делало важным актором внутренней политической борьбы. Из-за чего ее утягивало в банальный папизм, который проповедовал и продвигал Никон. Хотя началось все это намного раньше. Он ведь по сути только развивал идеи иосифлян, известных также как стяжатели, которые победили в конце XV — начале XVI веков в борьбе со своими оппонентами за счет союза с Софьей Палеолог и ее наследником.
Но вот грянул гром.
Петр поставил вопрос ребром. Или он вовсе упраздняет патриаршество, которое и в 1682, и в 1689, и в 1698 годах повело себя скверно. Или забирает большую часть жалованных земель, сохраняя в остальном церкви самостоятельность.
Выбор был хоть и неприятный, но несложный.
Так что, в 1700 году после почившего Адриана утвердили нового патриарха — Стефана Яворского. И, вместе с тем, забрали большую часть церковных земель и промыслов в казну. При монастырях же оставляли только то, что могли обрабатывать монахи и послушники своими силами. Из-за чего к 1705 году количество монастырей сократилось вдвое — с порядка 1200 до где-то 600. Через укрупнение за счет ресурсов закрываемых. И все шло к тому, что их количество уменьшится еще где-то вдвое.
Кроме того, была создана единая церковная казна, куда стекались все доходы церкви, включая пожертвования. С тем, чтобы их в дальнейшем распределять между приходами, дабы поддержать самые слабые, или еще как применить. Царь на эту казну не претендовал и не имел права брать из нее денег. Однако своего человека к ней приставил — для контроля. А то мало ли? Заодно он следил за церковным имуществом и за тем, как исполнялся запрет на принятие недвижимости через пожертвования или завещания.
Нехитрые меры.
Но они разом и весьма существенно увеличили прямые доходы казны. С одной стороны, а с другой поставили церковь в финансовую зависимость от царя. Ведь оставшихся у них ресурсов стало явно не хватать даже для «поддержания штанов». И они оказались вынуждены идти на поклон к царю. Что, в свою очередь, позволило получить достаточно надежный инструмент влияния. Чем царь и воспользовался, установив квалификационные и образовательные цензы для настоятелей.
И о чудо! Уже к 1705 году в европейской части России не осталось ни одного настоятеля, который бы не умел читать-писать-считать. Хотя до того встречались и не являлись редкость…
Что было только началом. Так-то Петр Алексеевич по совету сына требовал получения каждым настоятелем хорошего и комплексного образования. Прямо-таки университетского уровня. Понятно — такое быстро не получить. Но три семинарии церковь уже открыла и согласовав программу с царем, пригласила туда хороший преподавателей из Европы и отчасти — их иных патриархатов православных.
Что будет дальше? Сложно сказать. Пока, по крайней мере, она шевелилась…
Сейчас же Алексей ехал с отцом к патриарху для того, чтобы предложить еще один способ улучшения финансирования. И, как следствие, новую нагрузку.
Церкви должны были стать начальными школами.
Не все и не только, но многие.
Для чего их требовалось оснастить лавками, столами и прочим. Чтобы вне служб проводить занятия с местными детьми из общины и охочими взрослыми. Программа предельно усеченная, состояла всего из трех предметов: чтения, письма и счета.
Оснащение церквей за счет казны. Всякий расход, идущий на данное дело, тоже. Мел там или еще что. Ну и доплаты — за обучение. Сверх того, священники должны были ежегодно подавать списки учащихся с отметками об успехах и талантах. За каждый выявленный талант также доплачивали.
— Это не так просто сделать, — покачал головой патриарх.
— Священники не справятся?
— Как знать? — пожал он плечами. — Дело даже не в этом. Вот ты, Алексей Петрович, сказываешь о том, что надобно учить по единому образцу всех. По единому учебнику. А где мы его найдем? Их же десятки тысяч потребуется напечатать. Детям как-то надо учиться писать. Для сего требуется бумагу, чернила и перья изводить. Много. На доске или восковой дощечке, как ты сказывал, можно, но это не даст навыка письма практического. Чернилами ведь это совсем другое. Ты представляешь СКОЛЬКО это всего потребуется?
— А давай посчитаем. Прикинем — откуда и как добыть.
— И казна готова на такие траты? — поинтересовался патриарх, глянув на царя.
— Готова. Хотя пока ясности в понимании сумм — нет.
— Но за ради чего? Зачем крестьян грамоте и счету учить? Как это поможет им землю пахать?
— Землю пахать — никак. — ответил за царя сын. — Но нам на мануфактуры нужны работники. Читать им там и писать может и не придется, а вот от учебы не отвертеться. И те, кто смог освоить чтение, письмо и счет, точно и со станками справятся. Во всяком случае в этом есть твердая надежда. Да и вообще… много где такие люди пригодятся. Купцам, в приказы, да и вам.
— Не перемудрить бы…
— А где тут мудрость великая? — хмуро спросил царь.
— Так я не против обучения. Но раньше же так не делали. Где это видано? В церкви наставить парт учебных. Сие на грани ереси, мыслю. Люди роптать станут. Это ведь рушит старину.
— Так отчего же в православных церквях органов нет?
— А при чем тут органы?
— Как при чем? В Восточной Римской империи, что столицу имела в Константинополе, органы были широко распространены. И именно оттуда они попали к католикам. А у самих держались до самого их завоевания османами, применяя, как и у католиков, в службах, дополняя хор. Вот я и спрашиваю — отчего в наших православных церквях их нет? Это ведь рушит старину.
— Это было давно, — хмуро ответил патриарх.
— Церковь меняется. Любая. И православная не исключение. Развиваясь вместе с миром. Не всегда это развитие здравое. Но отрицать его нет смысла. И сейчас, мыслю, церкви пора сделать новый шаг вперед. И через учебу закрепиться в сердцах простых людей.
— Люди не поймут такой порухи старины.
— Люди? Или отдельные священники? Так ты подай список тех приходов, где «люди не поймут».
— Для чего?
— Чтобы царевы люди отправились туда и поинтересовались — кто воду мутит. Ведь так не бывает, чтобы все разом против. Обязательно есть инициативная группа, что выступает. Вот и выясним. Кто такие и чего им не нравится. И быть может им стоит язык оторвать вместе с головой.
Патриарх напрягся.
Понятно, что Алексей прямо не указал на священников на местах, что шалить вздумают, но намек выглядел предельно прозрачным. А уж его способность докапываться до истины и находить тех, кто стоял во главе того или иного события не являлась тайной ни для кого в Руси. Пожалуй, даже крестьяне из медвежьих углов и то — знали.
— А чтобы утешить особенно страдающие души, пекущиеся о старине, — продолжил царевич, — займись органами.
— В каком смысле?
— Орган — это красиво. И таков был исконный православный обычай. А значит, что? Правильно. Тебе, как поборнику старины, надлежит подумать над тем, как вернуть их в практику православных церквей…
Стефан Яворский был достаточно неплохо образован. В том числе в формате западной, католической учености. Отчего и приближен был в свое время Петром. Однако человеком оказался на деле весьма консервативным и стоящим на позиции главенства церкви. По сути, продвигая католический канон, хоть и отрицая это на словах. Хуже того — совершая всякого рода нападки на униатов и католиков. Хотя, конечно, открыто продолжить дело Никона, он не мог. Силенок не хватало и авторитета, так как был пришлым человеком — из русского воеводства Польши, а потому значимых связей в Москве не имел.
Новый патриарх реформу церковных владений воспринял крайне болезненно. И явно дал понять, что против. Впрочем, дернуться и начать лобовую конфронтацию не мог. Так — потихоньку саботировал, что мог. Но осторожно, чтобы не подставиться. И задабривая царя панегириками в надежде тихой сапой добиться своего…
— Менять его надо, — тихо произнес Алексей, когда они с отцом вышли с патриаршего подворья.
— Да… — кивнул Петр. — Нету в нем душевного отклика делам моим. Врага во мне видит.
— Да, — согласился Алексей. — Но дивно все, конечно. Так-то учебе детей он не противник. Но… — покачал головой царевич. — Сколький. Выкручивает. Словно уж. Ведь хотел прямо и по существу возразить, но не решился, перекрутил все.
— Хотел… — тяжело вздохнув, произнес царь.
— Но в одном прав Стефан. Нам нужно что-то с учебниками делать.
— Так у тебя же есть уже.
— Есть. Но тут есть деталь одна. Сам знаешь — в каждой местности говорят по-своему. Диалекты сие зовется. Когда диалекты расходятся слишком далеко — появляются новые языки. Через раскол.
— И к чему ты мне это говоришь?
— Нужно крепко подумать над тем, как и чему учить. Продумав учебник. Счет — понятно. Цифры и основные арифметические действия. Более там не нужно. А вот чтение и письмо. Здесь все сложнее.
— Не понимаю тебя, — покачал головой царь.
— Учебник для обучения чтения — букварь. Его надобно дополнять сборником текстов для освоения навыков чтения. Простых. Понятных. Но и, в то же время, полезных нам. Что они там будут читать? Мама мыла раму? Папа гладил маму?
— Так Евангелие им дать, — пожал плечами отец. — Всегда же по Евангелие учились читать, псалтырю и часослову.
— Учить мы будем одному, а закреплять на другом? Там же церковно-славянский язык, сильно отличающийся от русского. Перевести не дадут. Поэтому нам нужен текст для чтения, который будет написан по нормальным правилам и соответствовать современности.
— Ну… хорошо. И что ты хочешь?
— Краткую истории России. Крупными буквами и лаконично. Показав в ней что именно мы молодцы, а не литвины. Да и вообще — оформить правильную картину мира. С боярами мироедами и царями, что за отечество стоят. Через что каждому, изучающего чтение, сие в голову вбить. Он ведь книгу эту прочтет ни раз и ни два. Хочешь не хочешь — запомнит.
— Напишешь?
— Напишу. Но перед тем нужно решить еще один вопрос. А именно новой графики и орфографии. Сейчас ведь учат весьма мудрено. И многое берется из церковно-славянского языка, а потому мертво еще до рождения.
— Патриарх тебя за такие слова проклянет, — усмехнулся Петр Алексеевич.
— Ну, тебя с его подачи уже стали тишком называть Антихристом. С него станется.
— Ты уверен?
— Твердых доказательств у меня нет. Но кое-какие косвенные указывают на него. Да и отвечая на вопрос — кому выгодно, он там сразу всплывает.
— Вот… — грязно выругался царь.
— Я же говорю — менять его надо.
— Надо. — покивал Петр.
— Что до графики и орфографии, то их нужно максимально упростить. Нам ведь учить толпы дремучих людей. Чем проще окажется язык, тем легче. И главное, надо сделать так, чтобы написанное слово читалось строго так, как его написали. И продавливать единый стандарт языка.
— И как же ты это хочешь сделать? Сам же говоришь — в разных местностях по-разному говорят. Тут и сомнений нет — перекручивать станут.
Алексей же немного подумав описал отцу по сути фонематический принцип орфографии. С ним он не был знаком на систематическом уровне. Но слышал о принципе эсперанто — «одна буква, один звук».
— Большую работу придется провести, — покачал головой Петр, когда сын ему объяснил свою затею.
— Сейчас у нас очень мало грамотных людей и нет стандарта языка, никакого. Так что — в любом случае проделывать большую работу. И я мыслю надо сразу сделать по уму. Чтобы не морочить голову ни себе, ни людям позже.
— Но такой разрыв со стариной.
— А церковно-славянский язык все равно не пригоден для записи современного русского языка. Да и бороться с ним не нужно. Оставим как язык богослужения. Он ведь понятен. Просто другой.
Царь снова покачал головой, но возражать не стал. Лишь скосился на дверь патриаршего подворья. И направился в карету. Царевич же вдгонку ему бросил:
— Стандарт языка потребует не только новых правил и графики, но и словарей. Чтобы всегда можно было проверить — как какое слово пишется и что означает. А также надо делать энциклопедические словари.
— Ох Леша… Леша… — тяжело вздохнул Петр.
— Присаживайся, — произнес Алексей, указав Миледи на стул около своего стола.
— Что-то случилось?
— Помнишь мы разговаривали о твоем сыне?
— Да, — оживилась она.
— Вот, — подвинул он ей папку. — Тут результат моего расследования. Жив-здоров.
— Но… — она как-то растерялась.
— Выяснить это ты не могла. Во-первых, не имела доступа к переписки моей бабки, а во-вторых, не знала на что смотреть. Хотя особой сложности задача не представляла.
— Она открыто об этом писала?
— Ну зачем? Она была не такой дурой. Ведь сторонние люди могли прочитать письмо. Так подставляться — глупо.
— Тогда как?
— Все просто. Я поднял ее регулярную переписку. С кем она постоянно обменивалась письмами. Во всяком случае с 1690 года. И внимательно прочел, выделяя повторяющиеся упоминания. Очень быстро это дало свои плоды. В переписке с управляющим одного села он раз за разом сообщал ей эзоповым языком о жизни одного человека. Явно ребенка. Это стало хорошей зацепкой, позволившей быстро раскрутить весь клубок. Твоего сына отдали старосте крупного села, доходы от которого шло на содержание моей бабки. Взамен умершего родами его собственного ребенка. Во всяком случае именно к такому выводу я пришел. А дальше… бабка честно выполняла свою часть сделки. Староста имел хороший достаток, и она ему время от времени подкидывала денежки. Только вот староста тот преставился через месяц после Натальи Кирилловны. Что и обрубило концы, так как распоряжений никаких она не оставила.
— Ох… — только и выдохнула Арина.
— Сейчас он зайдет. Веди себя прилично. Парень ни о чем не знает. — с этими словами царевич дернул за небольшой рычажок под столом. И где-то там, вдали — в приемной, зазвенел колокольчик. Тихонько.
Через полминуты в кабинет зашел секретарь.
— Пригласи сына старосты.
— Слушаюсь, — кивнул тот и вышел.
Миледи же глубоко дышала, пытаясь успокоится.
Щелкнул замок.
Открылась дверь.
И в помещение кто-то вошел.
— Проходи Кирилл. И закрой дверь.
— Да, конечно. Мне сказали Алексей Петрович, что ты хотел меня видеть.
— Догадываешься почему?
— Не могу знать.
— Как я тебе уже говорил, что рассказывали, что ты смышлен не по годам и рассудителен. И я решил к какому делу тебя пристроить.
— Никак не соображу, кто такое мог про меня рассказать. Меня же в селе все ненавидели. — озадачился парень, явно смущенный повторением такой характеристики в свой адрес.
— Отчего же?
— Отца моего не любили. Жили хорошо. Все окрест считали, что он три шкуры с них дерет, чтобы перед Натальей Кирилловной выслужиться. А как преставился — боятся перестали. Много раз мне это в глаза бросали.
— А мать что говорила?
— Чтобы не обращал внимания. Ибо от зависти.
— Не кручинься. То действительно от зависти. Но токмо не из-за хорошей жизни, а оттого, что толковый ты. Рассудительный. Что сам сейчас и показал. Это, — указал он сидящую к нему спиной женщину, — Миледи. Слыхал о такой?
— Как же, не слыхать? Слыхал… — отчетливо заробевшим голосом произнес парень.
— А что слыхал? — спросила Арина, поворачиваясь.
Перед ней открылся парень — ровесник Алексея. Такой же долговязый, видно в отца. Только если царевич ликом пошел в Лопухиных, то этот парень сочетал круглое лицо Нарышкиных и черты лица самой женщины. Будучи на нее заметно похож.
Кстати, Алексей навел справки. Ни приемный отец, ни приемная мать, ни их родственники даже близко не имели сходства с парнем. Что ему часто ставили в укор, называя кукушонком. Это его злило. Но мать всегда отмахивалась — плюнь на них. Завидуют. Вон какой красавец растешь — первый парень на селе. На голову, а то и на две выше остальных…
Кирилл замялся, не решаясь отвечать.
— Что же ты молчишь? — спросил царевич.
— Так страшилки всякие сказывают. Чего дурное болтать? Дурные же люди.
— Полагаешь, что за страшилками этими нет ничего?
— Если есть, то тем более нечего болтать. Глупо.
— И все же, — мягко произнесла Миледи. — Мне интересно, что в селе обо мне говорят.
— Мне невместно.
— Ты, Кирилл, — сказал Алексей, — к ней в ученики приставлен мною будешь. Так что не робей.
Он от таких слов аж отшатнулся и едва не перекрестился.
— Неужели такие ужасы? — наигранно ахнула Миледи, которая ситуация стала забавлять. — В нашем деле очень важно уметь говорить честно. Без прикрас. Чтобы Алексей Петрович, — кивнула она парня, — или Государь могли ясно понимать ситуацию. Так что говорят?
— Вот так и сказать?
— Поверь, я много всякого про себя слышала. Говори смело.
— Говорят, что ты полюбовница не то самого государя, не то царевича.
— О! — удивился Алексей. — Это что-то новое. Любиться с кормилицей… это надо разобраться кто болтает. Вряд ли своим умом до того дошел.
— Я разберусь, — кивнула Миледи.
И они вновь уставились на парня.
Тот нервно сглотнул, прекрасно понимая, что теперь будет с теми болтунами. Но и молчать не решился.
Пустившись в подробное изложение всяких слухов. Один поганее другого. И если в них поверить — Арина выходила едва ли не черт в юбке. Чертовка во всяком случае. Что служит бесенку. А то в услужении у самого Антихриста, каковой его от козы и породил.
— Недурно… — покивал царевич.
— Думаешь это наш… хм… клиент?
— А как без него? Ладно. Разберемся. А ты, Кирилл, пока ступай. Подождешь у секретаря. Там же, где и сидел. Скажешь, что я велел тебя кофием угостить, с сахаром и взбитыми сливками. И сообщишь, что я приставил тебя личным учеником к Миледи. Уразумел?
— Уразумел.
— Ступай. А мы пока еще тут поговорим.
Парень вышел.
— Плакать не хотелось? — спросил он у Арины.
— Я… я, наверное, до сих пор не могу осознать, что он мой сын. Столько времени прошло. Видимо уже смирилась с его смертью. А тут вот он.
— Только ты о том и не болтай. Надо будет — сам все расскажу. Сейчас важно, чтобы он голову не потерял. Головокружение от успехов бывает страшным. Может посчитать себя баловнем судьбы, которому все ни по чем.
— Уж будь уверен. — серьезно произнесла Миледи.
— И я про ученичество не впустую болтал. Займись им. Сначала подбери программу и учителей. Ну и сама не забывай. Но держи некоторую дистанцию, чтобы он чего дурного не подумал.
— Все сделаю.
— Хочешь посмотреть на новые поделки Демидова? Или распирает?
— Распирает, но… там что-то дельное?
— Да.
— Может тогда и его с собой возьмем?
— А почему нет? — пожал плечами царевич. — Пусть только кофий попьет. Ну и насладится кислым лицом секретаря.
— Но Кирилл правильно сказал. Тебе нужна любовница.
— Ты серьезно?
— Более чем. Вон — люди уже какие гадости болтают. Им нужно дать правильную сказку, чтобы сами не выдумывали.
— Не рано?
— Тебе пятнадцать лет. Твой отец в этом возрасте уже лез под юбки всем, кому мог залезть. И его страсть сдерживала лишь твоя бабка. А ты ведешь себя как монах. Это многих настораживает. Болтают даже, что ты, как и покойный Карл XII, боишься женщин. Или даже хуже — к мужчинам тянешься. К тому же, в свои пятнадцать лет выглядишь вполне взрослым. Вон какой вымахал. По тебе уже девицы сохнут.
— Ну спасибо… обрадовала.
— Сохнут-сохнут, — улыбнулась Арина. — С дюжину молодых аристократок точно тебе назову.
— Вот с ними я точно не хочу связываться.
— Да и не надо. Можно подобрать какую худородную дворянку посимпатичнее и покладистей. Их много. Тысячи и тысячи. А можно вообще какую девицу из-за границы выписать. Чтобы тут совсем чужой была.
— Темнокожую красавицу из самого сердца Африки? — усмехнулся царевич.
— Это легко устроить. У нас есть свои люди в Ост-Индской компании. Если описать им, что ты хочешь, то они тебе подберут несколько десяток подходящих рабынь. И подарят. Например, в качестве служанок. К ним уж точно никто ревновать не станет.
— Ты вот сейчас серьезно? — выгнул бровь Алексей.
— Тебе нужно как можно скорее решить этот вопрос. Ты в том возрасте, когда молодые мужчины с трудом себя сдерживают, чтобы не покрыть весь мир. И люди не понимают твоей сдержанности. Ведь тебя ничто не ограничивает, кроме твоей собственной воли. Я слышала, что даже с государем уже говорили, спрашивая — не болен ли ты.
— Ладно… подумаю.
— Судя по твоему лицу, ты просто этот вопрос отложишь. Не надо. Это важно. К тому же… это приятно, — пошло улыбнулась Миледи. — Поверь, это того стоит.
— Я знаю.
— Знаешь? — удивилась женщина.
— Не важно.
В этот момент в дверь постучали.
И, не дождавшись отклика, вошел Герасим. Вид его был… непередаваемый. Глаза навыкат. Бешенные. И сходу указав на Арину что-то промычал. Очень грозное, но, к счастью непонятное. Этакое боевое «Му». Смешно, впрочем, от этого не стало. Скорее страшно.
— Закрой дверь и подойди ближе, — холодно произнес Алексей.
Тот перевел на него взгляд.
И завис.
Царевич повторил свои слова.
Герасим нехотя подчинился.
— А теперь рассказывай. Что случилось?
Говорить он не мог из-за отрезанного языка, а вот языком жестов, который они с Ариной и придумали, владел отлично. Так что в красках описал, что сделает с ее новым любовником.
— Ты, вообще-то женат! — прошипела женщина. — Это не твое дело!
Он дернулся вперед, чтобы ударить ее, но сдержался. В последний момент. Хотя было видно — с трудом. Страсть видать никуда не ушла. Любил он ее. До сих пор любил.
— Герасим, — тихо произнес Алексей. Тот нехотя перевел на него взгляд. — Он не любовник. Он ученик.
— Му… — ответил он, наполнив это простое слово удивительным количеством скепсиса и сарказма.
— Они не могут быть любовниками.
— Му? — с тем же сарказмом и скепсисом поинтересовался начальник охраны царевича.
— Потому что он ее сын. — тихо, почти что шепотом произнес Алексей.
Бац.
Герасим завис.
Прямо остолбенел.
Медленно перевел взгляд на Арину, выражение лица которой говорило что-то в духе «идиот».
— Ты только о том не стоит говорить. Ни ему, ни иным. Это секрет.
Герасим медленно кивнул.
— Ладно. Пойдем на стрельбище. Там Демидов новинки привез. Слышал?
Герасим опять кивнул. Только уже не так медленно.
Алексей встал и направился к двери.
Арина последовала за ним, походя фыркнул в сторону Герасима. Тот чуть помялся, но двинулся следом. Какой-то задумчивый.
Подошли к приемной.
Кирилл заметил Герасима и прям съежился. Но тот на это никак не отреагировал.
— Пойдем с нами. — позвал его царевич.
Он молча подчинился. Но старался держаться подальше от Герасима.
— Ну что ты жмешься? — усмехнулся Алексей. — Это Герасим. Начальник моей охраны. Он будет помогать Миледи в твоей подготовке.
— ОН?! — с нескрываемым ужасом в голосе переспросил Кирилл.
Алексей даже повернулся, чтобы насладиться этим выражением лица. Парня явно перекосил первородный ужас. Герасим же расплылся в такой кровожадной улыбке, что у любого неподготовленного человека коленки бы задрожали.
— Он, — максимально спокойным тоном ответил царевич, стараясь не улыбнуться. — Есть старая мудрость. Если хочешь научиться фехтованию посредственно — иди к тому, кто и сам дурно фехтует. А если хорошо, то к тому, кто хорошо владеет клинком. Герасим, наверное, лучший в России боец. И если ты хочешь стать хорошим учеником Миледи, то тебе следует научиться драться. Ясно ли?
— Ясно… — дрожащим голосом произнес Кирилл.
Герасим же ободряюще похлопал его по плечу, отчего тот чуть не упал…
Дошли до стрельбища.
Здесь Никита Демидов уже все подготовил для испытаний. Он сделал три вида нарезных карабинов.
Первый — стандартный для эпохи. Заряжаемый с дула. Просто крепкий ствол с нарезами, куда вгоняли пулю по нарезам. Максимально простой и самый дешевый — всего семь рублей, что на три рубля дороже гладкоствольного карабина. При условии запуска его в серию.
Второй представлял собой вариацию на тему винтовки Фергюсона. Там использовался тот же ствол, что и в первом варианте. Только он ввинчивался в отлитую из бронзы примитивную ствольную коробку и запирался вертикальным винтом. Отвернул скобу спускового крючка на пол-оборота вперед. Зарядил. Повернул ее обратно. Подсыпал пороха на затравочную полку. Взвел курок. И стреляй.
Этот был на три рубля дороже первого. Но заряжался с казны, что открывало куда больше возможностей. Да и бил он лучше, так как зазоры пуля могла иметь минимальные.
Третий оказался вариантом крепостного ружья. Уменьшенного. Ствол также вворачивался в бронзовую ствольную коробку. Откидной вверх простейший затвор на защелке. Зарядка же происходила с помощью сменной каморы со шпеньком для позиционирования. Ну и ствол несколько отличался, так как зарядная камора входила в него.
Потянул за рычажок, открывая затвор. Уложил зарядную камору. Задвинул ее вперед. Закрыл затвор до щелчка. Подсыпал пороха на затравочную полку. Взвел курок. И готово.
Самый дорогой вариант. Совокупно, с комплектом из дюжины сменных камор он стоил на десять рублей дороже первого, что было более чем втрое дороже стандартного мушкета. Но бойцы с ним могли развивать чрезвычайную скорострельность. Совершенно чудовищную по местным меркам — расстреливая всю дюжину снаряженных камор в минуту. Причем прицельно…
— Испытания заводские провел?
— А то как же? — усмехнулся Никита. — Сделал по десятку каждого образца и отстрелял. Этот, — указал он на первый, — держит в среднем полторы тысячи выстрелов. Эти — примерно по тысячи.
— Бронза?
— Да. И им особо нужны чистка. После десяти выстрелов начинаются сложности. Туго все начинает работать. Из этого, — тыкнул он в «фергюсона» — сорок-сорок пять выстрелов можно без чистки сделать. А из этого, — указал он на третий, — порядка тридцати.
— Маловато.
— Да разве за бой стойко делают?
— Сейчас — не делают. Но смысла стрелять дальше ста пятидесяти шагов нет. А из этих поделок — будет. Так что стрелять станут больше.
— Хорошо обученный боец сколько сейчас стреляет?
— За бой?
— Да.
— Пять-десять раз. Под Выборгом — семнадцать выстрелов получилось на брата.
— Выборг — особое место.
— Соглашусь. Но тридцать выстрелов, — указал он на третий образец, — это на пределе. Почему он так быстро загрязняется?
— Нагар в щели между каморой и стенками ствола попадает. С каждым выстрелом сложнее вставлять ее.
Алексей покрутил в руках зарядную камору. Это был простой глухой цилиндр со шпеньком и запальным отверстием. Маленьким. Чтобы порох из него не высыпался.
В XIX веке как-то умудрялись стрелять куда больше на дымном порохе. А точность изготовления деталей в 1860-е годы была не принципиально выше, чем сейчас. Во всяком случае, если оценивать опытное производство Демидова. Значит выход был. Надо просто поэкспериментировать. Возможно с формой зарядных камор, или еще с чем.
— Ладно. Подумаем. А тут что? — указал Алексей на второй образец. — Из-за чего?
— Здесь тоже нагар. Прорывается по нарезам запорного винта. С каждым выстрелом его все сложнее проворачивать. Но рычаг помогает.
Царевич нахмурился.
Эта конструкция в таком виде была явно тупиковой. Слишком большая площадь трения, которая забивалась нагаром. Да и заряжать бумажными патронами было нельзя.
— Ты Алексей Петрович не кручинься. Даже если вот этот карабин дать бойцам, их огневая мощь возрастет невероятно. Это же и на триста, и на четыреста шагов можно будет бить. А то и на пятьсот. А чистка не хитрая. Открыл затвор, вынул камору. И вот такой штучкой поелозил, — показал он на небольшой ершик на витой проволочной ручке. — Дело не хитрое. Потом продул. И все. Буквально за минуту-две можно привести в порядок оружие. Да это не полная чистка. Но еще десяток-полтора выстрелов даст верно.
— Каморы тоже чистить?
— При полной чистке — да.
— А этот сколько без чистки может стрелять? — указал Алексей на первый образец.
— До сотни. Но потом чистить сложно. Если по уму, надо ствол снимать, выворачивать казенный винт и прочищать. Иначе у винта всякая дрянь накапливается.
— Ясно. Подумаем. А что там по стволам? Удалось опробовать то, что я предлагал?..
Нарезное оружие — очень важный этап. И царевич вел работы для подготовки к переходу на него. Но пока было рано. Производить его также — десятками тысяч в год Россия еще не могла. А по чуть-чуть это было не выгодно. Сейчас в Европе к ним относились внимательно. Очень внимательно. Поэтому начав такое перевооружение, он мог поставить Россию в ситуацию, когда потенциальный противник совершит его быстрее.
Параллельно он вел работы по удешевлению и упрощению производства массовых стволов. К ним ведь не предъявлялись никаких особых требований, кроме дешевизны и надежности. Про снайперскую стрельбу и речи не шло. Не время еще для нее.
Вот он и искал варианты.
Стволы как делали?
Самые массовые по всей Европе изготавливали не хитро. Брали пруток железа, расковывали его в полосу. Потом полосу сворачивали вдоль оправки и проковывали. Получалась такая трубка с продольно идущим сварным швом. А дальше калибровали плоским сверлом. Хотя дешевые поделки и такой чести не удостаивали.
Это была самая дешевая и доступная технология. Ей пользовались до Наполеоновских войн включительно и даже позже.
Существовала и более продвинутая версия, при которой ленту навивали спиралькой на оправку. И также проковывали. В результате сварной шов спиралью. С последующей калибровкой. Ствол в той же массе получался намного прочнее и выносливее. И эта технология продержалась до начала XX века, долго сохраняясь в производстве охотничьего оружия.
Недостатком первой технологии была слабость ствола. Он был довольно дешев, но кузнечная сварка — не самая надежная вещь. Особенно если где-то оказался дефект. У второй технологии проблема дефекта не только сохранялась, но и увеличивалась из-за пропорционального роста длины шва. Хотя ствол получался существенно прочнее и его можно было использовать в штуцерах. Однако цена… Да и вообще — оба эти способа требовали много квалифицированной кузнечной работы. И действительно быстро производить такие стволы не получалось.
Алексей не был специалистом в этой отрасли знаний. Но по характеру работы бывал на заводах и краем глаза кое-что видел. Не обязательно в оружейных делах. Так. Просто. Из общего кругозора. Что и попытался проверить…
Пудлинговое железо сразу прокатывалось в пруток достаточно большого диаметра. Потом в разогретом виде его разрубали на куски. Подравнивали, формирую «таблетку». И на ручном прессе пробивали в ней по центре отверстие. На «горячую», разумеется.
Ну а дальше — рутина. Два чугунных валка с набором ручьев круглого сечения. На них эту таблетку и раскатывали, удлиняя. На горячую. Все на горячую. Так как качество металла было не очень высокое и холодный прокат вел к большому количеству брака.
Чтобы сохранялась центровка и равномерность стенок, ну хоть приблизительно, прокатывали с оправкой. Так что конструкция получилась достаточно громоздкой. И Демидов, наверное, год мучился, прежде чем у него все получилось.
На выходе одна связка из ручного пресса и прокатного стана позволяла за три суточные смены изготавливать около трехсот заготовок для ствола. Причем никакой квалифицированной кузнечной работы не требовалось при этом вовсе. Кузнец с подмастерьями за тоже самое время делал всего несколько заготовок. От пяти до десяти.
Так что перспективы выглядели очень радужными. Если, конечно, удастся решить вопрос с энерговооруженностью. Все-таки водяного колеса для прокатного стана совершенно не хватало. Приходилось применять понижающий редуктор, чтобы прокручивать валки. Да и последующая механическая обработка стволов требовала мощностей…
— … вот как-то так… — развел руками Демидов. — Так стволы делать славно. Но мне в Туле не хватает водяных колес уже. И так — город и вся округа выглядят жутко. Все крутится и шевелится. Иной раз самого страх берет.
— Прям так плохо все?
— Раз в седмицу ловлю какого злодея. То колесо кто хочет испортить, то склад с углем поджечь, то еще что. Люди ропщут.
— А кто гадит? Не выяснил?
— Так-то не секрет, — развел он руками. — Я же с раскольниками раньше знался. Но тут уже пару лет как разошлись наши пути-дорожки.
— Почему? Мне казалось, что ты им очень нужен.
— Отказался им помогать.
— И сильно помогал?
— Поначалу по несколько тысяч в год давал. Они с каждым разом хотели все больше. А мне в производство вкладывать надобно. Вот как десять тысяч запросили, так я и послал их по известной дорожке грибы собирать. Они ведь тебе с государем гадят. А я с вашей руки кормлюсь. Паскудство какое-то выходит.
— И с тех пор они стали дурить?
— Мыслю, что да. Людей баламутят в Туле. То один по пьяной лавочке что учинит, то другой. Недовольных то хватает. Мое ведь производство всех остальных подмяло.
Алексей грустно улыбнулся.
Демидов был уже почитай владелец города. В нем все так или иначе вокруг него и его производства крутилось. О том, что это вызывало недовольство он слышал. Но тут, видимо, этот гнойник вышел на новую стадию своего развития и стал прорываться.
В принципе, в России, кроме Демидова, уже одиннадцать мануфактур было создано, оружейных. Покамест маленьких или даже крошечных. Рабочих-то не хватало, как и оборудования. Но совокупно они производили примерно две трети того, что делал Никита. Так что, даже если Тулу охватит восстание, и выделка оружия там встанет, беды великой не произойдет, наверное.
Нет, плохо, конечно. Но…
— Надо скорее колонию заводить и вывозить этих раскольников куда подальше, — буркнула Арина.
Герасим сделал несколько жестов, выражая свое мнение. Куда более радикальное.
— Нет, друг мой. Я пока тебя с лейб-кирасирами в Тулу отправлять не стану. Но ты, — повернулся он к Демидову, — передай эти ухарям — их проказы я вижу изменой. Ибо выделка оружия — государственное дело. И ежели не угомонятся, то я отправлю Герасима. Он умеет успокаивать.
Никита нервно хохотнул.
— Да-да. Приступ олигофрении поразит Тулу. Я не хочу проливать кровь наших людей. Но если они не прекратят, то выбора у меня не будет. В конце концов вся власть от Бога и ее священное право — защищать себя.
— Ты зря ратуешь за колонию, Алексей Петрович.
— Отчего же?
— Те раскольники, что туда поедут, и тут в общем-то жить добром могут. А тех, кого туда надобно спровадить, сего не желают. Враг ты им. Зачем им у тебя на поводу идти?
— И что, даже мое предложение канонизировать Аввакума их не смягчило?
— В их глазах канонизировать его церковь вероотступников будет. А потому радости сие не принесет.
— Ясно. Мда. Ты знаешь, что такое фанатизм?
— Особое рвение в вере?
— Нет. Это один из видов одержимости.
Никита нахмурился. И во всем его виде явно проступил скепсис.
— Последние испытание — искушение состраданием.
— Что? — не понял он.
— Искушение состраданием. Это подмена понятий. Софистическая игра словами. Самая что ни на есть обычная форма одержимости. Когда человек, вроде бы даже изначально ратуя за доброе, светлое и правое дело, впадает в грех гордыни. Чем бесы и пользуются. Отчего он отпадает от веры и впадает в сатанизм, лишь прикрытый покровом христианства.
Никита промолчал, напряженно глядя на Алексея.
— Убить их всех… — после паузы произнес царевич. — Это ведь не сложно. Нет человека — нет проблемы. Простой путь. Но он порочный. Это путь в ад. Прямой. Через широко открытые ворота. Впрочем, бесы знают, как, кого и когда искушать. Фанатики идут по пути величайшей гордыни. Считают себя избранными. И готовы убивать тех, кто их таковыми не почитает. Они готовы утопить в крови всю страну. Ввергнуть ее в Смуту. Допустить ее завоевание и разорение. Все что угодно на потеху бесов, которыми они одержимы…
— Тогда их надо убить, — твердо произнес Демидов.
— И чем мы тогда окажемся лучше? Именно по этой причине я готов выслать их подальше. Где корма для бесовских страстей уже не будет. И у них будет шанс спастись. Но если они не уймутся, мне придется проливать кровь. У любого сострадания есть пределы. Хотя, полагаю, бесы, которыми одержимы, именно этого и добиваются…
Семен Фомич возвращался из Смоленска обратно в Москву. Хорошо расторговавшись. И вот, проезжая мимо того самого села, где встретил в прошлый раз агитаторов, увидел снова их.
Точнее не их, а других уже ребят.
Но тоже агитаторов. Хотя купец в лицо их не запоминал…
— Доброго здоровьица, — поприветствовал он старика, что в прошлый раз отповедь ему давал, тот вновь в стороне стоял и хмурился. — Что, никак не уедут? — кивнул он на несколько фургонов.
— И тебе не хворать, — вполне благожелательно произнес старик. — Нет, это уже новые.
— А чего хотят? Все о старом?
— Отчего же? — тяжело вздохнул старик. — Горазд видать царь-государь наш на выдумки. Или как сказывают — то затея сына его. Теперича вот — нас донимают.
— Чем же?
— Колкозами.
— Чем?
— Коллективными хозяйствами, — медленно, едва ли не по слогам, произнес пацаненок. — Колхозами.
— Вот! — указал на него старик. — Постреленок хорошо запомнил.
— А что сие за диво?
— Вроде кумпанства дело.
— Вскладчину что ли землю обрабатывать?
— Так. — кивнул старик. — Вон, он болтает — со всей округи наделы соберут, оставив для усадьбы огородик малый, али садик. Остальное с четырех сел — воедино, в кулак. А потом поделят на четыре равные доли. А те еще раз на четыре. И будут по ним засеивать по указке специально обученного человека. Как его? — обратился он к пацаненку.
— Агроном!
— Вот его самого.
— А ваша польза в чем?
— Они на все это хозяйство станцию заведут. А при ней лошади работные, плуги и прочее. Работать там наши люди будут, охочие. Вон — вишь какая красавица, — указал старик на кобылу-тяжеловоза. — Вот таких туда поставят.
— Их же прокормить — беда. Жрут как не в себя.
— Зато и тянут добро. Нам уже показали. Диво дивное. За двоих тянет, а то и за троих, ежели с умом. А ест всего лишь в половину больше обычной клячи.
— Дивно, — покачал головой купец. — А где таких добыть?
— То мне не ведомо. У этих спрашивай. Авось подскажут.
— А что там на той станции, кроме плугов будет?
— Сеялки, косилки, бороны, фургоны… — начал перечислять пацаненок и завис, пытаясь вспомнить.
— Да и того довольно, — остановил его старик. — Вон плуг стоит. Иди глянь. Кованный. Из цельного железа. С колесами да сиденьем для пахаря. Зело добрый. На сильном коне таким можно быстро пахать.
— А зачем быстро?
— В том и вся мысль. Лошади добрые, да их немного. И вся земля на кусочки поделена, да на них разное посажено. Отчего посевная и страда у них разная. Сначала тут, потом там. Отчего мы, навалившись, быстро попашем-посеем, али пожнем. И лошади добрый подмогу великую окажут.
— Вот все эти шестнадцать кусочков засаживать разным?
— А бес его знает? Вроде да. Но я толком не разобрал.
Купец, не слезая с коня, подъехал ближе. И стал вслушиваться.
Агитатор рассказывал о комбинированном Норфолкском цикле. О чем прямо и говорил, ссылаясь на проверку на опытных полях. Все земли этого колхоза разделялись на четыре секции, а те, в свою очередь, на четыре больших поля.
На каждой секции проходил свой цикл, например, на первой шло чередование овса, озимой ржи, брюква и гороха. На соседней — уже ячменя, озимой пшеницы, картофеля и фасоли. И так далее.
Причем циклы смещались.
Что обеспечивало более равномерную нагрузку. Применяли и технические культуры, такие как лен с клевером, и прочее. Общий цикл был таков, что одновременно на колхозные поля засеивались не менее чем дюжиной разных культур. Хотя обычно от четырнадцати до шестнадцати.
Дополнительно все непригодные для распашки или покоса участки засаживались топинамбуром. А в тех самых «садиках», что выделялись к каждому дому, постулировалось огородничество с высадкой тыквы, капусты и прочих полезных растений. С опорой на ту небольшую компостную кучу, которую бы накапливали каждый двор за год.
Параллельно планировалось запрудить овраги. А потом, как обещал агитатор, их заселить рыбой. Благо, что царевич сумел вывезти из центральной Европы карпа.
— Так нет у нас больших оврагов. — крикнул кто-то из крестьян.
— Тогда потихоньку надо будет выкопать. Выбрать землю похуже и выкопать. Длинные. Узкие. Глубокие. Чтобы не промерзали.
— Да зачем? Мы и без рыбы проживем!
— Рыба — это приятное дополнение. А вот то, что из этого пруда можно будет в засуху воду брать на поливку — это важно. И лучше, чтобы прудов таких несколько имелось. Али мне вам сказывать — какая эта беда — засуха.
Крестьяне начали усмехаться. Доказывать им это не требовалось. Агитатор же продолжил:
— А потом, когда дела пойдут, наступит черед ферм. Птицу разводить ставим. Али еще кого. Тут по урожаю надо смотреть — что лучше пойдет. И по вкусу — к чему больше душа лежит.
— Сомнительно… — буркнул кто-то из крестьян неподалеку от купца.
Его поддержал другой. Третий.
Агитатор не унывал.
И по новой начинал увещевать.
Тем временем в котле что-то варилось.
Наконец, помощник сообщил о готовности. И агитатор стал всех угощать вареным картофелем. С солью. Заодно приговаривая и нахваливая продукт. И рассказывая о нем. Об урожайности и сытности. Причем первую картошку он съел сам. На глазах всех присутствующих.
Купец не удержался.
И тоже полез к котлу.
Отведал.
— А где, ты говоришь, купить этот корешок можно?
— Пока нигде. Его мало. И лично царевич распределяет.
— Но на посев им дадите?
— Конечно дадим. Ежели согласят колхоз собирать.
— Просто так дадите?
— Отчего же? В долг все выдадим. Но без процента. И семена, и лошадей, и прочее. А если пойдут на подписание товарищества с государством, то за долю в урожае без всякого долга дадим. Как вклад со стороны державы в общее дело.
— А в Смоленск вы, когда поедете?
— Того не ведаю. Я еду только туда, куда мне укажут.
— А вот это все — не пустая болтовня? Может ты нас обманываешь?
— Так чего мне врать? Вот тебе крест — говорю, как есть. — сообщил агитатор.
— А глянуть можно, где вот это все уже есть?
— Конечно. Уже созданы опытные хозяйства. И даже семенные станции. На них можно съездить и все посмотреть.
— И нам тоже? — крикнул кто-то из крестьян.
— Всякому желающему. Они открыты для посещения. Кто староста?
— Я, — отозвался крепкий и мрачный крестьянин.
— Вот бумага. На ней написано, где находятся ближайшие станции.
— А мне можно такую? — спросил купец.
Агитатор молча ее протянул, благо, что у него их имелся некоторый запас, и Семен Фомич отошел к своим повозкам.
— Чудные дела… — покачал головой давешний старик.
— А что, отец, с тем шалуном управу нашли?
— С каким?
— Помещиком, что в нарушение указа крестьян гонял на свои поля.
— А… сладили. Да. Его и поместья, и вотчины лишили. И, сказывают, еще что сделали, но то нам не ведомо. А ругался он тут — жуть. Шуму было…
— Дрался?
— К нему человек из самой Москвы прибыл. Разбираться. Он ругался. Даже за палку хватался, чуть его не побил. Ну так через седмицу явились как их?..
— Лейб-кирасиры, — подсказал паренек.
— Да, они. Так сказывают отходили его на диво. Увозили лежащим.
— О как… — покачал головой купец.
— Царевич оказалось крут.
— Ну это я ведаю.
— Отколь?
— Так я в Москве бывал, когда там случилась эпидемия олигофрении, — усмехнулся Семен Фомич. — Там Алексей Петрович не робел и с князьями не цацкался. То в нужнике утопит, то в бочке для помоев. Оттого там быстро у всех высокородных прояснение в уме наступило, и эпидемия олигофрении спала.
Купец произнес и наткнулся на тяжелый, мрачный взгляд солдата. Весь вид которого выражал неодобрение такими речами. Так что Семен Фомич сразу решил ретироваться от греха подальше. Но слово не воробей. И крестьяне уже к вечеру обсуждали эту историю. В контексте расправы с зарвавшимся помещиком.
— Государь, — произнес Ромодановский, входя, — беда.
— Ну, радуй, — буркнул царь.
— На Гетманщине волнение. Мазепа людей мутит. Рассказывает сказки, будто бы ты их налогом новым обложил, так как слишком хорошо живут. И говорит о твоих желаниях распространить крепостное право на Гетманщину. И ему вторят твои люди, что к Мазепе посланы за делами следить. Каются. Говорят, что не в силах такое злодейство творить. Переметнулись, видать.
Петр скривился, как от съеденного гнилого ореха.
Алексей прикладывал все усилия, чтобы снять Мазепу с должности. Но прямой измены доказать не удалось. Тот пока ее не совершал. Поэтому Петр решил его не трогать. Тем более, что там, в том варианте будущего, которое видел сын, Иван предал в момент наибольшей слабости России. Когда никто не верил в ее победу. А тут были куда более благоприятные обстоятельства.
Вот он и усидел он на своем месте. Но, как оказалось, это мало что изменилось. Ослик остается осликом, а медведь медведем…
— Что он хочет?
— Независимости. Чтобы Гетманщина была сама по себе. И никому не подчинялась.
— Смотрите какой гусь! — с раздражением выкрикнул Петр. — А запорожцы что? Сечь с ним?
— Сечь пока не определилась. А вот ляхи, видимо, с ними. Мне донесли, что к Мазепе из Варшавы последние месяцы гости слишком часто ездили. И не только из нее.
— Это как же так? Неужто Варшаве нужна Гетманщина самостийной?
— Мне шепнули на ушко, что они готовы за нее вступиться, если они вернуться в Речь Посполитую. Пусть даже на равных с Литвой правах. Так что, для начала поддержат даже дело ее независимости. От нас.
— И Литва не возражает? Это же поруха ее чести.
— А кто их спрашивать то будет? В общем сейме доля литовской шляхты символическая. Они ничего не решают. Да и возвращение Гетманщины в Речь Посполитую выгодно для Литвы, из-за улучшения контроля Днепра и торга через него с крымчаками да османами.
— А крымчаки, кстати, что?
— Пока тихо, — произнес вошедший вместе с Ромодановским Василий Голицын. — Но они вряд ли останутся в стороне.
— Там же много людей, что нажились добро на шведской войне. Неужто уже забыли сделанное им добро?
— Там много и других людей. — пожал плечами Голицын. — Крымская аристократия тяготится тем, что он ныне вассал православного государя.
— А простые крымчаки?
— По-разному. Кто-то жаждет пойти с тобой поход, кто-то стремится пойти походом на тебя. Даже среди тех, кто смог добро заработать в Ливонии есть противники, которые считают, что степь размякла и уже не может брать свое у бесхребетных и мягких нас.
— А другие казаки как?
— Слобожанские и донские волнуются. Остальные пока нет. Но тут ничего загодя не сказать.
— Тоже Мазепа воду мутит?
— Сказывают, — начал Голицын, — что там проповедники раскольников ходят и рассказывают о том, что ты, государь, сам Антихрист. Сын твой — был бесенок, а теперь натурально черт. Супружница же — чертовка. И что они, де, хвосты ваши видели. И копыта.
— Так и болтают? — переспросил мрачный Петр.
— И хуже еще болтают. Будто от веры еще отец твой — Алексей Михайлович отступил. Оттого взял в жены деву Нарышкиных, которая была натуральной ведьмой. И вступил через нее в сговор с дьяволом. Отчего впустил в этот мир Антихриста. И теперь вы с сыном — крутите-вертите и верой, и страной, руша старину и заветы стариков. Стремитесь все вокруг обратить в прах, под благими обещаниями. Ну и души русские лишить спасения.
— Бред какой-то…
— Бред.
— И что — казаки как реагируют?
— По-разному, — усмехнулся Голицын. — Им ли робеть перед чертом? Сами же сказывают, что у лихого атамана всегда в кармане припасена пригоршня чертей, которых он выставляет в бой, ежели людей не хватает. Нет. Большинство казаков всей этой белиберды не признают. Но не все. И те уже воду мутят дай боже. Указывая на притеснение тобой, Петр Алексеевич, их свобод казацких.
— Середина лета… — медленно произнес царь. — Это значит по весне начнут?
— Да. Судя по всему, — кивнул Голицын.
— Крым восстанет?
— Без всякого сомнения. Вопрос только как.
— Кто еще может восстать?
— Мои люди, — произнес Ромодановский, — перехватили несколько человек, которые шли от османского султана к нашим башкирам.
— А они чем недовольны?
— Живут скудно.
— Противятся регулярной службе?
— Напротив, приняли тепло. Там ведь доброе жалование, мундир с обувью, кров и кормление. Для многих из них — это недостижимый уровень. Бедняки рвутся на эту службу. Говорят, что по возращению — станут уважаемыми людьми. Просят увеличить им количество полков.
— Только они?
— Калмыки тоже.
— Поговори с их старейшинами. Согласуй — сколько они хотят полков видеть. Все ж таки всех бедняков выбирать не стоит. Скот кто гонять будет? Да и вообще.
— Сделаю. — кивнул Федор Юрьевич.
— А ты… — задумчиво произнес царь, глядя на Голицына, — постарайся разузнай, какими реальными силами обладают турки. Сколько они смогут выставить и в какие сроки.
— А Речь Посполитая?
— По ней тоже жду твоих соображений. А также о местах сосредоточения и планах на предстоящую кампанию. У тебя большие связи в этих странах, а о таких вещах уже наверняка говорят открыто.
— Все сделаю. — кивнул Василий Голицын.
Царь жестом выпроводил их.
И выждав некоторое время послал за сыном с Ариной. Требовалось и их возможности подключить, чтобы понять — чего боятся, а где пустая болтовня и пыль…
Предохранительный клапан засвистел, сообщая о достижении рабочего давлении в котле. И работник нажал на рычаг, подавая пар в цилиндр. Там медленно стронулся с места и начал движение поршень. Подпуская пар. Пока еще не удалось добиться хорошей компрессии. Однако и при такой начало бодро набирать обороты колесо маховика через кривошипно-шатунный механизм.
Закрутилась ось отбора мощности, а через нее и заработал молот.
Большой молот.
Заметно крупнее и тяжелее, чем ставили на водяное колесо.
Засуетились рабочие.
Вытащили из горна деталь. И ловко орудуя подсунули ее на наковальню. А потом там стали ворочать, обрабатывая…
— Хорошо пошло, — заметил Алексей, наблюдавший за этим.
— Да, неплохо, — охотно согласился Лев Кириллович и кивнув на паровик спросил: — Долго он так молотить может?
— Несколько часов кряду. Потом нужно передых делать. Спускать давление и воды подливать. Прогревать. И заново. В сутки часа три-четыре простоя.
— А без простоя никак?
— Пока никак. Но мы работаем над этим. Да и раз в несколько дней его нужно останавливать на обслуживание и осмотр. Чтобы не взорвался.
— Взорвался?! Ух… адская машинка!
— Так мне ее забрать?
— НЕТ! — вскинулся двоюродный дед. — Сколько сможешь таких поставить?
— До конца года?
— Да.
— Пока не знаю. Мы же опытный тебе сюда приволокли. Хотим посмотреть, как он под настоящей нагрузкой жить будет. Потому и отгородили от цеха крепкой кирпичной стеной. От греха подальше. А ну как взорвется?
— Второй опытный. А он, судя по тому, как тянет, мне один несколько водяных колес заменит.
— Понимаю.
— Если поставишь десяток — я ускорю выпуск железных пушек. Хотя бы десяток. Но лучше бы штук двадцать. Колеса очень нестабильны. Сам знаешь — больших водных запасов у нас тут нет. Крутятся слабенько. Силы доброй в них нет. Так-то лучше их вообще заменить на вот такие. Благо, что на торфе работают. А его много, и он дешев.
— Сделаю все, что в моих силах. Но они не только тебе нужны.
— На это колесные повозки к чугунной дороге?
— Не только. В Перми нам надо расширять выпуск чугуна. Дутье нужно. С колес тоже много не снимешь. Каму ведь плотиной не перекрыли, а на мелких реках сила не великая.
— Чугун мы ныне стали у шведа покупать за копейки.
— Долго ли сие продлится?
— Несколько лет точно. Им все равно его продавать некому. А пушки нам нужны уже вчера. Сам же говорил.
— Повторяю — сделаю все, что в моих силах. И ты — в приоритете. Тебе в первую очередь буду их поставлять. Сколько тебе их нужно? Всего?
— Всего? Полсотни. Не меньше. Но к ним нужно работников готовить. Я к этому приставлю подмастерьев побольше. И к следующим. Если все добро пойдет — до конца года десятка полтора-два в дело пущу.
— Полтора десятка?
— Два. — не задумывая произнес Лев Кириллович.
— Хорошо. Тогда первые двадцать — твои.
Ударили по рукам.
Вышли на свежий воздух. Подальше от жаркого помещения, которое в эту августовскую пору прогревалось и топкой, и разогретым котлом, и утечками пара. Да и горн свою лепту немалую вносил.
— Тяжко людям приходится.
— Я им добро плачу.
— Ропщут.
— Мало. Денежное дело. Держатся.
— Ты хорошо, что про шведский чугун вспомнил. Как с литьем дела? Я видел твои бумаги. Роста почти нет. А мы и на внутренний рынок все, словно в бездну спускаем. Ибо дешево и нужно. И в Иран продаем. И они еще хотят. Себе. Не на продажу далее в иные страны.
— Рад бы, да людей нет. Обученных.
— А ты вон — на паровики их ставить хочешь. Справишься?
— На паровики — справлюсь. Сие дело очень нужное.
— А литье, значит, нет?
— Я на паровики буду уже толковых, мал-мало обученных да головастых переводить. Им попроще обучаться новому.
— Ты не ответил.
— У меня уже пять школ. Переполненных. Рабочие учатся посменно. Один день за партой сидят, второй — в подмастерьях. Но нужно время. Сам видишь, как тут все разрослось за последние годы.
— В будущем году литье простых товаров и ядер увеличишь?
— В этом уже увеличу. Но не сильно.
— Про чугунные пушки хотел с тобой поговорить.
— Нет.
— Что нет?
— Не буду их лить. Это новый цех ставить. Людей выделять. Толковых. Очень толковых. Чай пушка не чугунок. Мастеров настоящих потребно ставить. А брать их мне не откуда.
— А если я найду?
— Откуда?
— Меншиков писал, что в Бремен-Фердене завербовал три сотни подмастерьев и прочих рабочих по чугунному литью. В сентябре в Ригу прибудут. Оттуда — к тебе пошлю.
— Толковые?
— А кто их знает? Тебе и проверять. И к делу пристраивать.
— Язык ведают?
— Не думаю.
— Тогда скверно. Да и они, вестимо, командовать хотят.
— Сам погляди. Ежели артачится станут — обратно отправим. Мы не обеднеем, а мороки меньше. Хотя он искал таких, чтобы сидели без надежды и готовые на любые приличные условия. Сколько тебе из них нужно?
— Всех. Ежели такие там и вправду. Я бы еще столько же взял. Если работники толковые, то я выпуск простых товаров сильно наращу и быстро.
— Точно?
— Точно.
— И за пушки чугунные возьмешься?
— Возьмусь, — нехотя произнес Лев Кириллович. — Но ты бы их в Пушечный двор лучше бы передал. Там люди в том опытные в таких делах. Мне и железных пушек мне за глаза хватает. Тем более, что ежели с ними все пойдет ладно, с паровиками, то чем на Пушечном дворе заниматься станут?
— Если так, что я из той партии работников на Пушечный двор лучших отберу.
— Если остальные в деле разумеют мал-мало, а не как вчерашние крестьяне, то и ладно. Даже таких с руками оторву.
— По железным товарам у тебя тоже рост остановился. Та же беда?
— А то как же? Она самая. Людей нет. Крестьян охочих я набрать могу. То не великая трудность. Они и сами толпами меня осаждают. Плачу то я щедро. Но так не умеют же такие работники ничего и не знают. Учить надо. А у них большая часть — хоть кол на голове теши. Дубы. Может Меншиков и таких работников поищет там, у германца?
— Таких сложнее найти. — задумчиво произнес царевич.
— Ну раз так, то не обессудь. Мал-мало дам сверху к тому, что сейчас делаю до конца года. А так — только через год или два. Эти олухи, ежели добро не обучить, станки ломают и инструмент портят.
— Нарочно?
— Да не, — отмахнулся Лев Кириллович. — Дубы же. Везде ведь с умом все делать надо. И не лениться. Не пропускать ничего. Не делать на авось. А они не привыкшие к такому.
— Значит пушки чугунные не хочешь в работу?
— Если ОЧЕНЬ надо — возьму. Но прошу — не дури. У меня люди от усталости падают. Я им хорошо плачу за переработки, и они охотно на них выходят, но они же не железные. Дай им продыху.
— У Демидова как, не знаешь?
— Да тоже самое. Хотя Никита чрезмерно крут с людьми. От него работники ко мне перебегают. Он раз в два-три месяца ругаться приезжает. Если бы не был дядей царя — с кулачками на меня бросался бы.
— А ведь он молчит.
— Так ты поспрашивай. Ежели падеж людей начнется от усталости великой — хорошего мало…
Алексей покачал головой.
Слона-то он и не приметил.
Активное развитие производство требовало нормальной регламентации труда. С выходными и отпусками. И рабочим временем, которое бы не выжимало все силы из людей. То есть, трудового законодательства даже в теории не наблюдалось.[21]
А как его вводить?
На волне острейшего дефицита хоть немного квалифицированных рабочих рук. И в фазе роста, когда спрос на продукцию таких крупных предприятий обгонял производство с изрядным опережением.
Беда…
С отцом-то он договорится. Но как быть с заводчиками? Они ведь встанут единым фронтом против таких «чудес». Здесь требовалось все обмозговать… и тщательно взвесить.
Понятно, что шалить не станут. Но кто его знает? Вдруг кто сорвется? А новые точки напряжения внутри страны были совершенно ни к чему…
А ведь в будущем, 1706 году он собирался открывать верфь в Павлограде. Причем весьма непростую. Под серийное производство торговых кораблей.
Своих.
Их пока разрабатывали.
И под ту верфь планировалось около полутора тысяч работников привлечь. Что представлялось весьма нетривиальной задачей. Не только на саму верфь, но и на связанные, непосредственно с ней производства. Там ведь и литейный цех надо, и кузнечный…
И попросить не у кого.
Везде дефицит…
Торговый флот можно было строить по двум стратегиям.
Первая опиралась на флейты или его производные, например, корабль Ост-Индской компании. То есть, на максимально дешевые «рабочие лошадки», которые можно «печь как горячие пирожки». Но у этой стратегии было два очень серьезных минуса. Прежде всего такой флот требовал огромного количества моряков и капитанов. А их у России не наблюдалось. И в обозримом будущем не появиться. В отличие от какой-нибудь Голландии с Англией, которые жили морем уже долгие десятилетия, а то и века. Сам по себе этот момент ставил жирный крест на подобной стратегии, но имелась и вторая проблема — строительные материалы. И прежде всего корабельный дуб. А его требовалась целая прорва. Для чего требовалась не только мощнейшая индустрия по его заготовке и подготовке, но и скупке. В Речи Посполитой и землях Нижней Германии.
В общем — тупик.
Поэтому Алексей был вынужден склонится ко второй стратегии — строительства небольшого количества крупных торговых кораблей. Максимально современных. С предельным насыщением самыми передовыми технологиями. То есть, ступать на путь создания полноценных винджаммеров. Больших, вместительных и быстроходных кораблей, способных эффективно работать на дальних рейсах с малой командой.
Понятно — не сразу строить именно их. К этому придется идти в несколько этапов. Но выбора, по сути, не оставалось. Да и отец был вдохновлен этой идеей безгранично. Из-за чего столько и возились с верфью в Павлограде. Но, вероятно, с ней придется повременить, начав строительство первых больших торговых кораблей именно на Московской верфи. С последующей переправкой их по рекам и волокам в Балтийское море. Это будет непросто. Но людей, судя по всему, найти будет для новой, серьезной верфи еще сложнее, если вообще возможно… во всяком случае — в ближайшие годы…
Русский посол в сопровождении небольшой делегации входил во дворец правителя державы Аютия. Медленно и спокойно внешне, но трепетно внутри.
Не так давно, в 1688 году, в этой стране вспыхнуло восстание, что свергло старую династию. Ту, что уступила влиянию французов и едва не обратила эти земли в их колонию. И теперь местные очень прохладно вели себя со всякими европейцами. Французам так и вообще сюда был вход закрыт. Чуть-чуть торговали голландцы. Да и то — под сильным давлением. Поэтому надежды на успех, что делегацию русских хотя бы примут, было немного. Но обошлось. Приняли…
— Кто вы? — спросил через переводчика по-голландски, Санфет VIII.
— Ваше величество, мы представляем моего государя — Петра из далекой России.
— Мы не ведаем о такой державе.
— Она лежит к северу от Индии и Ирана.
— Как Голландия?
— Намного восточнее.
— И что же вы хотите?
— Мой государь хотел бы торговать с вами. — и, видя скепсис на лице правителя и его окружения, сразу же добавил, — но не как французы. А на равных. Честно. Наша держава более двух веков сражалась с европейцами, чтобы не стать колонией, и мы прекрасно понимаем те беды, которые постигли вас совсем недавно.
— Но вы европейцы.
— Восточные европейцы. Западные европейцы, такие как голландцы, англичане, французы и прочие стремятся всех, кого могут, обратить в колонии, чтобы грабить ради своей наживы. Но мы научились с ними драться и отстояли свою независимость, пройдя через много кровопролитных войн.
— Почему мы должны вам верить?
— Вы не должны, Ваше величество.
Посол выдержал паузу.
Подождал пока свита местного правителя переварит эти слова. И продолжил.
— Мой государь предлагает создать торговую компанию пополам. Так, чтобы половиной её владели вы, половиной — он. С тем, чтобы и прибыль от нее делилась поровну. А дабы вы удостоверились, мой корабль готов принять на борт ваше посольство, которое бы смогло прибыть ко мне на Родину и все обговорить.
Помолчали, переваривая и обдумывая слова русского посла.
Обменялись несколькими фразами.
Наконец правитель спросил:
— И чем вы хотите торговать?
— Оружием, ибо преуспели в его изготовлении. Вы сами можете убедиться в этом, — посол сделал жест, и его свита, начала передавать подарки.
Перед Санфетом выкладывали ящики и посол пояснял об их содержимом. А также говорил о ценах, которые выглядели даже в первом приближении кардинально дешевле тех, которые называли французы и голландцы.
— А что вам нужно? Какие товары?
— Мы хотели бы покупать у вас белый, мягкий металл, который мы называем олово.
— Но у нас его немного.
— Перед тем, как прислать меня к вам, мой государь собрал слухи о вашей земле. И его рудознатцы сказали, что скорее всего в ваших землях, его очень много. К тому есть все признаки. Он готов прислать рудознатцев вам в помощь, дабы вы смогли найти залежи этого металла и организовать его добычу. Это не золото или серебро, но олово очень ценный и востребованный товар. Ведь из него делают бронзу, которая всем нужна.
Санфет задумчиво переглянулся со своими советниками. Посол же продолжил.
— Нашим странам нечего делить. Россия не живет торговлей, как французы или голландцы. Мы продаем свой товар и ищем товаров для себя.
— Французы тоже продавали свой товар.
— Но они не предлагали вам торговать честно. Они стремились вас ограбить и на вас нажиться.
— Это верно… — нехотя согласился Санфет.
— Более того, если вашему величеству будет потребно, Россия готова принять ваших людей, чтобы обучить их тому, как воевать с европейцами на равных. Для нас это была горькая наука. И мы не хотели бы, чтобы кто-то еще испытал эту боль.
— Но ведь вы христиане. Не так ли?
— Мы православные христиане, гонимые в западной Европе, где главенствуют католики и протестанты. И у моего государя под рукой не только они. Ему верно служат и мусульмане, и буддисты.
— Буддисты? — удивился Санфет.
— Калмыки. Это потомки степных кочевников, живших некогда севернее державы Цин. Их предки приняли буддизм давно. И мой государь с уважением относится к их вере. А они отвечают ему верной службой…
Петр по весне отправил пять кораблей в экспедицию. Один — чтобы тот изучил западное побережье Африки. Другой — восточное. Третий шел в Абиссинию, чтобы установить с ней торговые и дипломатические отношения. Четвертый — в Сиам. Ну, то есть, в Аютию. Пятый же двигался в державу Цин, хотя, впрочем, без особой надежды. Слишком сложными были отношения у России с этой державой. Впрочем, в случае дипломатической неудачи, пятый корабль должен был обследовать регион.
Корабли были куплены в Голландии. И укомплектованы в основном голландскими моряками. Рисковая стратегия, но иного выбора по сути-то и не было. России требовались не только найти интересные места для торговли, но и потенциальных торговых партнеров. Напрямую конкурировать с теми же голландцами или там португальцами она не могла. Поэтому царь, по совету сына, и решился на сценарий равноправных договоров и демпинговых цен… во всяком случае там, где интересы голландцев или других крупных игроков либо были символические, либо вообще отсутствовали…
Алексей отпил чая и посмотрев на посла Ирана, спросил:
— Ваш государь привел уже в порядок свою армию?
— Увы, — развел руками собеседник. — Насколько я знаю, он первый, кто за многие десятилетия взялся за нее. И там накопилось столько проблем…
— Понимаю. Но я не уверен, что у нас осталось много времени.
— Времени до чего?
— Вы ведь, наверное, знаете о том, что собирается коалиция для войны с нами.
— Разумеется.
— В нее будут входить и османы. А это значит, что мы сможем оттянуть на себя их войска. Львиную их долю. И для вас откроется возможность вернуть себе Багдад со всей Месопотамией. Разумеется, спешить в таком деле не нужно. Главное — выждать, чтобы наш общий неприятель оттянул свои войска поближе к нам. Но, лучше бы не давать им вступать в бой. Нам нужно заставить их побегать. Пару тысячу верст в один конец, пару тысяч верст в другой. И все в суете. В лихорадке. Такое испытание вряд ли останется для армии без последствий.
— Понимаю, — улыбнулся посол.
— А если еще мамлюки восстану…
— Я не слышал, чтобы они собирались этого делать. Так что не стал бы рассчитывать на это, без всякого сомнения, благоприятное событие.
— Мне стало известно, что Габсбурги оказали им поддержку, передав крупную сумму денег и десять тысяч мушкетов.
— Десять тысяч мушкетов… — покачал головой посол. — Хм. Габсбурги. Они ведь сейчас воюют. И я не слышал, чтобы у них был большой излишек вооружения. Эти слухам можно доверять?
— Я не знаю достоверно, доставили они десять тысяч мушкетов мамлюкам или нет, но мне они отчитались о доставке. — улыбнулся царевич. — А деньги добавили уже свои. Должны были.
— То есть… это русские мушкеты?
— Так получилось, — с самым добродушным видом развел руками Алексей.
— Хм… это интересно. — очень медленно произнес посол.
— Очень интересно. — согласился царевич. — Жаль, конечно, в Италии все очень серьезно. И Габсбурги не смогут «внезапно» освободиться. Их включение в войну с османами стало очень полезно.
— А что там происходит? Я слышал только, что они воюют.
— Так и есть. Австрия и Франция открыли полноценные боевые действия в Северной Италии. Из-за Венеции. Но там тот еще клубок противоречий. Святой престол пытается играть сложную партию с тем, чтобы поддерживать слабую сторону. Ему усиление ни французов, ни австрийцев в Италии не нужно. Австрии и так слишком много, а французы хоть и католики, но Святому престолу по сути не подчиняются. Остальные аристократы ведут свою игру… из-за чего боевые действия могут растянутся на годы. Этакий новый этап Итальянских войн.
— А если австрийцы или французы нанесут решающее поражение своему противнику?
— То очень скоро у них возникнут проблемы из-за которых воспользоваться победой будет сложно. Это надолго. Хотя, — чуть подумав, произнес царевич, — если Габсбурги возьмут Венецию, то у них откроется прямой путь на Рим и… — развел он руками.
— Понимаю.
— Но, в любом случае, это два-три года. Сейчас османы готовят две армии. Первую для наступления на нас, вторую для обороны от вас. Если восстанут мамлюки — эту вторую им придется разделять. Или даже вести целиком в Египет. Если бы в войну вступили австрийцы, то османский поход на нас вообще бы сорвался. Но это, увы, не видится возможным. И мы готовимся к драке с ними.
— А справитесь?
— Не хочу давать пустых обещаний. На войне слишком многое зависит от случая. Но должны справится…
Дальше царевич дал иранскому послу расклад по Европе. И, по его словам, получалось, что Австрия скорее всего будет компактно воевать с французами в Италии. Как в старые-добрые времена.
Голландия в это лезть не станет. Ей очень тяжело и больно далась недавняя война. Тут и МММ, организованное Алексеем, и реальные грабежи шведов, и разгром полевой армии, и, что куда важнее, резко осложнившиеся отношения с европейскими монархиями. В Европе под влиянием австрийской дипломатии возобладало мнение о том, что «та самая тетрадка Карла XII» была сфабрикована именно голландцами. Как следствие — начались проблемы. Ни монархи, ни высшая аристократия с голландцами дел иметь не хотела. Особенно те, что на весь свет были там названы «вырожденцами».
Да, эта страна все еще содержала самый большой флот в мире. И осуществляла огромный объем посреднической торговли. Но условия торговых сделок резко ухудшились. Из-за чего упали и прибыли. Что обострило и без того растущий внутренний кризис промеж старой Голландии и Фландрией, что к ней недавно оказалась присоединена.
Иными словами — Голландия и не хотела, и не могла, и не пыталась влезть в эту войну.
Бавария сидела еще тише. После неудачного выступления в недавней войне она копила «юниты» и пыталась выплатить весьма представительный долг.
В похожей к Баварии ситуации находилась и Саксония. Новый курфюрст оказался вынужден даже многие перспективные проекты отца заморозить. Такие как, например, производство фарфора.
Мекленбург и Дания чувствовали себя заметно лучше. Но готовились воевать со Швецией. Все остальное их волновало минимально.
Британские острова, разделенные ныне на две короны, готовились к новой фазе Гражданской войны. И вообще выпали из внешнеполитической борьбы.
Испания как пребывала в тяжелом социально-экономическом кризисе на момент смерти Карла II, так и никуда из него не вышла. Более того — он прогрессировал. Ведь Англия, которая ранее массово закупала у нее шерсть, теперь прекратила это делать.
Франция пыталась ситуацию как-то исправить и навести порядок с толпами испанской нищеты. И у нее даже что-то получалось. Да вот беда — крайне бедное, но бедное испанское дворянство буквально наводнило Францию в поисках лучшей доли. И теперь «страну диетических лягушек» захлестнуло новой волной эпидемии дуэлей. Да и вообще — испанский бардак проливался к соседу полноводной рекой. Так что Людовик XIV полноценно не мог воевать более чем на одном фронте. Просто ресурсов не хватало. Он там вообще так крутился, что не позавидуешь.
— … вот как-то так, — подвел итог Алексей.
— А шведы?
— Они уравновешиваются союзом Дании и Мекленбурга. Мы вернули им пленных. Тех, что не захотели принять наше подданство и поселиться на плодородных землях дабы вести свое хозяйство. И их получилось очень немного, но это опытные каролинеры. С их помощью они сейчас спешно возрождают полевую армию.
— Шведы не будут участвовать в этой войне?
— Кто знает? — пожал плечами Алексей. — Если мы договоримся с Мекленбургом и Данией, то будут. Но тут пока нет определенности. Мы ведем переговоры.
— Хотите возродить старый союз против османов?
— Повторюсь — я не хочу пока ничего говорить. Ясности нет никакой. Бурбоны и Габсбурги также с ними работают. И это перетягивание каната совершенно непредсказуемо. Поэтому все что я сейчас скажу лишь домыслы, не имеющие никакого основания.
— Да, пожалуй, — согласил посол Ирана. — Слишком много всего не ясного, нас всех ждет большое испытание.
— Кстати, по поводу испытания. Есть какие-то подвижки по поводу моего брака с сестрой шахиншаха?
— Да, безусловно, — кивнул посол. — Насколько мне известно, удалось заменить многих правоведов на тех, кто держится учения Сефи ад-Дина. И уже сейчас большинство правоведов можно считать сторонниками моего государя. Но впереди еще немало работы. Все, в сущности, будет решено этой войной.
— Получится ли вернуть Багдад или нет?
— Безусловно. Его возвращение укрепит авторитет шахиншаха и позволит ему пойти на столь… хм… неоднозначную меру.
— У нас остается не так много времени. Мне уже пятнадцать лет. И с каждым годом давление на меня и моего отца увеличивается. Года два-три, край четыре — и придется принимать решение. Если ваш государь к тому времени не сумеет изыскать способ, то нам придется отказаться от династического брака с вами. Очень надеюсь, что это не помешает нашему дальнейшему сотрудничеству. Но и вряд ли облегчит его.
— Понимаю, — охотно согласился посол. — Однако все в руках Всевышнего. Мой государь заинтересован в заключении такого брака, но это все крайне непросто.
Немного помолчали.
Попили чаю.
— Как в Исфахане отнеслись к идее создания чугунной дороги от каспийского побережья до столицы? — спросил Алексей, сменив тему.
— Сдержано. Много сомнений. Нам очень сложно оценивать то, чего пока нет.
— Давайте сделаем так. Вы выделите небольшую делегацию из числа доверенных и понимающих людей, и я отправлю их в Пензу, чтобы они понаблюдали за работой уже созданной чугунной дороги. Дабы они смогли более предметно все рассказать.
— Конечно, но у вас ведь нет людей, чтобы начать строить эту дорогу у нас. Не так ли? Из-за чего особого смысла в этом нет.
— У нас действительно острая нехватка рабочих рук. Но есть достаточно простое решение. Ваши люди едут Пермь. Изучают готовый участок. Докладывают о нем шахиншаху. После чего, если вас такая дорога заинтересует, вы присылаете своих строителей. Они некоторое время работают у нас над возведением таких дорог. Учатся. Перенимают опыт. Потом возвращают домой и начинают ее строить там. А мы поставляем для этого рельсы и шпалы.
Посол задумался.
— Сейчас один состав перевозит за сутки около четырех тысяч пудов[22] грузов на восемь-десять дневных пеших переходов. Так что, от каспийского побережья до вашей столицы он будет добираться менее чем за двое суток. Если же продлить дорогу далее, до порта Бендер-Аббас, то от Каспия до Индийского океана четыре тысячи пудов товаров будут добираться дней за пять.
— И сколько будет стоить эта перевозка?
— В разы меньше, чем если эти грузы везти караванами. Даже если на дороге будет только один паровоз, то он сможет за год перевести между портами около ста тысяч пудов[23]. Сколько везет один верблюд?
— Пудов пятнадцать-восемнадцать.
— Сколько времени он под полной вьючной нагрузкой будет идти этот же маршрут? От Каспия до порта Бендер-Аббас через Исфахан.
— Месяц. Примерно месяц.
— Так… — царевич взял листок бумаги с карандашом и стал что-то считать. — Чтобы заменить один состав получается, потребуется около пятисот верблюдов. А к ним корм, погонщиков, охранников. А ведь на дорогу можно и несколько составов поставить. Их десяток заменят уже свыше пяти тысяч верблюдов.
— Но ведь эти паровозы нужно топить.
— Нужно, — кивнул Алексей. — Но там при любом раскладе выходит, что дешевле. Просто сильно дешевле и быстрее. Особенно если мы сможем усовершенствовать довольно примитивный паровоз и увеличить грузоподъемность состава. Это вопрос — пяти-семи лет. Мы планируем выйти на десять-пятнадцать тысяч пудов груза в составе. Это уже около двух тысяч верблюдов против одного состава.
— В наших землях много верблюдов, — улыбнулся посол. — А топить котлы паровозов нам нечем. Придется у вас покупать.
— У вас есть земляное масло. Топку, правда, потребуется переделать. Но это хорошее и очень дешевое топливо. Его использование сделает перевозку грузов совсем ничтожной по затратам.
— И вы сможете сделать такую топку?
— Почему нет? На это потребуется время. Возможно несколько лет. Но так и дорогу не два дня строить. К тому же нам самим такие топки нужны. Земляное масло действительно очень дешево и выгодно в качестве топлива…
Беседа с послом была долгой и сложной.
Персы осторожничали.
В целом.
Они еще не были готовы так модернизироваться, как Россия. И к ряду технологий относились достаточно скептично. Хотя и рост торговли их весьма привлекал. А она активизировалась с приходом к власти Аббаса.
К ним стали вывозить лес, оружие, дешевые ткани, пудлинговое железо, продукты чугунного литья, железный сельскохозяйственный инструмент и прочее. Пока не очень много. Этого всего просто еще в достатке не производилось. Однако цены на товары не завышали, удерживая на разумном уровне. Из-за чего за неполную навигацию 1705 года удалось вывести свыше миллиона пудов товаров[24], не считая леса и того, что было вывезено из Ирана в Россию.
По меркам XXI века — ни о чем.
Но учитывая весьма вялую торговлю, идущую ранее, этот рост товарооборота выглядел натурально взрывным. И на будущий год он обещал еще сильнее увеличится…
Так или иначе эти переговоры проходили вязко.
Благодушно.
Заинтересованно.
Но вяло и вязко.
И это можно было понять. Восточная весьма неспешная манера ведения дел сталкивались в лице Петра и Алексея с вполне себе западной. Причем западной модерновой, которая отличалась решительностью и нахрапом. Из-за чего ситуация вызывала в партнерах взаимное раздражение. Спасало лишь то, что обе стороны были заинтересованы в дальнейшем сотрудничестве. И пытались выработать здравый рабочий компромисс…
Голландский купец ходил по Риге и не узнавал города. Он был тут последний раз в позапрошлом году. И видел оживленную тревожность густо населенного крупного порта. А теперь… запустение…
— Что озираешься мил человек? — спросил его прохожий.
Купец оглянулся на него.
— Пусто у вас стало.
— Голод не тетка. — развел тот руками. — Тяжело стало жить в Риге.
— Голодом что ли столько людей подкосило?
— К счастью — нет. Как Петр город купил он сообщил, что поставок еды более держать по-старому не сможет. Тягостно это для казны. И предложил всем желающим или переехать в более благодатные места, или самим крутиться. А денег после той страшной осени, когда татары селян угнали, уже мало у кого хватало.
— Шведы то как-то кормили.
— Кормили, — тяжело вздохнул местный. — Да только и деньги с нас драли немалые за то.
— Кто же теперь в городе остался?
— Почитай только гарнизон с семьями ну и немного старожилов. Самых отчаянных. По всем городам Лифляндии и Эстляндии или так, или еще хуже. Некоторые стоят совсем оставлены.
— И куда же люди поехали?
— С Риги то? В Астрахань, Азов и Керчь. Государь оплатил переезд и дал подъемные. Там тоже торговые города, только голод им не грозит.
— А что же Рига? Неужто вот так все и останется? — растерянно спросил купец.
— Все в руках Господа нашего, — перекрестил старожил, подняв глаза к небу. — По этому году Петр Алексеевич начал переселять сюда крестьян понемногу. Может лет через десять-пятнадцать оправимся.
— Угнанных татарами?
— Нет. Те ныне далече. По Нижней Волге поселились. С новгородских и псковских земель русские крестьяне переселяются. На будущий год, говорили, что тверские да владимирские прибудут. С весны тронутся. Им далеко идти. Но всяко ближе, чем тем — угнанным.
— А торг как же? Жив?
— Торгом ныне государев человек заведует от имени Петра Алексеевича. От и товары осматривает, и цену назначает.
— Назначает?
— У него бумага есть от Петр Алексеевича в которой сказано — что да почему покупать и в какую цену товары наши продавать. Ныне в Риге только государь почитай торг ведет. Старые купцы-то уехали.
— А ежели в цене не сойдемся?
— Так торгуйся, — усмехнулся старожил. — Хотя с царем торговаться сложно. Его люди ведь знают какие цены в вашей Голландии. И на ваши товары, и на наши. Так что, — развел он руками.
— Губят они торговлю… — покачал головой купец.
— Губят. Да только товары у царя добрые. Шелк и ковры персидские, парусина да канаты конопляные, мушкеты и пистоли тульские. Много всего.
— А сам-то ты чем промышляешь?
— Сапожник я. Торг заморский мне не по зубам, а свою копеечку имею. И при Петре Алексеевиче за доброй обувью у солдат следят ой как зорко. Потому всегда при деле.
— Ясно, — покивал купец. — Доброе дело. А тот государев человек, что торгом ведает, он где проживает? Как мне его найти?
— Так ступай за мной. Я как раз к нему и шел. Через него ведь заказы беру. На гарнизон…
Алексей походил конем и откинулся на спинку.
Кирилл думал.
Он покамест очень плохо играл в шахматы. Но царевич нашел в нем весьма пытливого ученика, который хоть и постоянно проигрывал, однако не терял упорства и старался.
Несколько ходов.
И короткая беседа.
Снова несколько ходов…
Очередная мини-беседа только что закончилась, и царевич имел добрые минут пятнадцать или даже больше. Кирилл думал. Пытаясь, сообразно наставлению смоделировать развитие событий на шахматной доске. Алексей же уставился на большую карту мира, расположившуюся у его визави за спиной…
Россия развивалась.
Едва ли не взрывным образом. Во всяком случае, по сравнению с тем сонным царством и очень невысоким темпом, который наблюдался ранее. А на дворе начинался XVIII век. Первые его годы.
Предыдущий век прошел под девизом непрерывного общеевропейского кризиса, затрагивавшего и Россию. Тот импульс развития, который Западная Европа получила в XV веке, к началу XVII исчерпал себя. Ей все труднее и труднее становилось находить рынок сбыта для своих товаров. Ее рост уткнулся в кризис перепроизводства, порождая соответствующие проблемы.
Восточная Европа, куда ранние капиталисты вывозили свои мануфактурные товары, была бедна. Из-за чего ее рынок очень быстро закончился, будучи «узеньким». Что вело к усилению эксплуатации сельского населения и еще большего обнищанию региона, ведущему к уменьшению рынка. Вынуждая «западных партнеров» все сильнее «закручивать гайки» в торговле со странами Восточной Европы, дабы сохранять норму прибыли. Хоть как-то.
Внутренний рынок Западной Европы тоже не сильно блистал из-за чрезвычайного расслоения общества. Усугубленного «революцией цен[25]». Из-за чего толпы нищих или близких к этому людей соседствовали с безумно богатыми. Прослойка же между ними продолжала истончаться. Что вело к фундаментальной проблеме — утрате руководствами этих держав связи с реальностью. Они все больше и больше погружались в виртуальное пространство, которое и породит в XVIII веке знаменитую фразу про поедание пирожных[26] в канун Великой французской революции. Крупный экономический кризис часто порождал политический и идеологический.
И он грянул.
Его первая волна.
Сначала это проявилось в тяжелейшей Тридцатилетней войне, которая опустошила Священную Римскую Империю. Во всяком случае ее северную часть. А потом произошла английская революция. В результате которой к власти в Англии пришли элиты, завязанные на мануфактурное производство и международную торговлю. И не имеющие в силу своих религиозных убеждений, никаких моральных ограничений.
Результат последовал незамедлительно.
Экономика Англии, которая и без того шла по пути промышленной революции, резко ускорилась. Пусть и совершенно уродливыми способами. Методичный грабеж Ирландии. Детский и женский труд за который платили меньше, но не стеснялись выжимать все соки. Ну «треугольная торговля» с Африкой и Новым светом завершала эту комбинацию, начинавшуюся с вдумчивого обдирания Ирландии. Хотя, точнее сказать — «треугольная работорговля», ведь в ней все было завязано на торговле рабами. Понятно, что не только этим жила страна. Но, в итоге всех этих комбинаций и манипуляций, к концу XVII века Англия оказалась одной из самых богатых стран Европы. Деньги текли в нее рекой. Она словно прильнула к какому-то жуткому, сатанинскому Эльдорадо. Основанному на совершенно бесчеловечной эксплуатации своего собственного населения и работорговле…
Остальные страны топтались на месте.
Нет, конечно, они развивались. Но по сравнению с тем, как «выстрелила» Англия и рванула вперед совершенно невероятными темпами, они выглядели едва ли не парализованными утятами.
Обострялись противоречия внутри Европы, ведь все более-менее развитые державы искали рынки сбыта для своих товаров. Рос накал страстей и внутри европейских стран из-за нарастания отрыва правящих элит от реальности. Которую с каждым годом они все хуже и хуже видели.
Мир медленно, но уверенно нагревался, готовясь к тем грандиозным потрясениям, которые ждали его в период Наполеоновских войн… и после них…
И тут случается война за Испанское наследство, в следствие которой Англия оказалась в системном кризисе. Полноводный поток денег практически иссяк, превратившись в жиденький ручеек. А из-за того, что английские корабли прекратили завозить товары Нового света в большом объеме, на них подскочили цены. И без того недешевые…
Давление англичан на европейские страны ослабло… практически обвалилось…
И тут в экономическую игру вступила Россия.
Пока это было не так заметно. Но она уже стала выходить на рынки Западной Европы с демпинговыми ценами на стрелковое оружие и парусину. И это было только начало…
Алексей отхлебнул кофе.
Хмыкнул, глядя на Кирилла, что морщился, рассматривая фигуры на доске. И вернулся к своим мыслям.
Сколько времени пройдет, прежде чем европейские правители начнут вводить заградительные пошлины на русские товары? Год? Два? Пять? Предположить сложно. Хотя этот шаг было невозможно избежать. Ведь Россия своим демпингом цен разрушала местное производство, которое и без того находилось в сложной ситуации.
Собственно, в XIX веке англичане и продвигали свободную торговлю, чтобы на демпинге банкротить местные производства. А потом ставить ту цену, которая им нравилась. Простой и нехитрый прием. Бесчестный, правда. Но как там говорилось? Если джентльмен не может выиграть по правилам, джентльмен меняет правила…
Как и когда начнется этот бойкот русских товаров — большой вопрос. Однако к нему нужно быть готовым. Иначе кризис перепроизводства накроет уже Россию. С ее то внутренним рынком… Настолько маленьким, что мог бы посоревноваться с такой державой как Саксония или еще каким европейским «малышом».
Российский рынок требовалось расширять.
Прокачивать качественно и расширять.
Любой ценой.
Беда лишь в том, что населения было мало и оно находилось в основе своей за чертой нищеты. Далеко за ней.
Алексей не был специалистом в области экономики и финансов. Но его кругозор явно говорил — если просто раздать людям деньги, ничего не получится. Во всяком случае — хорошего.
Требовалось накачивать людей деньгами опосредованно. Вливая их через промышленные и инфраструктурные инвестиции. Которые уже и потянут за собой по цепочке все остальное. Включая рост зарплат и уровня жизни. Главное не давать в этой партии дельцам скатиться к английскому пути, который внутренний рынок почти не расширял из-за его ограбления. Из-за чего формировал острую привязку к внешним рынкам.
Инфраструктурная прокачка внутреннего рынка требовала ресурсов. Много. Очень много. С пропорциональным ростом инвестиций для поддержания темпов роста.
А где их взять?
Внутри? Их там не было.
В теории, конечно, можно наскрести. Но хороших темпов это не даст. Слишком мало людей в базе. Слишком долго это будет прогреваться, варясь в собственном соку.
Так что, судя по всему, придется искать ресурсы на стороне. Для чего и требовалась мощная торговая экспансия. Причем, разумеется не сырьем, а товарами с высокой добавленной стоимостью — тем же оружием. Сырье так и вообще нужно прекращать вывозить. Любое. Чтобы у купцов и заводчиков был стимул крутиться.
Только куда эти промышленные товары вывозить? Вопрос…
Сибирь? Сама по себе она не имела в этом плане ценности, так как являлась глухим медвежьим углом, практически лишенным населения. Она представляла большой интерес с точки зрения транзитной торговли с Китаем. В будущем. Но для него требовался Транссиб. Полноценный, тяжелый, мощный Транссиб, с большим трафиком поездов. Без него по столь протяженной территории мог идти лишь жиденький и довольно дорогой торговый путь.
Быстро Транссиб не построить.
Даже если бросить все ресурсы на это, все одно — полвека минимум развлекаться. Что, конечно, не выглядело подходящим вариантом для поддержания сейчас экономического и промышленного развития России. Ведь те самые «чугунки» требовались в уже обжитых районах, давая там куда большую отдачу…
Средняя Азия? Еще один «медвежий угол». Да — земли старого Хорезма обладали экономической значимостью. Но они были маленькими и «не могли спасти отца российской демократии». Основная же часть региона — это пустыни и степи, пригодные преимущественно для малоэффективного кочевого скотоводства. Если же их вводить в оборот… Алексей знал, чем это закончилось в советское время. Засоление почв на юге, эрозия плодородного слоя на севере и высыхание Арала с планомерным ухудшением регионального климата.
Полезные ресурсы?
Чтобы до них добраться требовалось создать в регионе развитую железнодорожную сеть. И степень их доступности не сильно отличалась от Сибири…
Ну и с точки зрения логистики этот регион был тупиком. Слепым чуланом. В Индию через него дороги вели только горные. По ним много не провезешь, а железную дорогу там прокладывать — ад. Во всяком случае в условиях XVIII века. В Китай же можно и более простым способом добраться. Минуя пустыни и безводные степи.
Иными словами — лезть туда Алексей не хотел. Дорого, сложно и какой-то смысл мог появиться только в дальнем горизонте, да еще и после огромных инвестиций.
Иран? Россия усилиями Алексея и так с ним улучшала свое сотрудничество. Но его рынок был довольно узок, испытывая сходные с Россией проблемы. Да еще и труднодоступен, так как каспийское побережье отделялось от остальной страны горами. Однако здесь сотрудничество имело огромный потенциал. В первую очередь из-за развития транзитной торговли с Индией. Но требовались десятилетия, чтобы все это заработало как следует. А дадут ли их «западные партнеры»? Алексей считал, что нет. Пять-десять лет максимум — это все, что у них было в запасе.
Что еще?
У османов было семь пятниц на неделе. Да и как усидеть на двух стульях дружбы с османами и персами Алексей не знал. Попытки влезть в эту комбинацию очевидно влекли к «любовному треугольнику», в котором будут кипеть нешуточные страсти. А они совсем торговле не способствуют…
Китай был слишком далеко.
А Транссиба не было и пока не предвиделось.
В теории, конечно, можно было попытаться провернуть английскую схему, которую они закрутили в 70-е годы XVIII века. И завозя на кораблях в Индию промышленные товары, продавая их там за опиум, который уже везли в Китай, вывозя обратно в метрополию серебро, шелк, керамику и прочие товары высокой удельной ценности. Кораблями. С прибылью, которая легко била работорговлю. Но связываться с наркоторговлей Алексей не хотел. Просто не хотел.
Он слишком хорошо представлял, что такое наркотики.
«Треугольная торговля» между Африкой и Новым светом рабами его тоже не прельщала. Так как была такой же паскудной, как и наркоторговля. Да, он пытался создать Лас-Вегас в Бремен-Фердене. Да, он торговал оружием. Дело греховное. Но по сравнению с работорговлей и наркотиками — почти что богоугодное.
Индия во всей этой истории выглядела настоящей жемчужиной, которая могла легко принять сотни тысяч тонн промышленных товаров. Но туда имело смысл входить только большим, уже сформированным флотом, чтобы врываться «с ноги» и демпингом банкротить Ост-Индские компании конкурентов. В противном случае он рисковал нарваться на растянутых коммуникациях на тяжелую, затяжную и слабо предсказуемую гибридную войну с ведущими морскими державами.
Благая цель.
Добрая цель.
Лакомая цель.
Но для нее требовалось выйти в высшую лигу. И, главное, создать этот самый флот на торговле с кем-то. Но с кем?
Африка бедна.
Новый свет поделен между серьезными морскими державами. И торговать с их колониями вряд ли бы получилось.
Задачка…
В этот момент распахнулась дверь. И вошел отец.
Алексей так погрузился в свои мысли, что даже не услышал его шагов. Хотя специально постарался сделать пол, ведущий к кабинету, гулким. Чтобы тайком было сложно подойти.
Царь вошел и замер.
Уставившись на парня, что играл с его сыном в шахматы. Внешность. Она слишком бросалась в глаза…
Кирилл сжался и как-то съежился. Он первый раз видел государя. Первая встреча. Да еще такая странная. Вон какой взгляд… необъяснимый. Словно он призрак увидел или какую-то неведомую зверушку.
Петр Алексеевич медленно перевел взгляд на совершенно невозмутимого сына.
— Отец, разреши тебе представить, — вполне официальным тоном произнес царевич. — Это личный ученик Миледи. Вот — упражняемся в шахматы. Сейчас работаем над его понимаем связки действия со следствиями и последствиями. Шахматы прекрасно подходят для этой цели.
— Добрый день государь, — пискнул Кирилл.
Царь же перевел взгляд на Арину. Очень многообещающий взгляд. Отчего та побледнела, но смогла его выдержать.
— Кирилл, — медленно произнес государь. — Оставь нас.
— Да, конец, — охотно ответил тот и, вскочив, быстрым шагом отправился к двери.
— У секретаря подожди, — бросил ему вслед царевич.
— Да-да.
Он вышел.
Шаги дали понять, что отошел достаточно далеко.
— И как это понимать? — прорычал царь, обращаясь к Арине. — Ты же сказала, что ребенок умер!
— Я…
— Отец, я все объясню, — вмешался Алексей.
— Ты?!
— Наталья Кирилловна, забрала новорожденного. Чтобы Арина стала мне доброй кормилицей. Запретив о том болтать. Позже она хотела его вернуть, но преставилась раньше. Я об этом узнал меньше года назад и с трудом смог парня отыскать.
— Это точно он?
— И переписка бабушки, и его внешность говорит о том вполне убедительно. Да ты и сам признал парня. Разве нет?
— Он знает?
— Нет. И мы пока не хотим говорить. Он считал себя сыном сельского старосты. И такой быстрый взлет может вскружить ему голову. Нужно время, чтобы он обвыкся и стал себя чувствовать в нашем обществе как свой человек.
— Это правда? — сурово спросил царь у Арины.
— Она обещала, что, если я тебе скажу — больше никогда его не увижу.
— А тебе он зачем? — поинтересовался Петр у сына.
— Он мне брат, отец. Вот и хочу пристроить к делу. Тем более, что он смышленый.
Царь помолчал.
Медленно переводя напряженный взгляд с Миледи на сына и обратно. Натурально буравя их, едва ли не прожигая.
— Ты хотел то чего? Случилось что? — спросил сын, нарушая затянувшуюся паузу.
Тот немного помедлил.
Переключаясь, видимо.
Наконец, встряхнул головой и произнес:
— Письмо из Томска пришло. Бронзы не будет ранее будущего лета. Цинцы не успевают его караванами переправить. В горах много сложностей.
— У шахиншаха с ней тоже беды. Нас опередили голландцы и скупили все, что там было… — медленно произнес Алексей.
— Это весьма дурная новость. Триста двадцать 6-фунтовок нам покамест взять неоткуда.
— Ну, по сусекам поскребем — найдем что-то.
— Что-то?
— Полсотни-сотню скорее всего недоберем.
— Лев Кириллович… ему можно помочь?
— Я разговаривал с ним. Увы. Я вообще не сильно понимаю, как он справляется. Людей не хватает рукастых. Сильно.
— Чугуном надо заменять.
— Видимо придется. — согласился царевич. — Все равно на Пушечном дворе чугунное литье придется осваивать доброе. Пушек зело много надо. А бронзу на корабли или в крепости ставить — расточительность.
— Справишься?
— Отец — я же не мастер-литейщик. Мал-мало процессы понимаю из-за того, что вдумчиво изучал физику. Но… — развел руками царевич. — С бронзой все полегче и попроще.
— Но ты справишься?
— Ты хочешь от меня однозначный ответ?
Царь кивнул.
— А у нас есть выбор? Справлюсь, конечно. В крайнем случае дрянные отольем с небольшим гарантированным ресурсом.
Петр грустно усмехнулся.
Скосился на Арину.
Задумчиво.
Та не отводила взора. Смотрела, впрочем, без вызова.
— Отец, — нарушил эту странную ситуацию сын, — раз ты пришел, то пойдем я покажу тебе интересную штуку.
— Штуку?
— Новый станок, который нам удалось сделать. Пока только один. Мы его проверяем на нем. И заодно доводим, подправляя и дорабатывая.
— Что за станок? — заинтересовался царь, который сразу потерял интерес к женщине…
Это был универсальный токарно-винторезный станок.
Массивная, устойчивая чугунная станина снижала вибрации. Что позволяло поднять точность обработки. Ходовой винт. Подвижный суппорт. Патрон для крепления заготовки. Коробка скоростей из двух ступенчатых конусов и ремня с системой натяжения. И так далее. Алексей пытался воспроизвести все, что смог вспомнить. Стремясь при этом добиться точности обработки в четверть сотки, то есть, в один мил.
— Дорогой, правда, выходит, — подвел итог парень, когда завершил презентацию уже на инструментальной мануфактуре. Что стояла совсем недалеко от его дворца. — Но он открывает новые горизонты в металлообработке. Особенно если его приводить в действие паровой машиной.
Царь слушал вполуха.
Он больше следил за Кириллом. Его взяли с собой, и он им явно увлекся. Во всяком случае вполне заинтересованно рассматривал и о чем-то болтал с местными работниками.
— Государь, — произнес подошедший один из лейб-гвардейцев. — Патриарх приехал и принять просит.
— Патриарх? — удивились и Петр, и Алексей.
Но медлить особо не стали и вернулись в кабинет к царевичу. Чтобы пообщаться. Уже без Миледи с учеником, чтобы не дразнить духовное лицо.
Стефан, видимо, узнал, что над ним сгущаются тучи, и решил действовать. Пойдя навстречу царю. И прибыл поговорить по поводу перевода церквей на объекты двойного назначения.
Выводы оказались крайне неприятными.
С его слов большая часть церквей, особенно по регионам, совершенно не пригодна для учебных целей. Причины просты — малый размер и архитектурные особенности.
— Это маленькие деревянные церкви. В них стоя полсотни человек едва ли влезет. Считай, что и не церкви, а часовенки. Ставить там столы с лавками просто негде.
— И много таких?
— Девять из десяти. Оставшиеся в основном тоже не пригодны. Мало-мальски можно использовать только крупные каменные церкви в больших городах. Но там и без них найти более подходящие здания несложно.
— Все так плохо? — удивился Алексей, который именно этим вопросом совсем не занимался. И выступил с тем учебным предложением, ориентируясь на «парк церквей» известных ему по XX и XXI векам.
— Хуже некуда, — вздохнул Яворский. — А из-за того, что они деревянные, с ним еще и беды постоянные случаются. Пожары в первую очередь. Да и гниют они — редкая больше двух десятилетий стоит. Их же топят по случаю. Отчего отсыревают. И… — он махнул рукой обреченно. — Мы две трети своих расходов каждый год тратим на ремонт и перестройку их.
— И что ты предлагаешь? — поинтересовался Петр.
— Ни учебников пока нет, ни должной подготовки у священников. На это потребуется время. И за это время я мыслю надобно начать перестройку церквей…
Алексей с Петром переглянулись.
Отец смотрел на сына удивленно и даже в чем-то раздраженно. Он не любил сталкиваться с такими трудностями. А вот Алексей выглядел крайне задумчивым.
Реконструкция Москвы шла бодрыми темпами. А производство строительных материалов — так и вообще — с некоторым опережением. Но все упиралось в квалифицированных рабочих. «Подай-принеси» дома не строят, разве что мазанки. А тех, которые разумеют в своем деле… их было не так уж и много… мягко говоря…
— Хорош гусь! — буркнул раздраженный Петр.
— Погоди отец, — произнес царевич и обратился к патриарху. — Это звучит интересно, но мы сможем этим заняться не раньше, чем лет через семь-восемь. Рабочих-то нет.
— Да, их нет. — охотно кивнул Стефан. — У нас. Но я мыслю, что если обратиться к иерархам православных церквей за помощью, то они ее окажут. Денег у них просить бесполезно. Бедны. А вот люди у них есть, в том числе многоопытные. И церкви у них в основном каменные.
— И сколько они смогут прислать строителей?
— Пока сложно сказать. Но тысяч пятнадцать-двадцать умелых работников, мыслю, можно собрать. Главное — чтобы было чем их труд оплачивать. Среди них, конечно, окажутся и монахи, но основная масса будет представлена мирскими.
Алексей задумался.
Идея выглядела весьма привлекательной.
Деньги у них были. И если скрестить ее с этой армией квалифицированных строителей, то мог получится толк.
Сама по себе идея строительства новых церквей была царевичу чужда. Он считал это дело общин. Кому какая нужна, тот такую и строит. Но в такой подаче все выглядело совершенно иначе…
На первом уровне осмысления массовое строительство каменных церквей позволяло очень сильно поднять репутацию России в среде православных. Как внутри страны, так и за ее пределами. Через что торпедировать все эти дурные слухи про Антихриста и черта.
Нет, понятно, болтать продолжат.
Но для простых верующих людей все это станет пустым звуком. Для них любой, кто строит церкви — хороший малый. Даже если творит дичь, на их взгляд, то замаливает грехи, так сказать, добрыми делами.
Но это — первый уровень осмысления. На втором, куда более важном, появлялся фактор экономического развития. Это ведь требовалось построить несколько десятков тысяч довольно больших каменных зданий. Что само по себе являлось дополнительным и немалым импульсом развития экономики. Сопоставимым с тем, который давала перестройка столицы.
Ну и, в-третьих, для самого Стефана этот проект — великое дело. Колоссально поднимающее его репутацию среди иерархов православия…
Все это царевич и сообщил отцу открыто.
Стефан ни разу ни поправил, лишь сидел чуть потупив глазки.
— Сын прав? — спросил Петр у Яворского.
— Прав, — тихо ответил тот.
— Он что-то упустил?
— Только одну деталь. Репутация в православном мире вырастет не только у меня, но и у тебя государь. А вместе с тем и влияние. Особенно если не забывать… хм… оказывать материальную помощь иерархам.
— Строить, я полагаю, нужно типовой храм, — чуть помедлив произнес Алексей. — Чтобы выходило проще и дешевле.
— Именно так, — охотно согласился патриарх.
— И каким ты его видишь?
— Классическую базилику, каковых по землям и Восточной и Западной Римской империи было в свое время построено множество. Они достаточно просты архитектурно и просторны. Так что в них можно будет и богослужение чинить, и детей учить, и собрания проводить и, ежели будет на то воля Всевышнего, госпитали при нужде открывать.
Алексей с Петром переглянулись снова.
Им обоим эта идея явно пришлась по душе. А Яворский, что ее предложил, прямо заиграл новыми красками. Реабилитировался в известной степени.
— Пиши письма, — резюмировал царь. — Идея здравая и явно богоугодная.
На том патриарх и откланялся.
— Что это на него нашло? — спросил Петр Алексеевич, глядя на отъезжающий экипаж Стефана.
— Видимо до него донесли наш разговор. Да и наши попытки подобрать ему замену слишком очевидны.
— Обманет?
— А зачем? Это действительно хорошая затея. Он ее явно сможет «продать» всем группам иерархов по-разному. И в их глазах будет выглядеть человеком, который имеет на тебя благостное влияние. Нет, отец. В этом деле ему нет смысла обманывать.
— Он так крутился как уж на сковородке ранее, что верится с трудом.
— Это дело слишком выгодно для него как для патриарха.
— На раскольников, мыслю, это не сильно повлияет.
— Хуже точно не будет. Да и не пора ли попытаться уже собрать Поместный собор, чтобы объявить наши обещания открыто? Во всяком случае два из них. Никона нужно предать анафеме как паписта, впавшего в грех католицизма, а Аввакума причислить по меньшей мере к мученикам. И начать розыск для причисления к лику святых.
Петр поджал губы.
— Не хмурься отец. Сделаем это. Немного выждем, дав возможность раскольникам о том узнать. Потом попробуем собрать новый Поместный собор примирения. Куда пригласить и их делегатов. А все общины, что откажутся принимать решение этого второго собора объявим выпавшими из церкви и впавшими в грех сатанизма через гордыню.
— Это обострит борьбу.
— Если на соборе примирения мы будем заниматься именно примирением, то многие раскольники вернутся. Остальным мы предложим покинуть Россию. И вот в случае отказа… Поверь — немногие пойдут в своем фанатизме до конца.
— Мне бы твою убежденность.
— А вообще…
— Что?
— Мне кажется нужно при тебе созвать совещательный орган — этакий духовный совет. В который ввести лидеров всех конфессий, что ныне на земле России действую. Православных, католиков, лютеран и прочих христиан, суннитов и шиитов, буддистов и… кто у нас еще есть?
— Это еще зачем?
— Ты ведь видишь, что делают османы. Они пытаются сыграть на религиозных чувствах твоих подданных мусульман. Дескать, они угнетены и ущемлены. С этим нужно бороться, держа руку на пульсе и контролируя ситуацию. Для чего, мыслю использовать опыт тех же самых османов. Али ты не ведаешь, что патриарх Константинополя — верный слуга султана, который отвечает перед ним за его православных подданных?..
Ведь каждый день у нас — это какая-то битва. То большая, то маленькая. Со спятившим оборотнем, с темным магом, со всеми силами Тьмы разом. Напряжение сил, выпяченные подбородки, выпученные глаза, готовность прыгнуть грудью на амбразуру… или голой жопой на ежа.
— Ситуация становится пикантной, — произнес регент Саксонии Август Сильный.
— Вы думаете?
— Большой войны между Москвой и Варшавой не избежать. Крым и Гетманщина провозгласили свою независимость. И Варшава с Константинополем их в этом поддержат.
— А почему вы считаете, что большая война будет только между Москвой и Варшавой? — поинтересовался король Дании.
— Потому что османам эта война не с руки. Да, французы дали им достаточно много денег. И они что-то там изобразят. Но я не вижу, из-за чего им там серьезно драться.
— Разве они не хотят вернуть Крым? — удивился герцог Мекленбурга.
— Хотят. Его утрата — потеря репутации. Но его возвращение — обуза для казны. Да, татары регулярно ходят в набеги, однако они носят пограничный характер. Более, как раньше, множество рабов Крым не дает. Из-за чего султану приходилось не только содержать там крепости для защиты полуострова, что совсем недешево, но и подкидывать денег хану, дабы тот хоть как-то сводил концы с концами. Думаете в Константинополе действительно хотят возвращения такой земли? Или у них много лишних денег?
— Султан мало что решает в Константинополе. — философски заметил король Дании. — А возврат Крыма — это важный успех, который бы во многом погасил былые поражения.
— Да. Без всякого сомнения. Здесь только репутация и играет хоть какую-то роль. Иначе османы просто взяли деньги и лишь руками развели. Дескать, не получилось. Мда. Тем более, что в этой войне будут участвовать еще и персы. Османы это знают и сильно увлекаться с компанией против России не станут.
— Допустим… и нам что с того?
— Вы думаете, что шведы усидят?
— А они потянут участие?
— Я бы вам не советовала со шведами связываться, — тихо произнесла Наталья Алексеевна, которая также присутствовала на этой камерной встрече.
— Отчего же?
— Мой брат им оказал помощь не просто так. И вряд ли обрадуется, если вы испортите его планы. Вы же не хотите с ним портить отношения?
Король Дании нервно усмехнулся.
Получить коалицию из России и Швеции у себя под стенами столицы — последнее, что он желал. Остальные два правителя так и вообще были обязаны царю своим положением. Да, Август Сильный позже потерял этот подарок царя, но по своей вине. Понятно — оказанная услуга услугой не нуждаются, но и Саксония, и Мекленбург рассматривали Петра как важного союзника. Как этакий противовес Императору.
— И что же ты предлагаешь? — спросил Наталью Алексеевну супруг. — Просто сидеть и ждать?
— Связаться с моим братом. Уверен, он сумеет предложить вам взаимовыгодный вариант.
— И что же им окажется? Мне нужно Сконе! — хмуро произнес король Дании.
— У Османской империи до сих пор не возродился флот. Так что захват Крита не выглядит сложным. Или Кипра. Не так ли? А что Крит, что Кипр выглядит намного выгоднее, чем захват Сконе. Да и удержать остров будет проще.
— А мой интерес в чем? — поинтересовался Август Сильный.
— Что мешает тебе вернуть свой престол в Речи Посполитой?
— Саксония слаба, чтобы полноценно помочь твоему брату.
— Я уверена — вы сможете договорится.
— А мы что получим, милая? — спросил герцог Мекленбурга.
— Давайте я свяжусь с братом и дальше мы уже поговорим без домыслов?
— Он все еще думает поженить сына на Ульрике?
— Сейчас это стало уже не актуально. Она — не наследник престола. И, если ветвь ее сестры не пресечется, то и не будет. Так что, нет. Судя по всему, у него какие-то другие планы на шведов…
— Вы просите невозможного. Нет.
— Это нужно сделать.
— Это невозможно сделать!
— Вам просили передать, что если вы выполните это задание, то вернетесь домой и будете очень щедро награждены.
— Я совершил семь попыток! Семь! И если в первом случае у меня почти удалось, то потом все проваливалось на самом начале. Он словно заговоренный! Словно сам дьявол ему помогает!
— Почти получилось… но он выжил!
— Он не мог выжить! Это был верный яд!
— Но он выжил… Почему?
— У него оказалось противоядие.
— А от этого яда оно есть?
— Как оказалось имеется. И у него оно было загодя запасено. Более того — он смог определить верно яд и правильно его принять.
— Вы сами то в это верите?
— Я сам это видел! Лейб-кирасир по его приказу достал какой-то кофр. В нем было много всяких склянок. Он даже не раздумывал, выбирая. Выпил содержимое одной. И не умер.
— Откуда они у него?
— Вы можете мне не верить, но… мне кажется, он сам их изготовил.
— Опять сказки!
— О нет! Он очень хорошо разбирается в ядах. Там было СТОЛЬКО противоядий, что я даже ядов столько не знаю.
— Вы хотите, чтобы я передал, будто бы ваш подопечный в столь юном возрасте разбирается в ядах и противоядиях лучше, чем вы? — усмехнулся собеседник.
— Да.
— Ну… допустим. Тогда почему с Шуйскими получилось все так неуклюже?
— Отчего же неуклюже? — расплылся в едкой улыбке визави. — Демонстративно. Их убили демонстративно. Сделав так, чтобы заговорщики не испытывали сомнений в том и как произошло.
— Вам не кажется, что это вздор?
— А вам не кажется, что для его возраста он знает и умеет слишком много? И ведет себя как взрослый. Скорее даже старик. Это вас не удивляет?
— Удивляет, но всякое бывает.
— О нет… я с ним часто общаюсь и поверьте — ТАК не бывает.
— Как так?
— Я слышал как-то обрывок его разговора с отцом. И тот его спрашивал о том, что он «там видел». Там… где-то там… это прозвучало так странно и неопределенно. И если бы я не знал, что они обсуждают вещи, еще никем не сделанные — не придал бы значения.
— К чему вы клоните?
— К тому, что мой подопечный — не человек.
— Это вздор! Его проверяли!
— То, что он в человеческом теле ни о чем не говорит. Я внимательно за ним наблюдаю. Слежу за его оговорками. Ему много лет. Очень много лет. Он какое-то чудовище из бездны.
— Жалкие оправдания…
— Пусть мои слова жалкие. Но я прошу вас передать предостережение. Я не знаю, почему он не использует яды. Однако если он решится играть с нами в наши же игры мы умоемся кровавыми слезами. Вы думаете, что он просто одаренный человек. Но нет… нет… это большое заблуждение.
— А кто он? Черт? Бес? Может быть сам дьявол?
— Не знаю. Вряд ли он вообще связан с нечистым. Но мы в его лице столкнулись с чем неведомым. Он знает то, чего не может знать. Это вам подтвердят все, кто с ним долго общался. Поверьте — он представляет для нас чрезвычайную опасность.
— Тем более вы должны выполнить то, что вам поручили.
— Я пытаюсь… но после того отравления все попытки подвести к нему исполнителя проваливаются. Он вычисляет их. Он и эта стерва.
— Так может сначала ликвидировать ее?
— О… я бы хотел. Но мне приходится быть крайне осторожным. Кроме того, стерва менее опытна и изворотлива. И мимо нее еще можно что-то пытаться провести. Когда мой подопечный сам берется за эти вопросы… проще просто посидеть и подождать, пока он перепоручит их кому-то.
— Просто убейте его и бегите. Вы же часто с ним встречаетесь.
— У дверей всегда лейб-кирасиры. Я недалеко убегу. Или вы хотите, чтобы я отдал свою жизнь ради этого убийства? Не хочу вас расстраивать, но лейб-кирасиры не прикончат меня сразу. Возьмут. А под пытками…
— Мы не собираемся рисковать вашей жизнью попусту! — перебил его собеседник.
— Серьезно? Но вы мне не верите.
— Потому что ваши слова звучат безумно!
— Безумно, глупо, смешно, но это правда. Мы столкнулись с чем-то неизведанным. Мой подопечный чрезвычайно хорошо разбирается в ядах и противоядиях, а также в вопросах организации безопасности. И если поначалу он допускал определенные послабления, то теперь он более бдителен.
— Что-то еще?
— Если вам угодно, я напишу подробный отчет по всем странностям, которые я замечал за ним. И хочу заметить — эта стерва все знает о нем, равно как и отец. Я прекрасно понимаю, что все это выглядит странно, но… я его боюсь. Просто боюсь. Мне кажется, будто он видит меня насквозь и играет со мной в какую-то игру.
— Вы слишком устали.
— Так может я вернусь домой? А награда — черт с ней. Я просто хочу быть подальше от него. Как можно дальше. Прошу…
— Сначала выполните задание.
— У меня плохое предчувствие. Очень плохое. А уж поверьте оно меня никогда не подводило.
— Слушайте… да что с ним не так-то?
— Все. Вы когда-нибудь встречали старика с ликом юнца? Причем старика, которому открыты многие тайны мироздания.
— Да какие тайны?
— Сколько лет Земле?
— В каком смысле?
— Сколько лет назад Всевышний сотворил Землю?
— Не помню, — пожал плечами собеседник.
— А он знает. И не из Святого Писания. И когда Луна была создана. И… — он махнул рукой. — Он мне как-то лекцию прочитал о том, как наша Земля жила до появления человека. Рассказал о том, как появляются каменные кости. Ну эти, вы слушали, верно, их иногда откапывают. Как появился уголь и земляное масло. А его частая оговорка — «сейчас это сделать нельзя». Он как будто знает и прошлое, и будущее. Он… спасением своим клянусь, да чем угодно — он — не человек.
Собеседник тяжело вздохнул.
Верить в этот бред не хотелось.
— Хорошо. Попробуйте еще раз. Если не получится, то поедете домой. И вас в любом случае наградят.
— Даже если я не справлюсь?
— Находясь рядом вы и так уже достаточно сделали…
Алексей ударил кием, разбивая пирамиду шаров.
Неудачно.
Навыков не хватало.
И жестом пригласил Герасима бить следующим.
Бильярд в Европе к 1706 году был весьма распространен и считался привилегированной игрой для аристократов. Вот Петр и настоял, чтобы его сын ей обучился.
Царевича сильно не тянуло.
Тем более, что правила начала XVIII века, популярные в Европе, ему не понравились. Например, нормального кия еще просто не существовало. Сошлись на том, что сын придумает свои. Специально для России. Дабы и тут страна смогла выделится, наравне с тем же кофе.
Сказано — сделано.
И вот — царевич «катал шары» в «русскую пирамиду».
Герасиму эта игра нравилась еще меньше, чем Алексею. С его-то лапами. Но выбора особого не стояла. Шла обкатка перед презентацией отцу. И особо распространяться прежде времени не хотелось.
Удар.
С трудом угодив по битку начальник охраны тоже не забил ни единого шара.
Алексей грустно уставился на это зеленое сукно. И, взяв кусочек мела, стал натирать кончик кия. Обдумывая свой следующий удар.
Вошла Миледи.
— Я вас не отвлеку?
— От этого? — с усмешкой скривился царевич. — Всегда пожалуйста. Если бы не упорство отца, я бы не в жизнь не стал в это играть.
— Я слышала — крайне увлекательная игра.
— Как по мне скучно. Да и не умею я, отчего еще скучнее. Здесь нужен очень крепкий навык. Года два-три придется тратить на него время, чтобы научится нормально играть. Или даже больше. А толку в нем нет. Те же шахматы ум упражняют куда больше.
— Му, — утвердительно произнес Герасим, явно соглашаясь с царевичем.
— Славно, — весьма жизнерадостно произнесла Миледи.
— Ты что-то задумала? — прищурился Алексей.
— У меня для тебя сюрприз. Приятный.
— Ты же знаешь, что я не люблю сюрпризы.
— Ну же… не хмурься. Этот сюрприз ты сам заказывал.
— Я?! — удивился царевич.
Он скосился на Герасима. Тот развел руками и помотал головой, дескать, он и сам не понимает ничего. Хотя парню показалось, что на его лицо проскочила какая-то эмоция совсем другого толка. Просто он ее отследить не успел.
Арина же подошла к двери и, открыв ее, произнесла громко:
— Заходите.
Алексей напрягся.
Даже невольно потянулся за компактным нарезным пистолетом, с которым не расставался. И, заметив это, нахмурился и Герасим, перехватив кий как дубинку. Хотя эта тень какой-то эмоции снова скользнула по его лицу.
И тут царевич опешил.
В помещение стали входить девушки. Молодые негритянки, одетые в весьма вызывающие османские наряды. Гаремные. Отчего «товар» демонстрировался «лицом», хоть и без откровенной эротики.
И надо сказать — красивые девушки. Даже на его вкус. Скорее… они все были в его вкусе по полному перечню предпочитаемых параметров. Даром что негритянки.
— И как это понимать? — несколько растерялся парень.
— Я же тебя спрашивала о любовнице. Помнишь? Что, де, тебе нужно завести ее, дабы всякие пустые слухи пресечь. А то эти охальники уже болтают совсем непотребные вещи, в духе нашей с тобой близости. С кормилицей! Вот мерзавцы! Как у них язык повернулся?
— Помню. Ты, кстати, нашла эти языки?
— Давай о том позже поговорим.
— Хорошо.
— Так ты помнишь, что я расспрашивала о том, какие девицы тебе нравятся?
— Припоминаю.
— И ты тогда снова сказал, что хочешь темнокожую девицу.
— Так я же пошутил!
— Ничего не знаю. Заказал — получай. — лучезарно улыбнулась Миледи.
— А… — хотел было сказать что-то царевич, но не нашел слов. — А почему они такие? Это ведь не обычная внешность для негров.
— Так внешность ты сам описал в деталях. Я запомнила. Записала. А потом переслала нашим друзьям из Голландской Ост-Индской компании. Они и рады были услужить. Сходили до Африки. Прошлись по местным рынкам. Выбрали подходящих девушек. Первый отбор провела твоя тетя. Их через Мекленбург везли. Отсеяла дурных. Уж она то девиц насквозь видит. Потом уже я отсеяла оставшихся, приглядываясь к внешности. И вот они лучше — перед тобой.
Царевич растеряно посмотрел на Герасима.
Тот пошло скалился.
— Ты ведь знал?
— Он не знал, что я их сейчас сюда приведу. А так — да. — вместо него ответила Арина. — Его люди девиц и сопровождали в Москву. Тайно. Чтобы шум не поднялся.
— Но ведь я же действительно пошутил.
— Хорошо. Этих я пристрою куда-нибудь. Им деваться все равно некуда. А при дворце много дел по хозяйству. Ты только скажи какие тебе девушки нужны.
Алексей тяжело вздохнул и приблизившись, стал рассматривать этих девушек. Красивые. Все стройные, изящные, прямо точеные. И лица… обычно у негров фенотипы более грубые. Особенно носы. Но тут — девчонки такие, что хоть завтра на обложки модных журналов.
Царевич не был ценителем темнокожих девиц, но… но… но…
— Ты искусительница, — тихо произнес парень, когда закончил осмотр девиц.
— Судя по всему, — пошло усмехнулась Миледи, — они тебе приглянулись.
— Есть такое дело, — развел руками Алексей, ничуть не стесняясь эрекции. — Красивые.
— Так мне их отдать в помощь прачкам и посудомойкам?
— Не стоит, — смерив их взглядом, произнес Алексей. — Во сколько они обошлись?
— Это подарок. Голландская Ост-Индская компания, как я тебе и говорила, охотно тебе его сделала.
— Но зачем им?
— Сотрудничество… им нужно сотрудничество… Они давно пытались наводить справки.
— Сотрудничество? Очень интересно.
— Интересно? Мне казалось, что ты довольно прохладно относился именно к Голландской Ост-Индской компании.
— И Английской. Но нет. Тут дело в другом. Что не меняет ситуации. Я правильно понимаю, кто-то в этой компании ищет дружбы с нами?
— Да.
— Для торговли в России?
— Не могу сказать, но мне показалось их интересы шире.
— А эти девицы откуда? Ты их опросила? Судя по их физическим данным, я могу предположить, что тяжелым физическим трудом они не утруждали себя. Да и вообще, они хоть и стройны, но не похоже, чтобы они голодали.
— Мне сказали, что в Африке все такие. Только обычно ликом страшны.
— Тебя обманули. Страхолюдин везде хватает. Опроси их. Я хочу знать — откуда они и кто их родственники. И вообще — на каждую мне нужно досье.
— И что, неужели до составления досье ты… хм… не пошалишь с ними?
Алексей внимательно посмотрел на этих девиц. Весьма и весьма соблазнительных. Они прямо сочились молодостью, страсть и сексуальностью. А потом повернулся к Арине и произнес:
— Правила. Без них мы стали бы животными.
— Шел отряд по берегу, шел издалека, шел под красным знаменем командир полка… — тихо-тихо бухтел себе под нос царевич, пытаясь подобрать мотив на клавесине.
Получалось не очень.
Песню то он помнил… эту песню, наверное, не знали в его прошлой жизни только совсем молодые люди. Да и то — не факт. Но вот музыка… Подобные песни хороши где-нибудь во время застолья, чтобы хором попеть, а там музыки обычно нет.
Вот Алексей и бился как рыба об лед.
Сбился.
В очередной раз.
Начал заново…
Зачем он это делал?
Так скучно. Уже который год упражнялся в игре на клавесине со специальным для этих целей выписанным из Франции учителем. Но от местных мелодий его откровенно мутило.
Он жил в другом ритме, в другой парадигме реальности.
Вся его личность и сущность диссонировала с камерной музыкой XVII века, которую ему преподавали. Вот и, научившись «давить на клавиши», он занялся подбором мелодий по воспоминаниям.
В зал зашел Петр. И учитель музыки встал, приветствуя государя.
— Что сие? — поинтересовался царь, услышав незнакомую мелодию.
Уж что-что, а с европейской музыкой он был неплохо знаком. При его дворе находилось несколько десятков очень неплохих музыкантов, которые радовали государя самыми лучшими композициями эпохи. Ну и на ассамблеях опять-таки что-то нужно было исполнять.
— Да так… балуюсь.
— Балуешься? ТЫ?! — неподдельно удивился Петр Алексеевич. — Для него старший сын и слово «баловаться» находились в разных вселенных.
— Я нередко пытаюсь обдумывать сложные вопросы. И чтобы добиться некой гармонии восприятия, пытаюсь подобрать для них мелодию.
— Например? Я тебя не вполне понимаю.
— Как звучит научно-технический прогресс? — спросил царевич.
Петр и учитель музыки переглянулись.
Царевич же повернулся к клавесину и попытался исполнить «Время вперед» Свиридова. Тот кусочек, который он мал-мало подобрал. Во всяком случае эту композицию все, кто жил в позднем Союзе, слышали ТАКОЕ количество раз, что и не пересказать. Ведь она была заставкой к программе «Вести» с 1968 года.
Фрагмент был небольшим, но ярким.
— Вот как-то так. — произнес царевич, когда закончил. — К огромному сожалению мне это дело дается плохо, я безгранично далек от композиторов, поэтому приходится ограничиваться такими вот отрывками.
— Отчего же? — возразил учитель музыки. — Получилось очень неплохо. Странно, неожиданно, но… в этом есть что-то. Прям чувствует удар молотков и работу станков. И что-то еще ревущее.
— А что еще ты подобрал? — поинтересовался царь.
— Я долго думал над революцией как явлением. Почему они происходят, как и к чему ведут.
— Странный интерес. И к чему же ты пришел?
— Люди, которым нечего терять, они что порох. Если какой злой гений пожелает, то сможет его поджечь. И чем больше в державе таких людей, тем становится опаснее. Древние Римляне специально держали много пролетариата[27] в Риме и активно использовали его друг против друга в политических играх. Кровавых политических играх. Ничего нового. Загореться ведь может только то, что в состоянии гореть. Именно поэтому, отец, я столько стараюсь, дабы нашим крестьянам и мещанам было что терять. Впрочем, я больше думал не о нас, а о Франции.
— О Франции? — удивился учитель музыки. — А разве Франции грозит революция?
— А как же? Богатые богатеют, бедные беднеют. И разрыв между ними усиливается. — пожал плечами Алексей. — Классическая революционная ситуация. Остается только найти людей, которые смогут поджечь этот растущий пороховой погреб. Дело грешное, но ведь Англию кто-то поджег? И я думал о том, какая она будет — революция во Франции. Да, разъяренные толпы людей. Да, публичные казни аристократов и даже самого короля. Все как обычно. Но какая у нее будет изюминка? Ведь Франция — это не унылая Англия. Это блестящая страна с удивительной культурой.
С этими словами Алексей вновь вернулся к клавесину и попытался изобразить Марсельезу. Не всю, разумеется. Только вступление и проигрыш припева. Да и то… очень условно…
— Тебе не кажется, что слишком торжественно для революции? — спросил хмурый отец.
— Это же Франция, — развел руками Алексей с улыбкой.
— А если серьезно?
— К чему привела революция в Голландии?
— К чему? — не понял отец.
— К большим деньгам. Голландия в какой-то момент стала самой богатой страной в Европе, заработав огромные деньги на посреднической торговле и финансовых операциях. Но, в начале XVII века норма прибыли стала уменьшаться. И на горизонте замаячил тупик. Другие страны все меньше и меньше хотели делиться прибылями от торговли с этой прокладкой — с посредником. Притом жадным.
— И как это связано с Францией? — повел бровью Петр Алексеевич.
— Через Англию. К чему привела революция в Англии? Опять-таки к большим деньгам. Через треугольную торговлю с Африкой и Новым светом. Ей могла бы заниматься и Голландия, если бы у нее имелась подходящая территория и ресурсы. Но, по сути — это маленькая, классическая торговая республика. Северная Венеция. Сама по себе — пустышка. А вот Англия — нет. Дешевые мануфактурные товары открывали двери для сверхприбылей в работорговле. И вот этой лавочке пришел конец по вине французов. Ты думаешь, это оставят просто так? Франция сейчас — самая большая пороховая бочка Европы с толпами нищих крестьян и горожан, которым нечего терять. А Людовик еще клюнул на наживку и пытается объединить корону с Испанией, где порохом усыпан буквально каждый шаг…
Царевич скосился на учителя музыки.
Тот был напряжен и бледен.
И ОЧЕНЬ внимателен.
— Ты думаешь, что за революциями в Голландии и Англии стоят одни и те же люди? — спросил отец.
— Группы. Кланы если хочешь. Все-таки люди столько не живут.
— И когда это произойдет?
— Если бы я знал… — развел сын руками. — Это может произойти завтра, а может лет через двадцать-тридцать или даже семьдесят, хотя я на такой большой срок не закладывался бы. В этом вопросе все очень тесно связано с Англией.
— Она же уже не игрок.
— Вот поэтому и связано. Кое-кто в нее хорошо вложился. И будет пытаться защитить свои инвестиции. Если им удастся объединить британские острова под одной короной — это даст немного времени Франции. Но вернет крайне опасного, богатого и беспринципного английского льва в политику Европы. Он сам по себе — смертельная угроза для Франции. Если же не удастся объединить острова, то времени мало.
— Сколько? — поинтересовался учитель музыки.
— Я бы ориентировался на смерть Людовика. К ней очевидно будут готовиться. Сейчас ему должен унаследовать сын, однако, при такой ситуации вряд ли получится создать по-настоящему острую ситуацию. Поэтому я рискну предположить — жизнь дофина в большой опасности…
Петр промолчал, обдумывая слова сына.
Учитель музыки, подозрительно любопытный и напряженный, тоже не спешил задавать вопросы. В принципе, сказанного царевич было достаточно обоим. Ну, почти.
— А кто эти люди? — не выдержал Петр.
— Кланы?
— Пусть кланы.
— Я не знаю.
— Но у тебя есть подозрения?
— Есть. Давай пройдем в кабинет. — и обратившись добавил. — А ты не болтай лишнего.
— Конечно, я все прекрасно понимаю…
— Как тебе этот шпион? — спросил сын отца по пути к кабинету.
— Шпион? — удивился Петр Алексеевич.
— Разумеется. А ты думаешь французы просто так прислали бы учителя музыки для царевича? — фыркнул сын. — У нас с тобой в окружении этих шпионов как блох у бродячей собаки. У тебя особенно.
— Зачем ты его держишь, если знаешь, что он шпион?
— Чтобы можно было скармливать Кольберу те сведения, которые мы хотим, чтобы он знал. Очень неплохой метод. Советую.
Помолчали.
Петр переваривал сказанное. С трудом.
Зашли в кабинет.
— Итак… — спросил царь. — Кто эти люди?
— Достоверно я не знаю кто именно стоит за обоими революциями. Но я зацепился глазом за тайные общества масонов. Хотя, скорее всего, большая их часть — ширма для отвода глаз.
— Ты верно шутишь? Причем тут масоны?
— Сам посуди. Они возникли в конце XVI — начале XVII веков. Как раз тогда, когда в Европе начал проявляться кризис. Тебе это не кажется подозрительным? Совпадения? Возможно. Тут нужно держать в уме еще одну деталь. Масоны называют себя наследниками тамплиеров, которых в свое время разгромила католическая церковь. А теперь погляди — в результате революции в Голландии были приняты крайне суровые законы против католиков. Случайность? Опять?
— Это все домыслы.
— За что судили тамплиеров? За сатанизм. И тут я обращают твое внимание на еще одну деталь, объединяющую учение практически всех протестантов. У них добрые дела не ведут к спасению. Достаточно веры, делать же ты можешь все что угодно. Что это, как не софистическая подмена понятий? Ведь сказано — по делам их узнаешь их. Не по вере, ибо настоящая вера в делах, а потому, как они сами себя мысленно оправдывают. Это отец очень попахивает сатанизмом. Таким изощренно замаскированным. Хотя простые протестанты, конечно, об этом не знают. Там вполне хватает хороших людей. Но их используют «в темную». Опять совпадение?
Царь нахмурился.
Сильно.
Прямо почернел как туча.
Наконец он произнес:
— Мне кажется, что ты слишком подозрителен.
— Скорее, я достаточно подозрителен, чтобы не отмахиваться от таких мыслей.
— Хорошо. Пусть так. Но между разгромом ордена тамплиеров и революцией в Голландии прошло слишком много времени. Они что, тихо сидели в каком-нибудь углу? Это выглядит очень неправдоподобно.
— Зачем сидели? Орден тамплиеров был связан с Венецией. Они очень тесно сотрудничали. Я бы даже сказал — слишком тесно. И после того, как орден разогнали, начался расцвет Венеции. Опять совпадение, не так ли? Чем она была сильна? Посреднической торговлей, финансовыми операциями и работорговлей. Так?
— Так, — кивнул Петр.
— Османы завоевали Восточную Римскую Империю. Из-за чего у Венеции упала норма прибыли. Но тут внезапно расцветает Голландия. А когда у нее появились проблемы — выстреливает Англия. И везде один и тот же почерк — посредническая торговля, финансовые операции и работорговля. Только с каждым разом масштаб и изощренность увеличиваются. Словно кто-то делает работу над ошибками. Опять совпадения. Как же так? Прямо россыпь везения и случая.
— Это прибыльные дела, — развел руками царь.
— Да. Но почему именно в такой связке? Османы вон тоже работорговлей занимались и занимаются, но ни финансовых услуг не оказывают, ни посреднической торговлей не промышляют. Во всяком случае — в значимом объеме. Нигде больше в Европе и ее окрестностях не встречается такой связки и в такой экзальтации.
— Разве это что-то доказывает? Просто у учителей оказались хорошие ученики.
— Вполне может и так. Прямых доказательств нет. Однако это стечение обстоятельств заставило меня задуматься. Крепко задуматься. Яков Брюс он ведь масон. И он ведет очень оживленную переписку со своими коллегами из Англии и Шотландии.
— И ты с ним — не разлей вода.
— А ты думаешь это просто так? — усмехнулся Алексей. — Я через него про тамплиеров и масонов узнал больше, чем через любой иной источник. И потихоньку стараюсь вести игру.
— Игру?
— Формально мы с тобой тоже масоны, состоящие в одной из периферийных лож.
— Леш, я уже устал. У тебя есть доказательства?
Алексей подошел к несгораемому ящику. Открыл его. Достал оттуда довольно пухлую папку. И положил его перед отцом.
— Здесь материалы по игре. Я поначалу сам думал, что все это блажь и моя излишняя подозрительность. Но если ты забрасываешь удочку и видишь поклевку, то это означает, что кто-то за крючок дергает. А значит, что? Правильно — там, в воде, кто-то есть. Не так ли? Вопрос лишь в том — кто.
Петр открыл папку.
И начал хмуро вчитываться.
Минут пять выдержал. Захлопнул ее. И устало потер лицо.
— Убедился?
— Это все какое-то безумие.
— Не все то, чем кажется. Впрочем, это — не прямые доказательства. Это, — указал царевич на папку, — лишь указывает на то, что через Брюса нас пытаются контролировать. Осторожно. Кто-то зачем-то и с неясными целями.
— И что ты предлагаешь делать?
— Ничего. Вести себя, как и раньше. Особенно рядом с Брюсом и вот этим перечнем людей. — сказал Алексей и выложил перед Петром список. — Ну и очень сильно следить за тем, что и кому говоришь. Каждое наше слово срисовывается. Каждый наш поступок. Мы как-то вовлечены в эту игру. В темную.
— Святой престол об этом всем знает?
— А ты думаешь, что они просто так создали орден иезуитов? Он ведь не только и не столько борьбой с протестантами занят. Другой вопрос, что насколько сам Рим контролирует сейчас этот орден… насколько курия сама здорова… ведь человек слаб…
— Кланы… почему ты вначале сказал кланы?
— Потому что я подозреваю орден распался на несколько кланов. И у них не всегда есть единство с согласием. Более того, с течением времени они, вероятно, меняются.
Помолчали.
— Ладно, отец, нас ждут на мануфактуре. Мне нужно немного времени переодеться.
Петр кивнул.
И вышел.
Отправившись в зал для приемов. Где собирался выпить кофе и обдумать сказанные сыном жутковатые вещи.
Алексей справился быстро. И уже четверть часа спустя они отправились на печную мануфактуру, которую сейчас активно перестраивали и расширяли под производство новых товаров. И сын хотел показать, как идут делать.
Добрались.
Вокруг сразу же образовалась толпа людей. Из числа тех, кто сейчас не был задействован на смене и вместо отдыха пришел поглазеть на царя. Он ведь, в отличие от царевича, тут редко бывал…
И почти сразу случилось происшествие.
Один из работников, подошедший достаточно близко, выхватил маленький пистолет и навел его на Алексея. В тот самый момент, когда лейб-кирасиры в основном находились чуть подальше. Ведь ближе подошли только старые работники, в надежности которых не имелось сомнения.
Арина, стоявшая рядом, тут же шагнула вперед и вбок, закрывая парня собой. Мгновенно. Даже не задумываясь.
— Не нужно, — мягко произнес царевич, отодвигая ее.
Она пыталась сопротивляться, но, подчинилась.
— Ты хочешь стрелять в своего царевича? — спросил Алексей, шагнув ему навстречу. — Федот, так?
— Да!
— Почему?
— Я… я… — его руки тряслись.
— Твоя семья в заложниках?
Он промолчал.
Но глаза выдали — царевич попал в точку.
— Они обещали, что отпустят их, если ты выстрелишь в меня? Вижу — ты веришь в это. Не буду тебя отговаривать. Хочешь стрелять в своего царевича — стреляй. Вот, — парень коснулся груди, — прямо в сердце стреляй.
Его руки задрожали.
Краем глаза этот рабочий заметил, как плавно приближался Герасим. И вид он имел многообещающий.
Мгновение.
Выстрел.
Пуля ударила царевича в грудную клетку. Но… он лишь отшагнул назад…
Выезжая на всякие публичные мероприятия с толпой людей Алексей надевал более свободные одежды и латную защиту под нее. Из тонкой, но очень добротной стали. Это накладывало определенные ограничения по подвижности, вынуждая действовать осторожно, чтобы не «спалить» защиту. Однако оно того стоило. И вот — пригодилось. Хотя со стороны этого не было видно и понятно. Для зрителей произошедшее выглядело чем-то чудовищным… или волшебным. Ведь Алексей, получив пулю в упор, даже не закровил…
— Неудобно вышло, да? — спросил парень у несостоявшегося убийцы.
Но тот бросив пистолет полез за кинжалом. И…
Герасим выстрелил.
Пуля из его пистолета разворотила грудную клетку рабочему. Все-таки семидесятого калибра был его хаудах.
— Ну зачем? — поморщился Алексей. — Он мог бы что-то рассказать.
— Он вряд ли что-то знал. — покачала головой Арина. — В который раз одно и тоже. Взятие семьи в заложники и попытка убийства.
Рабочие тем временем разбежались.
— Что это было? — с легким ужасом в глазах спросил подошедший царь.
— Очередная попытка покушения. Я уже привык.
— А… это… он ведь в тебя стрелял.
Алексей пальцем постучал по нагруднику сквозь дырку в одежде. И улыбнувшись добавил:
— Просто разумная предосторожность. Я в очередной раз оказался достаточно подозрителен, чтобы отмахиваться от этих мыслей.
— А если бы он выстрелил тебе в лицо?
— Тогда бы я умер. Именно поэтому я и предложил стрелять ему в самое сердце. Его руки тряслись — в голову он мог и промахнуться. Так что… — развел руками парень.
— А его семья… это правда?
— Тот злодей, что засел в Москве и организует покушения на меня одно за другим, действует по одному и тому же сценарию. Находит мужчин, которые искренне любят своих жен и детей. И берут тех в заложники. Обычно после провала семьи убивают. Но мы не все тела нашли. Это не так просто. И да — предотвратить это невозможно. Увы… Из-за чего убийца может оказаться кем угодно.
— А почему тебя?
— Чтобы потом убить тебя.
— Как так? Не понимаю.
— Потому что я отомщу. И не исполнителям, а заказчикам. Выжгу к чертям собачьим весь их род. Поэтому, ликвидация тебя начинается с убийства меня. Я твой щит, отец.
Петр Алексеевич нахмурился. Поиграл желваками, смотря куда-то в пустоту перед собой. И произнес:
— Ладно, пойдем покажешь, ради чего меня сюда пригласил. Раз приехали…
Прогулялись.
Посмотрели.
Поговорили.
Вышли.
Дальше все прошло тихо и спокойно. Хотя рабочие таращились на дырку от пули в одеждах царевича. Сарафанное радио уже успело распространить информацию о покушении и выстреле.
Царь тоже иногда косился…
— У тебя есть материалы о шпионах в моем окружении? — спросил Петр Алексеевич, когда они уже стояли у кареты
— Разумеется.
— Пришли мне.
— Отец, это лучше читать у меня в кабинете. Хочешь — прямо сейчас поедем.
— Это еще почему?
— Если шпионы узнают, что ты о них все знаешь, просто сбегут. И ты не сможешь этим знанием воспользоваться. А узнать они могут. И легко. Ты ведь любишь увлечься с алкоголем. И потом нередко лежишь в беспамятстве.
Петр скривился. Ему безумно не нравилось, когда ему об этом говорили.
— Поэтому я осторожничаю с алкоголем. Он — источник слабости.
— Меня окружают женщины в такие моменты.
— Не хочу тебя расстраивать, но все твои постоянные любовницы… — Алексей сделал неопределенный жест.
— Что?
— Шпионят. И берут деньги за влияние на тебя. Чтобы тут шепнуть, там подсказать. Алкоголь и женщины — это твои слабости, которыми враги и пользуются. Если ты настаиваешь, я пришлю тебе эти материалы. Если доверишься мне — лучше поедем сейчас и ты их почитаешь.
— А эти африканки, зачем они тебе?
— Я не хочу, чтобы женщины были моей слабостью. Для местных они чужие. Их сложно завербовать, так как свое будущее они связывают со мной. Для европейцев — они даже не люди. Их мне подарили что кошечек или собачек. Для декора. Вряд ли кто-то серьезно думал, что я для других целей их желаю добыть. Кроме того, сейчас такая мода, что ценят дам, страдающих ожирением. Больных. Так что в глазах тех же голландцев эти девочки не выглядят красивыми и вряд ли бы кто-то из них мог помыслить об их истинном предназначении. Поэтому их вряд ли пытались бы завербовать. Ты вот коней, которых даришь, вербуешь? Или щенков?
— А тебе самому не противно? Негритянки же.
— Нет отец. Я-то знаю, что они люди. И получил то, что заказывал.
— А что люди скажут?
— А что они скажут? Завел себе диковинных служанок. В Европе, кстати, это модно. Высший свет любит всякие диковинки и изюминки. Так что моя выходка вполне в рамках. И вообще — я бы тебе советовал тоже завезти себе каких диковинных служанок, чтобы оградить себя от тлетворного влияния этих высокородных шлюшек. А их — прогнать от греха подальше.
— Через служанок будут влиять, — хмуро произнес царь.
— Не так… совсем не так. Ты попроси голландцев привести себе девиц с разных концов света. Определись с симпатией. И создай себе пояс симпатичных фортов для защиты уда. Чтобы через него тебе в голову не лезли.
— Я сам с этим как-то разберусь.
— Конечно, — кивнул сын. — Поедем читать материалы?
— Поедем.
Солдаты мерно шагали по грунтовке.
Раз-два.
Раз-два.
Поднимая пыль сапогами.
Петр сидел на коне на пригорке и молча смотрел на них.
Это было какое-то удивительное зрелище.
Он хорошо помнил, что из себя представляла русская армия еще какие-то десять лет назад. А теперь вон — красота. Да, ей возможно не хватало французской или австрийской пышности. Но это единообразие и утилитарность сами по себе завораживали. Казалось, что всех этих солдат произвели где-то на мануфактуре по единым лекалам да меркам. Несколько отличался рост и комплекция. Но не сильно.
Мундиры, сапоги, кожаные колеты, легкие полукирасы со шлемами, мушкеты, тесаки и прочее. Их вид… завораживало. Словно это механизм какой-то дивный…
Раз-два.
Раз-два.
Шагали солдаты.
Уходя все глубже в глубь Речи Посполитой.
Как стало известно, что дороги окончательно просохли, он отправил в Варшаву бумагу о объявлении войны. С обвинением в том, что местный Бурбон посмел вмешаться во внутренние дела России и поддержать восстание разбойников да бунтовщиков.
Аналогичная бумага отправилась в Константинополь.
Да, Речь Посполитая собиралась воевать с Россией. Но ей требовалось время, чтобы собрать армию. В то время как царь уже вводил войска. Самые сильные войска в регионе на ее территорию. Двигаясь к Орше — важному узловому городу, без взятия которого будет сложно развивать наступление на запад.
Севернее войска Новгородского военного округа должны уже были осадить Полоцк. Находясь при этом в оперативном подчинении Северной армии, при которой царь сам и находился.
Тем временем против Гетманщины и Крыма развертывалась Южная армия. С целью сдерживания. Наступать сразу на двух направлениях Генеральный штаб посчитал неправильным. Полагая, что нужно сначала нанести поражение одному противнику. А потом второму. По очереди. Не давая им объединиться.
Османская империя явно не успевала поучаствовать в этой кампании. Во всяком случае значимыми контингентами. Ситуация с мамлюками выглядела слишком напряженной. И они не спешили рисковать, что подвешивало ситуацию, делаю весьма неопределенной.
Гетманщина хоть и восстала, провозгласив о своей независимости, но в бой не рвалась. И казаки не собирались идти в дальний поход. Тем более, что единства там не наблюдалось. Общество разделилось на три неравные части.
Одна малая его доля стояла за восстание, вторая — сопоставимая, за возвращение в состав России. Остальные же, составлявшие свыше трех четвертей населения хотели посмотреть — чья возьмет и только потом принимать решение.
В Крыму ситуация была еще хуже.
Да — хан провозгласил о независимости. Но собрать войско толком не мог. Во всяком случае большое, способное представлять значимую угрозу. Даже для того, чтобы надежно осадить Азов и Керчь. Часть кланов открыто саботировали это дело. Схема, предложенная царем во время Ливонской кампании, их вполне устроила. Пограбить, половить людей — это им было приятно и близко, а вот драться с серьезным противником душу совершенно не грело.
Так что южное направление выглядело относительно спокойным. Во всяком случае — в эту кампанию. Открывая возможности для ударов на севере…
Петр скосился на свою свиту.
— Ишь! — мысленно воскликнул он.
Любопытных глаз в ней хватало. Даже от персов люди имелись. Ну и так — с половины Европы. После битв при Нарве и Выборге Россией многие заинтересовались. И от этой толпы соглядатаев царь не мог отказаться.
Наоборот.
Старался перед ними прославлять свою армию.
Ему это было несложно и весьма приятно. Хвастаться Петр любил. А тут и дело подходящее, да и сын очень просил. Рассказав, что чем больше сейчас ужаса на «западных партнеров» навести, тем сильнее уважать станут. Ибо всех, кто не в состоянии им голову оторвать они, по словам сына, презирали.
Почему нет?
Тем более, что кампания начиналась очень удачно и Бурбон явно проигрывал в плане оперативного развертывания. Из-за чего война с первых дней оказалась перенесена на его территорию…
Иван Мазепа с раздражением кинул листок на стол.
Встал.
И нервно теребя руки стал вышагивать по помещению.
— Такие листки ныне в каждом городе и селе Гетманщины. — произнес один из его сподручных.
— Кто их раздает?
— Да кто его ведает? — пожал он плечами. — Сейчас то оно уже и не важно.
Гетман хмуро сверкнул глаза, но, поджав губы кивнул. Оно теперь действительно было не важно. Теперь.
В этом нехитром листке царь объявлял Мазепу изменником веры и присяги, а также разбойником и лжецом. Смещал с должности гетмана. И назначал за его голову награду в десять тысяч рублей. Всех же, кто пошел за ним и поддержал, царь объявлял разбойниками, дозволяя любому честному человеку их безнаказанно убивать и грабить, забирая себе их имущество и землю.
Неприятная ситуация.
Крайне неприятная…
— Что делать мыслишь? — спросил другой сподручный. — А то ведь не ровен час какая лихая голова шальных денег возжелает.
— А что тут делать? — хмуро переспросил третий сподручный. — Бить плетью тех, у кого эти мерзопакостные листки найдутся.
— Ты дурак?! — рявкнул Иван Мазепа.
— ЧТО?!
— Ты хочешь, чтобы по наши головы толпой пришли?
— Так я… не конечно…
— А что делать то?
— Ничего. Ждать. И надеяться, что русские завязнут в драке с ляхами да литвинами. А нам на помощь придут османы прежде, чем будет слишком поздно.
— А может… оно того? — с ехидной ухмылкой спросил один из присутствующих.
— Чаво таво?
— Может тоже награду дадим за голову? Петра.
— Прости господи… — перекрестился Мазепа и наотмашь вдарил этому шутнику по лбу кулаком. — Ежели узнаю, что кто такую дурь пустил среди казаков — сам удавлю.
— Да ты чего?!
— Сейчас за мою голову десять тысяч награда. И вас просто разрешается резать. А коли вы дурь такую учините, что будет? Не поднимет ли Петр за меня награду? Не назначит ли за ваши головы сверх того? Что смотрите? Представили? А ежели даст прощение тем, кто наши головы принесет? Не боитесь, что наши же хлопцы нас и порешат? Голытьбы то на Гетманщине хватает. А запорожцы? О них подумали? Они-то колеблются.
— Так…
— Что «так»?! Нам думать надо!
— Так ляхи и османы за нас. Чего тут думать?
Мазепа молча покачал головой и вернулся к себе за стол.
— Что-то не весел ты.
— Дурно начинаем.
— Так-то плюнь. Собака брешет, чего сердится? За нас добре сабель, чтобы всякого охочего отвадить. Даст Бог — совладаем.
— Слышал я, — произнес один из старшин, что за гетманом пошел. — что царь уже на войну выступил. С войском. А ляхи да литвины еще телятся. Скверно это.
— Откуда выступил?
— Мне кум сказал, что сорока на хвосте принесла, будто из Москвы на Смоленск царевы полки пошли.
— Московские полки?
— Ну а какие еще?
— Даст Бог они с ляхами да литвинами друг друга перебьют, — перекрестился Мазепа, глядя на икону в красном уголке.
— Наталья Алексеевна! — радостно произнес Меншиков, целую ее ручку. — Не описать как я рад, что ты оказала честь моей скромной персоне своим визитом.
— Александр Данилович, о твоих делах уже по всей Европе говорят.
— Что мои дела? Вот твоя красота! Только и слышу пересуды о ней.
— Льстец. — смешливо фыркнула герцогиня Мекленбурга.
— Я если и льщу, то только от чистого сердца.
— О… тебе тоже понравилась эта присказка моего племянника?
— Изящные слова не грех и перенять.
— И то верно. Ну что, показывай, как у тебя тут идут дела. Признаться, я безумно интригована.
— Тебя интересует биржа?
— Господь с тобой! Какая биржа? О твоих игорных домах столько пересудов. Говорят, что нет такой игры, в которую бы тут, в Фердене нельзя было поиграть.
— Льстят, — усмехнулся Меншиков.
— Серьезно?
— Есть много игр, в которые у меня нельзя поиграть. Если игра идет не на деньги, скорее всего, ты ее у меня не найдешь.
— А новый бильярд тоже завел?
— Это какой же?
— Не слышал? Мой племянник придумал новую разновидность этой игры. Довольно занятную. Простую и сложную одновременно. Мы с супругом у себя уже поставили несколько столов.
— И в нее можно играть на деньги?
— Разумеется, — улыбнулась Наталья Алексеевна. — Ты можешь себе представить, чтобы Алексей Петрович занимался чем-то, что не приносит выгоды?
— Сложные вопросы ты задаешь, Наталья Алексеевна. Философские. Боюсь, что я такого даже вообразить не могу. — покивал головой Меншиков. — Помню в какие-то моменты мне казалось, что вот — он стал заниматься чем-то для души. Но чуть погодя вскрывались какие-то прибыли или выгоды этой страсти…
— Заведи этот бильярд у себя непременно.
— Обязательно. Сегодня же напишу ему письмо.
— Какая игра у тебя самая популярная?
— Фараон. Глупая и страшная. В одночасье можно остаться в одних подштанниках, садясь за стол весьма состоятельным человеком.
— Да уж… — покачала она головой. — Тебя девицы не донимают?
— Немного. Но я осторожен.
— Это правильно. — и поманив его поближе, шепнула на ушко, — я слышала очень нехорошие слухи.
— Какие? Не томи.
— Говорят, что тебя хотят женить. — голосом заговорщика произнесла Наталья Алексеевна.
— Это действительно страшное известие, — с трудом сдержав улыбку, ответил шепотом Меншиков. — И кто же?
— Я.
— Кхм… — поперхнулся Александр Данилович. — И кто же невеста?
— Сестра моего мужа — София Луиза Мекленбург-Шверинская, известная как Мекленбургская Венера.
— Ты серьезно?
— Александр Данилович, ты думаешь, что я проделала столь долгий путь, чтобы пошутить?
— Извини. Понимаю. Но и ты меня пойми — это все так неожиданно. К тому же до меня доходили слухи, что к ней собирается свататься наследник престола Пруссии.
— Мало ли что он собирается делать. Я покамест не понесла. И неизвестно — рожу ли.
— Бог даст обойдется.
Она поманила Меншикова пальцем и тот охотно подался вперед.
— Мой муж тяжко болен срамной болезнью[28]. — прошептала она Александру Даниловичу на ушко.
— Вы…
— Да. И я с ним все обговорила. Тебе мой брат доверяет. И упускать Мекленбург из орбиты интересов России он очень не хочет. А как излечить недуг моего супруга никто не ведает. Слишком он был горячим ходоком в юные годы. Вот и расплата. Господь карает за блуд.
— Я слышал, что Алексей Петрович завел себе темнокожих служанок.
— Нашел новость. Это уже вся Европа обсуждает, — смешливо фыркнула Наталья Алексеевна.
— И они… хм…
— Да, он с ними шалит.
— Но зачем? Это же… негритянки.
— Я тоже интересовалась этим вопросом. И поверь — там все не то, чем кажется. Племянник очень озабочен вопросами покушений и своего здоровья. Поэтому и выбрал себе таких необычных девочек для утех.
— Но это же негритянки, — скривился Меншиков, повторяя тезис.
— Алексей не испытывает к ним никакого отвращения. Пообещал им после своей женитьбы дать дворянство и выдать замуж с большим приданным. Так они стараются не за страх, а за совесть… — усмехнулась Наталья Алексеевна.
— Все-таки… это как-то…
— Помяни мои слова — эта история с негритянками еще аукнется.
— Заразится чем-то?
— Да нет. — отмахнулась Наталья Алексеевна. — Девочек осматривают два разных лекаря каждый день. И за ними присматривает Миледи. Так что будь уверен — даже если и захочет какая из них пошалить на стороне — не сможет. Отчего и заразы не будет, и прочих неприятностей. Но они не только для этого.
— Тогда, о чем ты? Не понимаю.
— Да я и сам, признаюсь, не понимаю. Просто чувство у меня есть. Мне кажется, что племянник опять что-то задумал. И ему для этого потребовались эти негритянки.
— Мне кажется, что ты все усложняешь, — покачал головой Меншиков. — Эти негритянки здоровы, их никто не завербовал и вряд ли сможет. Разве этого мало? Хотя я и испытываю к темнокожим отвращение, но если ему нравится, то почему нет?
— Мой племянник как капуста. Пока до кочерыжки доберешься — семь потов сойдет. — усмехнулась герцогиня. — Может ты и прав. Тем более, что этой выходкой он снова заставил говорить о себе всю Европу. Но меня терзают сомнения. Сильные сомнения. Очень уж странной выглядит вся эта история с дворянством и богатым приданным. Они и так бы старались. Но нет, он зачем-то пообещал им это. Зачем?
— Поживем — увидим. — пожал плечами Меншиков. — Сыграть не желаешь?
— Я пока из ума еще не выжила. Нет. Посмотреть, как у тебя тут спускают состояния — пожалуй. Но сама… уволь.
— Кстати, это тоже неплохой вариант. Твой муж может просто проиграть мне свое герцогство.
— Если ты согласишься на брак с Софией, то его унаследуют ваши дети. И ни у кого не будет вопросов. Нет, конечно, родственники мужа будут возмущаться. Но они сидят во Франции и своих сил не имеют… Ну так что, ты согласен?
— Ты делаешь предложение, от которого я не могу отказаться.
— Вот и ладно. А теперь пойдем — посмотрим на состоятельных безумцев…
Дюжина галер, поскрипывая парусами, медленно набирала ход. А Дон удалялся, скрываясь в вечерней дымке.
Их построили в прошлом году специально под эту навигацию. Обычные деревянные галеры. Ничего необычного по корпусу, кроме краски — той самой, ядовитой, зеленой. Чтобы хоть как-то улучшить защиту от гниения и обрастания.
А вот по парусному вооружению эти полугалеры относились к двухмачтовым шхунам. То есть, были в известной степени унифицированы с тем самым московским галеасом. Благодаря чему эти легкие кораблики прямо заиграли новыми красками, получив очень неплохой ход под парусами.
Вооружение у них тоже оказалось не типичным.
В носовой проекции стояло четыре 6-дюймовые карронады, на станках, аналогичных тем, что установили на новых железных галеасах. Кто-то бы сказал, что они мало годились для отводимой им роли. Но Алексей, обобщив собранный им зарубежный морской опыт понял, что дальше двух-трех кабельтовых моряки в те годы стреляли только в штиль. А на этих дистанциях сильного отличия по кучности и настильности между карронадой и пушкой, сопоставимой массе и импульсу отдачи — нет. Точнее есть, но им можно пренебречь. Цель-то крупная. И так, и этак идут накрытия. Все равно через них играть. А вот огневая мощь от установки таких орудий возрастала чрезвычайно. Шесть дюймов — это все-таки шесть дюймов…
На этих полугалерах уходили охочие из казаков да черкесов.
Зачем?
Так вестимо — грабить османское побережье.
Алексей таким образом пытался спустить пар на Дону и отчасти Слобожанщине. Чтобы самые горячие головы отправили за лихой удачей. А остальным и буза эта все ни к чему.
Османы же…
Ну а что османы? Никто их во все это ввязываться не заставлял. Сами подставились.
Да, в Мраморном море стояла союзная французская эскадра. Но официально Париж Москве войну не объявлял и полноценно эти корабли вмешаться не могли. Пираты же знали, как избегать ненужных драк с превосходящими силами, не пытаясь лезть на рожон. Тем более, что сейчас в их руках находились по-настоящему быстрые кораблики…
— Ваше величество, — произнес Карл Густав Реншильд, один из сподвижников Карла XII, которого приблизил новый король Швеции. — Мне решительно не нравится предложение французов.
— Отчего же?
— Оно выглядит как ловушка.
— Объяснись.
— Они хотят, чтобы мы открыли боевые действия с целью возвращения своих старых территорий. Через что разделить силы русских.
— И это выглядит логичным. Разве нет?
— У нас есть два пути для вторжения. Первый — через Ригу, второй — через Неву. Рига — это очень хорошо укрепленный город с большими запасами припасов. В нем сейчас стоит только гарнизон и минимально возможное количество лояльных слуг. Осаждать его мы можем годами. А крепкой осадной артиллерии, способной «открыть» нам ворота этого города в разумные сроки, у нас нет.
— Кто-нибудь возражает? — спросил король.
Все промолчали.
— Разве мы не можем заблокировать Ригу и продвигаться дальше?
— А как мы войска снабжать будем? Ливония опустошена и в ней припасы брать неоткуда. А в обход Риги вести очень хлопотно.
Король вновь обвел взглядом всех присутствующих. Кто-то молчал, кто-то кивал с одобрением. Ни у кого даже намека не появилось на сомнение или возражение на лице.
— Хорошо. А Нева?
— О! Это целая история. Для начала нам будет нужно взять несколько городов, таких как Або, Выборг и Ревель. Думаю, вы все прекрасно знаете, как русские пираты порезвились в Черном море. Если мы не хотим, чтобы они резали наших торговцев — нам придется ввязаться в серию продолжительных осад. Поддерживая при этом строгую блокаду залива.
— Но разве мы не можем просто потопить русский флот? На Балтике у них не так много кораблей.
— А баркасы? В битве, что случилась в устье Невы, они показали способность воевать даже на крупных шлюпках. И Финский залив вполне пригоден для них. Нужно уничтожать их базы.
— И сколько займут эти осады?
— Во всех значимых крепостях сделано тоже самое, что и в Риге. Поставлен русский гарнизон и небольшое количество лояльной обслуги. Все остальное население выселено. И созданы запасы припасов. Так что, боюсь, мы там завязнем на пару кампаний или больше.
— Два-три года… — задумчиво произнес король.
— Я не думаю, что мы справимся так быстро. — возразил Адам Людвиг Левенгаупт. — Это не крепости при городах с какими-то формальными приготовлениями. Весь минувший год русские их приводили в оптимальное для осад состояние.
— Согласен, — кивнул Реншильд. — Два-три года это при везении.
— А потом Нева?
— Да. Нам нужно будет последовательно взять Ниен, Нотебург и Альдейгьюборг. И только потом приступить к осаде Новгорода. Ниен, который русские переименовали в Павлоград, сейчас не в пример крепче старых дней. Старую крепость они окружили еще двумя контурами бастионов. И даже форт в оппозицию на противоположном берегу реки поставили. А между ними проложена цепь с плотом для переправы.
— Нотебург или как русские говорят Орешек, — заметил Левенгаупт, — тоже не прост. Крепость там серьезно укрепили. Говорят, что внутри нет теперь ни одного деревянного строения. На обоих берегах поставили форты в оппозицию с цепными переправами.
— Ну а потом Ладога. Самая слабая крепость. Старые толстые каменные стены, окруженные земляными редутами. По сравнению с тремя контурами укреплений Павлограда — сущая мелочь.
— Русские взяли Нотебург и Ниен довольно быстро. — заметил король. — Вы же рисуете годы.
— У русских была сильная осадная артиллерия. У нас ее нет. Впрочем, даже если бы имелась, это ничего бы не изменило. Нам бы требовалось по всем правилам осадного дела осаждать и пытаться взять приступом эти крепости.
— Но почему?
— Осада Нарвы показала — достаточно крупное укрепление, гарнизон которого готов к осаде — стойко переносит русские новинки. Петр вывод сделал. И теперь тех малых крепостей, которые можно было бы просто закидать гранатами, нет.
— Кстати. А почему вы ничего не сказали о Нарве?
— После ее взятия Нарва и Ивангород окружены двумя кольцами редутов. Сейчас между ними строится каменный мост. При этом довольно близко Новгород и Псков. Все выглядит так, что нам проще Ригу будет взять пару раз, чем Нарву. Та хотя бы мало-мальски удалена от русских баз снабжения. К тому же, перед взятием Нарвы нам все равно придется брать морские базы Финского залива.
— Получается что-то совсем мрачно…
— Так и есть ваше величество, — чуть поклонившись, произнес Реншильд. — Если мы начнем войну с русскими так, как хотят французы, то… боюсь нас ждет сокрушительное поражение.
— Есть возражения? Кто-нибудь думает иначе? — поинтересовался король.
— Петру первые несколько лет можно будет даже не реагировать на нас. — буркнул Левенгаупт. — Если мы полезем сразу к Неве или к Риге, то он выпустит пиратов. И они утопят Балтику в крови. Если начнем все делать чин по чину, то мы до Ниена доберемся не раньше, чем через года три-четыре. Сточив на штурмах и осадах много войск. Он за это время уже решит все разногласия с поляками.
— Да ваше величество, это ловушка.
— Ловушка.
— Ловушка.
— Ловушка. — раздавались голоса всех присутствующих.
Фредрик I Шведский, также известный как Фридрих IV Гольштейн-Готторпский нервно заломил руки. Весь его совет, все самые опытные командиры, собранные им из старой гвардии Карла XII и, отчасти его отца, высказывались вполне единогласно.
— Кроме того, ваше величество, — после затянувшейся паузы заметил Левенгаупт, — вы не забывайте, что как только мы завязнем на русских крепостях, в дело вступит Дания и Мекленбург. Так что даже и сомневаться не приходится в перспективе одновременной войны на трех театрах. Имея при этом дело с Датским флотом, который куда как серьезен. Дания перекроет нам торговлю. А невозможность надежно блокировать Финский залив из-за противодействия датского флота почти наверняка приведет к страшному нашествию русских пиратов.
— Выглядит все это как самоубийство. — покачал головой Фредрик.
— Нами просто хотят купить время для того, чтобы Речь Посполитая сумела собраться с силами. Ну и османы бы подтянулись. Я слышал — они не спешат на войну.
— За вступление в войну они предлагают дать нам три миллиона талеров.
— А что предлагает Петр? — поинтересовался Вольмар Антон Шлиппенбах.
— Швеции, России, Дании и Мекленбургу заключить оборонительный союз. Швеции и России заключить торговый договор для свободной беспошлинной торговли между нашими странами. После чего он предлагает нам присоединится к войне на его стороне и забрать себе польское побережье. А если хватит сил, то всю Великопольскую провинцию.
— Щедрое предложение, — кивнул Левенгаупт.
— А что в это время будут делать Дания и Мекленбург? — спросил Шлиппенбах. — Просто сидеть и ждать?
— Данию он подбивает отправиться в Средиземное море и взять Крит. А если получится и еще что-то. Повторив в какой-то степени поход Сигурда Крестоносца. А Мекленбургу — помочь нам в занятие Великопольской провинции при условии, что мы им взамен уступим Померанию.
— Это интересная комбинация.
— Да, но лишь в том случае, если русские войска будут выигрывать в этой войне.
— Тогда нам нужно просто немного посидеть и подождать, — улыбнулся Реншильд. — Ссылаясь на неготовность армии. Что будет чистой правдой…
Вечерело.
Небольшую, но добротную деревянную усадьбу недалеко от Москвы медленно накрывала тьма.
Тишина.
Аким, местный конюх, решил заночевать на сеновале в конюшне. Благо что погода способствовала. Вроде как улегся. И тут его приспичило как иной раз бывает. Раз — и захотелось по малой нужде. Он уже было собрался спуститься вниз, как заметил какие-то тени.
Пугающие тени.
Отчего затаился, опасаясь привлечь их внимание.
Со стороны леса к усадьбе подходили лейб-кирасиры. Стараясь держаться в тени. Отчего разглядеть их можно было только случайно. Да и то — смутно.
Вот они достигли здания.
Осторожно обошли его, стараясь не мелькать у окон или на каких-то открытых площадках.
Минута.
Две.
И несколько бойцов направилось к двери, в то время как их товарищи, вскинув свое оружие, взяли под прицел окна. Еще одна группа прикрывала их, держа «на мушке» другие потенциально опасные строения и направления.
Дверь главного здания усадьбы на ночь запирали на задвижку. От греха подальше. Но это лейб-кирасир не смутило. Один из них взял и постучался.
Просто так и бесхитростно.
Никто не отозвался.
Он постучался вновь.
И вновь тишина. Хотя в окнах явно кто-то мелькнул. Но изнутри лейб-кирасир вряд ли можно было разглядеть. Уже темно. И они держались так, чтобы находиться не на виду. Да и окна располагались не самым удачным образом.
На третий стук изнутри крикнули раздраженно:
— Кто там?
Но лейб-кирасиры молчали.
Чуть позже раздался новый стук…
На седьмой раз терпение обитателей усадьбы закончилось. И один из них с грозными матами распахнул дверь. Явно намереваясь проучить этого молчуна, за которого, вероятно они приняли Акима. Но единственное, что у него получилось, это схлопотать с ноги в живот.
Больно так. Даже на вид.
Жестко.
И сразу все пришло в движение.
Лейб-кирасиры устремились внутрь.
Быстро.
Очень быстро.
Раздалось два выстрела. Грохот. Какая-то возня.
Аким прекрасно знал, что у них очень крепкие латные доспехи. И что нагрудник даже из мушкета не пробить. А выстрелы, судя по звуку, пистолетные. Да и вообще — там, внутри, в ограниченном пространстве крепкой, но небольшой старой усадьбы, такой латник — последнее с чем конюх хотел бы встретится.
Он ведь прет и прет.
Пыряй не пыряй — толку не будет.
Что ты с ним сделаешь? Особенно если все происходит вот так… внезапно и нахрапом.
Загорелся свет.
Понимая, что ничего хорошего его дальше не ждет, Аким очень осторожно спустился с сеновала. Стараясь не издавать никакого лишнего шума. И так же тихо попытался выбраться из конюшни, пользуясь тем, что лейб-кирасиры заняты ловлей куда более крупной рыбки.
В ворота он не пошел.
Чай не дурак. Видел, как на них навелись лейб-кирасиры. Выйдешь так — и пулю словишь али картечь. Дуриком. Даже если не заметят. Даже если им просто померещится.
Поэтому он пробрался к дальнему торцу длинного здания. Там имелась дверца. Раньше она вела в хлев с овцами. Но пару лет назад его разобрали. А дверь осталась.
Повернув щеколду он осторожно, чтобы не скрипнуть старыми петлями, приоткрыл дверцу. Прошмыгнул в щелку. Повернулся, желая уже дать ходу в огород и далее в лес, и…
Удар.
Перед тем как отключиться он успел заметить силуэт лейб-кирасира, который за каким-то бесом тут оказался. Он то его и приложил. И хорошо так. Даже пикнуть не смог…
— Что это у тебя? — спросила Арина, глядя на то, как из-за конюшни один из бойцов тащит безвольное тело какого-то слуги.
— Бежать хотел.
— Жив?
— А куда он денется?
— Молодец. Глебу сдай. И возвращайся на пост.
— А мне что с ним делать?
— Тащи внутрь, к остальным. — буркнула Миледи, и сама направилась по ступенькам в здание.
Герасим неодобрительно покачал головой. Он не любил, когда его людьми кто-то распоряжался. Даже женщина, которую он любил. Но и возражать не стал, так как сказала она все верно в общем-то…
Оперативная работа, наконец-то дала результат.
Раз за разом шла отработка покушений и попыток внедрения. Раз за разом собирались устные портреты подозреваемых, которыми оказалась неразлучная троица, «подчищавшая хвосты».
Более того, очень скоро к делу подключили художника. Который на основании устных портретов и дополнительных опросов очевидцев составил карандашные рисунки лиц. Этакие «фотопортреты». Их-то он потом и размножил ручным методом для распространения среди агентуры как самой Миледи, так и Ромодановского, а также еще четырех важных сподручных Алексея, трудящихся на этой ниве. Царевич хоть и доверял своей кормилице, но считал весьма здравым иметь конкурирующие организации. Чтобы можно было перепроверять сведения. Хотя бы выборочно.
Поначалу это все не давало никакого эффекта.
А потом случайно заприметили этих ухарей на рынке. Двух. Но художник проделал хорошую работу — портреты оказались узнаваемы. Так что этих деятелей «срисовали».
Установили наблюдение.
Обнаружили место, где они укрывались. Этакую оперативную базу, созданную на основе полузаброшенной усадьбы. Так-то она имела хозяина. Хозяйку, если быть точным. Но как муж умер, она туда перестала ездить и сидела в Москве безвылазно. Как эти кадры там заселились — вопрос. Но это отдельный вопрос.
Выждали с недельку.
Тишина.
Они тихо куковали на подмосковной усадьбе.
По-хорошему, требовалось подождать еще. Мало ли их руководитель выйдет на связь. Но Миледи посчитала это пустой затеей. Ведь после покушения на Алексея во дворе печной мануфактуры все было тихо. И можно было месяца два или три прождать впустую. Кроме того, у нанимателя могли иметься и другие подручные…
— Тебе удалось выяснить, зачем к Меншикову приезжала сестра Петра? — спросил Людовик XIV Кольбера после очередного доклада того.
— Нет, сир. Они почти не оставались наедине. А когда были на людях, обсуждали дела Бремен-Ферден.
— Она играла?
— Нет.
— Так может она действительно интересовалась делами Меншикова, чтобы и у себя в Шверине игорные дома открыть?
— Не думаю, что ради этого она бы поехала так далеко. Тем более, что все это буйство, насколько я понял, придумал ее племянник. Полагаю, сир, что там иной мотив.
— Может любовь?
— Наталья разумная женщина. Ей прежде всего важен ее собственный покой и комфорт. Особой страстью до мужчин она не отличается. Вот театр, вино, музыка — это сестре Петра действительно интересно.
— Странная поездка.
— Очень странная, сир.
— А что наше маленькое дело?
— Из Москвы пришли какие-то дикие новости. И я не хочу их даже озвучивать. Это явный вздор. Очередное покушение провалилось. И наш человек ищет повод вернуться во Францию, но так, чтобы его не заподозрили. Вот приедет и поспрашиваем. Возможно даже с пристрастием.
— А что за вздор?
— Сир, оно не стоит вашего внимания.
— Я сам решаю — что стоит моего внимания, а что — нет.
— Сначала этот безумец долго убеждал связного в том, что принц де не человек. Будто бы ему много лет, возможно веков. И он ведает прошлое с будущим. А потом донес связному о последнем провалившемся покушении какую-то дичь. Словно в принца стреляли. В упор. Из пистолета. А он даже не пустил кровь. Будто пуля ему не причинила никакого вреда. Причем этот безумец говорил о применении им серебряной, освященной пули.
— А… — открыл было рот Людовик и закрыл, не находя слов.
— Видите, сир. Я же говорю дичь и вздор. Вероятно, он умом помешался.
— Как-то проверить его слова вы можете?
— Уже пытаюсь. Мой человек в Вене сообщил, что примерно такую же историю рассказали и Иосифу. Дескать — стрелять стреляли, почти что в упор, но пуля не нанесла никакого урона принцу.
— А такое вообще возможно?
— Если на нем был добрый доспех, то отчего же нет? Но говорят, что он был просто в одежде.
— Хм… а под одеждой?
Кольбер задумался.
— Такое возможно?
— Наверное да. — кивнул министр иностранных дел. — Это многое бы объяснило. Но вся эта история в сущности бред. Мне иной раз кажется, когда я читаю донесения, что наш человек спятил и выдумывает сведения о России, вместо того, чтобы их собирать.
— Не судите его строго, — улыбнулся Людовик. — Дикая страна… там, наверное, если пожить, и сам одуреешь.
— Может быть… может быть… хотя, некоторые путешественники возвращались оттуда вполне здоровыми…
Алексей сидел в просторной ванной. И балдел. А рядом крутилась парочка его новых «горничных». Нагишом, разумеется.
Несмотря на определенный скепсис, проявленный царевичем изначально, их появление серьезно облегчило жизнь. Мысли упорядочились. Он даже и не замечал, как сильно на него давило это молодое тело, буквально кипящее от переизбытка гормонов. Просто стал меньше уставать, лучше спать, меньше отвлекаться. Да и вспыльчивость, с которой приходилось бороться, чтобы не наломать дров, серьезно просела.
И ему стала понятна эта диковатая мода аристократов. Раньше он считал ее блажью и банальным развратом. И не понимал Наталью Кирилловну, что покрывала и в чем-то даже поощряла похождения Петра Алексеевича. Пубертатный период — эмоционально сложное время, особенно если от твоих выходок может зависеть чья-то жизнь, а то и судьба целой державы. И даже ему, носителю вполне зрелого и развитого сознания, приходилось нелегко. Слишком давило естество.
— Какие же мы все-таки еще животные… — едва различимо пробурчал он себе под нос…
Петр Алексеевич по своему обыкновению забрался на вышку и наблюдал с нее за полем битвы. Несколько рискованно, учитывая количество кавалерии у неприятеля. Но ему хотелось ясно понимать происходящее.
Видеть своими глазами.
Сама Орша пала быстро.
Даже особой осады не получилось.
Сразу как заработали новые 10-дюймовые осадные мортиры — так и сдались. Четырех залпов хватило чтобы всех во всем убедить.
Да и славно, что хватило только такого количества залпов, потому что Петр не стремился к полному разрушению Орши. Ну и бомб имелось весьма ограниченное количество. Для 30-фунтовых гаубиц и мортир их более-менее наделали. А тут вот… каждая была на счету.
Короткий ствол этих мортир с чрезвычайно толстыми стенками стоял на кованном, железном лафете. Развлекаться с деревом, которое от такой отдачи легко могло растрескаться не стали.
Обычная рама из двутавровых балок. Плиты для упора.
Для перевозки ее ставили на тележки. Поднимали домкратами. Поворачивали П-образные оси тележек на девяносто градусов. Втыкали массивные костыли. Ну и закручивали стопоры.
Четверть часа.
И мортира уже стояла на четырех колесах, готовая к движению. Мощных колесах. Опять-таки — железных. С такими характерными накладками-лапами, что употреблялись в годы Первой Мировой. Из-за чего вся установка намного лучше чувствовала себя на мягких грунтах. Меньше в них проваливалась.
Дальше к ней цепляли передок. И небольшой «поезд» из восьми попарно запряженных тяжеловозов начинал движение. Уверенно таща ее даже по плохим грунтовым дорогам. В том числе раскисшим. Не медленнее 6-фунтовок, позволяя установкам поддерживать достаточно приличные маршевые скорости.
Так что — сорваться и «дать ходу» такие мортиры могли буквально за двадцать минут. Невероятно быстро для тяжелых осадных установок! Просто сказочно! Особенно по тем временам, когда осадная артиллерия могла сутки или даже двое сворачиваться. В спешке. Чтобы потом еле-еле поплестись, сковывая войско своей чрезвычайной медлительностью.
В боевое положение эти мортиры разворачивали еще быстрее. Отцепили передок. Открутили стопоры. Ломом чуть подали вдоль оси назад, ослабляя зажим костылей. Вынули их. Толкнули ногой вперед. И все — мортира легла на грунт. Дальше только заряжай, наводи да стреляй. Меньше пяти минут на все про все.
А била она на три версты.
По тем годам — много.
ОЧЕНЬ много.
С чем и связывалась ее слишком толстые стенки ствола, а также сложности с производством бомб. Все-таки давление газов на снаряд был немаленький. И любые дефекты литья могли закончиться катастрофой…
Да, точность этих мортир была убогой.
Даже несмотря на то, что старались, стремясь уменьшить зазоры, все одно — летела бомба «туда». Впрочем, для крепостей этого за глаза хватало. Мимо них не промахивались. Но главное — защитникам не чем было ответить на огонь этих мортир. Просто не чем. Даже вылазка не выглядела решением, так как из-за высокой дальности установки находились глубоко в боевых порядках осаждающих войск. В отличие от старых ломовых пушек, которых стремились подвести поближе к стенам. По возможности на мушкетный выстрел…
Так или иначе, но, когда к Орше подошла деблокирующая польско-литовская армия, город уже давно был взят. И все, что ей оставалось, попытать счастье в полевой битве. С тем, чтобы сбить русскую армию, вынудив ее отступить. И самим приступить к осаде Орши с целью возвращения…
Вдали появилась конница противника.
Много.
Она активно втягивалась и накапливалась где-то в двух верстах.
Командир орудия заробел.
Так много всадников в одном месте выглядело пугающе. Особенно для него — совсем юного паренька… бывшего крестьянина. Но он держался.
На плечо легла чья-то рука.
Он обернулся.
— Мужайся, — вполне серьезно произнес командир батареи. Офицер, выслужившийся из крепостных, случайно попавших в армию. Еще в потешные войска петровский. Прошедший и два Азова, и Нарву с Выборгом. Опытный. Матерый.
— Так пойдут же…
— Пойдут. Наплюй. Это — не шведы.
Последнее предложение он произнес таким тоном, будто бы почитал сего неприятеля за сущие отбросы. И презирал его, не считая чем-то значимым и серьезным. Хотя молодой командир пушки не мог разделить это отношения. Сам то он не воевал. И вообще… вон всадников сколько. Уже на глазок тысяч пять. И они продолжали прибывать.
Где-то за спиной бабахнули осадные мортиры.
Подход неприятеля не стал неожиданностью для армии. И его ждали. Среди прочего даже развернув на него осадную артиллерию, способную бить далеко и увесисто.
А чуть погодя в этой бесформенной толпе всадников вспухли взрывы. Артиллеристы осадного парка правильно рассчитали и дистанцию, и время полета бомбы, выставив трубку замедлителя так, чтобы подрыв произошел почти сразу после падения.
Наловчились на 30-фунтовках.
Да и таблицы дальностей и времени полета для осадных мортир составили опытным путем весьма неплохие. Командир пушки об этом только слышал, но даже краем глаза не сумел на них взглянуть.
Несколько секунд.
И польско-литовское войско, собранное преимущественно из шляхты, поступило сообразно этой провокации. То есть, бросилось в атаку беспорядочной лавой, не дожидаясь сосредоточению всех сил.
— Заряжай! Дальней! — разнеслось по округе.
И артиллеристы засуетились.
Восемьсот шагов.
— Пали! — рявкнул молодой командир орудия, повторяя команду начальства.
И все девяносто шесть 3,5-дюймовых пушек ударили почти что слитным залпом. Отчего, даже несмотря на открытый рот и закрытые уши, зазвенело и загудело в голове. А там, вдали, упало около двух сотен всадников. Словно каким-то шквалом ударило по ним или их лошадям.
— Заряжай! Ближней! — вновь послышались команды.
Пятьсот шагов.
Все готовы.
Четыреста шагов.
Напряжение росло. Польско-литовская конница же уже совершенно перешла на галоп, стараясь как можно скорее достигнуть цели.
Триста шагов.
— Пали! — хором разнеслось по округе.
И 3,5-дюймовки ударили.
Жутко ударили.
Несколько сотен всадников от такой подачи полетели на землю. До полутысячи, а может и больше. Все развивалось так быстро, что и не разберешь.
Сами же артиллеристы, бросив свои орудия, отошли за пехоту. Укрывшись за спинами солдат. Которые меж тем присели.
Сто пятьдесят шагов.
Залп!
Тысячи и тысячи мушкетов с дальней линии выпустили свои пули по противнику.
Окрик.
Поднялась следующая линия. И почти сразу — новый залп.
Конница противника от такого угощения обильно летит на землю, но сохраняя инерцию движения, продолжает накатываться.
Полсотни шагов.
Последние две линии дают общий залп. Первая — с колена, вторая — стоя. Стараясь как можно крепче угостить неприятеля.
И… ничего.
Всадники не решились бить натиском пехоту. Да и сработал эффект от урона, из-за которого добрая треть атакующей конницы уже как корова языком слизнула.
Они отвернули.
И бросились обратно туда же, откуда еще совсем недавно пробирались к городу. Туда, куда продолжала прибывать неприятельские войска. Из-за чего беглецы сумели закрутить натуральную давку — ведь в той узости столкнулись две толпы, двигавшиеся в противоположном направлении.
За спиной жахнули вновь осадные мортиры.
И в эту массу людей… в это вавилонское столпотворение опять прилетели 10-дюймовые бомбы. Только усилив панику и хаос. Ну и собрав свою кровавую жатву.
По пехоте раздались команды.
И всколыхнувшись волной солдаты пошли вперед.
Атакуя в лоб.
Мерно шагая под барабан.
Никаких криков. Никакой суеты…
Словно и не бой, а какое-то представление.
Кавалерия же поскакала куда-то в бок, явно совершая какой-то обходной маневр. И уланы, и карабинеры. Всей массой.
Молодой командир орудия искренне перекрестился. И вздрогнул. Это вновь ударили осадные мортиры, отправляя третий залп тяжелых чугунных бомб по скоплению неприятеля. Отчего парень невольно перекрестился еще раз и даже поцеловал крестик, благодаря небеса.
Что было дальше бывший крестьянин не видел.
Слышал только, что из-за перелеска доносилась стрельба мушкетная. Много. Залпами. Видимо догнали неприятеля пехотинцы. А может и карабинеры стреляли. Как знать?
Но он не забивал себе голову этими вопросами.
Вот вернутся и все расскажут.
А сейчас ему надо было, пользуясь моментом заставить почистить пушку своих подчиненных. То есть, выполнить свои прямые обязанности. Ровно тем же занялись и остальные. Кто-то сам. А кто-то и по окрику командиров батарей…
Жужжала муха.
Навязчиво.
И летала очень продуманно, стараясь не приближаться на дистанцию вытянутой руки. Конечно, царевич знал, что ни о каком мышлении там и речи не шло. Та горстка ганглий могла лишь имитировать жестко зашитые инстинктивные программы. Но не мог отделаться от навязчивого ощущения, что это насекомое над ним издевается.
Жара стояла несусветная.
Пот по нему струился тоненькими ручейками.
Он вообще за время этого заседания чувствовал себя так, словно промок до нитки, до исподнего. Хотя, конечно, в текущей конфигурации именно с исподнего он намокать и начал.
Очень хотелось кондиционера.
Отчаянно.
Но его не было. И хотя принцип его работы царевич прекрасно представлял, браться пока даже не собирался. Дел и так хватало.
Бодро вращался под потолком вентилятор, давая хоть какой-то ветерок. Их собственно было всего четыре на весь дворец. Тут — в зале для заседаний, у него в кабинете, в зале для приемов и в спальне. Привод их был весьма дурацкий — через вращающие вокруг своей оси трубки на бронзовых втулках. А те от водяного колеса в подсобке. И цистерны, куда по мере необходимости заливали воду как в своеобразный аккумулятор.
Не бог весть что, но даже этому Алексей был рад.
Но сейчас он не спасал.
Хотелось раздеться… а сама одежда бесила…
Слишком толстая… слишком теплая… Даже несмотря на пошив из шелка и лена. Его все равно ведь несколько слоев было…
Люди, сидящие на этом совещании, чувствовали себя не лучше. Однако работа медленно, но верно продвигалась.
Важная работа.
Слишком важная, чтобы махнуть на нее рукой и отложить. Иначе бы царевич уже давно забрался в бассейн. Иной раз ему даже казалось, что там все эти совещания и нужно проводить, чтобы не мучить ни себя, ни людей. Ну или ночью, когда эта чертова жара уже не так шпарит.
— … на северо-восточном берегу Ладоги было обнаружено месторождение олова[29], — произнес докладчик.
Алексей встрепенулся, выходя из этого расплавленного состояния.
— Олово? — спросил царевич. — Олово — это хорошо. Это очень хорошо. Там далеко от берега?
— Прямо на берегу.
— Большое?
— Пока сложно сказать. Требуется более вдумчивое обследование. Судя по всему, оно небольшое и смешанное. Мы там и олово нашли, и медь, и серебро. Там и железные руды хорошие есть. Вот их — довольно много. Но повторюсь — пока рано об этом говорить.
— Хорошо. — кивнул царевич. — А что с Пермью? Удалось там уголь найти каменный?
— Так я же докладывал, — в чем-то даже обиженным голосом произнес один из присутствующих.
— Извини, очень жарко. Так удалось?
— Да. Много. Совсем недалеко от Перми. Там уже начали обустраивать первую шахту…
Алексей задумался.
Он смутно помнил, что до развала Союза в тех краях была развита добыча угля. И вроде был он был неплох. Но каких-то подробностей не знал.
А каменный уголь требовался.
Много.
Уже вчера.
Потому что ударно нарастающая выплавка чугуна и его переделка сжирали просто стремительно нарастающий объем древесины. Да, она имелась. Но…
Он думал о Донбассе.
Крепко думал.
В текущем моменте этот регион был практически лишен населения. Да и транспортная доступность пока не радовала.
Пока, чтобы добраться до окрестностей Донбасса, требовалось из Оки пройти по ее притоку — Упе, потом войти в мелкую речку Шат. Через нее перебраться в Иван-озеро. Оттуда — перебраться волоком в Дон. Спуститься по нему до Северного Донца. И подняться уже по нему до региона.
В общем-то ничего такого. Только и Упа, и Шат, и верховья Дона не отличались особыми водными ресурсами. Там требовалось создать целую систему опорных прудов и плотин, серьезно расширив русло. Чтобы через этот каскад могли ходить более-менее оживленно плоскодонные кораблики хотя бы в пятьсот тонн водоизмещения.
И эта работа велась.
Для этих целей выделили даже один строительный полк. Который начал с создания комплекса прудов. Ибо требовалось десятки и десятки. Причем местами каскадами. Чтобы накапливать воды в период половодья. И дальше уже с них подпитывать каналы со шлюзами. Иначе летом там все так мельчало, что только плоты водить да лодочки малые.
Дело долгое.
Еще лет пять, а то и все десять этот строительный полк там будет развлекаться. Можно усилить его, но толку в этом не было никакого. Народа для массового заселения региона Донбасса просто пока не имелось. А местных там считай, что и не жило. Кроме разве что кочевого люда да казаков. Но ни те, ни другие особым трудолюбием не отличались в эти годы. Кочевники пасли скот, срываясь время от времени в набеги. Казаки же так и вообще жили практически исключительно с разбоя и прочей… хм… скажем так, противоправной деятельности. Хотя из-за пограничного размещения страдали от этого преимущественно соседи. Не только. Своим тоже регулярно доставалось, так как они любили проказничать. Но, больше головной боли, конечно, они доставляли соседям. И селить рабочий люд в эти места представлялось тем еще приключением… сущей авантюрой. Во всяком случае до тех пор, пока с казаками не будет решено что-то и со степняками.
Так что начало разработки каменного угля под Пермью выглядело крайне позитивно. Там тоже наблюдалась нехватка людей. Но вокруг города уже был сформирован промышленный и сырьевой конгломерат, который дальше лишь расширялся. И было можно легко перевести большую часть людей с лесозаготовки на добычу каменного угля из шахты и уже его пережигания в кокс. В тех же многочисленных кирпичных пиролизных печах, что настроили для леса в округе.
Да и добраться в Пермь выглядело принципиально более простой задачей, нежели на Донбасс. И особенно обратно. Что было крайне важно для вывоза продукции. В таких условиях каменный уголь, найденный в тех краях, открывал возможность для резкого, просто взрывного роста выплавки чугуна и переделки его в железо…
Алексей встряхнул головой.
Он опять отвлекся, погрузившись в мысли, и не слышал докладчика.
— Что-то я не важно себя чувствую, — произнес царевич. — Жара мучает. Отдохните покамест, а вечером продолжим.
— Это все пуля? — тихо спросил кто-то из присутствующих.
— Какая пуля?
— Ну… в тебя же стреляли. — сказал уже кто-то другой.
— А… да. И что?
— Так… не каждый человек так пулю держит. Вот, видать, она и мучает.
— Да бросьте, — отмахнулся царевич. — Вы серьезно?
— Говорят, что ты, Алексей Петрович, и не человек вовсе.
— Вы еще скажите нечисть какая. Вздор это все. На мою жизнь покушаются часто. Вот и выезжаю к скоплению людей в доспехах, поддетых под одежду.
— Доспехи? — удивленным эхом переспросило несколько голосов.
— Яд, пистолеты, кинжалы… скоро по мне из пушки стрелять будут… Видно кому-то я сильно воровать мешаю.
На этом он встал.
И отправился приводить себя в порядок.
— Все-таки кондиционер нужно делать… — тихо пробурчал он себе под нос.
Несколько рудознатцев, услышав эти слова, удивились незнакомому слову. Но промолчали.
Алексей же, максимально быстро добравшись до бассейна, разделся, и с каким-то особым наслаждением ушел под воду с головой.
Хорошо.
Видимо поймал он тепловой удар. По утру то много на улице бегал. По самому солнцепеку…
Где-то через пару минут в помещение зашла одна из его новых «горничных». Разделась. И забравшись в воду начала делать ему массаж плеч, шеи и головы. Неумело, но все равно — весьма приятно… а главное, начавшаяся было головная боль стала отступать.
Не сексом единым, как говорится.
Такая вот тактильная близость стоила едва ли не больше…
Учитель музыки сидел за столом столовой придорожного постоялого двора. Оживленной. Возле новой дороги от Москвы к Новгороду теперь таких заведений хватало. Считай — в каждом крупном селе.
Он кушал. Грустно как-то и без всякого аппетита.
Неделю назад он предъявил Алексею Петровичу сфабрикованное им письмо, в котором ему сообщалось о болезни матери. Желающей его увидеть перед смертью.
Царевич не стал возражать.
И спокойно его отпустил. Даже с каким-то облегчением.
И вот — собравшись, учитель отправился в дорогу. Без суеты. Чин по чину.
Хотя уезжать не хотелось.
Он как-то прикипел за эти несколько лет к этим местам. Да, там во Франции был его дом, родственники, связи. Но тут творились настолько удивительные дела, что… ему просто не хотелось ехать домой.
Впрочем, оставаться здесь он тоже не мог.
Его люди пропали.
Взяли их или убили он понять не смог.
Если взяли, то они могли его сдать. Но царевич обращался с ним как обычно. Разве что иногда смотрел с интересом каким-то странным. Словно… ученый наблюдающий какую-то удивительную живность.
Эта неопределенность и растущая угроза нервировало. С каждым днем все сильнее и сильнее. Так что он решил больше не рисковать и уехать…
— Алексей Петрович как-то сказал, — внезапно произнесла Миледи, присаживаясь рядом, отчего учитель музыки вздрогнул с испугом уставившись на нее, — что жизнь дается всего один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.
— Му, — утвердительно произнес Герасим, подсевший с другой стороны.
И улыбнулся.
Страшно.
Жутко.
Лучше бы хмурился.
Эти двое появились настолько неожиданно, что учителя музыки чуть удар не хватил. Особенно в контексте его деятельности.
— Я рад вас видеть, — пискнул вымученно он.
— Серьезно? — лукавой кошкой, чуть ли не мурлыкнула Миледи.
— Мы с вами попутчики?
— Му, — с какой-то усмешкой в голосе произнес Герасим.
— Я… что-то случилось?
— Ты так спешил уехать, что забыл попрощаться.
— Как же? Я же с вами простился.
— С нами — да. А вот с Тарасом, Агафоном и Иваном — нет. Они очень расстроились. Очень.
Учитель музыки еще сильнее побледнел. Хотя куда уж больше. Потому как это были имена той незабвенной троицы, что выполняла для него грязную работу.
Секунд пятнадцать висел.
А потом взял себя в руки и усмехнувшись, спросил:
— И давно вы знаете?
— О том, что ты шпионишь для Кольбера? С самого начала. Вы верно за дикарей нас принимаете, если позволяете себе так грубо работать. Хотя… ничего нельзя спрятать лучше, чем положив на виду. Не так ли? Восемь покушений. Такое упорство.
— Восемь неудачных покушений.
— О! Это меняет дело. — едко усмехнулась Арина.
— Почему меня не взяли сразу?
— А ты не понимаешь? Подумай. Что ты делал?
— Я?
Учитель музыки, вроде бы взявший себя в руки, вновь побледнел.
— Вижу, что понял. Ты завершал дела. Сдав нам часть своих подельников. В том числе и в среде аристократии. Большое тебе спасибо за это. Ну и документы. Ты ведь везешь с собой много всяких… хм… писем. Часть из которых получил от своих подельников.
Мужчина зажмурился.
Словно его прострелила сильная зубная боль.
Наклонился.
Схватился за сердце.
И попытался незаметно достать из кармана маленькую склянку. Но его руку почти сразу перехватила лапа Герасима.
— Му-му… — произнес он, покачав головой.
— Сейчас мы пройдем в твою комнату. Ты оденешь новую одежду. Мы прихватили ее для тебя. Свежую. Чтобы без неожиданностей. Соберем твои вещи. И пойдем к каретам. Так что не шали.
— А за ради чего мне вести себя покладисто? — холодно спросил учитель музыки. — Чтобы сдохнуть в мучениях в подвале у этого нелюдя?
— У нелюдя? Это ты о ком? — невозмутимо переспросила Миледи.
— О хозяине твоем. Али не знаешь? Он же не человек.
— Ты еще скажи, что его пуля не берет, — смешливо фыркнула женщина.
— Ты сама видела это!
— Вот где-то умный, а где-то дурак. На нем под одеждой были доспехи. — хохотнув произнесла она.
— Что?
— Он этого бедолагу просто развел. Указал сам куда стрелять. В самое защищенное место.
— Но…
— Он человек, можешь не переживать. Я видела его новорожденным, и сама выкармливала. Собственной грудью. Что же до подвала и мучительной смерти… хм… если пожелаешь, это произойдет. Если сейчас начнешь дурить.
— Ты думаешь я поверю твоим словам?
— Алексею Петровичу ты нужен живым.
— Зачем?
— Чтобы сыграть в игру с твоими нанимателями. Которые подвели тебя под верную смерть.
— Они не знали!
— Дальше по дороге лес. Там группа разбойников. Они ждут тебя. У них инструкции — тебя убить и тихо прикопать. Лучше разрубив на куски, чтобы не нашли. А документы собрать и передать одному из твоих коллег.
— Кому?
— А ты сам как думаешь? — усмехнулась Миледи. — Именно от него мы и узнали. Он поначалу не захотел сотрудничать, но… Алексей Петрович нашел к нему… хм… новые подходы.
— Боюсь спросить, что он с ним сделал.
— Когда мы уезжали — он был еще жив. Можешь сам глянуть. И даже спросить, если не издохнет. Тебе ведь интересно узнать, почему у него были инструкции тебя ликвидировать в случае, если возникнут проблемы.
— Ликвидировать.
— Тобой просто решили пожертвовать.
— Но зачем?
— А ты сам подумай. Ты своих хозяев лучше нашего знаешь. И их мотивы. Как по мне — ты слишком много знаешь из числа того, что им лучше бы не светить. И, полагаю, это как-то связано не с Москвой, а с Парижем. Вряд ли Москва их могла так интересовать.
— Они не могли знать, что Алексей Петрович так искусен в защите.
— А если могли?
Учитель задумался.
— Так что веди себя прилично. Доедай и поехали. Если дурить не будешь, убивать тебя никто не станет. Ты сумел произвести впечатление на царевича и его заинтересовать.
— Все любят измену, но никто не любит изменников, — процитировал он Цезаря.
— Так изменник не ты, а твои бывшие хозяева. Можешь считать себя трупом, который начинает новую жизнь после того, как его выкинули на свалку. Впрочем, если желаешь, мы можем тебя отпустить. Ты поедешь дальше по дороге. В принципе своих подельников ты так и так уже сдал. А без доброй воли сотрудничать в общем-то лишено смысла.
— Вот так просто отпустите?
— А почему нет? Ты все равно далеко не уедешь.
— Му, — утвердительно произнес Герасим.
Учитель музыки закрыл глаза, потер лицо ладонями и тихо прошептал:
— Боже… за что мне это?..
Алексей ехал по лесной дорожке.
Лосиный остров.
Красивое место и густой лес рядом с самым сердцем страны.
Обычно тут промышляли царской охотой, но Петру последнее время было не до этого. А царевич практиковал здесь простые конные прогулки. Благо что лес лесом, но дорожки и тропинки через него проложили приличные. Потихоньку превращая в этакий заповедник.
Медведей и волков тут не держали. От греха подальше. А вот иных животных — натуральное изобилие. Их даже специально подкармливали.
Хотя особую экзотику собирали в зоопарке на измайловском острове. Царевич там застал еще старый зверинец в основном хозяйственного назначения. И потихоньку, год за годом, превращал его в полноценный зоопарк вполне современного вида. Благо, что площадь позволяла, превышая более чем в четыре раза площадь знаменитого Московского зоопарка из его прошлой жизни. А вместе с тем там создавался и особый аптекарский огород с большим количеством монументальных парников под паровым отоплением. Например, в одном из них располагалась целая молодая роща всяких тропических растений…
На внешнем же берегу Виноградного пруда потихоньку строили океанариум. Дабы дополнить и расширить зоопарк не только флорой, но и ихтиофауной.
Большой такой океанариум. Монументальный. Чтобы туда можно было и акул завезти больших, и касаток, и прочую живность. Но работы над его возведением пока только велись. Так как в реалиях начала XVIII века что-то подобное создать представлялось совершенно нетривиальной задачей. Освещение, вентиляция, фильтрация… Как это все реализовать? А толстые, прочные стекла с приличной прозрачностью откуда брать? Ведь без них вся идея подобного океанариума попросту теряла смысл…
Но зоопарк — это зоопарк.
Там собирались диковинки. В Лосином же острове формировалась целая экосистема из в общем-то обычной живности. Пусть и в изобилии. Вот по этому лесу и ехал сейчас царевич вместе с персидским послом…
— Красиво у вас тут… свежо, зелено… — тихо произнес спутник Алексея.
— Красиво. Вы все-таки решили поехать домой?
— Да. Пермь меня удивила. Эта дорога — настоящее чудо. Одно дело слушать и другое дело смотреть.
— Тем более, что уже придумали способ уменьшить простой на погрузке и разгрузке. А потому каждый состав уже сейчас может заменить две с половиной тысячи верблюдов. Не так ли?
— Это да… — кивнул посол.
Изобретение оказалось предельно простым.
Состав подходил к станции назначения. Вставал на параллельный путь. Паровоз от него отцеплялся. Проверялся. Заправлялся водой. И уже через несколько часов отправлялся дальше, «зацепив» на другом параллельном пути загодя подготовленный для него новый состав из вагонов, пока старый разгружался.
Вагоны по своей сути являлись платформами, на которые ставились стандартные деревянные контейнеры. Те самые, которые уже мал-мало производили для речного судоходства.
Их подгоняли к специальному перрону с достаточно примитивным краном. Короткая стрела его поворотной платформы была уравновешенна внушительным противовесом. Достаточным для того, чтобы переносить контейнеры с вагона на фургон и наоборот. Вручную. Все вручную. Пусть и через лебедки. Но все одно — сильно быстрее, чем руками.
Зрелище, надо сказать, это было завораживающее для человека, знающего толк в перевозках.
Раз-раз-раз.
И паровоз подцепив новый состав потащил его дальше. А этот быстро раскидали по фургонам, а потом закидали новыми грузами. Буквально за сутки управившись, если не быстрее.
Такую же красоту посол увидел и в порту Перми, где загружали товары для отправки в центральные регионы страны. Да, эти деревянные контейнеры были не легкими. Из-за чего несколько снижалась вместимость кораблей. Но скорость, с которой удавалось их загрузить и разгрузить компенсировало это сторицей. И поговаривали, что вскоре пойдут контейнеры с чугунной рамой. Что позволит поднять их живучесть и уменьшить паразитную массу.
Все это выглядело каким-то невероятным шагом вперед.
Хотя ничего необычного там и не происходило.
Разве что паровоз.
Но даже без него эта система контейнеров и погрузки-разгрузки с использованием кранов казалась сказкой, которая открывала новые горизонты в морских и речных перевозках…
— Но твои глаза — это твои глаза, друг мой, — возразил царевич. — Ты ведь и сам не спешил мне верить. Поверят ли тебе?
— Не знаю. — покачал он головой.
— Предложи своему государю прислать комиссию из тех, кому он доверяет как себе. Из лояльных и верных правоведов, военачальников, торговцев. Может быть родственника какого. Тетю там или дядю, слову которого он точно доверится. Мы открыты. Мы не хотим, чтобы вы думали, будто мы пытаемся вас обмануть. Мы выстраиваем сотрудничество с вами с надеждой на долгий, стратегический союз. Потому так себя и ведем.
— И мы ценим это. — очень серьезно и в чем-то даже торжественно произнес посол.
— В этом году чугунная дорога должна дойти до Нижнего Тагила. От него по рекам без всяких волок можно добраться до Томска. Оттуда по реке Кеть до волока к реке Кас, что приток Енисея. Там меньше четырех верст[30] всего. И уже оттуда — до самого Байкала можно идти. Почитай — торговый путь до самой державы Цин.
— До ее гор. — заметил посол.
— Увы… — развел руками царевич.
— Гор, за которыми лежат безжизненные пески и степи. Отчего торг добрый там не будет.
— Пока — да. Но из Байкала можно попасть в одну речку, текущую с юга. А через нее — караванным путем до притока Амура.
— Насколько я знаю там переход по горам на многие сотни верст.
— Это да, — согласился Алексей. — И мы в будущем хотим тот караванный путь заменить чугунной дорогой. Что позволит возить из державы Цин товары тихими внутренними путями.
— Вы слишком верите в эту мечту, — пожал плечами посол. — Столько сотен верст чугунной дороги по горам в незаселенной местности… Даже не знаю — возможно ли это?
— В любом случае — завершение строительства дороги от Перми до Нижнего Тагила позволит заметно увеличить объем товаров из тех краев. Это всяко лучше и дешевле, чем караванами верблюдов тащить их тысячи и тысячи верст.
— Лучше и дешевле, — в этот раз уже кивнул посол. — Но к чему вы это мне рассказываете?
— Возможно вашего государя интересуют какие-то конкретные товары. Дело это не быстрое. И мы могли бы вам помочь.
— Я передам ваше предложение моему государю. Но… я не уверен, что оно его заинтересует. Сейчас все деньги казны вкладываются в армию. Возвращение Багдада — это то, ради чего мой государь сейчас живет. Этому посвящено все в его делах. И в делах его ближайшего окружения.
— Значит и чугунная дорога… — развел руками царевич.
— Это дело не быстрое. Но мы надеемся, что вопрос с Багдадом решится в самые ближайшие годы.
Алексей кивнул.
После чего они перешли к обсуждению моста. Посла очень заинтересовался железнодорожный мост через Сылву.
На первый взгляд — ничего особенного.
Каменные быки из крупных камней, на которых поднимались массивные кирпичные опоры. А между ними деревянные ферменные пролеты.
Все стандартно.
Что-то подобное уже было возведено на дороге от Новгорода до Воронежа. Исключая Оку, через которую пока был переброшен понтонный мост, размыкаемый на ночь для прохождения судов.
Самой ценностью этого моста через Сылву были пролеты. Большие и удивительно длинные пролеты. Аж в 65 аршин[31]!
В этом мосту деревянные фермы из лиственницы улучшили, дополнительно стягивая железными тягами. Из-за чего вся конструкция сближалась со знаменитой системой Гау. Можно было даже сказать, что у Алексея получилась ее разновидность.
Для человека же непосвященного это выглядело если не чудом, то… чем-то близким. Вон какие невероятно большие пролеты. Да под какой нагрузкой! Посол, как царевичу донесли, даже специально наблюдал с берега за прохождением груженого состава.
Если сама чугунная дорога выглядела достаточно трудным решением. Политически. И Ирану еще только предстояло решить — нужна она ему или нет. То вот с мостами — ситуация выглядела иначе.
Страна они горная.
И мостов с длинными пролетами требовалось чрезвычайно много. Особенно таких, что выдержат прохождение тяжелого, груженого каравана. Или армии.
И посол — горел.
Натурально горел.
Алексей же рассказывал, что сейчас они обдумывают строительство через Оку нового типа моста. Подвесного. На цепях. С совсем огромными пролетами.
Посол слушал.
Задавал наводящие вопросы.
И чем дальше, тем больше царевич понимал — что уж для изучения строительства мостов — иранцы точно пришлют рабочие бригады. И, вероятно, много.
— А что дальше?
— В каком смысле?
— Вот вы построите чугунную дорогу от Перми к Нижнему Тагилу. Но вы ведь на этом не остановитесь. Не так ли?
— Да, разумеется. — кивнул царевич. — Дальше мы будем расширять этот участок с тем, чтобы довести ее от Перми до Москвы. С созданием большого моста через Волгу.
— Вот как… — задумчиво произнес посол. Вроде спокойно, но в глазах его вспыхнул в очередной раз интерес. Мост через Волгу его явно заинтриговал. Он ее видел в тех краях. Широкая, полноводная река. И такой мост мог бы стать весьма интересным опытом.
— Да. А дальше — новая большая ветка — от какого-нибудь порта на Балтике к вам. Через Дербент. Чтобы объединить нашу и вашу дорогу. Ведь зимой наши реки замерзают. И, вместе с тем, замирает торговля, а это совсем не хорошо.
— Не хорошо, — охотно согласился посол.
— Представьте — единая линия чугунной дороги от Бендер-Аббас до Балтийского моря. По которой круглый год двигаются составы и везут товары. Много товаров. Очень много, принося и вам, и нам великую выгоду…
— Это звучит сказочно. Но Кавказ. Мы ведь не вполне его контролируем.
— Вы имеете в виду, как мы его делить будем в процессе установления контроля?
— Да. И это тоже. Он очень сложный регион, где все перемешано.
— Я предлагаю его разделить по Кавказскому хребту. Все что южнее — ваше, все что севернее — наше. Удобный естественный барьер с проходом у Дербента.
— Но Дербент сейчас — земли нашей державы. Он ведь севернее предложенной вами линии разделения.
— Я думаю, что нам будет несложно договориться. В масштабах столь большого взаимовыгодного сотрудничества — это мелочь. В конце концов мы можем его даже купить. Хотя это все совсем не обязательно. Но разделение по Кавказскому хребту было бы для нас удобно. В любом случае — это дело далекого будущего. И решать этот вопрос нам нужно совместно и полюбовно, к взаимной выгоде обоих сторон.
Посол медленно кивнул.
— А восточный берег Каспийского моря? Какие у вас планы относительно него.
— Ясной позиции у нас пока нет. Нас тревожат постоянные набеги местных кочевых народов. Но занимать эти земли мы не спешим. Для нас главное — покой наших границ в тех краях.
— Для нас тоже, — кивнул посол.
— Возможно нам придется его тоже поделить и занять. Чтобы умиротворить и устранить угрозы. Но, как и с Кавказом, я полагаю, главное — делать это сообща и полюбовно. Главными самоцветами тех мест являются старый Хорезм, Бактрия и Аральское море.
— Аральское море… — не думал, что вас оно интересует.
— Если построить судоходный канал от Каспийского моря с каскадом шлюзов, то оно открывает хороший торговый путь в Хорезм и Бактрию. Если не тянуть туда чугунную дорогу — это единственный способ хоть как-то торговать с ними по-человечески, а не мелкими караванами верблюдов.
— Не любишь ты их, — покачал головой посол.
— Отчего же? Но всему свое место. Ни к вам, ни к нам не получится вывозить много товаров из Хорезма и Бактрии без этого канала. Или чугунной дороги, которая бы его заменила. Впрочем, это все не к спеху.
— Не к спеху, — согласился посол. — Но было бы неплохо определится с интересами. Дабы избежать не нужных обострений.
— Через Бактрию идет достаточно удобный торговый путь в Пенджаб. И там, прямо от берегов Амударьи, как мне говорили, можно проложить чугунную дорогу. Еще короче, чем между Каспием и Бендер-Аббасом. А это уже самое сердце севера Индии. И дальше можно вести дорогу к Дели. К тем местам, которые чрезвычайно удалены от побережья. Но полны ценными товарами.
— Ты умеешь строить планы, — усмехнулся посол Ирана. — Бактрия — это земля моего государя. Ты тоже хотел бы ее получить?
— Зачем? — удивленно на него посмотрел царевич. — Тебя так задели моя слова о Дербенте?
— Раньше ты о нем не говорил.
— Если это так важно для вашего государя, то и пусть. Разделим по Кавказскому хребту с Дербентом как вашим пограничным городом. Просто в масштабах этих монументальных вещей возня за клочок земли не стоит и выеденного яйца. Во главе угла стоит построение взаимовыгодного сотрудничества на века. Из-за этого я и хочу взять в жены сестру вашего государя. Чтобы первый, самый сложный период, прошел для нас всех мягче. Мы все-таки представители разных культур. Нам нужно время для притирки, чтобы понять друг друга и привыкнуть друг к другу.
Посол кивнул.
— Мы действительно слишком разные. И… — замолчал он, задумавшись.
— Что?
— Я много думал о том, не навредит ли этот брак? Как сестру моего государя примут у вас? Не пошатнет ли она вашу власть? И чем больше думал, тем сильнее склонялся к мысли о том, что этот шаг ударит и по вам, и по нам весьма болезненно.
— Ты думаешь?
— Уверен. Против моего государя совершенно точно возбудятся фанатики и те правоверные, кто увидит в этом шаге отступление от идей ислама. Их, к сожалению, немало. А в ваших землях… я слышал о том, насколько плохо отнеслись у вас к царице из кабардинцев[32]. Мы же еще дальше.
— И ты не видишь выгод от этого союза?
— Выгоды есть. И немалые. Но… — он покачал головой, — слишком много это породит проблем.
— Если мы хотим веками жить в тесном дружбе и согласии, без которых доброй торговли не наладить, то нам нужно придумать, как преодолеть эту проблему. Чем больше наших знатных семей породнится с вашими знатными семьями — тем лучше.
— Примите ислам. — развел руками улыбнувшийся посол.
— Ты же понимаешь, что это невозможно. Точно также, как и вы не можете принять христианство. Мы такие, какие есть. И нам нужно как-то уладить эту крайне досадную трудность во взаимоотношениях. Если бы наши знатные семейства породнились, это серьезно бы укрепило союз. Не только правящие дома, а вообще все наиболее значимые семьи.
— Согласен, — кивнул посол. — Но как это сделать не представляю.
— На то нам Всевышний и дал разум, чтобы находить решения. Даже, казалось бы, неразрешимых вопросов.
Помолчали.
— А эти негритянки… — после затяжной паузы спросил посол. — Зачем они тебе?
— Тебя они тоже тревожат?
— Вокруг тебя много молодых и красивых женщин. И твой выбор удивителен. Я слышал, что ты таким образом хочешь оградиться от… хм… у вас это называется ночные кукушки кажется?
— Да, — улыбнулся Алексей.
— Но… мы давно общаемся и мне кажется, что эти слова — просто слова. К тому же, насколько я знаю, ты прикладываешь много усилий для обучения их. Это крайне странно. Тем более, что учишь ты их не только искусству приносить удовольствие.
— Я не соврал, говоря их.
— Но не сказал все.
— Верно. И как ты сам мыслишь — для чего они мне?
— Я даже не могу помыслить.
— Даже в свете того, что я тебе только что рассказал?
— Нет… все равно не понимаю. Вижу, что они тебе зачем-то нужны, но зачем… это от меня ускользает. Что ты хочешь?
— Я хочу построить большую чугунную дорогу от Абиссинии через всю Африку. И попробовать вовлечь как можно больше народов Африки в торговлю. И помочь им с развитием. Сейчас европейцы их грабят самым наглым образом. Так, словно завтра не наступит. Но это глупо. Просто глупо. Безумная жадность им совершенно застила глаза. Потому как если эти люди станут развиваться и жить лучше, то и товаров произведут больше. Не так ли? А там, где много товаров, и прибыли куда как интереснее.
— Грандиозные планы, — покачал головой посол. — И невероятные.
— Отчего же?
— Они же дикари.
— Ты еще скажи, что ленивые от природы.
— А разве это не так?
— На плантациях Нового света они вполне усердно трудятся. Намного усерднее иных. Да — из-под палки. Но это прекрасно показывает, что дело не в их природе, а в мотивации.
— Это очень… хм… натянутое предположение.
— Индейцев, которые населяли Новый свет, оказалось настолько сложно заставить трудится, что проще через океан возить негров. Так что все познается в сравнении.
— Тогда почему, если они такие труженики, у них все так плохо? Ведь большая часть населения Африки живет в совершенной дикости.
— Труд — не единственный критерий успеха, — усмехнулся Алексей. — Лошадь на селе работала больше всех, но старостой так и не стала.
Посол улыбнулся.
— И что по твоему их сдержало в развитии?
— Посмотри на земли Хорезма. Их окружают кочевые народы. Что их сдержало в развитии?
— Что?
— Суровые условия среды обитания закрепляют архаичные паттерны поведения. Паттерн — это схема, образ, набор некоторых приемов и так далее. Отказ от них — воспринимается смертельно опасным поступком. Я с таким же столкнулся, пытаясь развернуть новые хозяйства среди своих крестьян.
— А разве в Африки суровые условия жизни?
— Среды обитания. А разве нет? Да, климат там хороший. Местами отличный. Но среда обитания складывается не только из него. Например, негры побережья уже второе тысячелетие ходят в набеги на центральные районы. Разоряют их и грабят, а людей уводят для продажи в рабство. Сначала поток рабов шел в Римскую Империю, потом в халифат и прочие исламские страны, а теперь еще и в Новый свет. Это формирует постоянный дефицит всяких ресурсов в, казалось бы, богатых землях. Что создает обостренную борьбу всех со всеми. Которая также не способствует развитию. Взгляни на Северный Кавказ. Это территория постоянной войны всех со всеми. Как раз из-за скудности ресурсов. А местные дворяне, чтобы хоть как-то добыть денег для своего существования, ходят в набеги к соседям, чтобы украсть у них людей и продать их в рабство. Чиня разорение. В сущности, если хочешь понять, чем живет Африка — посмотри на Кавказ.
— Но Кавказ куда лучше развит.
— Кавказ стоит на перекрестке многих цивилизаций. А там — считай окраина. Все крупные центры цивилизации далеко. Природа же их бедности и отсталости проста. Ради чего людям стараться сверх минимально необходимого, если у них раз за разом забирают все? Не свои, так чужие, не чужие, так свои.
— Ты думаешь все так просто?
— Моя страна прошла через это. Столетиями мы подвергались набегам кочевых народов. Которые грабили, убивали и уводили людей для продажи в рабство. А до того… — махнул рукой царевич.
— В твоих словах есть своя правда. — чуть подумав, произнес посол. — Но как тебе помогут эти чернокожие женщины?
— Они позже вернутся домой. В сопровождении моих людей. И попробуют найти тех, с кем можно будет иметь дело. Через что я попытаюсь создать точки кристаллизации новой африканской цивилизации.
— Алексей Петрович… — покачал головой посол, — это звучит невероятно. Неправдоподобно, если хочешь. Признаться, я не представляю, как и с кем они там смогут договориться. И почему с ними кто-то вообще решит иметь дело.
— Как ты считаешь, возможен ли полет?
— Птицы летают, — пожал плечами посол.
— Полет человека.
— Полагаю, что в этом вопросе кроется какой-то подвох?
Алексей остановил коня.
Достал из планшета лист бумаги. Сложил из него самолетик. Самый что ни на есть обычный, который, наверное, все школьники делали в его прошлой жизни. Воткнул в него маленький кусочек веточки. Крохотный совсем. В качестве пассажира.
И запустил.
— Видишь какой маленький. А летит. И веточку несет на своих крыльях. Хотя, конечно, это просто игрушка. Сделай побольше. Покрепче. И все получится. Даже человека сможет нести. Но сие — планер. Он зависит от ветра. Если же на него поставить мотор… да…
Посол молча смотрел на самолетик, который подхватил свежий ветерок и уносил прочь, вдоль дороги. Тут всегда дул ветер, вдоль деревьев. Вот самолетик и попал в струю.
— Видишь, друг мой. Возможно все. — произнес Алексей. — На невозможное нужно просто больше времени…
Керчь…
Крохотный городок на самой восточной оконечности Крымского полуострова. Когда в 1699 году его взяли и отдали Меншикову, он стал стремительно преображаться.
Это была первая его по-настоящему серьезная и значимая земля.
И он вкладывался в нее, не жадничая.
От души.
Не считая честно украденных денег.
Тем более, что в этом его деле принимали самое активное участие и Петр, и Алексей, и различные деятели. Стремясь создать здесь максимально мощную крепость минимальными средствами и в самые сжатые сроки. Ну и раскулачить Александра Даниловича, вынудив тратить свою «кубышку».
Вокруг поселения с изрядным запасом по площади первым делом поставили контур приземистых земляных бастионов. С совершенно обычной для тех лет звездчатой планировкой. Разве что со стороны моря ограничились более простой конструкцией обычного массивного вала. Все равно с этой стороны вести правильное артиллерийское наступление было технически невозможно.
А потом эти земляные бастионы облицевали местным известняком. Добротно так. В метр толщиной. Защищая их от губительного гаубичного огня. Параллельно начав строить систему маленьких фортов. Максимально простых и компактных, являвших собой вариацию на тему башен Мартелло[33] высотой в десять сажень и такого же диаметра с толщиной стен достигавшей двух сажень[34]. Стены их шли с некоторым завалом. Что, в сочетании с гранитом, из которого их строили, делало такие укрепления чрезвычайно стойкими к обстрелу круглыми ядрами. Из-за высокой вероятности рикошета. Особенно в связи с тем, что ставили их на возвышенностях. Чтобы и угол попадания ядер больше, и подвести ломовые пушки на дистанцию действенного огня сложнее.
Внутри каждый такой форт имел двухъярусный подвал, три верхних яруса и боевую площадку с полноценной 6-дюймовой чугунной пушкой[35] на поворотной платформе, позволявшей вести из нее круговой обстрел с достаточно хорошими углами возвышения. В том числе и отрицательными. А гравитационная противооткатная система, как на баркасах огневой поддержки, позволяла избежать расшатывания кладки при выстрелах.
В отличие от оригинальных башен Мартелло у этих фортов вход осуществлялся только по скидываемой через бруствер веревочной лестнице. Что повышало их стойкость. Если же требовалось поднять или опустить что-то тяжелое, то применяли быстросъемную кран-балку с ручной лебедкой.
Уязвимым местом таких фортов была «слепая зона» в непосредственной близости от стен. Куда пушка уже стрелять не могла. Но эта проблема разрешилась достаточно легко. Прежде всего за счет правильного размещения. То есть, форты стояли так, что, хотя бы один мог поддерживать соседа огнем своего орудия.
Ну арсеналы шли в помощь. Ведь кроме мощной пушки там имелись и мушкеты, и мушкетоны, и ручные мортирки. Даже по одному нарезному крепостному мушкету выдавалось. Тех самых, дюймового калибра, которые потихоньку изготавливал Никита Демидов.
Дополнительно имелся запас «коктейлей Молотова» — по сотню бутылок на форт. Чтобы, не высовываясь, можно было поражать неприятеля, поджавшегося под самые стены. На самом деле состав там отличался от оригинальных «коктейлей» времен Великой Отечественной войны, но суть и действие их от этого не менялись. И они выступали отличным дополнение к гранатам мортирок. Их ведь можно и руками кидать…
В самом же проливе, слишком широком для гладкоствольной артиллерии тех лет, возводили два морских форта. На песчаных косах. Этакие вариации на тему форта Бойярд.
Массивные.
Каменные.
Со стенами в четыре саженя толщиной, сложенные комбинированно из известняка и гранита. Фундамент представлял собой массивную каменную отсыпку. Достаточно внушительную, чтобы слабые грунты продавились до более плотного основания.
Пока, к сожалению, их достроить не успели. Готов был лишь первый ярус максимально мощной монолитной стены. И первая «боевая палуба». В будущем же их тут должны быть три. Но пока так. Однако даже в таком виде форты выглядели крайне неприятно для любого супротивника. Тем более, что им в оппозицию стояли две береговые батареи. Чтобы иметь два участка в проливе с возможностью открытия перекрестного артиллерийского огня.
Основным орудием, которое стояло и на башенных фортах, и на батареях, и на морских фортах являлись 6-дюймовые чугунные пушки. Совершенно единообразные, хоть и достаточно посредственного качества. Впрочем, даже таких их хватало для превращения Керчи в настоящий город-крепость, надежно запирающий Азовское море.
Им в поддержку применяли 6-фунтовые чугунные пушки. Но лишь как вспомогательные средства. Их держали в небольшом парке при арсенале в качестве резерва на случай прорыва…
Работы велись здесь круглый год с 1699 года. Прерываясь на очень непродолжительное время осады. Все остальное время строители, набранные Меншиковым в армянских землях, трудились не покладая рук. Камень же, что известняк, что гранит исправно поставляли крымские татары со своих каменоломен. Ведь Александр Данилович исправно платил.
И Керчь преобразилась.
Хотя стройки еще предстояло много.
Очень много.
Например, в дополнение к уже построенной системе цистерн планировалось создать комплекс сбора дождевой воды. Да еще и с каскадом простейших каменных конденсаторов[36].
Но это на первое время.
В перспективе Александр Данилович собирался проложить массивную керамическую трубу по дну пролива. С тем, чтобы через нее забирать из реки Кубани пресную воду для снабжения города.
Задача непростая.
Но глубины маленькие. И работы в кессонах не выглядели невозможными. Впрочем, и дальше, по берегу Таманского полуострова ее собирались вести с заглублением в грунт. Хотя бы на пару саженей. От греха подальше. А в месте водозабора на самой Кубани поставить форт, внутри которого все оборудование и расположить. Ведь вода в реке мутная и требовалось ее отстаивать и фильтровать…
В общем — планов было громадье.
Здесь и ночное освещение, и красивый дворец, и «пряничные домики горожан», и… да чего там только Меншиков не задумал. И продолжал реализовывать даже после отъезда в Бремен-Ферден. Ведь тот регион Россия могла потерять в любой момент, и он воспрепятствовать этому не мог. А тут — мог. И старался превратить свой первый город в сказку…
Так или иначе, но когда османы подошли к городу то их ждал сюрприз. Маленькие башенки не выглядели серьезной угрозой. А контур приземистых бастионов — серьезным препятствием. Во всяком случае — для двадцати пяти тысячной армии, знающей, что город защищает только полк пехоты. Ну что мог сделать один полк, пусть и усиленный артиллеристами, против ТАКОЙ армии? Тем более на таких растянутых укреплениях…
Командир одного из западных фортов наблюдал за тем, как османские войска густой толпой идут по дороге. И не в походных колонах, а в боевых порядках, явно намереваясь штурмовать город сходу.
На севере и юге, судя по сигналам, ситуация выглядела аналогично.
Османы шли на общий штурм крепости.
Всеми силами.
Разом.
Стараясь навалиться со всех направлений.
— Дальней заряжай, — короткой приказал он.
И бойцы засуетились.
Минута.
И пушку, сняв со стопора, накатили так, чтобы срез ствола оказался над покатым бруствером.
Дистанция пока была великовата.
И они спокойно ждали.
Разве что командир то и дело прикидывал расстояние до цели с помощью простейшего дальномера. Пластины с насечками у силуэта фигуры. Он у него на цепочке висел на груди и был, наверное, главным инструментом. Во всяком случае — одним из главных.
— Наводи по голове колонны.
Закрутилось колесико поворотного механизма.
И пушка медленно стала поворачиваться, смещаясь по круговому рельсу. Замерла. Чуть погодя еще сместилась. И еще. Сопровождая колонну неприятеля.
— Бей!
И канонир поднес фитиль к запальному отверстию.
Раздалось легкое шипение затравочного пороха. А все люди, находящиеся на боевой площадке, открыли рты и закрыли уши руками.
Бабах!
Жахнула 6-дюймовая пушка, отправляя свой «гостинец» в неприятеля. После чего свободно откатилась назад. Саженя на полтора. И дальше стала подниматься по клину, гася импульс отдачи. Достигла точки равновесия. Замерла. И покатилась обратно. До стопора у основания клина, в который вяло и стукнулась.
Артиллеристы сразу же бросились ее банить, дабы погасить остатки картуза и немного охладить ствол.
— Дальним заряжай. — вновь произнес командир.
В этот момент ударила пушка на соседнем форте. И, словно эхом отозвались перестуком многие другие орудия. Обрушивающие на осман тяжелую дальнюю картечь. Это были те самые дрейфгагели, которые и с 6-фунтовок улетали метров на 700, а с 6-дюймовки — достававшие за поверсты[37]. Его крупные картечины, каждая размером с маленькое ядро, были уложены в три слоя на круглых пластинах с вырезами и увязаны в единый контейнер. Не самый дешевый выстрел, но дальность того стоила.
Попадание одной такой «картечины» было верной смертью. Куда бы она не прилетела. И энергии ей хватало чтобы поразить двух-трех подряд идущих человек.
Так что там, в толпе наступающих осман, шороху они навели.
— Бей! — вновь скомандовал командир орудия.
И вновь ударила 6-дюймовая пушка.
Расчет работал спокойно. Вдумчиво. Без лишней спешки. Расстреливая неприятеля как на полигоне. В ответ то они все равно ничего прислать не могли. Их артиллерия была далеко. А мушкеты на такой дистанции не имели никакой ценности.
Впрочем, остановить общее наступление форты не могли.
Их огонь был губительным, но не слишком интенсивным. Из-за чего османская пехота достаточно уверенно шла вперед. Хоть и неся крайне неприятные потери.
Орудия на бастионах молчали, что подстегивало османов.
Это молчание они воспринимали с изрядным воодушевлением.
Пятьсот шагов.
Четыреста.
Триста.
Вот они с криками бросились вперед.
Бегом.
Тащя с собой заранее заготовленные штурмовые лестницы. Благо, что бастионы не отличались особой высотой. И эти лестницы были достаточно легкими.
Двести шагов.
И загрохотало!
Страшно.
Жутко.
Разом ударило два десятка 6-дюймовых пушек. С ближайших бастионов — ближней картечью. С тех, что поодаль — средней. А из дальних, соответственно самой тяжелой. Накрывая наступающую османскую пехоту настоящим шквалом чугунных шаров — на любой вкус.
Полминуты спустя также загрохотало на южном фланге. И чуть погодя — на северном. Османы сумели выйти достаточно синхронно к бастионам. Но…
Командир форта перекрестился.
Там.
Вдали.
Перед бастионами в считанные секунды образовалось огромное кровавое поле… усыпанное трупами и умирающими…
Южный и северный фланг он отсюда почти не видел. Далеко. А тут — одним залпом смяло по меньшей мере пару тысяч человек. Да еще за пятьсот они с соседними фортами на этом участке намолотили.
Жутковатое зрелище.
Штурмовая колонна осман, так и не дойдя до бастионов, потеряла больше трети личного состава. Остальные же в панике побежали. Толпой. Под орудия фортов. Впрочем, вдогонку им и с бастионов разок добавили. Хоть и не так же результативно…
Форты же успели выстрелить еще только по паре раз. Ибо отступал неприятель куда более решительно и ловко, чем шел в атаку.
— Чистить орудие, — приказал командир. — Семен, Андрей — с крепостным мушкетом на пост.
— Есть. Есть. — раздались голоса.
А молодой офицер пошел внутрь.
Это был его первый бой.
И такая кровь.
Его нервы звенели как струны.
Требовалось хоть немного алкоголя, чтобы отпустило. Хотя бы рюмку крепкого хлебного вина. А лучше стакан… Да и бойцам потом, поставить надо. Тем, что стреляли. Хотя, конечно, они всю эту мясорубку особо и не наблюдали…
— … мой государь предлагает вам разделить Речь Посполитую. — произнес русский посол в Вене.
— Разделить? — удивился Иосиф.
— Да. Она представляет большую угрозу для всех нас. Не своей силой, но своим хаосом. Теперь же, когда в Варшаве правят Бурбоны это стало еще большей бедой. Не успела закончится одна тяжелая война, как они буквально на ровном месте разожгли новую. А что будет завтра?
— Так может вынудить Речь Посполитую провести новые выборы?
— Сильных кандидатов там нет. Поэтому высока вероятность повторения ситуации с Августом Саксонским и его низложением. И нам, и вам нужен покой на границах. Этот же сосед — суть беспокойство.
— И как же ваш государь предлагает поделить это огромное государство?
— Шведы возьмут побережье Великопольской провинции. Вы — западные земли Малопольской провинции. А мы — восточные земли Литовской провинции.
— И все?
— Да, ликвидация Речи Посполитой нам не нужна. Принимать под свою руку эту безумную вольницу значит утонуть в ней. Поэтому мы все возьмем понемногу. Чтобы все недовольные и буйные смогли переехать в их центральные земли.
— Но в чем же тогда смысл? Вы же сказали, что хотите разделить Речь Посполитую. А это — не похоже на раздел.
— Да, хотим, но сразу это не сделать. Ее нужно кушать маленькими кусочками. Чтобы не подавиться и не отравиться тем ядом, которым там пропитано буквально все. Но кусочки эти взять наиболее важные. Обрезав ей свободный выход к морю. Через что ограничить помощь со стороны Бурбонов.
— Вы хотите оставить там Бурбона?
— Упаси Господь! — перекрестился посол. — Нет. Провести новые выборы. Но так, чтобы Бурбоны своего влияния уже не имели, либо оно было сведено к минимуму. Возможно вернуть на престол Августа Саксонского. Но это, на самом деле, не важно. Главное, чтобы эта кандидатура устроила и вас, и моего государя…
— Август Саксонский… — покачал головой Иосиф.
— Вам не нравится кандидатура?
— Он слишком амбициозен.
— Тогда можно выдвинуть его малолетнего сына. А чтобы усиление Саксонии не угрожало вашему величеству, взять его на воспитание в Вену и обручить с вашей дочерью…
Иосиф даже как-то растерялся.
Этот новый русский посол говорил на удивления прямо. И избегал всякого рода мягких формулировок.
В голове Императора невольно всплыли слова отца о том, что следует избегать как решительной победы России, так и ее решительного поражения. В словах отца чувствовался резон. Но ведь русские предлагали такой интересный вариант. Тем более что они и сами, равно как и шведы, возьмут тоже немного. И вообще все, судя по всему, было нацелено на скорейшее завершение этой войны. Что не могло не радовать. Ибо она Иосифу была не нужна… и Петру, судя по всему, тоже…
Посол же тем временем продолжал говорить. Но его Император воспринимал как шум, погрузившись в свои мысли.
— Я услышал вас, — наконец произнес он. — Аудиенция закончена.
Посол вежливо попрощался, поблагодарив за уделенное время, и удалился. Иосиф же переглянулся с мамой, которая оказалась удивлена ничуть не меньше.
— И в чем подвох? — наконец поинтересовался он у нее после затянувшейся паузы.
Раннее утро.
Туманная дымка только начала развеиваться, открывая взору Евгения Савойского армию маршала де Виллара. Ее ядро — французы. Но и испанцев хватало, и отдельных германских полков, взятых в наем: баварских, гессенских и прочих.
Людовик XIVрешил повысить ставки в Итальянской партии. Падение Венеции явно не входило в его планы. Поэтому сюда подошло тремя дорогами три больших корпуса. По сути — самостоятельные армии. Совокупным числом в сто десять тысяч.
Огромная сила!
Чудовищная сила!
Благо, что иных театров боевых действий у Франции не было и можно было собрать все полевые войска в единый кулак.
У Евгения Савойского имелось под рукой всего шестьдесят тысяч.
Изначально только сорок тысяч, но Иосиф I Габсбург постоянно слал подкрепления. Полк за полком. Что и позволило скопить весьма представительное войско.
О подходе французов Евгений узнал загодя.
Шли они медленно, не скрываясь, с трудом управляясь со снабжением. Чему очень способствовала поддержка лояльного Венеции местного населения. Поэтому у него было время подготовиться.
Австрийцы заняли позиции на поле уперев один фланг в канал, а второй — в небольшую речку. В обоих случаях — не бог весть что. Но сходу не форсировать.
Этот перешеек они перегородили каскадом люнетов с небольшими проходами между ними. Перед укреплениями они поставили свою артиллерию. Пехоту же разместили в люнетах так, чтобы она могла вести стрелковый огонь поверх голов своих канониров. А чуть впереди, шагах в двадцати, выкопали небольшую канавку, откуда и брали землю люнетов. Глубиной всего по пояс или по грудь и такой шириной, что даже с разбегу не перепрыгнешь. Чего было более чем достаточно для срыва натиска. С разбега не ворваться.
В принципе позиции Евгения можно было обойти. Но для этого требовалось форсировать несколько мелких речушек и каналов. А мосты через них австрийцы благоразумно разобрали. Почти все. Оставив только самый минимум для себя.
Древесины в этих краях для наведения мостов было просто так не добыть уже давно. А та что имелась давно была экспроприирована на осадные работы. Каменные же мосты возводились слишком долго. Что изрядно затрудняло обходной маневр. Впрочем, маршал Виллар и не стремился к нему. Имея практически двукратное численное превосходство, он мог себе позволить действовать прямо и открыто.
Ударили первые пушки.
6-фунтовые бронзовые пушки, отлитые по образу русских. Их себе наделали обе стороны в достатке.
Загудели ядра.
Впрочем, мягкие грунты здешних мест не позволяли пустить их вскачь. А земляные люнеты принимали эти чугунные шарики с едва ли не чавканьем голодного поросенка. Во всяком случае никакого значимого вреда они причинить таким укреплениям не могли.
Французы пошли в атаку.
Развернувшись широким фронтом неглубокими линиями в несколько эшелонов. Так, чтобы задействовать как можно больше мушкетов в будущей перестрелке.
Мерно стучали барабаны.
Играли флейты.
И они продвигались вперед, старательно держа равнение.
Иногда 6-фунтовые ядра делали небольшие «пакости». Но особого вреда они принести не могли из-за особенности грунтов. Выбивая минимальной количество людей даже точными попаданиями.
И вот — дистанция картечи.
Дальней.
Австрийские орудия окутались дымами, дав практически слитный залп. Губительный. Весьма и весьма. Во всяком случае старые полковые пушечки так далеко и сильно не били, да и не применялись столь массированно.
Французы продолжали атаку.
Новый залп.
И еще один.
И еще.
Несмотря на возрастающий урон войска маршала де Виллара наступали. А их артиллерия даже добивалась отдельных успехов — выбивая то одно австрийское орудие, то другое.
Наконец, когда до линии люнетов оставалось шагов сто, открыла огонь австрийская пехота. Сменяя линии на бруствере. Отчего умудрившись в считанные секунды сделав несколько залпов.
И французы побежали!
Но это была лишь первая волна. На столь узком участке много разом сил не применить. Так что, пока маршал де Виллар приводил свою пехоту в порядок артиллеристы завязали контрбатарейную борьбу со своими оппонентами. Стараясь выбить как можно больше австрийских пушек. Кавалерия же в практически всем составе отправилась в обход. Всадники же могли достаточно уверенно форсировать речку и выйти во фланг Евгения Савойского.
Это не укрылось от внимания австрийцев.
И теперь уже кавалерия Евгения устремилась по контролируемым им мостам к месту этой импровизированной переправы. Завязав скоротечный бой на берегу.
Сбросив легких французских кавалеристов в воду.
И дальше просто барражируя вдоль берега, подвергая обстрелу неприятеля, когда он пытался перебраться через реку. Благо, что драгун в австрийской армии хватало. И они умели стрелять с коней из своих укороченных мушкетов. Еще не карабинов, но — уже и не тех длинных пехотных «агрегатов».
Французы огрызались.
Но тактическое преимущество оставалось за австрийцами. Они просто и бесхитростно расстреливали всех вылезающих на их берег всадников. Мокрых. И не способных отвечать выстрелом на выстрел.
И так раз за разом.
Тем временем артиллерия замолчала.
Орудия перегрелись от интенсивной стрельбы.
У обоих сторон.
И французская пехота вновь пошла в бой.
Австрийские артиллеристы поливали стволы своих пушек уксусом, стремясь их скорее охладить. Интенсивно банили. Но французы шли быстро. Намного быстрее, чем стволы можно было привести в порядок.
Сто шагов до линии люнетов.
И австрийская пехота вновь повторила свой прием, выдав за несколько секунд четыре залпа, сменяя линии на бруствере.
Французы заколебались.
Но буквально несколько секунд спустя — ответили залпом.
Завязалась перестрелка.
Можно даже сказать позиционная, если бы французы медленно, залп за залпом не приближались к люнетам, в которых уже укрылись австрийские артиллеристы.
И они бы дошли.
Обязательно дошли.
Если бы не потери. Все-таки австрийцы, появляющиеся над бруствером лишь малой частью тела и только на время выстрела, несли принципиально меньше потерь, чем французы. Которые стояли в полный рост.
И вновь — войска де Виллара дрогнули.
Отошли.
И вдогонку еще получили дальней картечью.
До самого вечера французы не оставляли попыток овладеть этой линией люнетов, равно как и совершить кавалерийский обход. Но раз за разом это ни к чему не приводило. Кроме потерь.
Страшных потерь.
На шести атаках маршал де Виллар потерял свыше двадцати пяти тысяч человек. Плюс еще около трех тысяч кавалеристов на неудачных переправах. Да, его армия все еще существенно превосходила австрийскую. Но ситуация явно складывалась не в его пользу.
О потерях неприятеля он мог лишь догадываться. Однако наутро оказалось, что австрийская армия отошла.
Обрадованный он отправил своих людей вперед. Чтобы как можно скорее прорваться к лагерю австрийцев. Но, как только французы ступили за люнеты — обнаружили шагах в трехстах — простейший вагенбург из повозок. На котором стояли австрийские пехотинцы, а перед ними — пушки. Да так неудобно, что это разом выключало французскую артиллерию, не способную в текущей диспозиции стрелять.
Впрочем, толпы французов перли вперед. По инерции. Ведь задние ряды не видели то, что там происходит впереди. И остановить это было крайне сложно. Даже когда раздались первые картечные залпы…
Простенькая ловушка.
Однако она позволила побить картечью еще свыше десяти тысяч человек. Ведь в узких проходах между люнетами возникал давка. Отчего пытающиеся отступить войска продолжали спинами ловить залпы. Туда даже ядрами стреляли, которые прорубали натурально просеки в густой толпе людей.
Это все поспособствовало нарастанию совершенно чудовищной панике.
Экзальтированной.
Безумной.
Солдаты, вырвавшиеся из этой западни бежали с криками ужаса побросав оружие. Вызывая серьезное расстройство в рядах остальной армии де Виллара.
А потом…
Потом вслед за бегущими выдвинулась австрийская кавалерия. И парировать ее де Виллар не сумел. Да и не успел.
Расстояние то было небольшое.
А ту канавку, которую перед люнетами выкопали австрийцы, ночью напротив проходов засыпали. Давая возможности кавалерии идти хорошим темпом, раздувая и разогревая панику.
Что и породило катастрофу…
В кабинет зашел генерал ордена иезуитов и поприветствовал Папу чин по чину. Не только устно, но и приблизившись и поцеловав руку.
— Читай, — сказал Климент XI и указал ему на стол, где лежали какие-то бумаги.
— Что это? Что-то случилось?
— Сначала прочитай, а потом обсудим.
Микеланджело Тамбурини пожал плечами. И сев в кресло принялся за чтение.
В полной тишине…
Перед ним было письмо принца Алексея. В котором он делился своими подозрениями, относительно ордена тамплиеров. И последствиями, связанными с Венецией, Голландией и Англией. Высказывал сомнения, относительно природы протестантизма, указывая на его сходство с завуалированным сатанизмом, созданным для подмены христианства. Писал о том, что янсенизм, такой популярный во Франции, имеет ту же природу, что протестантизм. Позволяя исподволь перевернуть все христианство с ног на голову.
А вот дальше…
Дальше он сообщал, что по имеющим у него сведениям, тамплиеры продолжают активную борьбу с христианством. И, в первую очередь, с Римской католической церковью. Но исподволь. Не явно. Продвигая на посты епископов развратных и жадных людей, оплачивая их карьерный рост и собирая на них компроматы. Отчего на текущий момент уже удерживают в своих руках от пятидесяти до семидесяти процентов католических епископов. В первую очередь во Франции. Но не только.
В самом конце он добавлял, что ему стало известно о том, что в замке де Бомануаров хранится архив, позволяющий пролить свет на персоналии ордена. И их имущества. Ведь организация тайная и закрытая. И что он, несмотря на разногласия со Святым престолом, готов помочь ему в этом деле. Принять на подготовку сотню крепких монахов. С тем, чтобы подготовить отряд для захвата этих материалов…
Микеланджело отложил последний листок и потер лицо.
Молча.
— Что скажешь? — спросил Папа
— Это не розыгрыш?
— Мне лично в руки это письмо доставил русский посланник. И он ждет моего ответа. Так что, это не похоже на розыгрыш.
— Откуда у принца эти сведения?
— В письме же написано.
— В письме написано, что он что-то там сопоставил и пришел к каким-то выводам. Но некоторые сведения, вроде расположения архива, явно невозможно такое установить.
— Это верно. — покивал Папа. — Я уже пару дней обдумываю его письмо. И, признаться, его гипотеза выглядит достаточно стройно. Хотя и излишне надуманно. Если он прав, то это многое бы объяснило. Слишком многое…
— Антонен Клош, вы обсуждали с ним этот вопрос? — поинтересовался иезуит относительно главы ордена доминиканцев, который традиционно занимался собственной безопасностью Римской католической церкви.
— Нет.
— Я… хм… но почему?
— Потому что он последовательный сторонник янсенизма. И вообще — имеет все признаки отнесенности к тем самым «слишком жадным или развратным» о которых пишет принц.
— Но принц может врать! Или заблуждаться!
— А если нет? Просто представь, что он прав.
Иезуит снова потер лицо. А потом еще и виски.
— Душно тут.
— Душно… — согласился Папа.
Помолчали.
— Что нужно от меня? — тихо поинтересовался иезуит.
— Подбери среди наиболее верных членов ордена сотню человек. И отправь их в Москву. Прав принц или нет — такой отряд нам может быть полезен. Пусть обучит.
— Но мы и сами такой отряд можем создать!
— Мне интересно что у него получится.
— Он хочет за это денег.
— Он не хочет решать наши проблемы за свой счет. — пожал плечами Клемент. — Собери их и переправь. Как принц и просит — тайно. Он сейчас приглашает мастеровых? Вот пусть как мастеровые и поедут. Никто ничего не должен заподозрить. В первую очередь доминиканцы. Да и людей этих перепроверь по несколько раз. Ну и обговори обучение. Его стоимость.
— Сделаю, — кивнул Микеланджело.
— Вместе с тем мне нужно, чтобы вы проверил Антонена. Тайно.
— Это будет очень непросто.
— Поэтому я и пригласил тебя. Никто другой с этим не справится.
— Такая проверка потребует времени.
— Разумеется. И да, не забудь вместе с учениками отправить кого толкового, в ком совершенно и абсолютно уверен. Надо с принцем поговорить. Признаться — он меня заинтриговал. Для меня также, как и для тебя совершенно очевидно, что кроме осмысления всем известных вещей он имеет какие-то источники сведений. Какие? Это нужно выяснить.
— Да, конечно. А что замок де Бомануаров?
— Ничего не предпринимать. Если архив действительно есть, и он хотя бы частью хранится там, то проявление нашего интереса к нему может вызвать перевозку документов.
— Если установить наблюдение, то мы сможем заметить эту активность. И перехватить архив во время перевозки.
— Только в том случае, если они его повезут сразу. А если по частям? В каретах?
Петр грустно смотрел на Вильно.
Его армия отходила в Минск. На отдых и зимние квартиры. Могла бы еще воевать, но припасы, в первую очередь огневые, были почти исчерпаны. А столица Литвы отказался капитулировать.
Уходить отсюда было грустно и обидно.
Но и оставаться слишком рискованно. В канун осенних дождей и распутицы выглядело чрезвычайно опрометчиво. Открыть же эту крепость также, как другие крепости и города, начиная с Орши, не представлялось возможным. К 10-дюймовым мортирам почти не осталось бомб. А город большой. Двумя-тремя залпами не отделаешься. Да и, наверное, лучше дать войскам отдохнуть. Ожидая, когда на волне этого успеха русского оружия, в войну начнут втягиваться другие желающие… Слишком большой была территория Речи Посполитой, чтобы самолично ее громить и подчинять. На одних только гарнизонах можно разориться…
— Это поражение под Венецией так не вовремя… — покачал головой Людовик XIV. — Маршал де Виллар не оправдал моих надежд.
— Не судите его строго, сир. Эта война вообще пошла не так, как мы ожидали.
— Не ты ли мне говорил, что русские не смогут быстро выставить много войск?
— Так они и не выставили.
— Ты сам себе противоречишь. Ты же докладывал мне о шестидесяти тысячах пехоты, не считая пушек и кавалерии.
— Сир, в эту кампанию русские воевали только старыми полками. — на голубом глазу соврал Кольбер, отводя это опасное обвинение от себя. — Теми, которыми они дрались еще со шведами. Остальные каких-либо активных действий не предпринимали. А если и участвовали в чем, то в роли вспомогательных сил. Самое большое их достижение — долгая осада Полоцка, который в итоге взяли измором. Без обстрелов. Без штурмов. В остальном — стояли лагерями и тренировались.
— Звучит не очень убедительно…
— Старые московские полки прошли от Смоленска до Вильно, нанеся при этом поражение войскам Великого Конти под Оршей. Больше никаких значимых битв не было. На остальных участках либо стояние, либо вялые, нерешительные действия.
— И в Керчи?
— В Керчи османы совершили величайшую глупость, соблазнившись слабостью гарнизона. Такой же финал их бы ждал и у любой другой серьезной крепости. Таким дурным делом лезть на штурм сущие безумие. Даже если кажется, что в крепости почти не осталось гарнизона.
— Может все же следовало туда отправить Вобана?
— Я с ним разговаривал. Передал сведения, полученные про эту крепость. И он растерялся. Сказал, что ему нужно подумать. Сир, Вобан не знает, как ее брать. Она — новое слово в фортификации. С его слов он бы посоветовал ее просто осаждать.
— Почему мы об этом узнали только сейчас?
— Потому что никому было не интересно что там русские строят. Все равно от них никто ничего серьезное не ожидал в этом деле.
— Гетман и хан почему не предприняли наступления?
— Потому что у них в землях неспокойно. Крымский хан опасается русских галер, которые грабят черноморское побережье. Он считает, что как только он уйдет из Крыма, эти разбойники начнут его разорять. Гетман же судя по всему боится своих людей.
— Своих? Но почему? — удивился Людовик.
— В его землях все неспокойно. Далеко не все его поддерживают. Особенно сейчас — после провала штурма Керчи и поражения армии Великого Конти. Русские полностью заняли Полоцкое и Витебское воеводства, а также северную часть Минского с его столицей. В целом ситуация повторяет ту, что происходила в прошлую русско-польскую войну. Какого-либо существенного сопротивления русским войска Великого Конти оказать не могут. И их продвижение связано не с сопротивлением защитников, а со снабжением. Сейчас основные силы Северной армии расположились на зимние квартиры в Минске. По весне, очевидно, они атакую Вильно и возьмут его.
— Вы так уверены в этом?
— Да, сир. У них новые осадные орудия. Подробностей я не знаю, но с их помощью они достаточно легко берут города.
— Выясни все о них самым подробным образом.
— Да, сир. Конечно. Основные силы Северной армии…
— Освободи меня от подробностей. Говори суть.
— Суть в том, что Великий Конти собирает армию в Варшаве. Но вряд ли она сможет противостоять русским в полевой битве. И те почти наверняка во время следующей кампании заберут весь север Литвы. Причем без особого сопротивления. Это минимум. Что будет дальше — большой вопрос. Мне планы Петра неизвестны, но он может либо пойти на Варшаву, лишив Великого Конти столицы, либо уничтожить гетмана, выводя его из игры. А через пару кампаний, скорее всего, Речь Посполитую будет ждать полное и катастрофическое поражение. Потому что каких-либо значимых сил для сопротивления у них нет.
— Османы этому помешать не смогут?
— Османская армия перешла Дунай и должна встать на зимние квартиры в Гетманщине. Но она небольшая. Основные их силы собраны под Керчью, где, хоть и умылись кровью, но осаду продолжают. Правда полностью крепость заблокировать не в состоянии и это все — сущая фикция. С началом кампании османы, сообща с гетманом, их полевая армия должны предпринять наступление на русских. Но справятся ли они — не знаю. Уверенности в этом нет.
— То есть, это поражение в войне?
— Видимо, сир. И это даже при том, что в новую кампанию не вступят новые участники. А могут. Мамлюки, персы и шведы — уж точно. Да еще поговаривают — датчане с меклебуржцами могут. В этом случае Речь Посполитую и Великую Порту просто раздавят. Растерзают. Разорвут на куски. А тут еще и наше поражение при Венеции. Это ставит вопрос целесообразности продолжение итальянской кампании. Что даст возможность включится в дележ этого пирога еще и австрийцам.
— И сделать мы ничего не можем? Может быть как-то повлиять на русских?
— Наши возможности ограничены. Сильно ограничены.
— А что наш человек у принца? Он все еще не сделал свое дело?
— Увы, сир. Восемь покушения и все в пустую. Алексей словно заговоренный.
— Он уже возвращается?
— Никак нет, сир. В Москве вообще странные дела творятся. Когда он уже уезжал — на него напали разбойники. Чудом спасся. Две недели в постели лежал. Встать не мог. Так что я порекомендовал пока не дергаться. Просто сидеть рядом с принцем и по случаю нас информировать о его делах. Потому что в самой Москве мы потеряли почти всех. И он один из немногих, кто остался.
— Как это? — нахмурился король.
— Точных сведений нет. Просто внезапно выяснилось, что почти все агенты и завербованные ими люди пропали. С концами. Их больше никто не видел. Вероятно, их убили.
— Русские?
— Тогда бы они взяли нашего человек, что у принца находится. И тех немногих, кто пережил эту резню. Но они остались. Мы полагаем, что это активность Габсбургов. Нам сейчас главное — не потерять всех. А их цель, видимо, в этом и заключалась.
— Мы можем ответить им тем же?
— Боюсь, что не сейчас. В Москве это сделать просто не кем. Вся ситуация вообще выглядит очень странно. Видимо кто-то предал нас. Кто-то из тех, кто не был посвящен во все тайны и не знал всех агентов. Кто — пока не ясно. Вероятно — один из выживших. Хотя изменник мог и сбежать, имитировав свою гибель. Наша агентура в Москве сейчас парализована. Остался только человек при принце и несколько завербованных торговцев, оказывающих посреднические услуги. И все. С торговцами вообще непонятно — получится ли восстановить рабочие отношения. Они испуганы. А наш человек при принце сам едва не погиб. Так что я приказал ему сказаться больным и не покидать территорию дворца. Во всяком случае — какое-то время.
— А Габсбурги не сдадут его царевичу?
— Непонятно. Их поступок труднообъясним. Возможно его посчитали курьером, а потому не представляющим угрозы. Он сказал, что они хотели захватить его бумаги. И ему пришлось бросить кофр с ними в болото, после чего ему удалось оторваться. Все выглядит так, словно действовали они быстро, опасаясь негативной реакции принца. Поэтому в такой спешке и действовали. Впрочем, я вполне допуская, что зная о том, чем на самом деле занимался наш человек, доказательств, подходящих для принца, они не имеют. Иначе объяснить, почему он все еще не взят, не выходит.
— Значит… — чуть пожевав губы, произнес король, — у нас больше нет былой осведомленности о делах в Москве?
— Да, сир. И я не знаю, когда она наступит. Потребуется время для внедрения новых людей. Не удивлюсь, если Габсбурги будут пытаться нам помешать.
— Но зачем они это сделали?
— Они предупреждали, чтобы мы воздержались от покушений. Вот — видимо их терпение истекло.
— Хм… тогда не так уж и труднообъясним их поступок. Это демонстративная порка. Вы не находите?
— Вполне, вполне — покивал Кольбер.
— Кампания явно пошла наперекосяк. Что у нас в Венеции, что у Конти в Речи Посполитой, что у вас в Москве. Год разочарований.
— За черной полосой всегда идет белая, сир.
— Если не идти по черной полосе вдоль… да… Итак — что вы предлагаете? Вы ведь не просто пришли меня «порадовать»?
— Нужно как можно скорее заканчивать эту явно неудачно пошедшую войну. И выводить из-под удара Великого Конти. Если надо — дать денег, чтобы он откупился. И нужно спешить. До меня дошли слухи, что русские предложили шведам и австрийцам разделить Речь Посполитую. Еще пару лет — и поделят.
— А османы? Их из-под удара выводить не нужно?
— Я думаю, что они и сами выкрутятся. Тем более что русским нет особого резона с ними воевать. Австрийцам надо будет переварить Венецию. А персы и мамлюки с ними сами не справятся. Особенно если мы их немного поддержим…
Берег медленно удалялся.
Приятный и на удивление гостеприимный.
Из-за чего корабль уходил словно с неохотой. Активно лавируя, словно бы сама природа была против и сопротивлялась как могла. Хоть и без злодейства…
Пятый корабль, отправленный Петром в экспедицию к берегам Китая, не справился с поручением. Никто не пожелал с ним иметь дело. А денег на подкуп у него подходящих не имелось.
В Японии история повторилась.
В связи с чем капитан открыл пакет, предоставленный ему на такой случай. Так как бесцельно блуждать по океану в поисках подходящих торговых партнеров посчитал блажью. Ну и, как следствие, отправился выполнять новое поручение. Куда более простое, но более трудоемкое.
Зашел в Охотский острог. Передал пару сотен мушкетов с огненным припасом местному гарнизону. И, набрав полсотни охочих, отправился на другую сторону океана. К тому месту, где в будущем находился город Лос-Анджелес.
В будущем.
Сильно в будущем.
Потому что испанцы поставят тут первое поселение лишь в 1771 году.
Сейчас те земли являлись территорией Испании. Формально. На картах. Но никакого европейского населения на них не существовало. Разве что отдельные иезуиты-проповедники бродили. С местных индейцев даже налогов никто не взымал. Жили они довольно бедно и соваться к ним ради небольшого количества шкур мало кто желал.
Поэтому Алексей и рассчитывал на рейдерский захват. Быстрый, дерзкий и решительный. Чтобы потом уже было, о чем поговорить, и что обсудить с Мадридом. В конце концов у них сейчас имелись и другие, куда более важные проблемы. А узнать о создании такой колонии они смогут лишь случайно. Поэтому царевич предполагал, что несколько лет у него будет до начала реакции…
Корабль пристал к берегу в бухте.
Разбили лагерь.
И уже на третий день к ним вышли местные жители, привлеченные большим кораблем.
Переговоры прошли достаточно просто и спокойно.
Землю на побережье для поселения у местных просто выкупили за десять новеньких, хороших топоров. Более того — сумели договориться о том, что здесь будет место торга. Куда станут время от времени прибывать русские корабли и сходиться окрестные жители. Обговорив при этом — что им надо и чем готовы платить. Это не имело никакого хоть сколь-либо значимого экономического эффекта. Такой торг получится едва-едва в плюс, скорее будет формой дотации. Но для полюбовной интеграции с местными индейцами без подобного шага было не обойтись.
Но этим не ограничились и пошли дальше в стремление максимально сдружиться с местным племенем. Взяли и оженили всех осевших в Ново-Архангельском остроге казаков на местных девушках. Их специально набирали холостых и молодых с округи под Охотском. И заранее о том предупредили.
Раз.
И они вроде бы не так чтобы и чужаки.
Нет, конечно, пришлые чужаки, но не совсем. Родственники…
И теперь корабль отбывал, увозя с собой небольшую делегацию от местного племени. Которую приглашали посетить главу великого племени руссов…
Для Алексея это был запасной вариант. Притом не самый лучший. Он не сильно стремился к созданию колоний на западном берегу Северной Америки. Слишком накладно их содержать. Но… почему бы и нет? В конце концов там ни у одной из сторон значимых сил не имелось и взять их было негде. А потому вся эта игра «на тоненького» имела серьезные шансы на успех с перспективой для России совершенно иначе закрепиться в регионе. Прямо сейчас это было не выгодно, но упускать время до подхода действительно сильных игроков выглядело не лучшей идеей. Тех же французов, которые в этом варианте истории, видимо займут место англичан в части ниш…
Впрочем, в отличие от оригинальной истории он не собирался начинать с Аляски. Да, Аляска в финансовом плане выглядела интереснее. Поставив несколько маленьких факторий можно было очень выгодно скупать у местных мех. Дорогой мех. И продавать в Европе за весьма приличные деньги. Что на первых парах колонию и будет окупать.
Но это если смотреть на вопрос сиюминутно.
В большом горизонте начинать требовалось с создания кормовой базы. То есть, занятия некоторых территорий на юге, где можно было бы выращивать продовольствие для северных факторий. Чтобы не возить его через океан…
Каша в Тихом океане заварилась.
Большая каша.
Коснувшись так или иначе интересов Испании, Голландии и Португалии. Ну и державы Цин с Ямато, которые были широко представлены как минимум местными многочисленными пиратами. Хотя мало кто об этом еще успел узнать. Так что теперь, несмотря на нежелание лезть в Сибирь, царевичу все же пришлось предпринимать определенные шаги. Слишком уж там дела шли скверно. По сути — на морально-волевых народ вытягивал ситуацию. А Сибирь являлась тылом и одной из главных линий коммуникаций для этого большого театра военно-экономической борьбы… войны…
Создание чугунной дороги от Перми до Нижнего Тагила решало очень важную проблему логистической связности. Разом кардинально облегчив переход из Волго-Камского бассейна в Обский. И сразу же после ее запуска к месту Обь-Енисейского волока отправилась строительная бригада. Ей предстояло прокопать канал с несколькими шлюзовыми воротами. Там всего было около десяти километров. Крохотный маршрут. За летний сезон должны управиться.
После введения в эксплуатацию этого транспортного узла появлялась возможность доходить реками от Нижнего Тагила до Байкала. И довольно быстро. В принципе — за навигацию туда-обратно обернуться вполне представлялось возможным. С запасом.
А дальше — новое испытание.
От Иркутского острога до верховьев Лены было порядка ста верст[38]. По достаточно удобной местности, но это мало что меняло — расстояние то приличное. И там требовалось обеспечить транспортную связность. Нормально. С возможностью прохождения значимых грузов в разумные сроки.
Местные игрались с мелкими речушками. По которым особо ничего и не проведешь. Но и потом их все равно ждал волок в 60 км.
В теории можно было построить канал.
Горные массивы пробивать не требовалось, хотя перепад высот на таком расстоянии приближался к ста метрам. Приблизительно. Точнее посланные Алексеем люди оценить пока не смогли. А водных ресурсов верховья Лены вряд ли бы хватило для обеспечения судоходства по такому каскаду шлюзу. Ведь требовался именно он.
Так что от этого варианта Алексей отказался. И решил строить тут чугунную узкоколейку. Это выглядело самым простым и доступным вариантом из возможных.
Немного смущал вопрос вечной мерзлоты и связанные с этим проблемы. Царевич просто не помнил — где она там начинается и как проявляется. Но отказываться от этого решения не спешил. В конце концов то, что он сейчас строил под видом чугунной дороги не сильно превосходило знаменитые «декавильки» — временные полевые узкоколейки для военных нужд. А их разворачивали очень быстро и самых необычных условиях. Так что он рассчитывал на успех и относительно разумные сроки строительства.
Но это — не самый большой вызов.
Отнюдь, нет.
Главной проблемой был участок от притока Лены до реки, на которой стоял Охотский острог. Вот тут уже предстояло пострадать.
Серьезно.
Натурально.
Вдумчиво помучиться, так сказать.
И горы, и вечная мерзлота, и рабочих рук не найти, и все завозить.
Хотя расстояние и небольшое.
Впрочем, выводы он пока не спешил делать. Там сейчас оперировала группа его людей, проводя изыскания маршрута. Вариантов его. Когда она вернется — Бог весть. А пока гадать он не спешил…
Весь цикл работ Алексей планировал уложить лет в десять-пятнадцать. Долго. И ни разу не дешево. Однако их успешное завершение открывало новые горизонты в развитие Сибири и Тихоокеанских владений. Если уж до Транссиба пока было как до Луны вприсядку.
Без всяких сомнений какой-нибудь Владивосток или Порт-Артур в этом плане выглядели бы несравненно лучше. Но их не имелось. Как и желания воевать с Китаем со столь сложной логистикой. Сначала требовалось наладить транспорт. Укрепить развитую систему опорных пунктов. Накопить военные припасы. И только потом уже облизываться на незамерзающие порты Тихого океана.
Ну и связь организовать.
Связь.
О… ей Алексей вынужденно занялся очень плотно. Просто потому как без нее сведения из тех далеких краев шли чудовищно долго. Можно считать, что в среднем требовалось от полугода до года, чтобы депеша из тех мест добралась до столицы. Отчего адекватно реагировать и хоть чем-то управлять не представлялось возможным… получались этакие «пляски святого Вита», а не управление…
Ничего лучше, чем световой телеграф ему в голову не пришло. Условия эксплуатации там суровые, так что всякие подвижные элементы он решил исключить. Ну и вариантов в общем-то не осталось.
Царевич хотел сделать как?
Ставить максимально высокую «скелетную» башню.
На нее сверху водружать два приемо-передающих оптических блока. По сути — зеркальных рефлектора вроде того, что придумал Ньютон. С хорошим увеличением и настройкой на такой же рефлектор башни-соседки.
В режиме приема такой блок должен был замечать световую вспышку и через отражатель передавать ее вниз — к зеркалу оператора. Для передачи предполагалось использовать фонарь с жалюзи. Которым и выдавать двоичный код.
Да — рефлекторы — штуки непростые. Но чистой картинки от них не требовалось, что резко снижало трудности. Достаточно выдавать хорошее увеличение. Подходящее для более-менее надежной фиксации вспышки.
Стеклянную «заглушку» такого приемо-передающего блока могло, конечно, залепить снегом. Но эту проблему царевич предполагал решить с помощью «дворников» в духе автомобильных. Только не с резиновой рабочей зоной, а с щеточкой. И привод педальный — с земли.
Что там получится — Алексей не знал. Он вообще не был уверен, что его задумка с рефлекторами окажется рабочей. Так что он просто поставил задачу Лейбницу, описав свою «хотелку», и ждал. Продумывая и просчитывая организационные и хозяйственные затраты, необходимые для такой линии связи. Все-таки порядка семи тысяч километров требовалось «пробить». Это не фунт изюма. По предварительным расчетам это требовало от 280 до 300 станций.
Много.
Наверное, даже очень много. Ведь отец, когда узнает об успехе начинания, захочет провести еще несколько линий. Как минимум до Новгорода, Азова и Смоленска. А может и еще куда. Что грозило значительным масштабом. Поэтому Алексей посчитал разумным использовать их как небольшие многофункциональные центры. Тут и телеграф, и почта, и еще что-нибудь. Строя их в виде небольших китайских тулоу[39] с высокой «скелетной» башней в центре…
Так или иначе — работа велась.
И деньги в организацию инфраструктуры Сибири вкладывались. Хотя, не имея материальной отдачи в разумные сроки, это все выглядело в глазах царевича не самым лучшим образом. И только понимание политической верности вопроса заставляло его подавлять в себе дух прапорщика. Жуткого, матерого прапорщика, который похлеще любой жабы пытался спасти ресурсы от растрат на, казалось бы, бессмысленные дела.
А параллельно они с отцом снаряжали корабли. Ведь когда там получится пробиться к Охотскому острогу с материка? Бог весть. И было бы недурно начать двигаться навстречу со стороны моря. Для чего в этот самый острог требовалось много что завозить.
По морю.
И не только туда.
Так что России приходилось создавал торговые эскадры одну за другой. Пару для торговли с Абиссинией и Сиамом, ох, простите, Аютией. Одну для поставки продовольствия из Аютии в Охотское море. К своим острогам там. И обеспечения связности поселений. Еще одну для завоза всякого, включая переселенцев, на Дальний Восток с Балтики… Да и вообще, по предварительным планам лет через десять только океанский торговый флот России должен иметь не менее сорока больших кораблей с постепенной их заменой новыми прото-винджаммерами собственной постройки…
Планы-ураганы!
Понятное дело, что в России своих моряков остро не хватало. Даже для военного флота. Из-за чего все эти проекты могли затянуться на неопределенные сроки, так и оставаясь грезами. Однако из-за кризиса в Англии появилась возможность нанимать в массе бесхозных моряков и морских офицеров этой державы. Они все равно слонялись без дела и уже представляли весьма нетривиальную проблему для английских портов. Так что их охотно сбагривали куда угодно.
Вот Алексей с Петром и не стеснялись.
Закупали крупные корабли в Голландии. Нанимали на них английских моряков. За скромную, но разумную плату. И отправляли в плавание в интересах России.
Изюминкой всей этой комбинации была система надбавок.
За принятие православия, за принятие подданства, за изучение русского языка… за все это доплачивали. Так, получив весь пакет стандартных надбавок рядовой моряк переходил на удвоенное жалование, по сравнению с изначальной ставкой. Которое на круг получалось пусть и не сильно, но лучшим в Европе. Более того — после десяти лет службы моряки могли рассчитывать на получение «стрелецкого статуса» с поселением в приморских городах.
Так что люди шли.
Охотно.
Конкурс даже был весьма нешуточный.
Своих Алексей с Петром тоже привлекали, смешивая команды. С тем, чтобы позже перейти на собственные ресурсы. Но до этого, впрочем, было пока далеко…
Алексей отпил чаю.
Терпкого черного чая, заваренного с кусочками сушеной айвы и персика. Он любил делать для себя такие сборы…
— Закончился первый год большой войны. — произнес Петр, привлекая внимание.
Царевич поставил чашку чая на блюдце и посмотрел на него. Остальные участники Нептунова общества также прекратили перешептываться.
— Отец, эту войну мы уже выиграли. Если, конечно, не расслабимся и не наделаем ошибок. Никому, включая нас не нужна затяжная драка с Речью Посполитой.
— Не говори гоп сынок.
— Мы смогли предотвратить масштабные боевые действия на южном направлении и решить все намеченные цели на северном. Полагаю, что следующий год окажется последним годом этой войны. ТАКАЯ война нашим противникам была не нужна. Я думаю, они будут стремиться ее завершить. Что вполне в наших интересах. Если сильно не жадничать — она достаточно легко закроется.
— Ты так уверенно об этом говоришь… — покачал головой Петр.
— Я думаю, что Алексей прав, — произнес Яков Брюс. — Мне передали — французы будут искать примирения.
— И на каких условиях?
— Они хотят сохранить на престоле Великого Конти. И готовы ради этого пойти на территориальные уступки. И даже дать денег.
— Ко мне еще никто с такими предложениями не обращался. — хмуро произнес царь.
— Ко мне тоже, — поддакнул ему Алексей.
— Они еще не успели, — улыбнулся Яков. — Наши друзья в Англии и Шотландии просто слышали кое-что. Вот и поделились.
— Интересно… — произнес царевич, переглянувшись с отцом.
Тот нахмурился, но быстро взял себя в руки.
История с масонами и попытками управления Россией через них, слишком отчетливо проступила в этой ремарке Брюса.
— А что Англия и Шотландия? — сменил тему царевич. — Они все также готовятся к войне?
— Увы… — развел руками Яков Брюс с весьма прискорбным видом.
— Жаль… очень жаль… — также искренне произнес Алексей. — Но их можно понять. Одни хотят жить, вторые — денег. Причем даже не знаю, какой стимул более сильный, держа в уме объемы утраченных доходов.
— Торговля приносила объединенной короне огромные деньги… да… — согласился Брюс «на голубом глазу», видимо не заметив иронии в словах царевича.
— А тебе не кажется, что это — плата?
— Плата?
— Однажды один человек сказал, что нет такого преступления, на которое не пойдут ради трехсот процентов прибыли. А треугольная торговля приносила иной раз и больше.
— Не слышал такого высказывания. А в чем заключается преступление?
— Слухи о делах английских купцов ходят самые разные. Не знаю, чему и верить. Хотя работорговля — она на виду. Вряд ли ее можно назвать делом богоугодным.
— Но ей много кто занимался.
— Но кто заставлял английских торговцев становится лучшими в этом богопротивном деле? — ехидно усмехнулся царевич.
— Ты полагаешь, что вмешался Всевышний? — на полном серьезе спросил Брюс.
— Сила действия равна силе противодействия. Это третий закон Ньютона. У нас в России есть пословица: «Как аукнется, так и откликнется» — по сути своей — тоже самое. Рано или поздно дела английских торговцев должны были по ним ударить. Не сейчас, так через век-другой. А уж Всевышний в это дело вмешался или кто иной — дело десятое. Осторожнее надо быть. Осторожнее. А ребята так увлеклись, что стали оставлять после себя слишком много пустоты.
Яков Брюс выслушал внимательно.
Не перебивая.
И кивнул, принимая комментарий. Словно бы воспринимал царевича как участника этой всей истории. Во всяком случае — не как противника.
— Кстати, по поводу торговли, — произнес Меншиков. — Биржа в порто-франко показала себя выше всяких ожиданий. Объем торгов на ней невероятный.
— В нее ушли голландцы и те английские торговцы, которые еще могут вести торг, — заметил Брюс.
— А еще часть французов, германцев и даже итальянцы. — добавил Меншиков. — Ну и мы. Благодаря этой бирже удалось достаточно легко продать все, что мы завезли в Бремен-Ферден.
— Даже персидские ковры?
— Сам удивился, но да. Я одно из казино оформил ими. И с этого все пошло. Начали спрашивать. И если до того торг почти не шел, то уже через месяц после открытия казино «Тысяча и одна ночь» все улетело. Причем с повышением цены. Разобрали как горячие пирожки.
— Думаешь надо увеличивать поставки?
— Разумеется!
Алексей кивнул, принимая ответ.
Ситуация с персидской торговлей выглядела достаточно интересно.
На рубеже XV–XVI веков шах Аббас I Великий превратил Персию в ведущего мирового лидера по производству ковров. Ну и в крупнейшего производителя шелка на западе Евразии, начав им активно торговать через английских и голландских купцов. По сути — именно шелк был основным источником его экспортных прибылей. Но… уже в 1642 году голландцы придумали схему имитации торговли шелком, при котором собственно торговля им и не велась. А золото и серебро из Персии выводилось при посредничестве индийских купцов. Такой вариант оказался радикально более прибыльным для них, так как устранял издержки почти полностью. Весьма немаленькие при дальней морской торговле в те годы.
Англичане не стали завешивать уши лопухами и сразу же включились в эту игру, подключившись. Из-за чего с 1642 году у Персии почти полностью оказалась парализована внешняя торговля. Сведясь к минимальному объему сделок. И по сути, где-то с 1650-х годов, присутствие Ост-Индских компаний в Персии было практически сведено к нулю. Что вынудило Исфахан искать варианты и пойти на сотрудничество с анатолийскими купцами. То есть, вернуться к торговому пути до Трапезунда и оттуда через Черноморские проливы в Южную Европу.
Как следствие — период вынужденного мира с османами из-за довольно сильной экономической зависимости от них. И закономерное разложение армии, которую приходилось «загонять под шконку». А сами правители Персии оказались вынуждены сосредоточиться на религиозных вопросах, отказавшись от традиционных стратегий.
Да, была еще Россия. Но торговля с ней погоды не делала из-за крохотного объема. Ну и Китай. Однако и с ним объем был небольшой. Какой-то торг Персы вели с Абиссинией, но там дела обстояли еще хуже…
В общем и в целом с 1650-х годов Персия оказалась экономическим заложником османов. Зачем так поступили англичане с голландцами — большой вопрос. Вероятно, имело место какая-то сделка с Константинополем. Тем более, что торговля с Индией их интересовала куда больше. И они могли безболезненно пожертвовать персидским торгом. И тут в самом конце XVII века с козырей зашла Россия…
Уже сейчас емкость транзитного товарооборота только по шелку могла достигнуть 2–3 миллионов рублей в год, постоянно и быстро увеличиваясь. А там были еще такие интересные товары как ковры, хлопок, шерсть и табак. С табаком может ничего толком бы и не вышло из-за сильной конкуренции с Новым светом, хотя его поставки в Речь Посполитую тоже могли принести свои прибыли. А вот ковры пошли на рынок Западной Европы. Как предмет роскоши, что выглядело сказочно.
Хлопок же и шерсть выглядели крайне полезным и легкодоступным сырьем для растущей ткацкой промышленности России. В том числе и потому что торг с Персией велся товар на товар, чтобы не допускать утечек золота с серебром в обе стороны, дабы не рушить в обоих державах монетный оборот. То есть, покупки российской стороной осуществлялись за счет поставок оружия, тканей и металлических изделий. И дешевые ткани, производство которых ударно наращивалось, принимались южным соседом очень охотно.
Кроме того, к 1706 году Россия стала постоянным оптовым покупателем персидских лошадей. Самых крупных и выносливых. Каковых минимум по пять сотен в год отправляли на север.
По оценкам Алексея в горизонте лет десяти, если все будет идти так, как идет, получится дойти до оборота в 5–7 миллионов рублей. И наращивать его дальше к взаимной выгоде. Получая на этом обороте прямой, с прибавочного продукта, и реэкспортной прибыли на как минимум такую же сумму. Что, на минуточку, превышало на 1706 год всю совокупность налогов и пошлин, собираемых ежегодно в России. В горизонте же четверти века при удачном стечении обстоятельств этот оборот мог достигнуть 15–20 миллионов.
Для Персии это сотрудничество тоже было выгодно. Не настолько, как северному соседу, но весьма и весьма. Прежде всего это развязывало Исфахану руки в борьбе с ее традиционным врагом — Османской Империей. Позволяло неплохо вооружить армию. И усилить эффективность собственной экономики за счет насыщения ее относительно дешевыми металлическими изделиями. В том числе сельскохозяйственными орудиями.
Да, это все не закрывало проблему необходимости создания собственных производств. Но на текущем уровне социально-политического развития с этим так и так были серьезные проблемы.
И на горизонте маячила «морковка» транзитной торговли с Индией и Восточной Африкой. Которая и Ирану, и России могла принести пользы и выгоды явно побольше, чем простое сотрудничество промеж себя. Да и строительство чугунной дороги позволяло существенно снизить логистические издержки Ирану и получать большую выгоду от торговли с Россией…
— Сынок, — нарушил задумчивость Алексея Петр. — Ситуация с персидской невестой, насколько я знаю, все еще в подвешенном положении. Это так?
— Да, отец. Они сослались на итоги этой войны. Если они смогут с нашей помощью получить Багдад — многое изменится.
— Ты веришь в это? — спросил Меншиков, опередив Петра.
— Не сильно… — покачал головой Алексей. — Мне кажется они сильно тяготятся этой моей просьбой.
— Мои люди, — произнес Василий Голицын, — говорят, что на проповедях действительно стали чаше говорить о благости сотрудничества с нами и что мы не такие уж и плохие, хоть и христиане. Верно из-за того, что не католики и не протестанты. Но… не думаю, что Аббас пойдет на такой шаг как выдача за Алексея своей сестры.
— Почему? — поинтересовался государь.
— Сефевиды не просто враги, но и главные конкуренты османам. Они борются за доминирование в исламском мире.
— В политическом исламе, — буркнул царевич.
— Да. Наверное, это можно так назвать, — согласился Голицын. — Экономические выгоды от сотрудничества с нами для них огромны. И я уверен — они довольно позитивно нас воспринимают. Но такой брак — это огромный урон репутации для них как лидеров исламского мира. Ведь ближайшая родственница шаха откажется от ислама. Этим, без всякого сомнения, воспользуются их враги, как внутри страны, так и среди других исламских держав.
— И им не объяснишь… — опять буркнул царевич.
— Именно. — кивнул Голицын. — Тем более, что недоброжелатели Сефевидов будут стремиться рассказать о том, что те отступились от ислама. Возвращение же Багдада эту проблему только усилит.
— Почему? — удивился Петр.
— Багдад — очень важный центр ислама. Он неразрывно связан с величием древних халифатов. Султаны османов давно приняли на себя титул халифов, то есть, главных духовных лидеров ислама. Ради чего они и стремились установить контроль над Багдадом. Захват его Сефевидами обострит конкуренцию за духовное лидерство и авторитет. Борьба за Багдад в чем-то напоминает уже традиционное соперничество за Рим между Бурбонами, как наследниками Валуа, и Габсбургами.
— Видишь? — спросил царь, обращаясь к сыну.
— Не выходит каменный цветок… — кивнул недовольно тот.
— Что? — не понял отец.
— История есть такая, — начал выдумывать Алексей. Толком-то той сказки Бажова он не помнил, вот и высасывал из пальца, по мотивам, — о том, как похвастался один мастеровой, что цветок сможет вырезать из камня так — от живого не отличишь. Узнала про это Хозяйка медной горы и предложила ему пари держать. Коли справится — озолотит, а если нет — в камень обратит. Ударили по рукам. Он сел работать. А она все подтрунивала над ним, ходя вокруг… с этими словами.
— Справился? — спросила Арина.
— Справился. Да только с Хозяйкой той что с джином — лучше дел не иметь. Забрала в свое царство, чтобы такой мастер искусный по земле не ходил. Не погубила, но и награда оказалась хуже некуда.
— Хозяйка медной горы, — медленно произнес Яков Брюс. — Она кто?
— А кто ее знает? Говорят — видели ее на Урале первые переселенцы. Но с тех пор уже сколько воды утекло. Я как историю эту услышал — попробовал разобраться. Но ясности никакой. Скорее всего кто-то из народа Дану. Очень много общего. — ляпнул Алексей, выдумывая на ходу. Там, в прошлой жизни в связи с ажиотажем вокруг эльфов о народе Дану слышал хотя бы случайно почти каждый. Хотя бы краем уха. Вот и вспомнилось ему.
— А где… — начал было Яков уточнять, но его перебил царь.
— Вот зачем нам все эти сказки? Присказка и присказка. Верная и удачная. Действительно — если каменный цветок тот сделаешь как бы хуже не стало. Так что, я думаю, нам нужно подумать о более реальном брачном союзе для Леши.
— Ульрику Шведскую, — первым произнес сам царевич, — думаю, можно сразу исключить из списка. Сейчас утвердился во власти муж ее сестры. У них есть наследники. И союз с Ульрикой просто ничего внятного нам не даст. Кроме проблем. Даже если не касаться ее здоровья — поговаривают, что она настолько рьяная лютеранка, что скорее умрет, чем примет православие.
— Поговаривают? — спросил Апраксин.
— Мне посол Швеции шепнул, что никак ее не удается уговорить даже обсудить этот вопрос. Нет и все. Да и нас она ненавидит, считая виновными в смерти любимого брата. Так что, предлагаю эту головную боль выбросить за борт и забыть.
— Пожалуй, — усмехнулся Петр.
— Бурбоны и Габсбурги тоже не подходят. Много они за такой союз не дадут, а становиться за «спасибо» частью их политической композиции — не лучшая мысль. Нам выгоден в такой ситуации нейтралитет. Третья сторона.
— Джеймс Стюарт? — спросил Яков Брюс.
— Его сестра?
— Да.
— Сложный выбор. Для Стюартов семья не главное, в отличие от персов. А тут еще сестра… она не дочь. По сути — боковая ветвь. Когда Джеймс родит наследника ее позиции ослабнут еще сильнее. Да и мы ему нужны сильно больше, чем он нам. Так что мы выступим донором в этой намечающейся войне. По сути — возьмем их на баланс. Своими силами защитится они не смогут и это придется делать за них нам. Но что мы за это получим? Писичку? Даже не знаю… — покачал головой Алексей. — Она хоть красивая?
— Говорят, что она очень красива. — серьезно произнес Брюс.
— О том, что говорят, я знаю. Это был риторический вопрос…
— Я слышал, что король Шотландии и Ирландии готов дать за нее в приданное колонию. Или даже две.
— А вот это уже интересно… — кивнул царевич.
— Я слышал, — произнес Меншиков, — что принц Генрих Казимир фон Нассау-Дитц, который претендует на должность штатгальтера Голландии, имеет много дочерей подходящего возраста.
— Похвальное обстоятельство, — без всякого интереса произнес царевич.
— Сейчас в Голландии тяжелая борьба за власть. И если мы поддержим Генриха, то он сможет стать штатгальтером. А его дочери обретут статус равным принцессам крупных владетельных домов.
— Уже лучше, — также безразлично произнес Алексей. — И что нам это даст?
— Флот Леша. Это даст нам флот. — вместо Меншикова произнес Петр.
— Нам?
— Голландская Ост-Индская компании очень заинтересована в сотрудничестве с нами. Очень. — произнес царь. — Я знаю — ты им не доверяешь. И понимаю почему. Но сейчас такие обстоятельства, что…
— Упала норма прибыли и нависла угроза завоевания? — усмехнулся царевич.
— Мы могли бы стать друг для друга весьма полезны.
— Мне бы твою уверенность отец… — тяжело вздохнул Алексей. — Скорее они хотят использовать нас в своих интересах.
— Тебя используешь… — хохотнул Меншиков. — Где сядешь, там и слезешь. Еще и денег заплатишь за провоз.
И присутствующие засмеялись.
Все.
Кроме Алексея.
Парень же нахмурился. Ему все это сильно не нравилось. Впрочем, определенный резон в этой истории действительно имелся. При удачном стечении обстоятельств Голландия могла стать столь же полезным стратегическим союзником для России, что и Персия… Но Голландия. Она пугала. В том числе и потому, что первым образом при упоминании этой страны у него в голове всплывала Зена в латексе, flűggåənk∂€čhiœβøl∫ên и маленькая игрушечная обезьянка. Слишком уж ярким был тот эпизод в фильме…
Самое страшное в войне — понять врага. Понять — значит простить. А мы не имеем на это права… с сотворения мира не имеем.
Светало.
Из-за горизонта стали пробиваться первые лучи солнца, подсветившие серую, предрассветную хмарь. И сквозь обрывки тумана к пляжу сразу же устремились большие шлюпки, груженые солдатами. Одна за одной. Похрустывая льдинками, которые уже были довольно слабы и не выдерживали даже такого напора.
Минута.
Две.
И шлюпки стали утыкаться носом в песок. Каролинеры выпрыгивать на берег. А морячки, что сидели на веслах, почти что сразу погнали их обратно — к кораблям, что накануне вечером бросили якоря тут — недалеко от Гданьска.
Все происходило ловко и быстро.
Но главное — совершенно неожиданно для поляков, которые лишь накануне получили в Варшаве от шведского посла бумаги об объявления войны. Под самый вечер. Чтобы и сна Великого Конти лишить, и не дать ему никак отреагировать. Ну и формальность соблюсти. Ведь сейчас, на следующий день, можно было уже действовать свободно. Война объявлена чин по чину и… ну ладно — не чин по чину, а некрасиво. Однако — формально все чисто. И предъявить королю Швеции за такое никто ничего не сможет.
Уже через час после начала высадки первые шведские отряды стали подходить к городу Владиславово, занимая его. Ведь еще даже и не рассвело, так что на ногах была лишь только всякая прислуга, встающая с первыми петухами.
Это был небольшой, прямо-таки крохотный городок у основания косы Межея-Хельска. Всех укреплений — два форта. Они прикрывали порт, который был воротами Гданьска, ведь именно тут можно было полноценно высадить армию.
В первой волне десанта на Владиславово были задействованы достаточно скромные силы. Два батальона — один выгрузили на песчаную косу, а второй — западнее города. Чтобы сразу навалиться с двух сторон.
Всего два батальона.
Но и их казалось избыточно много для совершенно ничтожных сил защитников. А все потому, что еще зимой Великий Конти стал выгребать из гарнизонов всех более-менее боеспособных бойцов, оставляя там только совсем уж неликвид в лице стариков, больных и увечных…
Послышались первые выстрелы.
Редкие.
Разные. Тут и мушкеты подавали голос, и пистолеты тявкали. Перемежающие криками. Это польские бойцы, в основном ночевавшие в городе, пытались прорвать к фортам. Постоянно натыкаясь на шведов и невольно вступали с ними в неравный бой. Масштаб то события никто из местных еще не понимал, да еще и спросонья. Поэтому небольшие отряды иноземных солдат становились для них сюрпризом… Фатальным сюрпризом, ибо их попросту отстреливали. Как куропаток. Ну а какую еще реакцию мог вызвать у шведов польский солдат, бегущий по улице с оружием?
Один форт проспал нападение.
В него просто зашли.
А вот второй форт — успел отреагировать. Там услышали выстрелы и от греха подальше затворились. Поэтому шведы, сблизившись, открыли огонь из ручных мортирок. Достаточно массивный и губительный. Закидывая малые гранаты даже в артиллерийские бойницы, где замечалось движение. И иногда порождая тем вторичные взрывы… ну и крики… много криков, в основном матерных, так как взрывы даже маленьких гранат в закрытых галереях изрядно били по ушам.
Часть же шведских бойцов, пользуясь полным огневым доминированием, стала забрасывать «кошки» и по веревкам полезла наверх. С тем, чтобы открыть уже ворота и покончить с этой пустой возней.
Короткая заварушка.
Несколько мушкетных выстрелов.
Пара каролинеров упала со стены прямо на своих товарищей. Но… сопротивляться внутри форта особо то и некому было. Просто дежурная смена чуть за два десятка стариков и увечных. Остальные оказались в городе на постое. Откуда так и не сумели прорваться.
Четверть часа.
Ворота отворились.
И каролинеры со шпагами наперевес ринулись внутрь. Завершать начатое. Так что в скорости польский флаг на флагштоке этого форта дрогнул и пополз вниз. Чтобы чуть погода на его месте взвился шведский…
Не прошло и трех часов с начала высадки, как этот небольшой городок оказался взят. И в его порт стали заходить большие торговые корабли, высаживая солдат во множестве. А позже и артиллерию с припасами выгружая.
Шведское вторжение в Речь Посполитую началось…
Никита Демидов отхлебнул чая и приятно поморщился.
Горячий.
В меру.
Ароматный.
Вкусный.
Слегка терпкий…
Он перенял эту моду царевича пить не чистый чай, а всякие сборы на его базе. С фруктами сушеными, ягодами, листиками всякими, корешками. Сам не выдумывал, подсматривал в кофейне московской, где бывал. Специально расспрашивал о составе наиболее понравившихся ему вариантов. И у себя — в Туле — заводил обычай пить их.
— Что кривишься? — спросил он у собеседника.
— Не могу смотреть на тебя. Испоганился. Бесовской напиток пьешь.
— Отчего же бесовской?
— Ваньку то не валяй.
— Ну не сказано о нем в Святом Писании. И что? Там и о клюкве твоей любимой не сказано, и о груздях соленых, которые мы с тобой оба уважаем… да и много еще о чем.
— Это пустое. — отрезал собеседник.
— Отчего же пустое? Как сказано в символе веры? Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого. Так что ли?
— Так, — хмуро кивнул собеседник.
— Творца всего видимого и невидимого. То есть, всего, что ни на есть. И чая, и кофия, и табака, и клюквы, и груздей и прочего иного. Али ты думаешь, что Святое писание… как его… а — анциклопедия? И там все сущее и должно перечислятся? А? О другом там.
— Где же ты набрался этих слов иезуитских?
— Так в чем слова то мои не верны?
— В сути!
— Ой ли? — усмехнулся Демидов. — В сути. Так ты поправь. Сказано — творец всему. Значит всему. Разве не так?
— Оставим это…
— Ну оставим так оставим, — пожал плечами Демидов. — Ты вот отведай. Чай сей недавно сам только познал. С сушеными кусочками персика и айвы. Персик ты знаешь, а айва — это такая штука — вроде нашей груши или яблока. Только другая. Так есть — упасти Господь. Вяжет зело. А вот ежели немного и в отвар — дело славное.
— Ты же знаешь, я сей бесовской напиток не пью.
— Так ты скажи — отчего бесовской то. Молчишь? А коли молчишь, то стало бы меня не уважаешь. Брезгуешь угощением. Так что ли?
— Ты дурь то не говори!
— Тогда отведай. — с нажимом произнес Никита.
Собеседник поморщился.
Встретился с Демидовым взглядом.
Побуравили они друг друга недолго, но гость, увидев решимость нешуточную у Никиты, тяжело вздохнул и потянулся за заварным чайничком.
— Ты на палец заварки наливай в чашку. А потом кипяточку из самовара.
Тот нехотя послушался.
Сделал как просили.
И было потянулся к блюдцу, чтобы в него этот напиток вылить, но Демидов его остановил.
— Так нынче не делают. Обсвинячиться можно. Просто подуй и маленькими глоточками отпивай как я — сразу из чашечки. Вот. Да. Как? Это вкусно? Вкусно? Если скажешь, что нет, то ты будешь моим кровным врагом.
— Это лишнее, — усмехнулся собеседник и нехотя добавил: — Напиток действительно вкусный.
— А теперь немедленно вот это, — указал Никита на одно из лакомств в блюде, — немного. Большой кусок даст слишком сильный вкус, но если взять чуть-чуть…
Собеседник усмехнулся и отведал угощение.
Потом еще отхлебнул чая.
— Ну вот и ты перешел на темную сторону, — фыркнул Демидов от чего его визави чуть этим глотком чая не подавился. — Да шучу я, шучу. Видишь — ничего дурного не произошло. Вкусный напиток. Не более. А ты сколько шума вокруг этого развел? Будто тебя заставляют душу заложить самому Сатане.
— Шуточки у тебя…
— Да я что? Вот Алексей Петрович бывало что-нибудь скажешь, так хоть стой, хоть падай. При крайнем визите, я к нему захожу. Он уставший. Весь в бумагах. Да и я после долгой дороги. Ну он глянул на меня да возьми и скажи: ах, это ты, переходи уже на сторону зла, у нас есть печеньки.
— Что, прости? — захлопал глазами визави.
— Печеньки. — расплылся в улыбке Демидов. — И рукой указывает мне на вазочку. Откушал. Весьма необычные. С изюмом, но их сила в каком-то странном тесте. Изюм же только оттеняет вкус.
— И часто он так шутит?
— Так? Не часто. Но бывает. Он вообще уважает шутки-прибаутки. Хотя сам же от того и страдает иногда.
— С такими остротами сие не удивительно.
— Слышал ли, что Наталья Алексеевна, сестра царева, замуж поначалу не хотела?
— Как не слышать? О том всем было известно. Ведь клинья к ней многие подбивали.
— Вот. После того года, что Софью и многих иных побили, осталось Романовых всего трое — царь, сын его да сестра. Вот он и стал Наталью Алексеевну подбивать уже выйти замуж да детей нарожать. Ну сынок и пошутил тогда, на ушко ей шепнул, как отца смутить. Она и рада. Стала Петру Алексеевичу рассказывать, как негру хочет большую в мужья. Отвадила его тогда. Говорят, царь наш государь после того разговора крепко напился. Думал — она помешалась. Да только ненадолго отступил. И нашел он подход к сестре. Ну и ей стыдно стало за свой поступок.
— Шутничок… — фыркнул собеседник. — Вот уж точно бесенок.
— Ты думай, что говоришь, — резко посерьезнел Демидов.
— Так-то прозвище ему такое дали. Али не слышал? Он даже перед стрельцами не стал от него открещиваться.
— Коли головы лишиться не желаешь — забудь о нем.
— Неужто донесешь?
— Я — нет. Но ты ведь и не только мне ляпнуть такое можешь. А Ляксей Петрович он многоухий. Усвоил ли?
— Усвоил.
— Ну так вот. Слушай далее. С Натальей Алексеевной вышло все ладно. Отшутилась она. Брата смутила негрой. Он и отстал. А потом и не требовалось. Вот царевич и сам решил также.
— А ему зачем?
— Ну а то ты не знаешь? — оскалился сально Никита. — Он то хотел до брака хранить чистоту. Но… настояли. Да и сам слышал — слухи о нем дурные стали распускать. То о том, что он кормилицу свою пользует, то о том, что солдат.
— Голову тому болтуну уже сняли.
— Так ты ведаешь о том?
— Он и ко мне приходил. Подсобить уговаривал. Но в такую грязь я ввязываться не стал. А потом узнал, что исчез он. Словно и не было. Ну и, погодя, людишки его исчезли, через которых он по кабакам шепотки пускал. Тут великого ума не нужно, чтобы понять, чем его болтовня закончилось.
— Вот я и говорю — Алексей Петрович многоухий. Вы там даже промеж себя думайте, что сказывайте.
— Ну так и что? Пошутил Алексей Петрович. И дальше то что было? Неужто тех девок череньких ему под шутку и привезли?
— Ну тык. — оскалился Демидов. — Говорят, он поначалу даже не знал, как к ним подойти. Непривычно ж.
— Ему, я слышал, подсказали. — расплылся в пошлой улыбке собеседник. — Говорят, что все его горничные ныне брюхатые ходят.
— Сам видел. Так и есть.
— Как он только решился. Страшные же как черти.
— Не скажи. Кожа темная. От светло-коричневой, будто сильно загорелой, до почти что черной. Это — отпугивает. Но, ежели привыкнуть, ничего. В остальном ничего особенного. А некоторые ликом так и вообще — красавицы. Даром что худые.
— Худородные что ли?
— Не, просто худые. Мне шепнули, что царевич таких любит. С жира, говорит, одни болезни.
— Блажь все это.
— Блажь. — согласился Демидов. — Хотя, признаюсь, есть в них что-то… гибкие как кошки. Даже я грешным делом иной раз заглядывался.
— На отродье Хама? — фыркнул собеседник с пренебрежением.
— Нету в тебе люблю к людям… нету… Все у тебя плохие. Не по-христиански это.
— А за что их любить то?
— А за что вот так — с грязью мешать? Ты же их даже не видел. Кстати, по-русски уже маленько лопочут. Рассказывают всякое о жизни своей старой. Каждая, как оказалось, не простая. Все дворянки, ежели по-нашему. А парочка так и вообще из семьей, народе наших боярских.
— Брешешь!
— Вот те крест! — перекрестился Демидов. — Сам не поверил. Но царевич пояснил — они не огрубели, особенно руками, только от того, что тяжелым трудом не занимались. И невинность сохранили по той же причине.
— Чудны дела твои, Господи.
— Это я к тебе чего говорю? Помнишь, ты сказывал про слухи — де, царевич, нашего человека не любит, даже баб себе каких-то бесовских взял?
— Помню. Да и сейчас о том поговаривают. Хотя после истории с тем болтуном заупокойным — осторожнее. Голова-то она одна. Если ее снимут даже просто на подержать, а потом обратно приложат — легче не станет.
— Так вот — знай, то не от умысла, а от шутки.
— Я бы на его месте после такой шутки рот на замке держал.
— У всех есть свои недостатки, — улыбнулся Демидов. — Алексей Петрович в тот разговор наш сказал — де, шутка она жизнь продлевает. И не было бы счастья, да несчастье помогло. Девки то ладные, по его вкусу — самое то. Да и родичи у них есть. Через которых он африканскую торговлю вести мыслит. И детишек своих от этих туда поставить.
— Дошутится он… ой дошутится… — покачал головой собеседник, но уже беззлобно, скорее соболезненно.
— Знал бы ты, сколько он трудится, — махнул рукой Никита. — Без шутки — давно бы слег.
— Ты позвал то меня чего? Шутки обсуждать?
— Люди мне твои нужны.
— Вот так просто?
— Просто да не так. Тридцать тысяч пудов[40] в день в Перми ныне льют чугуна. И то ли еще будет. Его едва успевают вывозить. Да еще и шведский покупается. Там поменьше будет, но тоже убедительно.
— И что ты от меня хочешь?
— Сейчас царевич только государевыми полками строит чугунную дорогу от Перми до Москвы. Но их не так много. И других им дел хватает. А чугуна много. И в Перми ныне под открытым небом рельсы складывают. Ибо делают их много больше, чем в дело идет.
— Что ты от меня-то хочешь? — с раздражением спросил собеседник.
— Чтобы твои люди занялись строительством чугунной дороги.
— Алексей Петрович попросил?
— То мой интерес.
— Какой именно дороги?
— Да от Тулы до Москвы и от Тулы к югу — до Иван-озера. А опосля на Белгород и Курск.
— И в чем твой интерес?
— Через Каширские заводы ее положить. Железо мне дешевле и проще возить станет. Да под Москвой ныне торф добывают. Много. А мне топлива надобно — сколько не дай, все уйдет.
— А к Иван-озеру чего тянешься?
— Так чего уж? К Дону товары возить дело славное. Да и оттуда. Я от Алексея Петровича слышал, что там — по нижнему Дону залежи угля каменного. Много. Очень много. А под землями Курскими и Белгородскими руды железной богато. Достать ее не просто. Но… — Никита Демидов причмокнул, — если выйдет — никакой Урал не сравниться. И за тридевять земель ехать не придется.
Собеседник молчал.
Думал.
— Ну так что?
— Наша с того выгода в чем? Сам же сказываешь — чугуна много, да так — что вывозить не успевают.
— Это сейчас. Дай срок — вывезут. Наш царь то с царевичем не днем мыслят и не годом. Если все пойдет так, как идет, то через двадцать лет — и вдесятеро чугуна мало будет. И особливо его передела.
— Али в Перми не справятся?
— Суровые там места. Людей мало и еды. А под Курском да Белгородом — благодать. Еда на полях, руда под ногами, да и уголек — совсем недалече.
— И куда же столько чугуна? Залиться им что ли?
— Товаров делают из него много. И все уходит. И уйдет. Частью у нас тут среди людей. Частью в Персию. А частью и в дальние дали. В ту же Африку. Она же необъятная. Там народа — как несколько десятков держав наших. Да-а-а. Так что спрос есть, ежели цены не задирать. Ну и передел. Его требуется столько, что ух! Слышал ли? Корабли государь из него делать мыслит. Пока — набор лишь. Но и там — десятки, сотни тысяч пудов надобны… Царевич сказал, коль с дорогой той справимся — создаст с нами на паях кумпанство. И подскажет как ту руду добыть. Там ведь хитро надо и без его машин огненных — не совладать. Глубоко копать надо, а там вода. Без них — не откачать.
— Ты ему веришь, — кивнул визави. — А нам то с чего? Мы для него — враги. Сатанисты.
— Не дури, — нахмурился Демидов. — Али мало тебе, что после Рождества собор поместный Аввакума мучеником признал, а Никона анафеме предал?
— Это слова…
— Ни разу я не слышал, чтобы Алексей Петрович слово свое нарушал. Да и не слова это, а дело. Али и правда в тебе бесы сидят?
— За языком то следи! — вскинулся собеседник.
— Так и ты дурь не мели! Он предложение сделал. Нам решать. Я-то обоими руками — за. Но без тебя мне браться не резон. Людей нет. А те, что есть — все при деле с головой. И еще столько же надо. Подумай. Поговори со своими. А ежели кто еще удумает — и тех устроим.
— И где кровью подписываться? — усмехнулся собеседник.
— Я тебе про шутку с негрой не зря сказал, — серьезно произнес Демидов. — Знал к чему сведешь. Ты слишком предсказуем.
— Неужто ты мыслишь, что я дьяволу душу продам?
— Алексей ищет мира. Ты — войны. Причем войны пустой и дурной. Словно одержимый. Я почему у тебя спрашивал про бесовский напиток? Али не понял еще? Потому, что это просто кто дурости в голову твою втемяшил, да теперь — хоть с головой ту дурь снимай. Обманом и ложью тебе дурь вложил. Ибо тот и символ веры отрицает, и лишь к злобе ведет пустой. А кто у нас Отец лжи? Что молчишь? Ты думай… думай… Царевич сделал все, чтобы прекратить раскол. Со всей душой к вам повернулся.
— Ишь! Со всей душой.
— Я не хочу тебя пугать или угрожать. Но ты совершенно не знаешь Алексея Петрович. Плюнь ему в душу и тебе станет очень стыдно, когда ты предстанешь перед Богом.
— Ты серьезно? Да и когда это еще будет! — хохотнул визави.
— Вот сегодня плюнешь, а завтра предстанешь…
Демидов не шутил.
Даже его взгляд как-то изменился. Стал печальным что ли. И каким-то настолько нехорошим, что собеседник осекся и как-то напрягся.
— Все так плохо?
— Хватит. Просто остановитесь. Не доводите до греха. Терпение царевича не безгранично. А уж если его понесет — причуды Петровы вам детскими забавами покажутся…
Царевич шел вдоль шеренги монахов и всматривался в их лица. Спокойные. Решительные. Никто не отводил взгляда, но и явно не демонстрировал вызова. Но главное — в глазах читался ум.
Перед ним стояли не тупые солдафоны.
Отнюдь, нет.
Все они имели некоторое военное прошлое, как ему сообщили. Выправка давала о себе знать. Нормально владеть нормальной боевой шпагой или саблей, без крепкой спины попросту невозможно. Поэтому Алексей уже наловчился выхватывать взглядом тех, кто действительно что-то мог в фехтовании. И тут стояли именно они…
Сотня человек.
Они на глазах Алексея построились четко и слажено, подчиняясь командам кряжистого монаха лет шестидесяти. Такой взгляд, повадки и движения можно было бы ожидать от матерого полевого командира, прошедшего много тяжелых кампаний. Язык жестов прямо вопил об этом. Орал. Отчего в одежде простого мастерового он выглядел весьма карикатурно. Словно лев в слюнявчике.
— Вы будете жить здесь, — начал Алексей на латыни, — в казарме на территории учебно-тренировочного полигона. Ни с кем сторонним в разговоры не вступать. Территорию не покидать. В Москве шпионов — что на собаке блох. А ваше нахождение здесь — тайна. Вопросы?
Тишина.
— К вам будет приставлен вот он, — указал царевич на зама Герасима. — Он знает латынь. Ему поручено обеспечивать вас всем потребным. Если что — к нему, — указал парень на самого главу лейб-кирасиров. — Он немой, но язык жестов знает. И отвечает за вашу подготовку. Вопросы?
— Как мы с ним будем общаться? Мы языка жестов не знаем. — спросил кряжистый священник, стоящий над учебной группой.
— В боевой обстановке не всегда есть возможность говорить, чтобы не выдать себя. Поэтому язык жестов вы будете изучать. Впрочем, если возникнет необходимость — просто обратитесь. Герасим немой, а не глухой. Найдет способ понять и решить вопрос.
Священник кивнул.
— Если все понятно, прошу проследовать в казарму и переодеться. Для всех вы должны выглядеть как один из отрядов лейб-кирасир на учебе. Поэтому внешне вам надлежит им соответствовать.
Алексей сделал отмашку.
И монахи, подчинившись командам их командира, перестроились в колонну по двое. И двинулись к казарме.
Царевич же обернулся к остальной делегации иезуитов. Несколько секунд их рассматривал. А потом обратился к их руководителю:
— Прошу за мной. Остальные подождут в приемной зале.
Через полчаса они уже с удобством расположились в кабинете царевича.
— Почему здесь?
— Здесь сложнее всего нас будет подслушать.
Гость кивнул, принимая ответ.
И достав из-за пазухи небольшое письмо протянул его Алексею.
— Это мои личные рекомендации.
Парень достал перчатки из каучука и маску из него же со стеклами окуляров и угольным воздушным фильтром в жестяной коробочке.
Надел их.
Осторожно принял письмо.
Осмотрел.
Вскрыл ножиком для бумаги. Над подносом. Проверил на наличие чего-то сыпучего. Но на черный поднос ничего не просыпало. После чего он прочитал послание. Держа его на вытянутых руках.
Закончил.
Положил на поднос. Куда ранее он сложил и ножик для бумаги, которым его вскрывал. Туда же бросил перчатки и маску…
— Вы полагаете мы хотели вас отравить? — спросил иезуит, что внимательно наблюдал за этой процедурой.
— Доверяй, но проверяй. — пожал плечами Алексей. — После стольких покушений глупо пренебрегать предосторожностью. А зная, кто наш враг и подавно.
— Раз вы так серьезно к этому вопросу относитесь, мне хотелось бы поговорить с вами откровенно. Насколько это, конечно, возможно между наследником сильный державы и скромным монахом.
— Вы верно шутите. — улыбнулся царевич. — Хотите сказать, что ко мне на переговоры отправили скромного монаха? Да еще с рекомендательным письмом, написанным собственноручно Папой? Я рад вашему визиту, но, не думаю, что эту встречу нужно начинать с лукавства. Генерал ордена вряд ли бы приехал. Он на виду. И его визит вызвал бы массу ненужных вопросов. Учитывая щекотливость момента ко мне должен был прибыть кто-то из фактического руководства ордена, но тот, кто не на виду.
Собеседник мягко улыбнулся, промолчав.
— Разве я ошибся в моих рассуждениях?
— Нет. Но при всем при этом я остаюсь скромным монахом.
— Я не так хорошо знаю латынь, чтобы читать между строк. Если хотите откровенность, то представьтесь.
— Я не могу оглашать свой статус перед непосвященным. Достаточно того, что я действительно вхожу в руководство ордена и наделен самыми широкими полномочиями. Вполне подходящими для того, чтобы вести с вами переговоры.
— До меня доходили слухи, что у иезуитов есть публичный генерал, который на виду, и истинный, который находится в тени. Это как-то связано?
— Слухи? И кто же их распространяет? — излишне холодно поинтересовался визави.
— Откуда мне знать? До меня доходит лишь эхо. — пожал плечами царевич. — Впрочем, это как-то меняет дело?
— Нет.
— Благодарю. В принципе мне этого достаточно. А зачем ордену такая конспирация? В конце концов, если это узнал я, человек со стороны, то это не является значимым секретом. Ну а дальше дело времени, чтобы вычислить персоналии.
— Как я уже ранее произнес, к огромному сожалению, мне нельзя обсуждать такие вещи с непосвященным.
Немного помолчали, изучая друг друга.
— Кофе? Чай? Может быть что-то алкогольное? Могу предложить отличный медицинский спирт.
— Зачем вам все это? Я знаю, что про нас думают на Руси. У вас слово «иезуит» бранное. И в чем-то такая оценка с вашей стороны справедлива. Для вас мы — враги. И вы обратились к нам с предложением помощи. Это странно. В высшей степени странно.
— Не враги, но противники.
— Теперь вы со мной играете в слова.
— Зло есть зло. Большое, маленькое, среднее. Какая разница? Зло трудно измерить. Его границы размыты. И если надо будет выбирать между одним злом и другим, я не буду выбирать вовсе… Красивые слова, не правда ли? Жаль, что в жизни так нельзя.
— Вы считаете нас злом?
— Мне не нравится католичество. Кесарю кесарево. Этот принцип нарушен. Что влечет за собой многие беды.
— Мы разве на богословском диспуте? — повел бровью иезуит.
— Нет. Но вы спрашиваете. Да, для меня католичество — зло. Меньшее, чем протестанты, но зло. А вы — его клинок. Изначально и в основном он не обращен против нас, но… И да, я понимаю, чтобы победить дракона, нужно завести своего собственного. Но сходство вашего ордена с теми, ради кого мы сейчас тут беседуем, невероятно. Чем отличается волк от волкодава? И там, и там — четыре ноги, мощное тело, крепкие зубы. В сумерках порой и не разобрать кто где. Только один режет овец, а второй волков. Но овец резать легче и вкуснее. Соблазн велик. А человек слаб. Не так ли?
— Волки и волкодавы… — медленно произнес, словно пробуя на вкус эти слова, иезуит. — Что схожестью своей, словно братья. Интересно. Но вы все же выбрали нашу сторону. Почему?
— Волков стало много. Слишком много. И я не мог оставаться в стороне. Потому что сначала съедят вас, а потом придут за мной. Или моими наследниками.
— И поэтому ты подсказал Людовику XIV как лучшим образом высадить Джеймса Стюарта? — улыбнулся иезуит.
— Вам это известно? Откуда?
— Слухи. Всего лишь слухи. До нас доходит лишь эхо. — развел руками собеседник.
— Понимаю… — кивнул Алексей. — Тот факт, что вы сюда приехали, говорит о том, что мои подозрения не беспочвенны?
— Это так. Если бы не жадность Филиппа Красивого, орден тамплиеров был бы уничтожен. Выжгли бы как заразу. Но он сломя голову бросился на приманку — на то, что положили перед его носом, из-за чего упустил часть важных людей, казну и самые ценные документы. Ордена тамплиеров давно уже нет. Но есть его наследники. Их круг достаточно узок и практически никогда не превышает полсотни человек. И вы правы — наш орден связан с ними. Отринув соблазны Лукавого шесть человек некогда ушли оттуда, встав на защиту папскому престолу. Вот из них и сформировался наш орден.
— Святой Игнатий?
— Да, но не только он. Впрочем, наши дорожки с ними давно разошлись.
— Так уж и разошлись?
— Ну как сказать… мы вынуждены идти рядом, чтобы противостоять. А дела они начали большие. Да… Переждав бурю, они начали продвигать на самые вершины церкви мужчин, склонных к разврату, желательно противоестественному, к алчности и способных к ярой показной набожности. Это оказалось несложно. Тут подарок или взятка, там помочь в щекотливом деле. И вот уже нужный человек примеряет кардинальскую шапку. Хуже того — он набожен. Напоказ. На деле же… — иезуит махнул рукой. — Курия стала разлагаться на глазах. Это вызвало закономерное раздражение паствы. Чем они и воспользовались, ради чего и старались. Этим несложно было воспользоваться. Даже если бы они просто стояли в стороне — полыхнуло бы. Мне не известно был ли из их рядов тот же Ян Гус, но это и не важно. В таком деле наоборот лучше использовать истово верующего человека, чистого в делах своих перед людьми.
— В темную?
— Да, разумеется. Просто помочь. Дать денег. Свести с нужными людьми… Дальше оно само закрутится. И закрутилось. Тот же Мартин Лютер тоже не был человеком из них. Просто озлобленный продажей индульгенций и лицемерием курии проповедник, которого направили и которому помогли. Исподволь. Как в Эдемском саду. Ведь Лукавый не заставлял Еву есть яблоко с древа познания. Лицемерие, лесть и ложь… они порой бывают очень правдоподобны.
— А эти индульгенции… Святой Престол ведь их давно продавал. Отчего же поначалу на них спокойно реагировали, а потом словно взбесились?
— Так их продавали очень осторожно. А потом очередному Папе захотелось построить блистательный собор, который бы затмил Святую Софию. На это требовались деньги. Много денег. Очень много. Курия же уже в немалой степени разложилась и средства, собираемые через десятину и пожертвования, разворовывались с удивительной наглостью. Вот кто-то Папе и подсказал как найти средства для собора. После чего и началась массовая продажа индульгенций, оголтелая симония[41] и прочие дурные вещи, в том числе и совсем уж открытый разврат все сильнее и сильнее склонявшийся в противоестественные формы. Какое удачное совпадение, да?
— В содомию?
— Да, но не только. Впрочем, я не хочу погружаться в этот вопрос. Мерзко.
— А кто из деятелей реформации точно был из них?
— В основном все те, кто на виду, использовались в темную, чтобы ими не жалко было пожертвовать. Но случались и исключения. Например, Ульрих Цвингли. Он доставал на борьбу со Святым Престолом совершенно невероятные суммы. Играючи. Сто тысяч флоринов? Полмиллиона? Миллион? Больше? Это для него не было проблемой. Вынимал их словно из какого-то чертова сундука и пускал в дело. Через что его и вычислили, а потом и ликвидировали. С тех пор они стали осторожнее.
— Вы плоть от плоти. Знаете, все про их методы. И я не понимаю, почему они до сих пор живы?
— Потому что нам не известно главное — их имена. Кое-кто из их лидеров иногда становится нам известен. Но это не существенно. Потому что они организованы на совершенно ином принципе. У нас строгая иерархия.
— С дублированием управления.
Иезуит улыбнулся, проигнорировав это замечание, и закончил свою фразу:
— А у них — рой.
— Мне показалось, что россыпь маленьких кланов.
— Да, именно так. Только они редко состоят из кровных родственников. Иначе их вычислить было бы слишком легко. Даже по наследству от отца к сыну членство не всегда передается.
— Хм… прямо как мафия…
— Что?
— Мафия — это организованные преступные группировки. Их объединяет, как правило, общность интересов и, частенько, происхождение… землячество.
— Да, да, — покивал иезуит. — Примерно так.
— Эти кланы враждуют между собой?
— А как же? Такова их… хм… волчья природа. За добычу, как правило. Но если можно больно ударить Святой Престол — они объединяют усилия. Ненадолго. Они вообще весьма склочные. Только это нас и спасает.
— Меньше пятидесяти человек разделенные на маленькие кланы. И это на всю Европу. Звучит не реалистично. Мне кажется, что вы недоговариваете.
— А их много не нужно. Их сила — шантаж и деньги. У них на многих влиятельных людей есть своя папочка. Прямо как у вас. — лукаво улыбнулся иезуит. — Через что они вынуждают их сотрудничать и делать то, что нужно им. А, чтобы жертва не пыталась соскочить с крючка, не жадничают, подкидывая ей денег. Кнут и пряник. Это сочетание хорошо действует.
— Отсюда их погоня за высокой нормой прибыли?
— Разумеется. Как угодно, что угодно — лишь бы побольше денег хапнуть. Они на все пойдут ради денег — на любое преступление. Для них деньги — это жизнь, это кровь, это воздух. Потеря денег для них смерти подобна. Часто они загребают жар чужими руками, используя посредников. Они ведь понимают, что делают нередко дурные дела, за которые могут и спросить.
— Как с деятелями реформации?
— Да.
— И почему за столько лет они еще не сумели взять на крючок ваш орден?
— Пытаются. Постоянно пытаются. Хуже того, нам регулярно поступают предложение — вернуться. Превратившись в самый мощный клан с ролью этакого третейского судья. Через что они хотят подчинить финансы Святого Престола.
— Банк Ватикана… — покивал Алексей. Там, еще в прошлой жизни, он узнал, будучи студентом, о том, что эта организация является самым крупным инструментом в мире по отмыванию денег и проведения серых сделок.
— Мы его так не называем.
— Это меняет суть?
— Нет. — улыбнулся иезуит. — Пока мы держимся. Но что будет дальше? Через пятьдесят лет? Через сто? Соблазны велики и Лукавый умеет их подавать.
— И тут появляюсь я.
— И тут появляетесь вы, — снова улыбнулся иезуит. — Откуда вы узнали о замке де Бомануаров?
— Это элементарно.
— Учитель музыки?
— Да. И, признаться, меня это бесит. Мои подчиненные проявили излишнее рвение. И обрушили французскую агентуру в Москве. Это было так глупо, так непрофессионально, впрочем, сделанного не вернуть.
— А он откуда знает?
— Он уже немолодой человек и давно служит Кольберу. Опытный убийца. И ему дважды почти удалось сделать порученное дело, несмотря на все мои меры предосторожности. Специально для его выявления я даже разыграл небольшой спектакль, вынудив его начать нервничать и постараться спешно покинуть Москву. Через что вскрыл и его, и всю французскую сеть. Но в процессе, еще до накрытия сети, произошло самое интересное. Пришел приказ на его ликвидацию. Ее начали готовить. Свои же. Почему? Не хотели платить? Бред. В отношении «верных псов» так не поступают, можно разом утратить лояльность подчиненных. Тогда почему? Я его взял. Разговорил. И узнал причину. Он в свое время участвовал в одной операции и случайно узнал то, чего не следовало про тот замок. Хотя он, правда, и сам толком не знает, что там хранится. Но сопоставить факты и прикинуть что к чему оказалось несложно.
— И почему же человека, который слишком много знал, отправили сюда?
— Вероятно эти обстоятельства еще не прояснились, когда его отправляли. Либо отправлял его человек, не посвященный в подобные дела. Насколько мне известно, приказ о ликвидации отдавал не Кольбер. Он то как раз хотел его вытащить во Францию и после попытки его ликвидации приказал затаиться.
— Допустим. — кивнул иезуит. — Что вы хотите за помощь нам?
— Чтобы волки не пришли в мой дом.
— Само собой. Но любая услуга должна быть оплачена. Мы, как вы выразились, противники, но иногда нам все же придется работать сообща. Вы ведь понимаете?
— Понимаю. Но я не знаю, что у вас просить. Мы ведь противники. Попросишь людей, так там через одного будет ваш агент. Денег? Да они у нас есть. И лишнего нам не надо. Сведений? Так вводить в заблуждение в своих интересах станете. Что ни возьми — все с сюрпризом.
— Так уж и нечего попросить? Неужели у вас нет никаких задач, которые такая организация, как ту, что я представляю, сможет решить?
— Если я попрошу вернуть нам западную Русь, вы ведь не согласитесь? — улыбнулся Алексей. — А если и согласитесь, что чего будут стоить наши договоренности хотя бы через месяц?
— Вы думаете это в наших силах?
— Речь Посполитая наводнена иезуитами, которые ведут серьезную работу по созданию из нее Анти-России. А нам на границе такая головная боль не нужна. И мы ее в любом случае ликвидируем рано или поздно. Несмотря ни на что. Это вопрос нашего выживания.
— И вы хотите, чтобы это случилось как можно раньше?
— И как можно меньшими трудами…
Разговор закончился.
Иезуит удалился. Алексей же еще долго сидел и обдумывал беседу…
— Теории заговоров, конспирологии, рептилоиды… — тихо пробурчал он, подводя некий итог. — А на деле обычные ОПГ. Ну хорошо, не обычные. Но так даже интереснее. Даже религиозный соус, которым они обмазаны, и тот жиденький. Бабло и влияние. Все так банально… Люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… только квартирный вопрос их еще не испортил…
Ярко светило солнце, повисшее в зените.
Отчего в воздухе чувствовалась крайняя духота. Парило. После вчерашнего ливня активно испарялась влага.
Татары медленно ехали вперед, стараясь держаться травы вдоль дороги. Слишком уж недружелюбной выглядела грунтовка. На ее грязи копыта их лошадей регулярно разъезжались. Да и по траве поспешать не было никакой возможности. Очень ух глубоко уходили лошади.
Приходилось идти шагом.
Осторожно.
Постоянно крутя головами и прислушиваясь. Все-таки передовой дозор — это дозор. Можно легко нарваться на неприятеля…
С начала весны турки все-таки решились на активные полевые действия. Их десятитысячный корпус, перезимовал у казаков. И, по весне, получив подкрепление из Крыма, начал наступление. Гетман сумел выставить только восемь тысяч человек. И то — с огромным трудом. После крайне неудачной для Варшавы кампании прошлого года дурных голов поубавилось. Хан — и того меньше, всего шесть тысяч. Так что союзное войско не отличалось каким-то особым могуществом, не дотягивая даже до тридцати тысяч.
На южном направлении у русских имелось около тридцати тысяч пехоты и семь с гаком кавалерии. Во всяком случае — именно такими сведениям в Киеве и располагали на момент начала кампании.
Наступать на превосходящего противника на первый взгляд казалось глупостью. Тем более превосходящего тебя в вооружении и выучке. Но был важный нюанс, который вселял в союзников серьезную надежду. Дело в том, что все эти силы русских были размазаны на широком фронте — от Брянска до Азова.
Собственно, одна пехотная дивизия стояла в Азове, прикрывая этот участок и нависая над Крымом. Из-за чего хан так мало войск и выставил. Свои земли он не мог бросить на произвол судьбы. Вторая дивизия располагалась в Брянске, третья — в Курсе, последние две — в Белгороде. Разумеется, с соответствующими средствами усиления. Каковых полагалось на каждую такую дивизию по артиллерийскому полку, полку улан и два полка карабинеров.
План турок был прост.
Они хотели ударить по Белгороду раньше, чем туда успеют подтянуться войска из Курска и Брянска. Потом вынудить те отойти на север. Развивая этот успех привлечь еще казаков на свою сторону. И с их помощью выйти к Воронежу, перерезая коммуникации Азова и Керчи.
Пока суть да дело… пока Петр развернет войска Северной русской армии на юг Керчь уже падет, лишенная подвоза припасов. Да и Азов, вполне возможно. А та дивизия, что располагалась в устье Дона, вынужденно отступит на север — к Воронежу или за него. Что откроет возможность для широкого вторжения крымских войск с выходом в русские тылы… Их турки планировали использовать также, как обычно и применяли во время войн с Габсбургами. Фронт ведь очень сильно растягивался и, утратив инициативу, Петр будет вынужден пытаться купировать прорывы. Гоняя свих солдат туда-сюда.
Тем временем, по замыслу союзников, должны были оправиться поляки, стремясь если не разбить, то сковать как можно больше русских войск… растаскивая их силы… и стачивая…
Претворяя этот план в жизнь, союзники сорвались с насиженных мест, сразу как смогли. И продвигались вперед самым стремительным образом, упредив объединение сил русских.
Получалось, правда, не очень.
Весна в этом году удалась дождливой. Из-за чего по раскисшим грунтовым дорогам не получалось выдерживать требуемых темпов. Но союзники не переживали. Ведь русские находились в аналогичной ситуации. И главное — упредить их, а уж быстро это произойдет или медленно — не так важно…
Передовой дозор татар минул почти минул небольшой лесок, когда из-за деревьев появились карабинеры. Полсотни. И пошли на сближение.
Преимущество было на их стороне, поэтому татары отвернули. И раз на раз встречала не сулила ничего хорошего. А тут против их трех десятков — пять.
Но, отвернув, они увидели, как с другой стороны леска выехало еще полсотни. Также спокойно. И также направились к ним.
Никаких скачек.
По раскисшей земле это было в высшей мере глупостью. Поэтому это все маневрирование выглядело чем-то вроде морского боя. Медленное такое, вязкое, неспешное.
Татары отвернули на юг. В степь.
Русские карабинеры на сходящихся курсах начали преследование.
И расстояние с каждой минутой сокращалось. Более крупные и сильные кони давали о себе знать.
Минута.
Пять.
Десять.
Пятнадцать.
Раздались первые выстрелы из карабинов.
В основном в пустоту. Куда-то туда. По скученно отходящей группе всадников. Хотя один из дозора все же упал.
Еще несколько минут.
Стрельба усилилась.
Татары отвечали стрелами, но стрелять на ходу назад прицельно — та еще задача. Да еще в ситуации «конного джиппинга[42]», когда мотыляло в седле весьма немилосердно и не так ритмично, как на рысях или галопе. Только самые искусные лучники были способны на такое. Хотя кровь пролить они тоже смогли. Не убив, впрочем, а ранив одного всадника.
Еще пара минут.
И из-за балки появился более крупный отряд всадников. Татар. Сотен пять. Совсем недалеко. Видимо тоже обходил раскисшую после дождя дорогу по степи. Что вынудило карабинеров отвернуть и уже самим уходить.
Вяло.
Медленно.
Как и все в этой грязи…
Такие эпизоды происходили регулярно. От самого пограничья. Поначалу пробовали за ними бросаться в погоню. Но догнать не могли. А если преследование затягивалось, то почти всегда их встречали более крупные силы. Что совсем никуда не годилось…
Поэтому русских не пытались преследовать. Просто пошли следом, стараясь держать на виду. Чтобы не дать им организовать новую засаду.
Прошел час.
Чавкающая под ногами земля медленно проматывалась вперед.
Карабинеры спокойно отходили. Без спешки и суеты.
Татары все также следовали за ними.
Вот русские минули очередной лесок. Небольшой. Скорее и не лесок, а островок вокруг верховья оврага, заросший преимущественно кустарниками, чем деревьями.
Минут через пятнадцать следом мимо стали проходить и татары. Тот самый большой отряд из авангарда — сотен в пять бойцов.
Мгновение.
И кусты на опушке ожили, начав отваливаться в разные стороны. Открывая замаскированную батарею 6-фунтовых пушек. До которых было едва ли шагов триста или около того.
Несколько секунд.
И раздался переливчатый залп. Грохот. Но такой ладный, словно барабанные палочки что отстучали чудовищное.
Это расстояние было предельным для обновленной ближней картечи. Поэтому орудия угостили татар средней.
Мгновение.
И по всадникам словно шквалистым порывом ветра ударило по лесу, что срывал листья с деревьев. Вон как посыпались люди. Да и лошади взбесились. Крупная картечина — это не фунт изюма. Вещь внушительная и убедительная.
Татары замешкались.
Закрутились.
Слишком неожиданным и шоковым оказался этот удар.
Русские карабинеры тем временем развернулись и двинулись на них в контратаку. Опять-таки — шагом. Из-за хлябей иначе никак. Да и из-за этого леска-островка стали аккуратно выходить основные силы их полка.
Тридцать секунд.
И новый залп батареи.
И вновь татары посыпались на землю.
Замешательство прошло. Началось бегство. Паническое. Потому что с двух залпов артиллеристы «ссадили» почти две сотни человек из пяти сотен.
Но куда им бежать-то? По этим говнам.
Да, погоняли лошадей. Стегали их ногайками. Но скорости это сильно много не добавило.
Новый залп.
И еще один.
И еще.
Напоследок, шестым залпом, артиллеристы ударили дрейфгагелями. И каждое их попадание было хорошо видно. Считай маленькое ядро прилетало.
Карабинеры, впрочем, лишь обозначали атаку.
Вступать в долгую погоню за беглецами в их планы не входило. Так что, добив раненых супостатов и собрав трофеи, они начали отход на новую позицию. Как раз вслед за артиллеристами, максимально быстро собравшимися.
Командир полка же удовлетворенно хмыкнул, глядя по учиненное побоище. Артиллерийская засада была отработана на практике замечательно. Вон — только один человек ранен. В остальном размена считай и не произошло…
Алексей чувствовал себя крайне неуютно.
Впервые в этом мире и в этом теле он удалился настолько далеко от столицы. И сам бы не поехал. Ему больше нравилась та жизнь — городская. Бегать же по полям он не любил.
Умел.
В прошлой жизни довелось. Нередко с бойцами забирался в удивительные дебри. Даже в Васюганских болотах побывал, будь они не ладны. Но удовольствия от подобных полевых выездов не испытывал ни там, ни тут. Тем более таких далеких.
Впрочем, выбора у него нет.
Отец уже отбыв в расположение Северной армии отдал прямой письменный приказ — оставить Москву на доверенных лиц и отправиться к Южной армии. Приняв формально над ней командование.
Петр Алексеевич посчитал, что 17 лет — вполне подходящий возраст, чтобы выгулять наследника где-нибудь на поле брани. Чтобы, присутствуя при армии в кампанию, он набирался опыта и авторитета.
Царевич не видел в этом никакого смысла. Но ослушаться прямого приказа отца не решился. Тем более отданного в такой форме, что и как-то внятно оспорить его не получилось бы. Отец далеко. Письма ходят медленно. Пока что-то получится выяснить — уже и осень на носу. А он выходит трус. Ведь иным такой поступок военная аристократия и не окрестит…
Ребячество.
Но такова се ля вя. И Алексей, тяжело вздохнув, отправился на юг — в Белгород. Туда, где заправлял делами Борис Шереметьев и в прошлую кампанию, и в эту. Формально теперь над Южной армией встанет царевич, но по сути мало что изменится…
Алексей вышел на крыльцо и поежился.
Дождь не шел.
Просто сырость. Слякотно. Душно и как-то липко что ли.
Хорошо хоть небо очистилось, распогодилось, и были шансы на то, что солнышко за день-два просушит округу.
Чуть-чуть постоял.
Подышал.
И вернулся обратно в особняк. Скромный в общем-то и довольно тесный. Во всяком случае — после Воробьева дворца.
С ним в расположение штаба армии прибыло шесть конных полков — три колымских и три башкирских. Все выучены и укомплектованы по уланской службе. И даже числятся таковыми.
А со стороны Курска подходила дивизия, что там стояла.
Брянская тоже двигалась, перемещаясь в Курск. Но по замыслу должна была оперировать самостоятельно. А он — Алексей Петрович, основными силами, перейти в наступление и склонить неприятеля к полевой битве…
И грустно, и смешно.
Царевич чувствовал себя здесь явно не в своей тарелке. Алексей Петрович вообще мыслями находился очень далеко отсюда. Там — в своем рабочем кабинете. Тут же, как ему казалось, он просто бесполезен и впустую тратит свое время.
Хотя… во всем этом был свой резон.
Можно было дать той системе, что он за эти годы выстроил, повариться в собственном соку. Деградировать в какой-то степени. Перекосится. Разбалансироваться. С тем, чтобы позже сделать работу над ошибками.
Да, оставлять ее на столько месяцев дела было страшно. Слишком многое было шито белыми нитками и могло попросту развалиться. Но он гнал от себя эти мысли. В конце концов без него как-то жили… Да и отдыхать надо. Считай отец отправил его в отпуск в роли свадебного генерала. На юга. Жаль только удобств тут не было никаких — практически отдых дикарем. Там-то, в Москве, он уже сумел обеспечить себе довольно высокий уровень комфорта. А тут…
Он махнул рукой и пошел пить чай.
Горячий.
По такой погоде — в самый раз…
А где-то там, далеко на юге, персы все ж таки открыли боевые действия против османов. И вторглись в Месопотамию. Да и Евгений Савойский, дожав Венецию, завершал установление контроля над ее землями. Но об этом царевич не знал. Он вообще мало что знал, оказавшись оторванным от налаженных источников информации.
Тишина.
Информационная тишина.
Она давила и оглушала, вгоняя в депрессию.
Конечно, вокруг бурлила жизнь. И Алексей пытался себе найти хоть какое-то адекватное занятие в сложившейся обстановке. То за солдатами наблюдая, то за интендантами, то за местными жителями. Просто глазея, слушая и записывая свои наблюдения в блокнот. Особо никуда не влезая. В таких делах он был совсем неопытен, поэтому соваться со своими советами не спешил.
Иной раз хотелось.
Просто распирало.
Но не спешил.
Сначала надо было понять — как этот хтонический организм живет. Не в казармах и на плацу, а в поле. А то нехитро было и дров наломать и всю кампанию загубить по какой-то глупости. Своей, разумеется…
Алексей убрал зрительную трубу и посмотрел на Шереметьева. Тот хмурился.
— Поляки? — поинтересовался царевич.
— Они самые.
— Откуда они здесь?
— Видимо присоединились в самый последний момент. Мы о них ничего не знали. Да и в авангарде они их не показывали.
— Это и так понятно. Но это не ответ.
— Я не знаю, откуда они взялись. Видимо наши осведомители нам соврали.
— Измена?
— Там черт ногу сломит, — дернув подбородком, ответил граф[43]. — Так сразу и не разберешь — кто за кого.
— Сколько их?
— Несколько тысяч. Точнее отсюда не видно.
— И мы их прозевали.
— Мы и гайдуков прозевали. Вон, посмотри на левом фланге. Видишь? Тысяч пять, не меньше. Варшава, видимо решила поддержать своих союзников. И сделала это очень грамотно.
Царевич раздраженно дернул подбородком.
Разведка в регионе действительно сбоила, хоть и была поставлена широко. О том, что неприятель выступил, узнали раньше, чем тот достиг пограничья. И успели выдвинуть ему навстречу несколько полков карабинеров. Чтобы изматывали его через засады и замедляли. Дав им в усиление батарею 6-фунтовок с дополнительным запасом лошадей, имитируя конную батарею. Весь личный состав перемещался верхом. Да еще и упряжных с запасом имели. Дабы отработать артиллерийскую засаду, которую они во время военно-штабных игр «придумали».
И все шло неплохо.
Но дожди закончились. А Курская дивизия подойти не успела. Так что пришлось действовать имеющимися силами.
В осаде сидеть в Белгороде выглядело провальным шагом.
Отступать тоже не с руки. Во всяком случае разведка доносила о вполне разумных силах неприятеля. Да, превосходящих Белгородскую группировку, но количественно, а не качественно. И от обороны их можно было легко размотать в полевом сражении. Но что-то пошло не так…
Крымский хан, прибыв с подкреплением к гетману, этими контингентами не ограничился. Во всяком случае из Киева вышло около шести тысяч сабель. А тут, несмотря на потери, понесенные в стычках — около десяти. Явно где-то к ним присоединился еще один отряд. И русская разведка, которая с XVI века сидела в Перекопе, его прозевала.
— Видимо прошли через Сиваш. — буркнул Шереметьев.
— Там же грязь непролазная.
— Я думаю, что они могли его форсировать ранней весной. По последнему морозу.
— И мы это прозевали?
— Всякое бывает. Я не удивился бы и использованию плотов. Там местами есть участки не более пары километров. И если загодя туда натащить деревьев и навязать плотов это не выглядело неразрешимой задачей. Тем более, что прошлую кампанию собственно ханство особой активностью не отличалось.
— А какие контингенты у хана кочуют к северу от полуострова?
— Они на зимовку в Крым отходят.
— А ногайцы?
— Черкесы бы предупредили. Уход крупного войска они бы не прозевали. Да и переправа такого войска — задача непростая.
— По последнему льду? А дальше как-то перекантоваться до апреля.
— Ну… может быть… может быть. Но я все же думаю, что они как-то перевели дополнительные силы через Сиваш.
— Ладно. Пусть. А поляки?
— А черт их знает? Могли действительно подойти в последний момент. И наши люди просто не успели предупредить.
— У нас ведь голубиная почта. — повел бровью Алексей.
— Могли со стороны Чернигова подошли и встретились восточнее Киева. Уже на марше. В Чернигове после прошлогоднего пожара голубей нет.
— А что, ляхи о том ведали?
Шереметьев задумался.
Слишком все хитро выглядело и продумано.
Такое грамотное сведение в единый кулак довольно значительных сил. Вон — и казаков вышло не восемь тысяч, а все пятнадцать. И пять тысяч гайдуков. И османы… Вышло то из-под Киева около десяти тысяч, а пришло явно свыше пятнадцати. Не иначе почкованием размножали. Что совокупно давало порядка тридцати пяти тысяч пехоты.
Не лучшей, да. Но все равно — представительно.
Во всяком случае двенадцать тысяч мушкетеров, какими располагал царевич выглядели очень скромно на их фоне. Хорошо хоть еще под Новый год удалось им переслать полукирасы со стальными шлемами. А то совсем бы беда.
Татар подошло около десяти тысяч сабель. Не считая потерь, с которыми там до двенадцати явно доходило. Ну и поляков конных изрядно. От нескольких сотен до тысячи нормальных таких крылатых гусар. Судя по оснащению — явно из коронной хоругви и из отрядов богатых магнатов. Да еще несколько тысяч панцирной конницы — всадников в кольчугах и кольчато-пластинчатых доспехах.
Алексей смотрел на все это и только диву давался.
Речь Посполитая переживала мягко говоря не лучшие времена. И многие из ее всадников, которым полагались доспехи, ими не обладали. Просто в силу того, что поиздержались. А тут — нате на лопате.
Кто-то явно занес денег.
И правильно занес.
Много.
Да и конский состав неплохой.
Жаль только, что общую численность их оценить было сложно. От трех до пяти тысяч или около того.
Войска крымского хана, кстати, тоже выглядели на удивление неплохо снаряженные. Конский состав похуже польского, но кольчуги и бахтерцы почитай на каждом. А кое-где и зерцальные доспехи турецкие виднеются.
Этот кто-то, заносивший денежки в правильные карманы, смог довольно грамотно оценить возможности и тактику русской кавалерии. И ее склонность к ближнему бою. Вот правильные выводы и сделал. И выставил сюда от двенадцати до пятнадцати тысяч всадников в доспехах. Преимущественно посредственных, но в собачьей свалке, коли она начнется, кольчуга будет работать ничуть не хуже кирасы. А то и лучше. А уж бахтерец и подавно. В первую очередь из-за большей площади покрытия.
И это против двух полков улан и четырех — карабинеров, что имелись в качестве усиления у Белгородских дивизий. На круг — три тысячи строевых. На фоне неприятеля — капля в море. Хотя, несмотря на свою малочисленность, они сумели отличиться в пограничных и арьергардных боях.
С пушками, правда, не смог ничего сделать супостат.
Союзное войско осман, гетманцев, крымцев и ляхов практически не имело артиллерии. Десятка два легких полковых «пукалок». И все. Большая их часть имела совсем уж смешной калибр от одного до двух фунтов. Поэтому на ход боя практически никак повлиять не могла. Так — для красоты.
— Осадный обоз у них есть?
— А бес их знает? Наверное, есть. Но тогда мины вести задумали. Ломовых пушек да тяжелых мортир наши люди у них не видели.
— Может быть просто прозевали?
— Ну не могли они прозевать все. А тут такое… на виду… не спрячешь.
— Крылатых гусар и панцирную конницу тоже не спрячешь. Да и крымская кавалерия тоже удвоилась внезапно как-то.
Шереметьев замолчал, пожевав губы.
Русское войско встало примерно в трех километрах западнее крохотной слободы Борисовки. Что сама находилась примерно в паре спокойных дневных переходов к западу от Белгорода.
Они заняли позицию между рекой Ворсклой с прилегающим озером, за которыми сразу начинался достаточно представительный лес, и лесистыми холмами на юге. Весь просвет около чуть за километр. Что позволило тут поставить пехоту в линию по четыре шеренги, выведя в тыл по полку с каждой дивизии — в резерв. А то — мало ли? Ну и перед пехотой вырыли небольшие шанцы — по пояс высотой, с небольшим рвом в паре метром перед ними, откуда землю и брали. Чтобы не мешал стрелять, снижал урон от вражеского огня и сбивал порыв натиска.
В центре находилось еще одно озеро. Но чуть впереди. Оно скрадывало около двухсот метров фронта. Именно там, за ним, соорудив два люнета, в которых и разместилась полевая артиллерия дивизий.
Чисто символическая кавалерия же расположилась в тылу — за пушками. То есть, на виду у неприятеля, прекрасно ее видевшего через озеро.
А те самые шесть полков башкир и калмыков, что привел царевич, поставили в южном лесу. Да так, чтобы они не отсвечивали и не наблюдались неприятелем. Выдвинув к опушке только наблюдателей для принятия приказов…
Наконец началось.
Татарская конница по своему обыкновению пару раз имитировала атаку, выманивая русских всадников. Но те вообще никак не реагировали. Строго говоря вообще никто не реагировал. А приближаться слишком близком к пушкам татары не спешили.
Никто не стрелял.
Никто даже не пошевелился.
Просто татары конной лавой сблизились метров на восемьсот и отворачивали. Оба раза.
В третий раз в атаку пошла пехота, построившись колоннами.
Царевич аж глаза протер.
Линейная тактика же на дворе. А тут — колонны. Но видимо кто-то вдумчиво изучал битву при Нарве. Или низкая выучка имеющейся пехоты просто не позволяла ее применять правильно. В колоннах-то скучено идти проще даже пехотинцам, не имеющим крепкой строевой подготовки. И психологически проще.
И хорошо пошли, грамотно.
Прижавшись к реке и лесу, чтобы быть подальше от пушек.
Эшелонами.
Алексей скосился на Бориса. Тот кивнул.
И два полка улан демонстративно отправились на юг — к лесу. Явно демонстрируя обходной маневр.
Два полка конных копейщиков. Да, на хороших лошадях. Да, в полукирасах и стальных шлемах. Но их тысяча. Всего тысяча. На фоне многократно превосходящей их вражеской конницы — ничтожно мало.
Впрочем, на этот маневр отреагировали.
И пара тысяч панцирной конницы в сопровождении такого же контингента татар также демонстративно устремились на юг — дабы принять гостей. Явно планируя избежать лобовой атаки и, пользуясь численным превосходством, навязать собачью свалку. В которой и изрубить.
Вражеская пехота меж тем приближалась.
Полтора километра.
Километр.
Восемьсот шагов.
Семьсот.
И, наконец, неприятель вошел в зоне поражения дальней картечи 3,5-фунтовых пушек. Почти сразу батареи окутались дымами. Отправляя свои гостинцы в эти жирные цели.
Предельная дистанция.
Большое рассеивание.
Но крупные колонны цель не маленькая. Так что большая часть «осыпи» попадало куда надо. Собирая кровавую жатву.
Еще залп.
Еще.
И вот получилось перейти на среднюю картечь. После залпа которой первые колонны не выдержали и побежали. Но их размен позволил последующим продвинуться дальше — ближе к позициям в полном порядке.
Царевич в отличие от Шереметьева наблюдал за станом неприятеля. В том, что удастся отразить этот натиск — он не сомневался. Но это все было так странно.
Вот и наблюдал, пытаясь разгадать замысел неприятеля. Поэтому он первым увидел, как от группы всадников ставки отделились гонцы.
— Сейчас что-то будет, — буркнул он Борису Петровичу.
Тот тоже устремил взгляд на расположение противника и грязно выругался. Вся масса вражеской конницы приходила в движение.
— За вагенбург! Немедленно за вагенбург! — крикнул царевич.
Опыт сотен, если не тысяч военно-штабных игр просто кричал о подобном решении. Они с Шереметьевым перестраховались. И в полусотне шагов от шанцев поставили обозные повозки. Скрепив их и убрав дуги с тентами. Из-за чего со стороны неприятеля казалось, что таким образом русские прикрывают свои тылы от внезапного обхода.
— И вот те дыры надо закрыть! Скорее!
Шереметьев не возражал.
И начал отдавать приказы.
Главное теперь успеть…
— Уходить надо, — шепнул Шереметьев.
— Мы еще не проиграли.
— Если прорвутся — нам конец.
— Мы еще не проиграли, — с нажимом произнес Алексей.
И с сотней лейб-кирасир личной охраны выдвинулся на южный люнет. Там просвет до леса был больше. Поэтому вероятность прорыва выше.
Артиллерийская прислуга спешно выкатывала свои повозки. Какие могла. Перекатывала ими возможную зону прорыва в люнеты. Чтобы в тыл к пушкарям не прорвались. Туда же устремились и по резервному полку мушкетеров. Остальные пехота же, равно как и карабинеры, отходили за вагенбург, идущий сплошной линией — от реки до леса. Через специально оставленные проходы из развернутых фургонов. Которые за собой они и закрывали, смыкая цепь.
Шереметьев несколько секунд колебался. Но что-то решив для себя направился на левый люнет. Чтобы возглавить оборону уже там. Отходить, бросив царевича он не решился. Царь бы ему это не простил…
Из-за всей этой «движухи» на полторы минуты прекратился артиллерийский огонь. Облегчив движение неприятельской пехоты.
Наконец прозвучал новый залп.
Еще в пехоту, которая почти достигла шанцев.
Дальней картечью. Которая вошла в бок колонны словно лом в свежее говно. С чавкающим звуком. Крупные мини-ядра пробивали по несколько человек за раз. И на такой дистанции летели весьма кучно.
От чего колонна остановилась и заволновалась.
Шоковый урон.
Слишком большой.
Слишком деморализующий.
Еще залп.
Уже в следующую колонну.
Похуже вошло. Но тоже убедительно.
И вот — в зону поражения вошла конница противника.
Залп.
Ближней картечью.
В эту набегающую лаву. Они шли очень широким и глубоким фронтом, занимая собой все пространство от пехоты до люнетов. Так что рассеивание не имело значения. Главное — чем больше поражающих элементов, тем лучше. Чтобы хоть как-то зацепить побольше.
Вон — посыпались.
Еще залп.
Но первые всадники уже форсировали шанцы.
Раздался первый залп с вагенбурга.
Четыре секунды спустя — еще.
Но и они не сумели остановить натиск. Всадники как зайчики форсировали это препятствие. Кто-то ломался ноги лошадям. Кто-то вылетал из седла. Однако основная масса — справлялась.
Пара минут и все пространство между шанцев и повозок оказалось заполнено вражеской конницей. И стрельба…
Много стрельбы.
Со всех сторон.
Каждый из люнетов обороняло по полку мушкетеров. Бившие на пределе своей скорострельности. И не залпами, а по готовности.
С вагенбурга тоже били пулями, но уже залпами.
Неприятель отвечал.
Кто из лука, кто из пистолетов, а у кого и у самого был карабин. Но так получилось, что в центральной части позиции всадники оказались под перекрестным огнем совершенно чудовищной интенсивности. По меркам этого времени. Да и на флангах получалось не сильно лучше.
И задор, вызванный прорывом, стремительно испарялся.
Улетучивался буквально на глазах.
Всадники пытались растащить повозки. Но безрезультатно. Только в одном месте это удалось. Да и то — мушкетеры почти сразу вернули все взад.
И тут подошла вражеская пехота.
Много.
Дойдя до шанцев она их преодолела и ринулась вперед. На вагенбург. Где завязалась ожесточенная рукопашная схватка. На штыках против сабель и шпаг.
Вот тут-то и пригодились полукирасы и шлемы в полный рост.
Выручили.
Ой как выручили.
После боя редкий солдат из первой линии не насчитает на себе с десяток отметин от ударов. Хороших таких. Акцентированных. Которые бы отправили его верно к праотцам.
Тем временем люнеты стреляли.
Пушки перегревались.
Их поливали уксусом. Стремясь отсрочить этот момент. Более тщательно банили. Из-за чего залпы стали происходить реже. Помогало не сильно, однако они продолжались. И на такой дистанции губительность сосредоточенного огня 3,5-дюймовых орудий была поистине чудовищная.
Да, это не 6-дюймовки Керчи. Совсем нет. Но и эти пушки давали прикурить.
Наконец что-то случилось.
Словно хрупнуло.
Или лопнуло.
Так сразу и не разобрать.
Но это почувствовали все. Раз. И неприятель начал спешно отходить.
Побежал, то есть.
Решительно и бесповоротно. Оставляя после себя землю, сплошь усеянную убитыми и раненными…
А там, у южного леса, происходила своя драма.
Два уланских полка прошли по просеке. И, захватив с собой шесть полков калмыков и башкир, вывалил на опушку, проломившись через молодой подлесок, а перед тем пробравшись через, наверное, километровую полосу редкого леса.
Вошла в лес тысяча.
Вышло из него четыре.
И все с пиками.
Их ждали.
Но… как-то растерялись, увидев… Словно в той широко известной юмористической сценке советского кино:
— А где бабуля?
— Я за нее.
Татары, поняв, что дело пахнет не то, чтобы керосином, а совсем уж непотребными субстанциями, развернулись и дали деру. Панцирная конница же, не будь дураками, последовала их примеру.
Это против тысячи они могли отработать через фланговый охват. А тут то… тут совсем другой расклад. И встречаться лоб в лоб с конными копейщиками, без сильного численного превосходства хорошей идеей не выглядело от слова вообще.
Так что эти восемь полков улан, собранных в один кулак, и вылетели на плечах отступающих всадников к ставке объединенного войска. Как раз в тот момент, когда там, на шанцах, произошел перелом боя и неприятель побежал. Но, отбежав на несколько сотен метров, он увидел, что? Правильно. Сражение у ставки, где его командование пыталось прорваться и отступить.
Да, у союзников еще оставались войска.
И если бы не вот этот удар улан, они смогли бы чин по чину отойти.
Если бы…
А так началось бегство.
Всеобщее бегство.
Кто куда.
Ну а кто не мог, бросал оружие и поднимал руки…
Тем более, что вагенбург уже разомкнули и все шесть полков карабинеров самым энергичным образом ринулись вперед. На бегущего неприятеля. Не суля беглецам ничего хорошего…
— Москва-то изменилась… — покачал головой Федор Юрьевич Ромодановский, но как-то с разочарованием что ли, хоть и едва заметным. И отхлебнул чая.
— Да, — покивал Василий Васильевич Голицын, который хоть и считал эту эмоцию, но подчеркнуто проигнорировал. — Еще года два и основные работы завершатся, а бригады освободятся. На их наем уже очереди появляются. Демидов вон — Тулу задумал тоже перестроить.
— Это навряд ли.
— А чего?
— А красивости? — грустно улыбнулся князь-кесарь. — Это сейчас наши родовитые и богатые в спешке строятся. А как все утрясется — самое интересное и начнется. Они ведь друг перед другом выкабениваться станут. Перестраиваться наперегонки. Я слышал уже кто-то мрамор закупает из Италии. Он не успел кораблями проскочить османов до войны. Вот как раз для отделки фасадов. А ты думал? О! Все только начинается.
— Федор Юрьевич, так это мелочи, — отмахнулся Голицын. — Ни землекопы, ни каменщики, ни кровельщики, ни прочие в таком количестве не понадобятся. Останется мал-мало самых рукастых бригад. Вот они и будут этим всем заниматься. А остальные куда пойдут? Вон, государь у нас задумал большой храм в селе Кунцево. Вместо него. А вокруг него разбить парк по типу Версаля. Как раз — высвобождающие бригады и направил туда. Пока. Дальше-то их все равно станут выкупать Демидовы, Строгановы и прочие.
— А зачем он всего этого понастроил?
— Чего этого?
— Мануфактур кирпичных, черепичных и прочего. Вон — аж три цементные мануфактуры завел. Да здоровенные. Куда столько?
— Строить Федор Юрьевич. Строить.
— Так если Москва уже все?
— Ну она, допустим, не все. Какая-то стройка будет продолжаться и дальше. А остальные города? Нам ведь Русь перестраивать надо. И дело доброе и страну развивает невероятно.
— Ладно. Кирпичи куда ни шло. А цемент? Его куда столько? Балки перекрытий делать? Так их не надо в таком количестве. Подменить известь при кладке? Опять — слишком много. На склады же все везут, где и тухнет без дела.
— А ты не ведаешь разве?
— Что?
— Государь с сыном удумали строить корабли из железобетона. Вот, ждут пока Лев Кириллович наладит выпуск арматуры и вязальной проволоки под это дело. Но война, сам знаешь, он все на поковку пушек бросает. Вот и откладывают в сторону.
— Бред какой-то, — покачал головой Ромодановский.
— Что? Почему?
— Корабли из бетона… из камня… где же это видано?
— А ты не видел еще?
— Что? О чем ты?
— А, — махнул рукой Василий Васильевич, — у одной цементной мануфактуры причал такой поставили. Сделали оправку. Заполнили вязаной сеткой арматуры. Залили бетоном. Получился такой бетонный понтон. Его и поставили в качестве причала. На якоря.
— И что?
— Так этот понтон и есть корабль, — улыбнулся Голицын. — Дебаркадер. Вот такие государь с сыном и хотят начать делать во множестве. Несколько видов. А потом буксировать к месту постоянной стоянки. Через что решить вопрос с причалами по рекам. Потом же, как здесь дела пойдут, в Нижнем Тагиле еще одну мануфактуру по выпуску таких дебаркадеров открыть. Уже для Сибири. А то без причалов совсем кисло.
— А… — открыл было рот Ромодановский, но закрыл, не найдя слов.
— А ты что думал? Линейный корабли из бетона лить?
— Ну а что я мог подумать?
— Может с этим что и выйдет, — пожал плечами Голицын. — Но о том даже не думали. Даже для этих дебаркадеров требуется целая прорва цемента и арматуры. Понимаешь? И эти три мануфактуры — просто капля в море.
— Дожил, — покачал головой Федор Юрьевич, — теперь и корабли из камня. А их него баб себе они не думали добывать? Вон — Ляксей черенькими себя окружил. Видать готовиться к бабам-то гранитным?
— А чем тебе камень то не нравиться?
— Нету в нем жизни. Железо… камень… камень… железо… стекло… мне кажется, что я с ума схожу. Словно все вокруг будто бы проклятие какое заразило, и оно умирает.
— А раньше было лучше, пожары за пожарами? — холодно спросил Василий Васильевич. — Вот уж где жизнь. Не правда ли?
— Да умом я понимаю, что дерево — опасно. Что горит легко. Что бед много. Но сердце к камню у меня не лежит. Мертвый он. Поганый какой-то. Если храм — еще куда ни шло. Особое место. А весь город… — Федор Юрьевич покачал головой. — Ты глянь — камни… камни… вокруг одни мертвые камни… Не город, а склеп какой-то.
— Федор Юрьевич, — покачал головой Голицын, — жизнью город наполняют люди.
— Так-то да… он старая Москва она была какая-то живая. Люди то с тех пор не поменялись. А эта… словно статуй какой. Вроде красиво, правильно, но нет естества.
— Тебе что, нравилось по кривым улочкам ездить? Петляющим как пьяный поденщик после получки? — хохотнул Василий Васильевич.
— Нет, но…
— Ты просто бурчишь. Как старик. Старики всегда бурчат.
— Может и бурчу. Да токмо не лежит у меня сердце к новой Москве. Не нашенская она какая-то.
— Так понятное дело. У нас-то городов, застроенных сплошь камнем и не было. Пришлось в Европе учится. Оттого и вид. Хотя такого городского устроения нигде нет. Чай такие крупные города никто никогда не строил разом да по единому плану. Уникальная наша Москва.
— По плану… то да, Алексей у нас мастак чертежи сии да планы сочинять. Да только жизни в них нет. Слишком все по линейке. Так не бывает.
— Вон — Лопухины, слышал, что удумали? Башню себе ставить задумали.
— Чего? Башню? Что за нелепица?
— В Италии есть города, в которых влиятельные семьи обязательно обзаводятся высокими башнями. Чем они выше, тем значится и влияние семьи больше. Вот Лопухины и выкупили целый квартал у реки. И, получив разрешение государя, строят там потихоньку не просто коробку домов с внутренним двором, но и башню, как часть композиции. Большое родовое подворье хотят создать. Жизни, говоришь, нет? Вон — бьет ключом. Творят и вытворяют.
— Вздор какой-то. На кой бес им эта башня? Что за ребячество?
— А хочется. Просто хочется. Вот и подумай — Лопухины свою башню поставят. Дальше что будет? Правильно. Каждый, кто осилит, бросится чудить. Так что помяни мое слово — пройдет лет пятнадцать с завершения перестройки, и это ощущение правильности уйдет. А вот ровные и широкие улицы останутся. И грамотная планировка тоже.
— Ну… не знаю, — покачал головой Ромодановский. — Может быть. Хотя мне не очень верится в то, что Москва оживет.
— Ты словно сам себе голову морочишь.
— А тебе разве все это по душе?
— А почему бы и нет? Я камень люблю. Да и город действительно похорошел. Чего в нем только не появилось! Вон — театр перестраивают по новой. Теперь в большой. Оперу ставят. Консерваторию. Государеву библиотеку и два десятка малых читальных изб. Зоопарк, совмещенный с огромным аптекарским огородом и даже каким-то там океанариумом. Не сильно себе представляю, что это будет собой представлять, но Алексей хочет. И я уверен — сделает. Какой-то циркус строится. Грандиозная вещь! Говорят, что там будут на лошадях всякие ловкости показывать и прочие занятности. А стадион?! Ты видел его? Колоссаль! Мощь! Хотя только фундамент и заложили.
— Фу, — скривился Ромодановский.
— Ты чего опять?
— Стадион — это место, где в былые времена устраивали игрища в честь языческих богов. Капище поганое!
— Государь желает там устраивать состязания по удали молодецкой. И ничего более.
— Государь? — усмехнулся Федор Юрьевич. — В этом деле слишком отчетливо ушки моего воспитанника проступают, не находишь? Да и состязания те — с языческих игрищ списаны.
— Все бухтишь и бухтишь. Хорошее же дело?
— В чем же оно хорошо?
— Да во всем. И людям забава. И государю польза. Сколько людей по всей России будут стараться и готовится. Отчего крепче и лучше станут. Награды для победителей ведь умыслили добрые, ценные. Такие, что за ними и из далеких стран потянутся. А уж наш народ и подавно.
— Ну… — покачал головой недовольный Ромодановский. — А ипподром ему зачем сдался? Да еще такой здоровенный. Скажешь тоже будет через него людей укреплять?
— А чем тебе скачки и состязания колесниц не угодили?
— Бесовское то дело. Страсть возбуждают.
— Брось… — махнул рукой Василий Васильевич. — Москва Третий Рим. Не забыл? Вот государь наш с сыном и стараются соответствовать. Они хотят превратить Москву в мировой центр культуры. Чтобы на нее равнялись. Чтобы ей восхищались. Они даже подумывают над тем, чтобы проводить рыцарские турниры.
— О боже!
— А что такого? Тоже скажешь языческие игрища? — усмехнулся Голицын. — Для всего этого и город должен соответствовать. На севере вот плотины возводят под грандиозные пруды — водохранилища. Акведуки оттуда тянут к Москве, чтобы водой напитать питьевой, чистой. Клоаки прокладывают с полями… как их… а… аэрации, вот! Бани общественные ставят. Одна другой краше. Кстати, мрамор для них, возможно закупают. Я слышал даже, что царевич даже предложил отцу канал прокопать от Волги, чтобы наполнить Москву-реку водой и углубить, дабы летом не мелела, превращаясь в убожество. Ну и ход на Волгу был покороче. И мыслит проводить на обновленной реке какие-то там состязания по гребле. Да… планов — громадье. Еще лет десять — и я бы сильно поспорил где больше Рима — у нас или в Риме.
— Ой ли…
— Ну хорошо, двадцать лет.
— Рим он не в камне, а в душе. Мы столица христианской веры, а не вот это все. Или ты думаешь, что камни делают Рим Римом? Сам же говоришь, что люди наполняют город жизнью.
— Ты с каждым годом все ворчливей и ворчливей становишься, — покачал головой Василий Голицын.
— Не нравится мне все это. Не наше все это. Не наше. Да — дельное у иноземцев брать надобно. И в дело. Погулять не мешает. Но это все? Для чего? А быки? Вот скажи, чего они с быками то какие-то игрища задумали? Как оглашенные, ей Богу!
— С быками пока нет ясности. Государь с сыном и сами не знают — надобно ли у нас устраивать игры с быками. А если делать, то какие.
— Как им вообще такое в голову взбрело? Ну какие быки?
— А почему нет? Вон — Алексей Петрович предложил игру. Человек садиться в загоне на быка верхом. И его выпускают на огороженный участок. Сколько он усидит? Бог весть. Победителем же станет тот, кто усидит дольше. Чего здесь дурного?
— А чего хорошего?
— Стар ты стал совсем Федор Юрьевич… совсем стар… совсем жизни не хочешь, ни себе, ни другим. Думами своими в чулан забился и бурчишь оттуда о пыли и тараканах.
— Может и стар. Чего уж тут отпираться? Мы не молодеем. Но когда Петр Алексеевич за реформы брался, иное видел, иного жаждал.
— А видел ли?
— Что ты хочешь сказать?
— Ты как думал? Кусочек тут, кусочек там. А в остальном по старине?
— Так и думал. Больше скажу — и сейчас подобно мыслю.
— И толку? Какой смысл такие реформы проводить? Вон — Алексей Михайлович их провел. Так как ты и сказал. И что получилось? Прошло полвека, и мы снова в глубокой клоаке, отстав от всех на свете. Почему? Не понимаешь?
— Не так уж и отстав. Но… и почему же?
— Так иноземное сие. Не наше. Чужое. Мы у заморских умников взяли то, что они удумали, и себе стали использовать. Сами же как жили иным, так и живем. Словно в лавку сходили за пирожком с заячьей требухой. Хорошо же? Удобно. Да только мы на месте как стояли, так и стоим. А они дальше шли. И вот — снова здравствуйте — мы у разбитого корыта.
— Так обучить умников надо и все.
— Если бы это было так просто… — покачал головой Голицын. — Никто толком учится и не станет. А если и станет, то куда голову свою пристроит? Зачем им учится, если нам ничего не надо?
— Неужто светлая голова не пригодится?
— А для чего она? Куда? Наши аристократы чего хотят? Чтобы тихо было, тепло и мухи не кусали. Платье, положим, новое и наденут, а в остальном — хотят жить по-старому. Так?
— Ну, положим, не все. Вон сколько пошли мануфактуры ставить.
— А пошли они только от того, что и Петр Алексеевич, и Алексей Петрович им как заноза в заднице. Рады бы сесть, да колется и вытащить занозу эту боязно. Представь, что вот завтра их не стало. Ни государя, ни наследника. Что будет?
— Смута.
— Понятно, что смута. А потом? Как все утрясется. Что, сами будут также бегать, да мануфактуры ставить? Ты веришь в это? Я — нет. Им и того, что есть — за глаза. А все потому, что, сменив платье, они вот тут не поменялись, — постучал Голицын себя по голове. — Оттого и камень, оттого и театр с зоопарком, оттого и академия наук со стадионом. Это все, конечно, баловство. Если по отдельности. А если сообща — оно жизнь меняет. Нас с тобой меняет. И детей наших.
— Мудрено говоришь.
— А простых ответов на сложные вопросы не бывает. Ты подумай на досуге. Подумай. Нам надо самим становиться теми, у кого учатся, кому подражают. А по-старому ежели, такое не выйдет… никак не выйдет. В тишине и покое жизни нет.
— Жили же раньше как-то. — буркнул Ромодановский.
— Вот именно — как-то. У китайцев есть проклятье: чтоб тебе жить в эпоху перемен. А как по мне — именно эпоха перемен и есть жизнь. Ибо перемен нет только в могиле…
Вечерело.
Кафа жила своей жизнью и готовилась ко сну.
Осада Керчи и русские пираты в море, конечно, нервировали лучших людей этого города. Но не сильно. Во всяком случае османский корпус никуда не делся. И у русских явно не хватало сил его отбросить. Пираты же не совались на побережье Крыма. Так что война казалось далекой, безопасной и даже в чем-то выгодной. Все, кто мог пытался на ней заработать…
Солнце совсем уже почти ушло за горизонт.
Небо потемнело.
И в этот самый момент в залив, обогнув восточный мыс, стали входить корабли. Дюжина галер и множество крупных шлюпок — тех самых баркасов, которые продолжали строить в Новгороде.
Спокойно.
Чинно.
Без лишней спешки.
И двинулись всей оравой к порту, где стоял целый торговый флот. Частный. Осаждающий корпус под Керчью требовалось как-то снабжать. Поэтому французы проводили сюда конвои. Сразу кучей. Чтобы защитить от нападения пиратов.
Гостей никто сразу и не заметил. В темноте то. Да и шли они без бортовых огней. Опасно, конечно, но эффект неожиданности был намного важнее. Когда же они проступили как силуэты из темноты, оказалось уже поздно…
Баркасы, убрав паруса, на веслах пошли к стоящим на якорях кораблям. Всей своей массой в чуть за сто вымпелов. И, сближаясь, кидали кошки и спешно лезли на борта, где занимались тем, что во времена викингов называлось — очистить корабль.
Особенно в этом деле помогали тяжелые пистолеты. Которые накоротке очень жестко били картечью. А их у бойцов, идущих на абордаж, хватало. По паре на брата. Крепкие тесаки да тяжелые пистолеты. Эта связка работала страшно. Буквально выметая как «окопная метла» людей, не давая им даже оказать хоть какое-то сопротивление.
Экипажи кораблей, что османских, что французских находились в это время на берегу, за исключением дежурных смен. Так что хода дать они не могли. Да и отпора оказать. Даже на французских линейных кораблях оказалось меньше полусотни человек. И хватало бойцов пары баркасов, чтобы зайти на борт и всех убить. Быстро и решительно. Просто продавить.
Галеры же ринулись к берегу. Но метя чуть в сторону.
И, пристав к пляжу, высадили десант. Тех самых казаков и черкесов, что ранее пиратствовали в Черном море. Которые накопились на берегу ломанулись к ближайшим городским воротам. Закрытым, разумеется.
А вся охрана, что бдела в эту ночь, всматривалась туда — на рейд, где шел лихой и лютый бой. С такой частотой пистолетных выстрелов, что дух захватывало. Иногда бахали пушки. Парочка торговцев горела. В общем — зрелище еще то, полностью приковывая к себе все внимание округи.
Десант же не шумел и огнями себя не выдавал. Он прихватил с галер несколько больших, крепких бочек. Приволокли их к ближайшим воротам. Свалили кучей, вплотную к воротам. Тихо. Стараясь не привлекать внимания. И, подпалив фитиль, дали ходу.
Стражники же многие перешли по стене туда, откуда лучше было видно драку на рейде. Поэтом конкретно эти ворота практически не имели охраны. Активной охраны. Смены, которые должны будут заступить на караул позже или уже свое отстояли, дрыхли. Во всяком случае те, кто не проснулся от звуков выстрелов.
БАБАХ!
Жахнул взрыв.
Просто сложивший надвратную башню, обращая ее в груду кое-как сваленного камня. Старая кладка оказалась не готова к подобным испытаниям. Ворота же сорвало и отбросило до ближайших жилых домов внутри города.
Дым рассеялся.
И над городом раздался громовой рев несколько тысяч мужских глоток. Это казаки с черкесами пошли в атаку, стараясь прорваться через этот завал битого камня. Увешанные оружием с головы до ног. У каждого, как и у абордажников, по паре пистолетов, карабины, клинки…
Лютые, матерые головорезы входили в город, гарнизон которого просто не успевал на это отреагировать. Да и был он небольшим. А чуть погодя, завершив с кораблями, к ним присоединились бойцы пехотных полков дивизии, что стояла под Азовом. Помогая продавливать очаги отчаянного сопротивления, организованного бойцами гарнизона…
Получится ли удержать этот город? Бог весть. Но это и не имело никакого значения. А вот то, что такой удар лишал осаждающий Керчь османский корпус главной базы снабжения — факт. Вынуждая их отступать. Заодно и урок для остального ханства, в подчинение которого этот город по крайнему договору с турками те и передали.
Ну и улов эта операция нес немалый.
Тут и корабли, и торговый город. Да, годы расцвета Кафы давно минули. И работорговля тут если и велась, то вяло. Однако и бедностью этот город не отличался, тем более сейчас, крепко нагревая лапки на обеспечения осадного корпуса…
Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город… Хотя нет, это из другой истории. Впрочем, Москву действительно накрыла ночная мгла. И даже тучи затянули. Крепко так. А потом вообще началась гроза…
Стук в дверь.
Тишина.
Ну как? Дождь льет как из ведра. Изредка громыхает гром. А в остальном тихо.
Снова стук в дверь. Настойчивый. Громкий.
— Иди, глянь, кого там черти принесли, — буркнул хозяин дома на голландском языке.
Слуга кивнул.
И накинув на плечи шерстяной плед, отправился к двери.
Новый стук. Мощный. Аж дверь зашаталась.
— Иду, иду! — крикнул слуга.
Приоткрыл дверь. И попытался вглядеться, прищурившись. С относительно освещенного помещения в этой темноте была видна лишь смутная тень человека.
В этот момент где-то невдалеке ударила молния, осветившая на несколько мгновений лейб-кирасира в полном боевом облачении.
Слуга икнул.
Попытался захлопнуть дверь.
Но гость шагнул вперед. Из-за чего створка ударила по железу. И почти сразу же распахнулась настежь, оттолкнув слугу назад.
Лейб-кирасир проник внутрь здания.
Следом еще один.
И еще.
Еще.
Всего через четверть минуты внутрь здания «втянулось» десятка два эти бойцов. Быстро продвигаясь вперед и беря под свой контроль все пространство. Комнату за комнатой.
— Как это понимать?! — выкрикнул хозяин особняка.
Раздраженно и испуганно. Отступив к окну.
— Что вы себе позволяете?!
Но лейб-кирасиры действовали молча и дебаты не вступали. Они быстро сблизились и скрутили хозяина.
Первый подошел и дозированно толкнул.
Приложив затылком о стенку. Нежно, но достаточно больно.
И сразу же дернул на себя, дабы тот потеряв равновесие и взмахнул руками.
Перехватил за руку, довольно жестко заведя ее бедолаге за спину.
Развернул.
Плюхнул мордой лица на стол.
И захватив вторую руку, вывернул ее также. Превратив в подобие странной птички, сложившей крылья за спиной. После чего второй боец достал наручники и замкнул их на запястьях этого человека.
Такой нехитрый предмет как наручники по заказу царевича уже изготавливали. Малой серией. Практически штучно. Но много и не требовалось.
Раз.
И готово.
После чего задержанного довольно жестко усадили на стул.
— Сколько человек в доме? — спросил мужчина в обычном мундире, вошедший в помещение следом за лейб-кирасирами.
— Кто вы? Что происходит?
Вопрошающий скосился на лейб-кирасира и тот ударил задержанного. Быстро, без замаха, но довольно больно. Отчего тот охнул и скривился.
— Сколько человек в доме? — повторил тот свой вопрос.
— Я и четверо слуг. Двое тут, двое на втором этаже.
Этот мужчина в мундире повернулся в сторону лестницы. Там, у ее основания уже сидело двое слуг, скрученных лейб-кирасирами. На верху шла какая-то возня.
Минута ожидания.
И по лестнице стащили троих.
— Ты соврал? Это глупо. — тихо констатировал мужчина в мундире. — Кто шестой?
— Я не знал, что он остался.
— Кто он?
— Еще один слуга. Выполнял мелкие поручения.
— Пакуйте их и вывозите. — кивнул «мундир». — А ты сейчас нам покажешь тайник с документами.
— Что? Какие документы?!
— Андрей, — произнес старший.
Приблизился еще один мужчина в мундире из темноты с кофром в одной руке и большими кусачками — в другой. Лязгнул ими разок. И кровожадно улыбнувшись прокомментировал:
— За каждый неправильный ответ я буду откусывать у тебя фалангу пальцев. Всего у тебя четыре конечности с дюжиной фаланг. Так что — двенадцать раз можешь соврать или сглупить.
— А потом? — нервно поинтересовался хозяин дома.
— Потом мы перейдем к более интересным методам. В принципе — товарный вид в твоем случае сохранять не обязательно.
— А если будешь сотрудничать, — добавил старший «мундир», — еще поживешь. Поживешь подольше — увидишь побольше.
Помолчали, играя в гляделки.
Недолго. Секунд двадцать.
— Повторяю вопрос. Где тайник с документами?
Тишина.
— Командир, он видимо не верит. — усмехнулся Андрей.
— Откуси ему фалангу с левого мизинца.
— Вот это дело! — расплылся в кровожадной улыбке лейб-кирасир. — Сейчас только, подготовлюсь, чтобы все тут кровью не залило.
Поставил на стол кофр.
Открыл его.
Достал бензиновую горелку. Чуть подкрутил там что-то. Зажег от свечи. Положил на специальный держатель небольшой инструмент для прижигания ран.
— И кляп достань, — а то всю округ своим криком взбаламутит добавил «мундир».
Хозяин дома уставился на огонь бензиновой горелки. Да так и промолчал, имитируя кролика перед удавом, пока «железяка» грелась. Наконец, инструмент для прижигания стал темно-красным, и Андрей произнес, беря в руки кляп:
— Ну что болезный? Начали? Разевай пасть.
— На втором этаже?
— Что на втором этаже?
— Тайник.
— Ну пойдем, покажешь…
Покушения на Алексея очень сильно напрягли российскую аристократию. Они хорошо запомнили и оценили эпидемию олигофрении. Совершенно не желая ее повторения. Что, на контрасте с растущими выгодами, вынуждала аристократию носом рыть в поисках тех, кто покушался на царевича.
О том, что дело сделано они не знали. Об этом ведь не распространялись. Да, Миледи с Герасимом поступили опрометчиво, разом взяв всех ключевых игроков французской сети в Москве. Но они это сделали быстро и в общем-то профессионально. Из-за чего люди просто исчезли. Куда? Как? Зачем? Почему? Никто так и не понял. Да и мало кто знал, чем они занимались, так как вербовкой аристократии они не занимались. Просто собирали сведения. Тихой сапой. Ну и помогали «учителю музыки», решить вопрос с царевичем.
Так или иначе природу их исчезновения правильно, хоть и не сразу, поняли только французы да иезуиты. Да и то — не сразу. Слишком все выглядело странно и несуразно. Для остальных же ничего толком и не случилось. Поэтому аристократы продолжили искать этих злодеев, ну и постукивать друг на друга. Чисто для того, чтобы проявить лояльность от греха подальше.
Заодно сводя старые счеты.
Понятно, без покаяний не обходилось. Иначе бы все выглядело слишком глупо и не натурально. А так — выбирали дело, в котором «стучащий» был опосредовано задействован. И сильно не напроказничал. Каялись, ссылаясь на то, что их, дескать, «бес попутал». Ну и вываливали целую кипу всяких гадостей про конкурента.
Алексей Петрович от такого подхода только умилялся. Собирая материалы и формируя перекрестные досье. Быстро, просто и без особых усилий. Буквально за полгода узнав едва ли не больше о всяких делишках отдельных родов, чем за предыдущие годы.
Но главное и самое ценное заключалось в другом.
А именно в иностранной агентуре, которая сразу всплыла и вскрылась. Практически вся. Во всяком случае ключевые ее игроки.
И вот — в один прекрасный день, а точнее ночь, было принято решение — брать.
Не всех.
Нет.
Только самых интересных персонажей.
Тихо.
Аккуратно.
Как и французов.
А все потому, что где-то пошла утечка и эти агентурные сети заволновались. Начались первые бегства. Некоторые даже успешно. Так что — толку в дальнейшей игре просто не оставалось.
Вот и поехали.
И взяли.
И документы пошли полноводной рекой. Да такие, что Ромодановский, вовлеченный в эту операцию, чуть ли не по потолку бегал, от переполняемых чувств.
Например, выяснилось, что Федор Алексеевич, старший брат государя, все ж таки был отравлен. Во всяком случае отрывочные сведения об этом проскакивали во взятых документов. Но мутно. Без какой-либо ясности и точности.
Да и вообще — дела в Москве творились дивные.
За спиной у правящего дома.
Например, вскрылось участие англичан в подготовке бунта 1698 года из торговой компании, стремясь вернуть свои старые позиции при дворе. В то время как голландцы этому пытались воспрепятствовать, так как и так имели сильное влиянии на царя. И это несмотря на то, что в эти годы и англичанами, и голландцами правил один монарх…
А Лефорт то, Лефорт…
Федор Юрьевич даже напился с горя, получив в руки документы, доказывающие тот факт, что этот человек был агентом влияния при Петре. Который продвигал голландские интересы, нередко в ущерб царю и России. И получал за это немалые проценты. Да и вообще — в доброй половине его «добрых намерений» оказалось двойное дно. В остальной — тройное. Потому что он и на англичан работал, выступая эпизодически как двойной агент.
Да и на прочих нашли немало. Даже на Меншикова и самого Ромодановского. От чего последний едва не преставился с сердечным приступом…
Утро 30 июня 1707 года для Москвы выдалось особым.
Простые обыватели заметили только свежесть после ночной грозы. И ничего больше. А вот аристократы и власть предержащие замерли в тихом ужасе. Прекрасно осознав произошедшее. Равно как и то, что у царевича, а стало быть и царя, на них появилось еще больше всевозможного компромата. И если раньше там имелось на одну-две казни с конфискацией, то теперь… И они просто не знали, как поступить. Некоторые, самые впечатлительные подались в бега. Но остальные замерли, постаравшись стать незаметными тенями…
Время шло.
И их не трогали.
Что без лишних слов дало им понять — прошлые дела — это прошлое. И коли дальше шалить не станут, то и ворошить их никто не будет. И аристократы стали потихоньку возвращаться к жизни и своим делам. Но держа в уме эту деталь…
Такое не забудешь…
Даже Ромодановский. Который, вместо отстранения и ареста продолжил руководить Преображенским приказом. И особым рвением бросился выслужиться. То есть, своими руками давить те региональные ячейки иноземной разведки, которые были хоть как-то связаны с ним и представляли значимую угрозу для державы…
Алексей медленно ехал по Киеву.
Он никогда в своей жизни, что этой, что прошлой не бывал в нем. Даже в советское время. Как-то не сложилось. И сейчас, пользуясь возможностью, осматривал его…
Тот натиск восьми полков улан, поддержанный четырьмя полками карабинеров в битве у слободки Борисовки, поставил жирную точку в битве. Превратив тяжелое поражение в совершенный разгром.
Чудовищный.
Сокрушительный.
Всеобъемлющий.
Никому из командного состава союзного войска уйти не удалось. Да и их свиты, изрядно побитые, удалось захватить в плен. Хотя в целом пленных оказалось немного. Просто в силу характера боя.
Ни артиллерийская канонада, ни стрельба из мушкетов в упор, ни лихая кавалерийская рубка в самом конце этому никак не способствовала. Сдаться в плен оказалось не так-то просто. Разгоряченные боем кавалеристы рубили… рубили… рубили… выполняя свои прямые обязанности по преследованию противника. Так что, когда запал спал, выяснилось, что пленных-то особо и нет.
Люди либо ушли, кто куда, либо оказались убиты.
На круг пленных насчитали чуть за тысячу.
— Ну вы, блин, даете, — только и выдавил из себя Алексей, когда вечером подвели итоги…
Армия привела себя в порядок.
Похоронила убитых. Отправила в Белгород раненых, вместе с трофеями, пленными и силами сопровождения. И двинулась дальше. На Киев.
Борис Петрович Шереметьев отговаривал царевича от этого. Но тот настоял и продавил это решение. Полевая армия неприятеля была разбита. Страшно. В пух и прах. Их лидеры либо мертвы, либо взяты в плен.
Лучше момента для наступления Алексей не видел.
Шереметьев же считал, что требуется наступать осторожно. И поступательно беря города, дабы обеспечить себе тылы. Однако такая медлительность хоть и выглядела разумной, казалось царевичу стратегической ошибкой. В его понимании противник утратил на какое-то время возможность к значимому сопротивлению. Потерял стратегическую инициативу из-за поражения. И этим нужно пользоваться. Просто давить, давить и еще раз давить. Не давая ему опомниться. Тем более, что силы для этого в принципе имелись.
Если же действовать чересчур осторожно, то можно просто потерять темп. И самим эту самую инициативу потерять…
Три дня ругались.
Наконец Шереметьев уступил. И они перешли к активным действиям. Курской и Брянской дивизиями отправили гонцов с новыми приказами. Выделяя им боевые задачи.
Основными же силами двинулись на Киев.
В темпе.
И как раз успели к этому городу через день после того, как его достигла новость о сокрушительном разгроме…
Алексей усмехнулся, вспоминая события тех дней.
Паника…
Ух!
Хоть подошедшим русским войскам предстояло переправляться на правый берег, что само по себе не просто, это мало на что повлияло. Главное — новость о разгроме удачно сочеталась с подошедшей буквально следом армией.
Киев защищать было некому.
Мазепа выгреб всех в поход. А в городе он держал только лояльных после той провокации с объявлением награды за его голову.
Так что чиновники и сотоварищи Мазепы просто и бесхитростно дали деру. Только копыта засверкали. От греха подальше.
А следом и те, кто посчитал свое рыльце в пушку.
Что, в свою очередь, спровоцировало и часть других горожан. Так как слухи, которые в те часы самозарождались в городе и бурно развивались, были один дурнее другого. Поэтому, когда русские войска таки вошли в город, он оказался если и не пустым, то близким к этому.
Алексей то с Шеремеьевым проваландались дня три. Ни одной лодки на левом берегу не было. Все отогнали. Пришлось развлекаться с плотами, готовясь к более-менее массированной переправе. Ведь то, что происходило там — в Киеве, им было неизвестно. И они готовились к попыткам сбить десант.
Но ничего не произошло.
Вообще ничего.
Пехота первой волны высадилась. И к ним даже никто не подошел.
Вторая волна.
Третья.
И лишь к началу высадки четвертой из города подтянулась какая-то робеющая делегация купцов, которая и рассказала, что к чему. Немало всех удивив. Ведь Алексей шел без осадной артиллерии. И это стояние под стенами города могло затянуться.
Но нет…
Обошлось.
А где-то через неделю явилась делегация из Полтавы. Чтобы заверить царевича в верноподданнических настроениях города. Ну и посыпалось. Даже Конотоп, который поначалу собрался сидеть в осаде, и тот решил сдаться.
Да, Речь Посполитая еще не капитулировала. Но конкретно для них ситуация имела очень печальный образ будущего. Даже если никаких активных действий осаждающие их войска предпринимать не станут, все равно, запасы провианта закончатся раньше, чем появится какой-либо деблокирующий корпус. Если он вообще появится…
— Алексей Петрович, — обратился подъехавший гонец.
— А? Что-то случилось? — отвлекся от своих мыслей царевич. — Прокручивающий в голове всю мозаику событий кампании. И пытаясь найти в ней явные ошибки да просчеты, чтобы купировать их поскорей, пока есть возможности.
— Там цезарцы прибыли. Тебя просют.
— Цазарцы? — удивился Алексей. — А чего им надо?
— Говорят — посольство.
— Передай им, что им надобно ехать к моему отцу.
— Но…
— Я как-то неясно выразился?
— Нет… — растерянно произнес гонец.
— Тогда исполняй.
— Так точно!
Впрочем, люди, посланные Габсбургами, никуда сразу не поехали. Попытавшись все ж так переговорить с Алексеем. Но он им с порога заявил — государь в России — Петр Алексеевич и с ним им вопросы решать и надобно. А он их даже обсуждать не будет.
— Зачем ты с ними так? — нахмурился Шереметьев, после очередного захода цезарцев.
— А ты не понимаешь?
— Нет.
— Они с отцом меня хотят рассорить. Это хитрые задницы ко мне прибыли явно пытаться о чем-то договариваться. А потом ему скажут, что со мной через его голову уже обо все сговорено. Дело ли это?
— Так с чего ты решил?
— А чего они сюда приперлись? Мы побеждаем. Им сие надобно остановить, чтобы мы окончательно не растоптали Речь Посполитую. А то ведь не ровен час — всю проглотим и не подавимся. Нужен ли им такой сильный сосед? Сам как думаешь? По-моему, им одной Франции за глаза хватает. Сил нас остановить ни у турок, ни у ляхов ныне нет. Сам Габсбурги в это не полезут. А значит, что? Правильно. Нас нужно затянуть в пустые бесконечные переговоры и постараться рассорить, выигрывая время и сжигая наши ресурсы…
Петр дочитал письмо сына. Положил его на стол. И хмуро уставился куда-то перед собой, обдумывая его слова.
Северная армия в эту кампанию действовала спокойно и почти не сталкивалась с организованным сопротивлением. По какой-то причине значимых сил на северо-восточном театре боевых действий неприятелем задействовано не было. И почти вся возня сводилась к осадам, логистике и борьбе с мелкими отрядами, пытающихся партизанить.
Начали с осады Вильно.
Подошли. Встали лагерем. Одну ночь поработали по ней тяжелыми осадными мортирами. Давая по одному выстрелу раз в десять минут.
И все.
Утром — город был готов на все. Вообще на все. У его жителей появилось ясное и незамутненное понимание последствий. Тут и Нострадамусом быть не нужно, чтобы понять — еще несколько таких ночей и… в общем-то города просто не останется. И не столько из-за разрушительности 10-дюймовых бомб, сколько от пожаров, которые начинались после каждых нескольких взрывов. Да и психологически такие взрывы давили весьма убедительно. Громко. Люди-то к такому оказались совершенно не привычны. Тем более, что и залетали такие «подарки» все больше по самой дорогой застройке…
Дальше пошло еще проще, хоть и нуднее.
По большому счету Северная армия, занимаясь установлением контроля над Великим княжеством Литовским, раздергивала свои силы. Тут гарнизон. Тут патруль. Все-таки линии снабжения требовалось сформировать, да и прекратить вялотекущую партизанщину, подготавливая тылы для будущих кампаний.
Но ей и не мешали.
Все выглядело так, словно ей позволяли сожрать регион, разменивая его на время.
Сам же Петр сидел в Вильно, погруженный в ежедневную рутину. И ждал новостей о действиях Великого Конти. Он знал, что его противник собирает войска. С прошлого года еще. Только куда они делись было не ясно.
И тут пришло письмо сына.
О том, что тот одержал победу царь знал. Хоть и без подробностей. Теперь «подъехали» и они с детальным отчетом. Отчего Петр немало разозлился. Ведь получалось, что там — на юге была расставлена ловушка. И она могла закончиться не только поражением в войне, как мыслил Алексей, но и его гибелью. В сущности, лишь стойкость солдат и чудо позволили его двум дивизиям одержать победу.
Вопросов вообще было очень много.
Например, выяснилось, что по ходу движения курской дивизии просто сгорел мост. Почему? Как? Бог весть. Но очень вовремя. Из-за чего она и не успела в подкрепление Алексею.
Да и увеличение вдвое общей численности армии неприятеля… это ведь значит кто-то врал… кто-то прозевал… но главное — противник четко понимал о том, что в Белгороде активно собираются сведения. И целенаправленно морочил голову.
Кто это делал?
Сын писал, что гетман ссылается на каких-то советников и помощников. Их вроде как прислал Великий Конти. Но откуда он их взял сам? Не ясно. А их захватить не удалось — очень ловко разбежались… Еще и австрийское посольство, которое повело себя крайне странно…
— Ваше величество… — начал было посол Габсбургов, войдя в небольшую комнату, где его принимал царь. Камерно. Предварительно.
Тот жестом его остановил.
— Говори сразу по делу. У меня мало времени.
— Он понимает. — сбившись, выдал посол. — Мой государь сообщать о его примирении в Бурбонами.
— Война в Италии завершилась?
— Да, к счастью для всех нас. — встряхнув головой и беря себя в руки ответил посол.
— И чем же?
— Разделом Венеции. Ее южные владения взяли Бурбоны, северные отошли моему государю.
— Как интересно… — покачал головой Петр. — Бурбоны же защищали Венецию. А тут — бросились делить. Странно.
— Город Венеция был взят. А все остальное без него не могло устоять. Поэтому, южными землями бывшей республики заплатили за признание этого поражения, чтобы прекратить бессмысленную войну. Да и флота у моего государя нет подходящего, чтобы эти южные владения занять. Так что, — развел посол руками.
— И почему вы прибыли к моему сыну? Он мне пишет, что сильно разозлился на вашу попытку проводить с ним переговоры через мою голову. Оттого вас ко мне под охраной и послал.
— Ваше величество, мы просто хотели с ним обсудить вопрос сватовства. Но он с нами даже не стал разговаривать. Вспылил. Разозлился от одного нашего появления. Даже слушать не захотел.
— Не судите его строго. Он чудом избежал смертельной ловушки и сейчас особенно подозрителен.
— Мы все понимаем, — покладисто кивнул посол. — Было видно, что он сильно тревожится и из-за чего крайне раздражен.
— Ну и сватовство. Это действительно сложный вопрос. Алексей очень щепетильно относится к этому вопросу. Да и я, признаться, несколько обескуражен. У Иосифа разве есть подходящие дочери или сестры?
— Его старшая дочь Мария Жозефа хоть и молода, но не сильно. И он хотел бы сговориться об ее обручении с царевичем.
— Насколько она моложе?
— Всего на девять лет. Но она крепка здоровьем. И мы рассчитывали через этот брачный союз укрепить отношения между нашими державами.
— А как же наше предложение по поводу скрепления союза Саксонского дома и Габсбургов?
— У нашего государя есть и вторая дочь — младшая. Ее возраст для этого выглядит вполне подходящим…
Петр улыбнулся.
Его сын не счесть сколько раз предупреждал о пагубности династического брака с Габсбургами или Бурбонами. Считая, что так или иначе они будут пытаться поставить Россию через это если не в подчиненное, то зависимое положение.
И вот — новая попытка.
Задумка Иосифа слишком легко читалась. Во всяком сейчас Петр ее видел предельно отчетливо.
Габсбурги явно хотели поставить во главе Речи Посполитой сына Августа Сильного, обручив его со своей дочерью. Через что восстановить старую унию, только под своим руководством. То есть, поставить и Саксонию, и Речь Посполитую под свой контроль. Да, это им предложил сам Петр… а точнее Алексей через него. Но они, без всякого стеснения, решили сунуться к России с близким подходом… Понятно, несколько иначе. Но сути это не меняло, потому что после того, как Мария Жозефа и Алексей обручатся, влияние Габсбургов в России возрастет чрезвычайно. Через что де факто сформируется военно-политический блок под руководством Вены.
Да, можно попытаться побороться за лидерство или равноправие в этой конфигурации. Но Петр теперь отлично понимал — перебить опыт Габсбургов в таких делах нереально. Не мытьем, так катаньем они добьются своего…
— И что вы дадите в приданное? — после затянувшейся паузы поинтересовался царь. — Не спешите с ответом. Подумайте. Крепко подумайте. Мой сын очень щепетилен в таких делах. Он считает, что дочь Императора должна иметь Императорское приданное, чтобы оно соответствовало ее высокому статусу.
— Мы понимаем, — кивнул посол, на лице которого промелькнула улыбка. Он прекрасно знал, КАК еще совсем недавно русские вступали в войну за испанское наследство. И сколько со всех вокруг они при этом вытянули денег и прочих ресурсов за ради того, чтобы самим принять то или иное решение. Так что слова Петра он воспринял просто и бесхитростно — как объявление аукциона.
Кто больше даст, тот и получит этот приз.
Главное теперь не дать в этом «шоу» принять участие конкурентам. А то без подштанников можно будет остаться. Уж в чем-чем, а в широте русской души посол давно успел убедиться, которой могла составить конкуренцию разве что бездонность их карманов… сколько туда не положи, всегда останется место еще…
— Победа, которую одержал ваш сын, поистине грандиозная, — после небольшой паузы произнес посол, меняя тему разговора. — У него без всякого сомнения талант.
Петр улыбнулся.
Он любил лесть.
— Я уже написал моему государю самое подробное описание сражения. — продолжил посол. — Воспользовавшись тем, что ваш сын, в присущей ему манере, все самым тщательным образом посчитал. И убитых, и раненых, и пленных, и трофеи. Просто удивительная щепетильность! Да и взятые в обозе бумаги, позволили подтвердить ему подсчеты.
— Отрадно это слышать, — благодушно ответил царь. — Я был бы вам благодарен, если бы удалось прояснить вопрос — кто оказался виновником этой битвы.
— Признаться, я вас не вполне понимаю.
— Мой сын попал в хорошо расставленную на него ловушку. Да, добыча оказалась не по зубам охотникам. Нашли на кого силки ставить, — нервно хохотнул Петр. — Но они проявили себя зело опытными в таких делах. И мне очень хотелось бы узнать, кто это там подсуетился.
— Я сделаю все, что в моих силах и постараюсь прояснить этот, — предельно серьезно произнес посол. — Литва занята вашими войсками. Гетманщина тоже. Крымский хан и османская армия выведены из игры. На время, но все же. Варшава лежит перед вами…
— Вы забыли о шведах, которые заняли балтийское побережье Польши и сейчас дожимают Гданьск.
— Вы, безусловно, правы. — поклонился посол. — Война выиграна. Но вы избегаете начинать переговоры с Великим Конти.
— Пока меня все устраивает, — пожал плечами Петр. — Заняв территорию неприятеля я получаю с нее доходы. Что покрывает мои расходы на ведение войны. Зачем мне переговоры? Ему надо — пускай их и начинает. А я посмотрю — что он предложит.
Посол задумался из-за чего повисла пауза. Но он быстро взял себя в руки и перешел к следующему вопросу:
— Вы предлагали моему государю разделить Речь Посполитую.
— Но он пока не спешит, в отличие от шведов, принять мое предложение.
— Война, — развел руками посол.
— Которая закончилась. А он все еще не ввел войска. Вон — даже Дания отправила экспедиционный корпус в Средиземное море, а Мекленбург — на помощь шведам. Да и персы серьезно дерутся. Говорят — одержали победу в битве при Багдаде. Ложка дорога к обеду. Еще немного и ваше участие будет попросту не нужно.
— Французы, как мне известно, не просто так пошли на мир с моим государем. Ходят слухи, что они желают принять участие в этой войне. После инцидента при Кафе Версаль напоминает взбудораженный улей.
— Серьезно? — улыбнулся Петр. — А когда они без объявления войны ее начали их ничего не тревожило?
— Вы считаете, что…
— Да. — перебил его царь. — Я считаю, что Франция вероломно совершила нападение на русский корабль в Черном море. Как изволите это рассматривать? Разве по всем обычаям это не является объявление войны делом?
— Мне кажется, что это все одно сплошное недоразумение.
— На нас напали. Мы ответили. В чем тут недоразумение?
— Вероятно адмирал, посланный к османскому султану, увлекся и забыл о миссии, которую ему поручили.
— А что он вообще дел у Константинополя? — с нажимом спросил Петр. — Может быть мои несколько дивизий тоже заблудятся в предместьях Парижа и сожгут его к чертям собачьим? Случайно. Пошли по грибы под Тулой, а вышли в парке Версаля. Какая незадача…
— Я передам французскому послу в Вене ваши слова. И постараюсь все уладить. Я уверен в Париже не собирались ввязываться в большую войну и все это лишь недоразумение.
Петр равнодушно пожал плечами.
В конце концов не воевать же французы с ним начнут. С таким плечом снабжения, да еще и после тяжелого разгрома под Венецией это выглядело бредом умалишенного. Не в том они положении, чтобы лезть в бутылку.
Да, могут серьезно навредить, перехватывая русские торговые корабли. Но и все. Ничего сверх этого. А вот он может ответить им основательно… в моменте…
На этом прием был закончен.
Видя нарастающее раздражение Петра Алексеевича, посол Австрии решил отложить остальные вопросы на потом. Особенно после слов о какой-то угрозе со стороны Франции, то есть, попытки осторожно надавить. В принципе — хорошая реакция. Но не своевременная, к большой войны Габсбурги не были готовы.
Посол удалился.
Однако, не прошло и получаса, как царя от дел отвлек гонец.
— Что еще?
— Письмо из Москвы.
Петр принял пакет.
Отправил гонца в приемную — ожидать.
Вскрыл послание и вчитался. С каждой минутой все сильнее и сильнее ухмыляясь. Ромодановский писал, что прибыло два посольства: из Голландии и Шотландии.
Привезли портреты невест.
Дары.
И самый решительный настрой. Да настолько, что уже успели устроить потасовку. Пришлось лейб-кирасирам их растаскивать. Сразу как стало известно о громкой победе на юге — так и подрались. Обошлось без смертей, но дюжина легко раненных получилась.
Потом еще разок. Но мягче.
Читая описание этих событий Петр Алексеевич к концу даже посмеялся немного. Федор Юрьевич сумел очень сочно все обрисовать.
Кроме того, по словам князя-кесаря в Ригу прибыли португальские корабли с посольством. И его цели не вполне ясны, хотя он предполагал, что они тоже везут портрет… В общем — он запрашивал инструкций и пытался уговорить царя оставить армию и уже прибыть в Москву, чтобы покончить с этой вакханалией.
Петр отложил письмо и задумался.
Португалия лишь в 1668 году сумела добиться независимости от Испании. Однако выглядело это крайне ненадежно. По сути лишь финансовая помощь англичан помогла им отбиться. Сейчас Туманный Альбион ее оказывать не мог. И стремительно терял связи со своей клиентелой. Испания же напротив — укрепляла свои позиции на глазах. Через утверждение на престоле Бурбона и растущее влияние Франции.
Великий дофин преставился, как Алексей и предсказывал. Внезапно заболел и скоропостижно скончался. В расцвете сил. И сложилась ситуация, при которой Филипп V Испанский мог оспаривать престол Франции после смерти Людовика XIV у своего брата. Претендуя на объединение двух этих корон в единую унию…
Пока на Пиренеях все было тихо.
Ключевое слово — пока.
Однако в Лиссабоне отчетливо понимали — война неизбежна. И, вполне вероятно, она повлечет за собой утрату независимости. Поэтому, они начали искать новых союзников…
Россия далеко.
Это очевидно.
Но о том, какие цели преследовала Шотландия, они прекрасно знали. И углядели в этом свой шанс, судя по всему. Тем более, что у Педру II, недавно почившего правителя Португалии, была дочка — Франсишка Жозефа. Сестра нынешнего короля Жуана V. Да — юная. Но вполне себе ровесница старшей дочери Иосифа I[44], то есть, видимо о планах Габсбургов им тоже было известно.
Получалась очень любопытная ситуация.
Шотландия могла принести России колонию или даже колонии на западном берегу Северной Америки и дружеские порты на севере Атлантики. Голландия могла предложить монументальную помощь своим флотом. Португалия, если все так, как подумал Петр, давала возможность приобрести какие-то колонии где-нибудь и дружеские порты на Пиренейском полуострове. А Габсбурги… сам черт не разберет, что они могли дать. Но поторговаться стоило. Хотя бы из любопытства… Но самому разбираться в этом гадючнике царю не хотелось совершенно. Поэтому, чуть помедлив он сел и стал писать письма.
Одно — Ромодановскому. Обычную отписку. Дескать, держись, готовь попкорн и держись, скоро все будет. Второе — сыну, с приказом оставить Южную армию на Шереметева и отправится в Москву. С тем, чтобы начать переговоры. Возложив на него обязанность найти себе супругу в разумные сроки, не продешевив.
Ну и еще одну записку… Вечером того же дня австрийский посол ее и прочитал.
Не поверил своим глазам.
Еще раз прочитал.
И уронив бумагу на стол, осел на стул. А потом нервно засмеялся. Как он изначально и предположил царь начал аукцион. Только поручил он его проводить своему сыну. Тому самому Алексею, о скопидомном характере которого уже шутки по Европе ходили…
Ахмед III поднес к носу пиалу с чаем. Понюхал ее. Отхлебнул. Чуть-чуть. Посмаковал.
Это был один из чаев, которые подавали в московском кафе.
— Интересный вкус, — произнес новый султан.
Поднесший его слуга глубоко поклонился и, повинуясь жесту, удалился. А султан, сделав еще глоток, медленно осмотрел присутствующих. Очень медленно. Буквально вглядываясь в глаза каждому секунд по двадцать-тридцать и пытаясь отследить какие-то реакции и настроения.
Никакого вызова или какой-то суеты.
Каждый с почтением, демонстративно опускал глаза, чуть склоняя голову…
Ситуация складывалась крайне мрачная. Одно за другим в Константинополь пришли известия о страшных бедах.
Первым прибыл гонец из Крыма, сообщивший о падении Кафы и капитуляции армии, осаждавшей Керчь. Уставшие и сильно деморализованные неудачным штурмом города с просто чудовищными потерями люди просто опустили руки, когда оказались отрезаны от базы снабжения. Тем более, что после захвата французской эскадры ночным абордажем, водить конвои стало едва ли реально из-за русских пиратов.
Следом пришла весточка из Багдада. Южная армия, которая пыталась деблокировать осажденный город, потерпела поражение и была вынужденно спешно отходить к Алеппо. Что там с самим Багдадом — Бог весть, но шансов устоять у него теперь не имелось ни малейших.
И тут же новое известие из Крыма.
Еще страшнее и дурнее, чем старое. Оказалось, что союзная армия была недалеко от Белгорода наголову разгромлена русскими. Имея при том практически трехкратное численное превосходство над ними. Паша, гетман и хан оказались в плену, а глава польского корпуса погиб.
Плохо?
Да хуже некуда! Натуральная катастрофа! Потому что в эти операции отправили все наличные полевые силы европейской части Османской Империи. И теперь она оказалась уязвимая донельзя. Какие-то огрызки гарнизонов что-то могли. Но… вряд ли это имело значение.
Но и это еще не все!
Недели не прошло, как державу поразил еще один удар — мамлюки восстали. И одновременно с этим — новость о высадке датчан на Крите. Да и мальтийские рыцари очень сильно активизировались, из-за чего османские земли западнее Египта оказались натурально отрезаны от метрополии. А слухи… слухи навязчивые и словно бы липкие, ходили по столице о том, что господари северных вассальных земель готовят восстания.
Это оказалось последней каплей.
Мустафу II зарезали.
Кто-то ведь должен был за все это ответить.
Мустафа всячески выступал против вступления Великой Порты в эту войны. Держался до последнего. И уступил только под угрозой «апоплексического удара табакеркой». Но не виновным же из его окружения отвечать за то, что они натворили?
Так брат Мустафы — Ахмед и стал новым султаном.
Да вот беда — играть в старые игры он не стал. И все ж таки не был полностью отрезан от реальной власти, имея и определенное влияние, и вооруженных людей, на которых он мог положиться. Так что все повинные в гибели Мустафы отправились следом. А также их подельники. Резня получилась страшная. Лютая просто. Ахмед действовал настолько быстро, жестко и неожиданно, что его политические противники просто растерялись. Они-то думали, что он будет им благодарен.
Но нет.
Он прекрасно видел, что и как они делали.
Поэтому резал самозабвенно, распространив по столице слухи о том, что на самом деле происходит. Что эти собаки продались французам. А теперь, когда пришла пора отвечать, избавились от честного и справедливого султана, который бы им головы за сделанное снял.
Учитывая тот факт, что из-за грозных и печальных вестей Константинополь гудел как встревоженный улей, а люди нуждались в наказании виновных — зашло это отлично. Кровь она лечит в таких делах. Иной раз лучше всякого лекарства. Тем более, что казармы янычар после недавних событий опустели и встать на защиту слишком уж ушлых политических деятелей оказалось попросту некому.
Сам же Ахмед обратился к так называемой «русской партии». Образованной каких-то несколько лет назад, во главе которой стоял дом Кёпрюлю. Их представитель с 1697 по 1704 год был великим визирем при Мустафе II. И именно он в свое время свое время создал эту партию и попытался обратить поражение в войне с русскими к пользе. Ровно до того момента, как его отравили и в Константинополе произошел тихий такой переворот. Сейчас же ситуация напоминала в чем-то кинофильм «Свадьба в Малиновке»: «Власть переменилась! Скидавай сапоги!» Только оружие оказалось заряженным… То есть, Кёпрюлю и их сторонники заняли все ключевые позиции при полной и всемерной поддержке султана…
— Небо не упало на землю, а воды Дуная не потекли вспять, — тихо произнес Ахмед. — А русские нас разбили. Обещания же наших союзников оказались пусты…
Все молча слушали.
— Французы сулили нам легкую победу и великую славу. Русские предлагали мир и торговлю. Мы поверили французам. И теперь мы окружены врагами. Наши армии разбиты. Наши земли заняты. И даже сами французы теперь стоят в Мореи. В нашей Мореи!
— Но они не завоевывали ее, — тихо произнес один из визирей.
— Это правда, — холодно и жестко произнес султан. — Они получили ее в подарок. И не спешат вернуть их нам. Французский посол даже не стал это обсуждать, сославшись на то, что не уполномочен. Наши союзники, ради которых мы вступили в эту войну, захватили наши земли!
В конце этой фразы голос султана аж дрожал от переполнявшего его раздражения. А потому возражать повторно никто не посмел.
— Последние несколько десятилетий мы терпели поражение за поражением. От всех подряд. Кто-то скажет, что Всевышний отвернулся от нас. Но я скажу — мы просто расслабились. Мы возгордились. И перестали учиться. Через что отстали. Даже Сефевиды, которых полвека назад мы легко били, на считая серьезным противником, ныне громят наши войска без особых усилий.
— Французский посол обещал прислать советников. — тихо произнес великий визирь.
— Какая щедрость… — с нескрываемым, прямо-таки ядовитым сарказмом процедил султан. — Тем более, что во время последней войны французы проиграли почти все битвы. Даже имея численное превосходство. Им некуда девать своих бездельников? Так мы их может пристроить. На рудниках всегда недостаток в рабочих руках.
— Но у кого нам тогда учится? — удивился великий визирь.
— У русских.
— Но мы же воюем с ними!
— Это временно. — отмахнулся султан. — Продолжать эту войну — безумие. Нужно срочно останавливать боевые действия и приводить армию в порядок.
— Зачем русским помогать нам?
— Я недавно получил письмо от царевича с одной просьбой. Сразу скажу — странной до крайности. Но если мы ему найдем возможность помочь, то взамен можно будет попросить потребное нам, о чем он прямо и пишет. Хотя, признаться, я обескуражен тем, что он хочет.
— А что он просит?
— Он хочет, чтобы я, как халиф, ввел такое понятие как Большой ислам[45]. Его идея проста и чудовищна одновременно. Раз мы, мусульмане, признаем Ису, Мусу и прочих пророков христиан, и имеем много общих святынь, то все учения книги есть одна вера — Большой ислам, разделенный на разные течения. Которые, несмотря на различия, суть одно — вера в единого Бога.
— Безумие! — нервно выкрикнул один из правоведов, но развивать тему не стал, заметив, как глянул на него султан.
— Зачем ему это? — спросил один из визирей.
— Если я, как халиф, объявлю о Большом исламе, то переход из ислама в христианства выйдет из-под прямого запрета. Это будет нежелательным, но не грехом. Что позволит ему решить вопрос с династическим браком.
— А он упорен, — усмехнулся великий визирь. — Неужели он влюбился? Я не слышал, чтобы он видел сестру Аббаса ни в живую, ни на картинах.
— Он упорен и находчив, — согласился султан. — Согласитесь — неожиданный ход. Также, в письме, он предположил, будто бы такой подход позволит снизить недовольство христиан, что живут под моей рукой. Ибо выведет их из-под ущемляющих их законов, не вынуждая менять веру. Например, снимет с них джизью.
— Зачем нам помогать одному нашему врагу укрепить дружбу с другим через заключение династического брака? — вкрадчиво поинтересовался великий визирь.
— Да и мусульмане не примут этого. — покачал головой один из богословов.
Почти все остальные присутствующие покивали ему в знак согласия.
— Да. Это совершенно невозможно. — согласился султан. — Но на другой чаше весов лежит перевооружение и переобучение нашей армии русскими. Которые в последних битвах показывали самые впечатляющие результаты. Они били всех в любых условиях. Даже самые прославленные армии Европы. А Сефевиды, которые только начали с ними сотрудничать, уже сумели показать себя и отличиться. К тому же, у нас тоже есть подходящие невесты. И, я думаю, никто не будет возражать, что нам нужен союзник для противостояния усилившейся Австрии. Настоящий союзник, а не эти французы.
— Русские передали уже условия мира?
— Если это можно так сказать, — кивнул султан. — Царевич в своем письме написал, что их устроит признание нами Крыма и Гетманщины неотъемлемой частью России. С проведением границы по Южному Бугу. Право свободного прохода по Черноморским проливам кораблей под их флагом. Благоприятствования в торговле. Принятия у себя тех крымских татар, что тяготятся русского подданства. И передачу Багдада Сефевидам. Как вы видите — их условия очень скромные.
— Может быть они слабы, чтобы просить больше? — осторожно спросил один из визирей.
— Может быть ты возглавишь новую армию для того, чтобы проверить это лично? — усмехнулся султан.
— Продолжение войны не в их интересах. — заметил великий визирь.
— Да. Без всякого сомнения. Но и не в наших. Французы делают все, чтобы прекратить войну русских с поляками. А это значит, что в будущем году они вполне смогут начать большой поход против нас. Чем вы их собираетесь останавливать? В Черном море доминирует их военный флот. Поэтому идя вдоль берега моря, они смогут спокойно снабжать армию. Им даже все силы выдвигать не потребуется. Даже пять-шесть дивизий хватит, чтобы дойти до нашей столицы. А их новые осадные орудия… они решат вопрос с ее захватом в самые сжатые сроки. Тем более, что на юге мы воюем с Сефевидами и восставшим Египтом. И Южная армия весьма вероятно будет разбита в будущей кампании. Если только мы не закрепимся по-ромейски — за крепости предгорий. Правда, в этом случае, мы утратим весь Левант. Да и задействовать Южную армию на севере не сможет. Кроме того, освободились австрийцы. Вы думаете, они будут просто сидеть сложа руки и смотреть на это все? Если мы немедленно не выведем из этой войны русских, то нашу державу просто разорвут в клочья. Да и не только их. Нам нужно как можно скорее замириться со всеми, чтобы набраться силы и провести реформы.
— Но эта просьба…
— Это просто просьба. Он просит невозможного, но и дать может невероятное. — пожал плечами султан…
Миледи стояла в сторонке и наблюдала за своим сыном.
Тот возился с парочкой рабочих возле нового станка — фрезерного. Те ему рассказывали все и показывали. Не стесняясь демонстрировать. А он не унимался. И задавал все новые вопросы. Нередко совершенно необычные…
Алексей Петрович дал парня ей в ученики, чтобы она воспитала себе смену. Но все шло не так, как она хотела. Кирилл просто не имел никакой тяги к тайным операциям, разведке и прочим подобным делам. Да, пока его в них полноценно не втягивали. Просто осторожно приобщали где можно. Но было видно — тяготится.
А вот шахматы и всякие механизмы — увлекали.
И корабли увлекали.
Когда сынок увидел строительство нового большого корабля с железным набором, так прям вспыхнул, словно сноп сушеной соломы. И теперь при каждой возможности старался улизнуть туда — на Московскую верфь. Да и вот такие моменты возни с механизмами его увлекали куда больше, чем ее работа. А уж те три автоматона[46], которые купили по заказу царевича, так и вообще Кирилла лишали сна…
И тут бабахнуло!
Громко.
Гулко.
Раскатисто.
Миледи аж присела. Да и не она одна.
Несколькими секундами спустя она уже выбежала во двор. Откуда увидела дымное облако над макаронной мануфактуре… или фабрики, как ее называл царевич.
Отдала несколько команд.
И уже пять минут спустя ехала в пролетке в сопровождении группы конных лейб-кирасир к месту взрыва…
Это была небольшая фабрика. Крошечная считай. Меньше сотни сотрудников. Совмещенная с мельницей тонкого помола. Вот она-то и взорвалась.
Алексей Миледи в свое время предупреждал по поводу этой возможности. Из-за чего и вынес производство ниже по реке. Подальше от других объектов. Дескать, если мелко помолотую муку поднимет ветром плотным облаком да откуда-то возьмется иска получится объемно-детонирующий взрыв. Очень и очень неприятный.
Ну взрыв и взрыв.
Тогда Арина даже не придала этому никакого особого значения.
Да, она знала, что время от времени случаются трагедии на мельницах. Но редко и не Бог весть какие.
А тут — вон как бабахнуло.
Мельницу развалило. Да и у остальных построек самое мало — крышу сорвало.
Она подъехала ближе.
Остановила пролетку.
Закрыла глаза и устало потерла лицо. Ее ведь предупреждали, а она не углядела. Судя по взрыву муки много разметало.
Скосилась.
На веточке кустика задорно покачивались готовые макароны. Да и под ногами они встречались.
— Му… — ошарашенно произнес Герасим, подцепив одну из них.
— Вижу, — сдерживая растущее раздражение, произнесла Миледи как можно более ровным тоном. — Пошли людей проверить — остались ли живые. Если да — пусть им окажут помощь и в допросную.
— Му-му. — возразил Герасим.
— Думаешь? Да кому эти макароны нужны? Скорее всего обычное головотяпство.
Глава лейб-кирасир пожал плечами. И несколькими жестами отправил своих людей проверять объект…
Миледи потерла лицо и устало откинулась на кресло.
Очередная беда.
На предприятии Демидова случился пожар. Загорелся склад с углем и из-за сильного ветра — пока не прогорел потушить не могли. Из-за чего производство встало минимум на пару недель.
Что это было?
Диверсия?
Быть может. Да только их таких последнее время много случалось. И никакой системы Арина углядеть не могла. То взрыв на макаронной фабрике, то пожар на оружейном комбинате. Про мелкие происшествия и говорить не имело смысла. Практически каждый день приходили доклады о какой-то беде. Вроде бы и мелкой. Но они постоянно нарастали, словно сходящая лавина…
Разгром разведывательных сетей, конечно, не был тотальным. У них вырвали только самую сердцевину и выжгли частично ветви. Многие успели разбежаться. Но в любом случае — какой-то организованной деятельности они вести не могли. В лучшем случае тихонько наблюдать, да и то — максимально не привлекая к себе внимания. Поэтому Миледи не верила в том, что это все — дело рук иностранных разведок.
Оставались раскольники.
В Туле они совершенно точно умудрились отличиться. Но после Собора их агрессивность и ершистость резко пошла на убыль. Большая их часть все больше и больше вовлекалась в дела.
Оставались, правда, отдельные общины, которые не хотели по-человечески все уладить. Но Арина не могла себе и помыслить, что они смогли бы развернуть ТАКОЙ масштаб деятельности. У них просто для подобных шалостей не могло быть ресурсов.
Да, конечно, им могли бы деньги подкидывать. Но кто? Все ведь на виду. Тем более, что большая часть состоятельных людей ударно вкладывались в создание всяких производств. И каких-то значимых свободных средств почти что ни у кого не было…
Постучавшись зашел Герасим.
Сел рядом.
Посмотрел на ее уставшее лицо и покачал головой.
— Му… — решительно произнес он.
— Алексей нам голову оторвет, когда приедет. Кошка в дверь, а мыши в пляс.
— Му-му, — покачал он головой.
— Думаешь, ему будет не до того?
Герасим сально усмехнулся.
— Да брось. — отмахнулась она. — Его этот вопрос с женитьбой тяготит. Он вряд ли станет в него влезать. Да и бабы у него есть. Черненькие правда. Но ему хватает.
Герасим пожал плечами с многозначительным видом.
— Ты то понятно, — фыркнула Миледи. — Еще бы завел и ухом не повел. А он у нас блюдет приличия. Ну что ты лыбишься?
Тот ответил жестами. Довольно неприличными.
— А что делать… молодость… хотя местами я от него не ожидала. Видимо держался, держался ну и дорвался. Да… Зато теперь слухи ходят по Москве — мое почтение. Разом перечеркнул всякие глупости будто он девиц не любит. Да и от желающих в горничные к нему попасть отбоя нет.
Герасим сально улыбнулся.
— Ладно… действительно надо выйти подышать…
И они направились во двор.
Вечерело.
Миледи вдохнула вечерний воздух полной грудью. И замерла…
Где-то невдалеке раздался перезвон женского смеха. Причем голоса… они были ей хорошо знакомы.
— Этого еще не хватало, — раздраженно буркнула она.
Скосилась на Герасима, который многозначительно улыбнулся.
— И давай без шуток! И так тошно…
После чего быстрым шагом направилась на звук смеха.
И верно — за углом Воробьева дворца, в небольшом скверике находились чернокожие «горничные» царевича всем составом. И о чем-то весело щебетали с несколькими лейб-кирасирами да несколькими другими молодыми парнями. В числе которых был и Кирилл. От чего у Миледи аж сердце сжалось.
— Этого еще не хватало, — прошептала она.
И Герасим положил ей на плечо руку, сжав его несильно.
Она скосилась на него и усмехнулась. Тот одним лишь выражением лица и взглядом сумел сказать целую фразу. Которую Арина поняла без пояснений.
Тем временем их заметили. И от этой группы отделилась одна из «горничных», направившись к ним…
Этот импровизированный гарем очень быстро приобрел строгую иерархию. Сам. Ни Миледи, ни Алексей к этому не прикладывал никаких усилий. Просто выделилась одна женщина, которой все остальные подчинились. И с тех пор именно она частенько говорила от их лица, заодно решая их мелкие повседневные споры и ссоры.
Не самая красивая.
Хотя тут все они выглядели так, что хоть сейчас в мрамор. Крашенный. И может быть фигурой не вписывались в образ типичных барочных красавиц, но лица имели очень интересные. Необычные, но приглядевшись эту красоту оценили и окружающие. Отчего среди высшей аристократии даже появилась мода на таких… хм… служанок. Парочке, правда, жены чуть голову не проломили. Но в целом — интерес это не перебило. Впрочем, решить эту генитальную задачу оказалось не так уж и просто. Для царевича голландцы действительно расстарались. Найти среди чернокожего «улова» девиц подобные красоты оказалось весьма непросто…
Так или иначе, но поглазеть на них приходили многие. И кое-кто даже пытался осторожно флиртовать, зная об их перспективах…
— Что здесь происходит? — тихо поинтересовалась Миледи, когда эта старшая «горничная» подошла.
— Перерыв между занятия, — ответила та, обозначив поклон вежливости — чуть кивнув головой. — Девочки выйти сидеть на лавочках.
Миледи выгнула бровь и скосилась в сторону этой импровизированной беседки. Давая понять, что ответ не полный.
— Девочки переживать. — добавила старшая.
— Переживать? Из-за чего?
— К царевич приехать сваты. Много.
— Ах вот оно что… — хотела было уже съязвить Миледи, но Герасим сильнее сжал ее плечо. — И это помогает?
— Помогать. Да.
— А ты? Я не заметила, чтобы ты смеялась. Ты разве не переживаешь?
— Переживать. Сильно. Но я не хотеть уходить.
— Своя семья. Свой муж. Разве тебе этого не хочется?
— Я хотеть остаться. Моя хорошо с царевич.
— И ты не боишься его будущей жены?
— Я не жена царевич.
— Но хочешь ей стать?
— Моя понимать — так не сделать. Моя хорошо с царевич. Просто. Моя хотеть помогать царевич. Как ты. Моя сделать все что скажет.
— Все что скажет?
— Все.
Миледи посмотрела ей в глаза. С вызовом.
Но эта молодая женщина взора не отвела. Только выпрямилась и стойко вынесла эту игру. И это несмотря на то, что прекрасно знала — кто перед ней. Впрочем, ответного вызова взглядом своим она не демонстрировала. Просто твердость и решительность.
— Интересно. — чуть помедлив, произнесла Арина.
— Му. — добавил Герасим.
— Думаешь?
— Му, — пожал он плечами.
Эта негритянка скосилась на главу лейб-кирасиров. И повторила:
— Я сделать все что царевич скажет. Я хотеть служить. Как она.
— Только я ему ребенка не рожала.
— Ты его кормить. Как мать. И ты мать.
— Что? — вскинулась Миледи, в мгновение ока преобразившись, но Герасим, так и не убравший руку с ее плеча, сдержал этот порыв. Негритянка же невольно отступила на шаг назад. Слишком уж сильно на нее пахнуло яростью и смертью.
Помолчали.
С минуту.
Наконец Миледи произнесла:
— Присматривай за ними. Чтобы глупостей не наделали. После занятий зайди ко мне.
— Моя понимать. — кивнула негритянка.
— Ступай.
Та поклонилась и вернулась к компании на лавочке. Расположенной достаточно далеко, чтобы этот разговор там никто не слышал.
— Нет, ну ты видел? — уже уходя обратно во дворец как-то ошалело воскликнула Миледи. — Никакого уважения к старшим. Подметки на ходу рвут.
— Му. — хохотнул Герасим ее приобняв.
По-дружески.
Обычно она не позволяла такой вольности, но сейчас махнула рукой. В конце концов нервное напряжение давало о себе знать.
Эта же негритянка…
Она ее определенно заинтересовала.
Никто из этих молодых темнокожих девушек не относился к простолюдинкам. Во время набегов с побережья иной раз удавалось захватить и людей поинтереснее. Вот они к ним и относились. А вот эта — старшая — вообще при дворе выросла одного из местных правителей. Миледи до встречи с ними и знать не знала, сколько в Африке оказывается государств. И весьма населенных.
И то, что она как-то «спалила», что Кирилл сын Арины, мягко намекнув об этом, говорило о многом. Видимо с детства варилась в «бульоне» интриг и сплетен. Вот и наловчилась многое видеть. Ну и характер явно не на сельских грядках у нее появился. Хотя поначалу Миледи не придала значения тому, что именно она стала старшей «горничной» царевича. Через что старалась побольше времени с ним проводить. И именно она стояла за тем, чтобы девочкам дали кормилиц, чтобы после родов сохранить изящество фигур, которое так нравилось Алексею…
— Опять ты… — грустно и в чем-то раздраженно произнес Людовик XIV, глядя на вошедшего Кольбера.
— Сир, вы посылали за мной.
— Я послушал твоего совета, и мы проиграли войну.
— Я виноват, сир. Но…
— Что, но? — перебил его Людовик XIV.
— Нерешительность хана, гетмана и султана сломали нам все планы.
— Как будто их решительность могла чем-то хорошим закончиться…
— Сир, как я говорил — русские действовали на пределе сил. В первую кампанию они использовали только старые полки, которые отлично себя показали в войне со шведами. Остальные же усердно тренировали. И если бы наши союзники не медлили, то все было удалось.
— Удалось? — усмехнулся король. — А мне вот шепнули на ушко, что в битве при Орше у русских были новые полки.
— Этого никак не может быть. Их номера…
— Номера?! — рявкнул Людовик. — А что скрывалось под номерами?
— Я… я не понимаю вопроса.
— Петр распределил людей из своих старых полков по новым. Так что среди тех, кто сражался при Орше была лишь горстка старых, проверенных вояк. Остальные — новобранцы.
— У русских в армии практически нет новобранцев. В новые полки верстали из старых, что служили еще при отце Петра. Это опытные люди, но не обученные.
— ЗНАЧИТ ИХ ОБУЧИЛИ! — закричал Людовик и кинул в Кольбера кубком. Впрочем, тот легко отступил и тот просвистел мимо.
— Этого никак не может быть. По моим…
— Это есть, — вновь перебил его Людовик. — Франсуа-Луи написал мне все подробности.
— Ему нужно оправдать свое поражение. Насколько мне известно, битва при Орше была проведена совершенно бестолково. Все эти польские и литовские всадники повели себя как стадо баранов. Бросились вперед в полном беспорядке и попали под губительный огонь.
— Оправдать? — холодно переспросил Людовик.
— Шведам, которые после последней войны совершенно лишились армии, он тоже проиграл. И опять же — отличились его генералы. У меня есть самое подробное описание обоих битв. Причем полученное как от польских магнатов, которым можно доверять, так и от наших наблюдателя при указанных армиях. Это противоположные стороны. И они в целом сходятся. Обычная халатность. Как в битве при Азенкуре.
— Ты уверен в этом?
— Я ручаюсь своей головой. Я все перепроверил. Обе битвы — сущая глупость и случайность. Их мог побить кто угодно. Разве что совсем бессильный не справился бы.
— Не боишься?
— Я могу свои слова доказать, сир. Вот, — произнес Кольбер и начал выкладывать королю на стол бумаги. — Это донесения, о которых я говорил. А вот отчеты, которые получили в Вене. А здесь доклад королю Дании. Как вы видите — все сходится.
Король чуть помедлил.
И не хотя кивнул, не читая произнеся:
— Допустим. Но это не доказывает, что в битве при Орше участвовали старые полки.
— Вот донесение в Вену. По нему старые солдаты были отправлены в новые полки инструкторами. И в Вене считают, что перед кампанией они вернулись.
Людовик эту бумажку взял.
Прочитал.
И задумчиво уставился на Кольбера.
— Сир, если бы в прошлую кампанию султан, хан и гетман действовали бы решительно, то они сумели бы разбить Южную армию русских по частям. Легко разбить. Обнулив все их успехи на севере и поставив на грань поражения.
— Почему же они медлили?
— Интриги.
— Габсбурги?
— Вполне вероятно, но точных сведений у меня нет. Не удивлюсь, если там сумели отличиться и Габсбурги, и персы, и сами русские. Их успех с разгромом наших агентов в Москве выглядит очень впечатляющим. Да и остальных они не пощадили. Насколько я знаю сейчас ни у кого из европейских монархов нет в их столице своего значимого представительства. А те, кто остался очевидно под их контролем.
— Как наш учитель музыки?
— Вероятно. Я и мои люди прикладываем все возможности к тому, чтобы его выкрасть. Но это очень непросто. Он не покидает дворца царевича. И, видимо, заподозрив что-то не идет со связными на контакт. После провалившейся попытки похищения.
— Может быть он и сдал?
— А остальных? У тех же Габсбургов в Москве сейчас с агентурой все плохо. И они охотно покупают у нас те немногие сведения, которыми мы располагаем.
— Полагаешь, что это они сами?
— Это может звучать странно, но мы заметили странную активность Ватикана…
— Папа? — удивился Людовик XIV.
— Да. Мы смогли отследить посещение России его людьми. Тайно. Зачем и почему — не могу сказать. И это наводит меня на нехорошие мысли.
— Рим… интересно. — кивнул король. — Это многое бы объяснил.
— Да, сир. Но не объясняет православие. Они обычно везде где могут пытаются насадить католичество. А тут — тихо. Что? Зачем? Почему?
— Сам как думаешь?
— Боюсь даже гадать. В этом деле замешаны иезуиты. А значит может быть все что угодно. Хотя кое-какие подозрения есть. Не так давно в Москве прогремел взрыв. Взлетела на воздух небольшая мастерская макарон.
— Что, прости?!
— Макарон.
— А такое бывает?
— Принц любит тайные дела. До меня доходили слухи, что он изобрел какое-то новое взрывчатое вещество. Взамен пороха. Для начинки гранат и бомб, чтобы сделать их более разрушительными. Возможно под прикрытием выделки макарон там его и производили.
— А… — хотел что-то сказать Людовик, но лишь открыл рот и потом молча его захлопнул.
— Слухов много. Новый сильный порох. Всепогодные мушкетные замки. Мне кажется, что Ватикан с этим как-то связан.
— Узнай.
— Это будет очень непросто…
— УЗНАЙ! — рявкнул Людовик вскакивая. Схватился за сердце. И осел обратно в кресло. — Это нужно узнать. Любой ценой. Понимаешь? Любой…
Алексей прибыл в Москву, опередив отца всего на пару недель. Но к возвращению того уже, в целом, «разрулил» ситуацию с посольствами. В своем фирменном ключе. То есть, приехал и… поставил всех на деньги.
Ну а как иначе?
Поручение отца конечно важно, но тот не требовал принять решение сейчас же. А «в разумные сроки» — понятие растяжимое. Поэтому Леша провел с каждым послом, кроме публичного приема еще и приватные переговоры. Во время которых и постарался донести «сложность ситуации». И что он, как честный человек, уже без памяти влюблен в их кандидатку. Но обстоятельства… они неумолимы. Равно как и политические выгоды. А он сам тут лишь витрина, решение на самом деле принимать будет отец, как правитель державы. Так что, если они хотят снять ту или иную кандидатку с этого конкурса невест, нужно заплатить, чтобы он все уладил. Дело то сложное…
Да, никто из послов и не думал, что эта поездка будет простой. Все прекрасно понимали — русские захотят денег. Они в этом плане в последние годы переплюнули даже знаменитых некогда швейцарских наемников. За любое политическое телодвижение хотели много денег. А тут — целый брак. Так что все собирались раскошелиться.
Но чтобы так?!
И чтобы столько?!
Растерялись даже послы Габсбургов, которые тоже успели добраться до Москвы.
Впрочем — игра заинтересовала всех без исключения. И послы стали спешно строчить письма в свои столицы, рассказывая об этом первом… хм… отборочном этапе конкурса невест. Хуже того — Алексей не стал делать из этого своего предложения великую тайну. Так что в Париже узнали о новой игре всего на несколько дней позже Вены.
Ну а что? Французы не люди, что ли? Почему он должен им отказывать в праве ему заплатить? Например, за то, чтобы снять с гонки невест девицу из Габсбургов?.. Нету денег? А что есть? А если найду?..
Царевич еще в прошлой жизни считал, что бесплатное люди не ценят. И даже как-то в шутку предлагал достаточно влиятельным людям усовершенствовать избирательную систему. Чтобы человек в день выборов голосовал не галочкой в бюллетени, а рублем. Понравился какой кандидат? Дал за него десять рублей. Очень понравился? Сто. А никто не понравился, так развернулся и ушел. И по тому, кто сколько собрал таких пожертвований и определять победителей.
Там тогда посмеялись, но не более.
Тут же Алексей нашел полное понимание в лице отца. Который, когда узнал, что сын затеял, смеялся до слез.
Послам же было не до смеха…
А война меж тем закончилась.
Петр в Вильно заключил мир с Речью Посполитой, а русский посол — в Константинополе.
Речь Посполитая обязалась до лета будущего года начать новые выборы монарха. Какого — не так важно. Главное — нового. Так что года на полтора-два она точно выпадала из игры, что на фоне недавних поражений грозило очень серьезными потрясениями.
Гетманщину с Крымом и в Варшаве, и в Константинополе признавали неотъемлемой частью России. И не как автономий, а в любой форме. Обязуясь принять с этих земель и разместить у себя всех недовольных.
К России отходили Полоцкое, Витебское и Мстиславское воеводства. К Швеции Мальборское и Поморское с переуступкой Мекленбургу шведской Померании за помощь в войне. К Дании — Крит. К Ирану — Багдад с большей частью Месопотамии.
Ну и так — по мелочи.
Оставалось этот договор согласовать с Исфаханом, но, как заметил посол Сефевидов — никаких неожиданностей не будет. Он Аббаса вполне устроит.
И все.
Красиво?
Алексей был доволен. Как и Петр.
Да, не Бог весь что. И в той же Москве даже раздавались отдельные возгласы по поводу продолжения войны. Что, дескать, слишком мало Россия получает. Но открыто высказать что-то ни царю, ни царевичу никто не решился. И ворчали в общем-то не сильно. В конце концов влезать в затяжную войну, как некогда Алексей Михайлович, с весьма мутными перспектива действительно удовольствия мало…
Царевич же возвращался к делам. Простым, обычным и насквозь повседневным.
А их хватало.
Они навалились на Алексея словно… тут даже и слов не подобрать. Во всяком случае приличного. Впрочем, все эти аварии на производствах его ничуть не удивили и даже не разозлили. Он их ожидал. Острая нехватка рабочих рук, в особенности квалифицированных, вынуждала многих заводчиков выжимать все соки из работников. Ну вот и аукнулось. Иначе и не могло бы быть. Люди то не роботы. Под такими нагрузками и то чудо, что столько продержались.
И то ли еще будет.
Так что Алексею предстояло совершить очередной подвиг Геракакла — очистить те самые конюшни, им самим и построенные в спешке. То есть ввести адекватное трудовое законодательство. Нормально ввести. Не на бумаге.
Вою будет…
Но иначе никак. Тем более, что в новом году должны были начать прибывать бригады работников, набранные церковью по старым православным епархиям юга, и выставленные персами. А это от сорока до пятидесяти тысяч человек. Может и больше — пока не ясно. И масса самых неожиданных проблем…
Дела… дела… дела…
Сразу же после возращения у наследника голова кругом пошла от всей это свистопляски, от которой он успел уже отвыкнуть во время кампании. Там-то было тихо. И большую часть времени он был вынужден занимать себя уже хоть чем-то. А тут… старые добрые авралы и критические пиковые перегрузки…
— Да… в походе было лучше… — тихо произнес Алексей, отмокая в небольшом теплом бассейне, после завершения очередного безумного рабочего дня.
— Ты там по мне совсем не скучать? — томным и чуть наигранно обиженным голосом, произнесла одна из «горничных», входя обнаженной в бассейн к царевичу.
— Скучать… конечно скучать… — смешливо фыркнул Алексей.
Заигрывания этой старшей в его мини-гареме иногда выглядели забавно. Другие себе подобного не позволяли…
— Ну что отец, поздравляю. — произнес Алексей, отхлебнув чая.
— С чем? — с каким-то скепсисом и подозрением спросил Петр.
— С тем, что Россия стала Великой державой, войдя в клуб самых серьезных игроков на планете. С нами стали считаться. Все. По-настоящему. Видишь? Вон как забегали. Если бы мы были, как и раньше, «еще одним индийским княжеством», они бы так не суетились.
— Великая держава… а мы раньше ей не были разве? — спросил он, также отведав вкусного чая.
— Ты шутишь? — усмехнулся сын. — Нас за белых туземцев держали. За дикарей.
— И что поменялось?
— На взвесили, обмерили и признали смертельно опасными. А считаются в этом мире только с теми, кто в состоянии тебе лицо сломать. В прямом и переносном смысле.
— Ты, как я погляжу, этому не рад. — усмехнулся Петр после некоторой паузы. — Хотя сам старался чуть ли не больше меня.
— Да. Не рад. У маленьких мальчиков маленькие проблемы. У больших — большие… — развел руками Алексей. — А готовы мы к этому? Я не знаю. Да и выбора у нас по сути не было. Так или иначе теперь-то они возьмутся за нас по-взрослому, а радости это не добавляет…
В военные округа преобразовали реестры. Европейские ВО: Московский, Северский, Владимирский, Новгородский, Казанский, Смоленский, Рязанский, Белгородский. Сибирские ВО: Тобольский, Енисейский, Томский и Ленский.
Кавалерийские полки по 4 эскадрона. То есть, сокращенного состава. Как в 1704 году и порешили.
10 пехотных дивизий (40 полков) и 33 кав. полков (по 4 эскадрона) это примерно 64 тысячи строевой пехоты и 13,2 тысячи строевой кавалерии.
В 1698 году был проведена реформа стрелецкой службы. В нее теперь переводили нижние чины лично после определенной выслуги в качестве награды.
В 1680-ом году вся регулярная русская армия, численностью чуть больше 200 тысяч человек, требовала около 750 тысяч рублей. Старых рублей. В новых это около 1,23 млн.
Бронзу в России даже в XIX веке часто называли медью.
320 6-фунтовых пушек это примерно 128 тонн пушечной бронзы.
Введение аналогичной системы в середине XIX века привело к увеличению прибыльности провинций в несколько раз. Хоть и не мгновенно.
Работы велись в больших и тяжелых опускаемых колоколах. Которые позволяли все подготовить, заложив герметично заряд и выведя от него вверх — на поверхность реки трубку с фитилем.
Дюйм 25,4-мм, кубический дюйм 16,3 миллилитра, унция (кубический дюйм дистиллированной воды) — 16,3 грамма. Унций много и обычно они находятся в диапазоне 28–35 грамм. Подробнее в дополнительных материалах.
В те годы с платиной все еще боролись как с «неправильным, поддельным серебром», но если поискать, можно было купить.
Фактический вес семян рожкового дерева сильно варьировался, поэтому Алексей пошел на некоторую формализацию веса карата через долю от унции.
Слово «шхуна» появилось в 18 веке. Хотя первая шхуна отражена в картине 1600 года и, вероятно, они существовали ранее. Только назывались они иначе. Как правило, яхтами.
6-дюймовые карронады также назывались 30-фунтовыми.
По внутренней классификации парусно-гребные корабли водоизмещением больше 7000 пудов (114 тонн) классифицировали как галеас.
30 тысяч пудов это около 500 тонн.
150 тысяч пудов это около 2500 тонн, 200–250 тысяч пудов — около 3500–4000 тонн.
Мановар (man-of-war) — разговорное название самых крупных боевых артиллерийских парусников. Первым в истории мановаром была английская каракка Henry Grace à Dieu 1514 года постройки и водоизмещением в 1000 тонн.
По новой классификации Алексея 8-дюймовые орудия назывались также 72-фунтовыми.
Аютия — это древний Тайланд (Сиам), который был в те годы существенно крупнее того, что существовал в XXI веке. Его столицей был одноименный город, находившийся на месте современного Аюттхая.
Его зачатки все ж таки были. Например, сутки били на две-три смены по 8 часов.
4000 пудов это несколько больше 60 тонн.
100 тысяч пудов это где-то 1600 тонн (с гаком).
1 миллион пудов это 16,38 тысяч тонн.
Революция цен — процесс значительно повышения товарных цен вследствие падения стоимости благородных металлов и, как следствие, денег. Первый этап проходил в XVI веке, за который цены на товары увеличились в 2,5–4 раза. Оплата же работников если и выросла, то не пропорционально, сильно отставая.
«Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные!» (от фр. Qu’ils mangent de la brioche — букв. «Пусть они едят бриоши») — французская фраза, ставшая символом отрешённости монархов от проблем народа. Приписывается Марии-Антуанетте, хотя впервые упоминается Руссо и, возможно, была придумана им.
Пролетарий в древнем Риме — это самая бедная и деклассированная категория свободных, которые оставляют после себя только потомство. Жили в основном на подачки, предпочитая не работать.
В районе 1702–1703 года герцог Мекленбурга действительно заболел венерической болезнью из-за которой лишился возможности иметь детей. Что произошло из-за его беспорядочных и крайне бурных половых связей.
Имеется в виде Старое рудное поле в районе Питкяранта.
Четыре новые версты это 10,16 км.
Новый аршин — это 0,635 м. Так что 65 аршин это 41,275 м.
Здесь имеется в виду Мария Темрюковна — супруга Ивана IV Рюриковича.
Башни Мартелло — круглые в плане каменные укрепление, которые во множестве строились по берегам владений Британской Империи в I-ой половине XIX века. Являются развитием миниатюрной генуэзской башенной крепости на корсиканском мысе Мартелла.
В новой СИ сажень это 2,54 м. Откуда 10 сажень — это 25,4 м, а 2 саженя — 5,08 м.
То есть, пушка имела стандартные 18 калибров длины канала ствола.
Здесь имеется в виду конденсатор, представляющий собой большую каменную чашу с небольшим отверстием в центре, для стока воды, на которую навалены крупные камни. За ночь камни остывают и утром на них начинает конденсироваться влага, стекающая вниз — в чашу, откуда, через отверстие в накопитель напрямую или через какие-либо водопроводы.
Полверсты — 1,27 км.
В новой СИ 100 верст это 254 км.
Тулоу — это длинное здание, замкнутое в круг или квадрат, что образует внутренний двор. Высота 3–4 этажа. Внешние стены толстые для защиты от непогоды и врагов. Вход через 1–2 крепкие небольшие ворота. Если обе стены толстые и массивные это должно хорошо защищать от морозов. При строительстве можно применять землебитную и глинобитную технологию.
30 тысяч пудов это примерно 500 тонн (491 если быть точным).
Симония — продажа должности в церкви за деньги.
Джиппинг — экстремальная езда по бездорожью на автомобилях повышенной проходимости.
Борис Петрович Шереметьев уже был аттестован в графы по совокупности заслуг.
Мария Жозефа Габсбург родилась 8 декабря 1699 года, а Франсишка Жозефа — 30 января 1699 года.
Здесь и далее автор развивает в меру своего понимания идею, услышанную им от одного доктора теологии.
Автоматон — кукла с механическим приводом, выполняющая действия по заданной программе. Известны со времен Античности. Особую популярность имели в XVIII–XIX веках. После Античности интерес к ним стал возрождаться в XVI веке.