Полагаю, вы уже поняли, что в этом старом строении я чувствую себя как дома. Да, род мой происходит из здешних краев, но, когда мне было всего пять, округ отправил меня в столицу вместе с сотней сань березового сока, тридцатью молодыми козами и пятьюдесятью коробами оранжевого красителя. Видите ли, коробов с красителем требовалось пятьдесят пять, и местные надеялись, что если вдобавок послать меня, то сборщики налогов простят недоимку.

Должно быть, так и вышло, и следующие четыре года я драила Дворец Лучезарного Света, не поднимая головы. Я изучала дворец по плинтусам, древесине половиц, запаху бумажных ширм; узнала, что масляные лампы горели всю ночь, дабы мрак никогда не приближался к его божественнейшему присутствию, Императору Сосны и Стали, — императору Сун.

Пусть я была всего лишь деревенской девчонкой с кроличьими зубами, но работала так усердно, что в возрасте десяти лет меня повысили в должности — поручили убирать на женской половине. Как я гордилась, когда мне выдали покрывало — знак, что я принадлежу к слугам из внутренних покоев! Знай я в то время грамоту, написала бы родителям о том, как их дочь в покрывале и зеленом облачении домашней прислуги вместе с еще двумя сотнями слуг ждала возле Зала Павловний новую императрицу с севера, чтобы поприветствовать ее.

Надсмотрщики из императорского домашнего приказа выстроили нас во дворе еще до рассвета, вышагивали вдоль строя туда-сюда нервной кошачьей походкой, а тех, кто горбился или зевал, нещадно хлестали бичом из конского волоса. Несколько девушек лишились чувств, но я была крепкой и выносливой и простояла, как изваяние, до самого полудня — и тогда во дворе поднялся переполох. Услышав, как хлопают на ветру знамена и кричит стража, мы поняли, что императрица прибыла.

Вопреки давним угрозам ее покойной матери, она явилась не с войском мамонтов, чтобы сокрушить стены Дворца Лучезарного Света. Ее сопровождал лишь почетный караул, который во внутренний дворец не пустили, так что по длинному проходу в императорский двор она прошла одна.

Нас осыпали упреками, ударами бича, предупреждали, что если мы посмеем поднять глаза на будущую мать императора, то нас отправят чистить кухонные помойные ямы. Но я, не удержавшись, все же бросила взгляд на императрицу, когда она проходила мимо.

В историю она войдет как уродливая женщина, но это неправда. Она обладала чужеземной красотой, подобно языку, читать на котором мы не умеем. Ростом немногим выше меня, десятилетней, сложением она напоминала дочь какого-нибудь погонщика волов. На спину ей падали две черные, словно тушь, косы, лицо ее было плоским, как блюдо, и почти идеально круглым. Там, откуда она прибыла, ее звали жемчужноликой, а здесь такие лица называли свиными рылами.

Она прошла мимо, держа спину прямее берез, и на ней была вот эта накидка, такая же белоснежная сейчас, как и в тот день.

Тюленя, чей мех пошел на накидку, убил брат императрицы на своей первой охоте. Терпеливый, как вечные льды, он сутками караулил добычу возле лунки, где тюлени всплывают подышать. Этот тюлень был размером со взрослого мужчину. Застежка — один из его клыков, его покрыл резьбой дядя императрицы. Ее брат и дядя, имена которых ныне произносят только в поминальнях Ингруска, лишь годом раньше погибли в битве у переправ Ко-анама.

В качестве приданого императрица везла щедрый груз соли, много мер жемчуга и столько китового жира, что хватило бы лет на двадцать освещения всего дворца. Это приданое стало одним из самых богатых, какие когда-либо доставались государю империи Ань, однако прибыло оно только через неделю. В первый раз во Дворце Лучезарного Света Инъё появилась одна и с пустыми руками, облаченная в великолепный наряд из тюленьего меха, который дамы из женских покоев сочли странным и варварским.

Больше императрица никогда не надевала эту накидку во дворце, но, когда император отправил ее в изгнание, попросила меня тщательно уложить ее. В то время мне было тринадцать, следить за одеждой стало моей обязанностью. Я старательно прокладывала накидку слоями шуршащей бумаги и каждые десять дней вынимала и встряхивала на случай, если в ней завелись личинки или отложила яйца моль.

Даже когда Инъё стала полноправной императрицей и тюлений мех вошел у столичных жителей в моду, не было в империи накидки, способной сравниться с этой. И не появится никогда. Она не просто прекрасна: в каждый ее стежок воткана история императрицы, отголосок смертей, которые она оставила за собой, память об отчем доме, куда она не могла вернуться.

Понимаете?

— Не могу сказать наверняка, бабушка, но я слушаю, а Почти-Блистательная запоминает.

Крольчиха чуть вздрогнула, словно опомнившись. Всего один краткий миг она в своем отрешении казалась не просто служанкой, но это впечатление было настолько мимолетным, что Тии не знали, почудилось им или нет.

— В этом и состоит ваше призвание, верно? Запоминать и оставлять память.

— Так и есть. Порой то, что мы видим, обретает смысл лишь по прошествии многих лет. Иногда требуется несколько поколений. Нас учат довольствоваться этим.

Крольчиха склонила голову набок, внимательно глядя на Тии.

— Ну и как? В смысле, вы получаете удовольствие?

— По окончании моего ученичества меня послали в царство Сен, где нам с Почти-Блистательной следовало произвести учет на летних празднествах воды. От нас требовалось просто описать население, танцы, фейерверки и тому подобное, но на девятый день празднеств бурый сазан преодолел последний затвор городской запруды и превратился в пятнистого дракона. Извиваясь, он взмыл над городом, принеся месяц священных дождей, и исчез. Бабушка, я получаю очень большое удовольствие.

Крольчиха улыбнулась, поднялась, чтобы собрать посуду, и осторожно почесала хохолок Почти-Блистательной.

— Хорошо.

В ту ночь Тии снился мужчина на поле ослепительной белизны: с терпением обреченного он ждал возле лунки, когда тюлень всплывет подышать. А потом мужчина услышал зов, с улыбкой на круглом лице повернулся и зашагал прочь, позабыв копье.

Новая императрица была подобна призраку. Поначалу все мы боялись ее, потому что считали всех женщин с севера колдуньями и чародейками. А когда узнали ее главную тайну — что она всего лишь одинокая девушка с разбитым сердцем, — на нее вовсе перестали обращать внимание.

В то время женские покои населяло три десятка второстепенных жен, но до сих пор самой влиятельной из них была Каофань из восточного клана Кан. Пока ее не выслали на юг, к угольщикам и резчикам надгробий, она считалась императрицей в большей мере, чем сама императрица, и обожала игру «луна — дама — корабль».

Однажды в Хризантемовой комнате, где все бумажные ширмы покрывал филигранный узор из бледно-оранжевых лепестков хризантемы, они играли точно так же, как мы играем сейчас, и Каофань сидела, завернув один рукав до плеча, словно ведущий игры из квартала воды и цветов.

Я сидела там же, пришивая к халату отпоровшийся рукав, и заметила императрицу на несколько секунд раньше, чем ее увидела Каофань.

Императрица стояла в дверях, склонив голову и безвольно опустив руки вдоль тела. Ее волосы были тщательно расчесаны и заплетены, потому что император разбушевался, устав видеть их спутанными; под ее глазами отчетливо виднелись темные круги.

— Во что вы играете?

Вряд ли кому-нибудь из нас до того момента доводилось слышать, как она говорит. Ее голос был тихим, грудным, доносился как будто издалека. На миг я испугалась, что Каофань обойдется с ней жестоко, как она часто поступала с младшими женами, но та лишь улыбнулась.

— Идите сюда, я покажу.

Правила игры Каофань объясняла новой императрице с преувеличенной любезностью, лукаво поглядывая на своих ближайших подруг. Она отметила, что рисунки на доске совпадают с изображениями на кости, показала, как делаются ставки на рисунки.

— На что мы играем? — спросила императрица.

— О, мы играли на пуговицы из драгоценных камней, но если вам нечего поставить…

Молча, с лицом неподвижным, как гладь пруда, императрица достала из кармана горсть нефритовых пуговиц в оправе из агата. Изготовлены они были явно императорским двором, и всем нам пришлось вспомнить: как бы она ни распорядилась ими, она тем не менее императрица.

Стоит ли говорить, что она выиграла? Эта игра едва ли требует мастерства. Вот почему мы обучаем ей малых детей на Новый год — чтобы они ощутили вкус победы. А тем, кто играет давно, она служит напоминанием, что в конечном счете они лишь простые смертные. Инъё все выигрывала и выигрывала, и в конце концов перед ней выросла целая горка драгоценных пуговиц, а Каофань осталась с пустыми руками.

— Я верну тебе их все, — задумавшись на минуту, пообещала императрица, — если ты скажешь мне, где взяла эту доску.

Каофань улыбнулась, а Инъё бесстрастно высыпала ей в руки целое состояние, словно ценности в нем было не больше, чем в подобранных на улице камушках.

— Игры доставляет одна женщина. Она странствует туда и обратно вдоль побережья и привозит нам развлечения, игры и предсказания. Хотите посмотреть на еще одну игру?

Инъё взглянула на нее. Вспоминая об этом по прошествии времени, я так и не могу определить, что предстало перед ее взором, когда она смотрела на прекраснейшую из жен императора. Интересно, увидела ли она, как Каофань закончит свои дни, перепачканная грязью и углем? А может, заметила презрение, которое Каофань питала к ней — и да, даже в то время к этому презрению уже примешивался страх.

Зато мне доподлинно известно, что императрица никогда не испытывала ненависти к Каофань. Возможно, жалела ее, или злилась, или же Каофань раздражала ее глупостью и устаревшими взглядами. Но ненависть приберегалась для равных, а если речь идет об Инъё, равных ей не нашлось бы во всей империи.

Понимаете?

Подумав немного, Тии покачали головой.

— Бабушка, пожалуй, теперь я чуть ближе к пониманию, но нет. Не понимаю. Пока еще нет.

Крольчиха улыбнулась, показывая крепкие острые зубы.

— Ума вам не занимать, не так ли?

— Так всегда говорили служители.

— Хорошо. Это хорошо.

Она вновь принялась сворачивать желтый шелк, который доставала из ниши под половицами, и в тот день больше ничего не сказала.

Женские покои украсили в двух цветах — плодородном черном и счастливом красном. Придворный врач подтвердил, что императрица ждет ребенка. Дамы гадали, как это определила сама Инъё, такая коренастая и плотная, но в ее присутствии вели себя осмотрительнее. Та, что носит ребенка, владеет ключами от жизни и смерти, и ее сглаза следует всерьез опасаться.

После оглашения императрица, казалось, стала одержима всевозможными предсказаниями жребия. Она призывала прорицателей из города и из приграничных областей, из дальнего Нина и воинственного Чжу. Она принимала у себя мужчин, гадающих по камням, и женщин, раскидывающих карты, и даже человека, который не занимался ни тем ни другим, зато у него был конь, который отстукивал копытом номер предсказания в великой священной книге закутанного в покрывала южного народа.

Однажды, проводив провидца с запада к воротам, я вернулась в покои и увидела только что прибывшего гонца.

— Император Сосны и Стали удостаивает вас великой чести за то, что вы носите будущего принца.

Гонец преподнес императрице сверток в белом шелку, и, развернув его, она нахмурилась. У нее в руках оказалась золотая табличка на золотой цепочке, достаточно мягкая, чтобы на ней можно было оставить отметину ногтем, и такая тяжелая, что, если носить ее на шее, она непременно билась бы о грудь.

Императрица велела гонцу поблагодарить от нее императора, но я заметила, как на ее лице промелькнуло недовольство. Вместе с гонцом собиралась уйти и я, но Инъё меня остановила.

— Скажи, ты стала бы ее носить?

Еле слышно я принялась уверять, как полагалось, что меня сочли бы воровкой и казнили бы, заметив такую вещицу на моей грязной и ничтожной шее, но она лишь покачала головой.

— Скажи мне правду.

— Нет, мне не нравятся цепочки на шее.

— Вот и мне тоже. А теперь ответь, девочка, кто лучший из известных тебе художников?

Мне следовало бы назвать Чан Хая или еще кого-нибудь из тех мастеров, кто прославился при дворе искусными изображениями цветов и кропотливо вырезанными персиками. Но я так растерялась, что сказала правду.

Явившаяся во дворец по императорскому приказу Янь Лянь показалась мне высокой, как дерево, и неистовой, как вепрь, рыщущий в лесах близ столицы. Волосы она стригла совсем коротко, как монахиня, но выбривала на них, как на бархате, причудливые узоры; ее глаза были столь же узкими, как ее улыбка — широкой. В те времена она носила мужскую одежду и прошлась по женским покоям такой важной и самодовольной походкой, словно могла безраздельно завладеть целым миром, стоило ей только протянуть руку.

Янь Лянь взвесила золотую табличку на ладони и пропустила цепочку между пальцами, словно струйку воды. Попробовала оставить на табличке отметину ногтем, кивнула и повернулась к императрице.

— Я могу изготовить для вас из этого золота нечто прекрасное, но вы наверняка понимаете, императрица: ничто не дается даром.

Последнее слово неистовая искусница произнесла по-особенному. В то время ни я, ни императрица этого не знали, но Янь Лянь прибегла к выговору кварталов воды и цветов, где каждому плотскому удовольствию имелась своя цена и не существовало ничего постыднее, чем получить поцелуй просто так, словно подаяние.

Хоть императрица и не знала, на что намекает Янь Лянь, она уловила что-то в ее голосе и улыбнулась.

— Пойдем поговорим у меня. Нам надо обсудить множество эскизов. А ты, девочка… Как твое имя?

— Крольчиха, о великая императрица.

— Так вот, Крольчиха, пойди и сядь перед входом в мои покои. Не сходи с места и не подпускай к двери любопытных. Не желаю, чтобы кто-нибудь взялся копировать мои идеи.

Полагаю, в какой-то момент они и правда обсудили творческий замысел императрицы. По крайней мере, попона на маленькой золотой фигурке в точности повторяла боевое снаряжение имперских мамонтов. Впрочем, подобных разговоров я не помню. Зато помню смех и вздохи, кажется, плач, а может, это просто стоны становились все исступленнее, чем глубже дворец погружался в ночь. Помню, как один возмущенный возглас боли тут же рассыпался смехом, как с шорохом скользила кожа по шелку и по дереву. Подруги стащили для меня на кухне риса и солений, принесли мне и убежали. Я ела с благодарностью, но вкуса почти не ощущала, напряженно прислушиваясь к работе императрицы и художницы.

На заре, когда я уже начинала клевать носом на своем посту, дверная створка отодвинулась. Понимая, что поступаю неподобающе, я все же украдкой заглянула в опочивальню императрицы. Она лежала на спине, раскинувшись, слегка прикрывшись запятнанным халатом, а ее черные волосы, словно тушь, растекались вокруг головы. Императрица слегка посапывала, но это был звук, полный удовлетворения, и Янь Лянь покачала головой. Рассеянно ощупав свежий багровый укус на своем плече, она запахнула халат, пряча его.

— У меня бывали судьи и разбойники, куртизанки и оперные певцы, но скажу тебе, девчушка с кроличьими зубами: таких не было еще никогда.

Может, она отзывалась так о каждом мужчине и о каждой женщине, с которыми делила ложе, но мне показалось, что в ее голосе звучит неподдельный трепет благоговения.

Позднее, когда я принесла Инъё ее воду для мытья и благовония для туалета, она велела мне остаться с ней, пока она моется. Я смотрела, как императрица ополаскивает сильные руки и ноги, как ее темная кожа начинает блестеть от воды. На благородную даму империи Ань она походила так же мало, как волк — на комнатную собачку, и я, заметив, что она наблюдает за мной краем глаза, выпрямилась так почтительно, как только могла.

— Это тебя я видела в первый день, да? Ты единственная подняла голову, пока я проходила мимо.

Я кивнула и робко добавила:

— Я не знала, что вы заметили, моя госпожа.

Она усмехнулась мне, как обычно, слегка сморщив нос.

— На севере нас с малых лет учат смотреть уголками глаз, не поворачивая головы. Чем меньше движений, тем меньше вероятность спугнуть живность, на которую мы охотимся, или привлечь внимание тех, кто охотится на нас. Что же ты увидела, посмотрев на меня?

Вытирая ее насухо и рассыпая похожие на плащ черные волосы по шерстяной ткани, я тщательно обдумала ответ.

— Мне подумалось, что вы выглядите очень необычно, на мой взгляд, — наконец призналась я. — И очень одиноко.

— Я одинока, — согласилась она, сама завязывая халат. — Но может быть, не настолько, как мне казалось, — а, Крольчиха?

Я вспыхнула, наклонила голову, бормоча что-то о долге и о том, как почетна для меня эта служба, но в глубине души понимала: если от меня хоть что-то зависит, больше она никогда не будет одинокой. Находиться рядом с ней было все равно что греться у праздничного костра, а мне пришлось мерзнуть так долго.

Неизвестно, о чем они условились с художницей, но две недели спустя во дворец вернулся маленький золотой мамонт, завернутый в лоскут простого хлопка. Инъё взглянула на него и улыбнулась, и клянусь, я никогда в жизни не видывала ничего прелестней.

Тии склонили голову набок.

— Вы намерены спросить, понимаю ли я? Я по-прежнему точно не знаю.

— Ну да, что-то в этом роде — понимаете вы или нет.

Этот свиток положили императрице под дверь после того, как она родила принца империи — Котаня, известного как принц-изгнанник. Его унесли вопреки ее желанию, «чтобы обмыть», но она разразилась слезами изнеможения, прекрасно понимая, что может больше никогда не увидеть его.

Я выкупала и умыла Инъё, а после того, как у нее забрали маленького принца, легла к ней в постель, обнимала ее и утешала, как могла. Но нет утешений для матери, у которой дитя отняли так внезапно и жестоко. Издав лишь несколько горестных вскриков, императрица затихла и попросила меня рассказать о том, откуда я, о моем народе. Заглядывая в глубины своей памяти, я говорила о жизни на постоялом дворе, о том, как мой отец громадными котлами варил ячменную похлебку для проезжих, а мать не только хлопотала по хозяйству, но и предсказывала судьбу великим, равно как и малым мира сего.

Обитательницы женских покоев оставили нас вдвоем в темноте, и мы почти две недели лежали, соприкасаясь телами, пока раны Инъё затягивались, а я рассказывала ей о моей жизни за пределами дворца. И неважно, что эта жизнь была такой скромной, — главное, что она разворачивалась за дворцовыми воротами. Вот о чем жаждала узнать моя слушательница.

Свиток принесли ей от самого императора таким же, каким вы видите его сейчас. Не правда ли, странно: как удается уцелеть хламу, в то время как ценные вещи пропадают?

Я села с императрицей и показала ей свиток, и, когда она удивилась, зачем супруг прислал ей этот хлам, я объяснила, что происходит, желая, чтобы небо разверзлось и поглотило меня.

Волосы принадлежали ее матери. Длинные, как ее собственные, блестящие и черные со стальным отливом, известные ей так же хорошо, как запах снега, ждущего в небесах, или вкус тюленьего мяса. Увидев их здесь, завернутыми в бересту, императрица поняла, что ее мать мертва.

Перо яканы означало изгнание — для нее самой. Ей еще повезло, что это был не обрывок ивовой коры, который означал бы казнь.

Император заполучил наследника с севера. И ему больше не была нужна жена-северянка.

Когда я объяснила все это Инъё, она умолкла, повернулась лицом к стене и застыла, словно небо перед ударом молнии.

Тии подождали, убеждаясь, что больше Крольчиха ничего не добавит, и кивнули.

— Кажется, это я понимаю, бабушка.

— Правда, служитель из Поющих Холмов? Потому что я не уверена, что хотела бы этого.

Крольчиха старалась сохранять неподвижность, но почти дрожала от переживаний, которые так долго таились в ней.

Мягко и чуть встревоженно Тии положили ладонь ей на плечо. И слегка удивились, обнаружив, что Крольчиха — и впрямь существо из плоти и крови и в ней нет холодной и мглистой сырости призрака.

— Это хлам, а там, откуда я родом, хлам сжигают.

Крольчиха вздрогнула, вскинула голову, потом кивнула.

— Да. Здесь мы поступаем так же.

В ту ночь дым их костра клубился, уходя в бескрайнее небо, словно фимиам с храмового жертвенника. Когда же Тии уснули, им приснилась женщина со стальным отливом черных волос, облаченная в прекрасную накидку из тюленьего меха. Стоя у ледяных врат севера, немигающим взглядом она смотрела на юг, ожидая, когда ее дочь вернется домой.

Четыре года.

Четыре года мы прожили в Благодатном Жребии под присмотром постоянно меняющихся прекрасных соглядатаев из столицы. Инъё не покидала императорских покоев, расположенных возле озера, а я спала в чулане при кухне. Из Дворца Лучезарного Света к нам посылали дам, по моему разумению, впавших в немилость. Недостаточно изысканных, прелестных, а может, и просто неудачливых.

Они являлись сюда с улыбкой на лице, клятвенно обещая служить верой и правдой. А сами постоянно играли в «орлиный глаз», высматривали малейшие намеки на измену, малейшие признаки нарушения приличий, чтобы доложить о них при дворе и завоевать место в расхваленном обществе предателей и убийц.

Одни задерживались на несколько месяцев, другие — почти на год, но рано или поздно на гнедом жеребце прибывал Левый министр, облаченный в любимый шелковый халат — красный с золотом, с вышитым благородным цилинем. Он являлся, чтобы доставить новых фрейлин и забрать прежних.

— Слишком уж велико искушение для дам начать фамильярничать со своей императрицей, особенно в этом уединенном краю, — объяснял он невозмутимым и будничным тоном.

— Не годится, чтобы они привязались ко мне или встали на мою сторону, — говорила Инъё.

Ради встречи с Левым министром она не удосуживалась сменить привычный халат. Он расценивал это как проявление неряшливости и неотесанности. Я же знала, что это знак ее презрения. Улыбка министра была тонкой, словно струна циня.

— Как вам будет угодно, великая и прекрасная госпожа.

Новые дамы — в сущности, еще девчонки — хихикали от его лестных слов и лезли вон из кожи, уверяя императрицу в своей преданности. Инъё не слушала их, и я тоже. Если бы Левому министру пришло в голову, что императрица способна унизиться до дружбы с простой служанкой, он обвинил бы меня в той самой излишней фамильярности, которая якобы внушала ему беспокойство. По прошествии двух лет я перестала даже запоминать, как зовут дам.

В сущности, они были безобидны. Им было нечего выведывать. Шестьдесят лет тепла и жарких ветров, вызванных имперскими боевыми магами, не давали зиме воли, а без зимы мамонты севера становились вялыми и слабыми, часто умирали от странной южной лихорадки и тоски по родине.

Некоторые из этих девчонок, пожалуй, могли бы со временем привязаться к императрице и полюбить ее, но я не помню, чтобы они проявляли любовь, скорее тщеславие. Возможно, до встречи с императрицей они успели взлететь, а потом рухнуть вниз, а может, повидали высоты мельком и теперь жадно о них мечтали.

С Кадзу, как я убеждена, все вышло случайно. В Благодатный Жребий она прибыла с выражением легкой растерянности, которое так и не утратила, и, пока две другие девушки бились глупыми головами об пол и пытались перещеголять одна другую, доказывая свою верность императрице, Кадзу больше интересовалась домом, лесами вокруг нас и озером.

Как выяснилось, она стала одной из наименее удачных прихотей императора — красивая девушка с постоялого двора, выдернутая из городских трущоб и вознесенная до положения второсортной жены. Ей следовало бы обрести лоск, подобно тому как жемчужина покрывается перламутром, стать более красивой и изысканной. Вместо этого в благороднейшем окружении она лишь стала казаться проще и грубее, стекляшкой в золотой оправе.

Только не подумайте, что я относилась к ней неприязненно.

Первую неделю в Благодатном Жребии Кадзу куксилась, лежа в постели, но это ей быстро наскучило. Так же быстро она поняла, что двум другим дамам она неинтересна, и ей остались лишь Инъё и я.

Я подметала полы перед комнатами императрицы, когда Кадзу перепугала меня до смерти: схватилась за край веранды, подтянулась и влезла на нее.

— Не делай так больше! Я уж приняла тебя за какого-то лесного духа, — упрекнула я ее тоном старшей сестры, прежде чем успела опомниться.

И вполне могла заработать от Кадзу пощечину, но она лишь усмехнулась.

— Здесь скучно. Пойдем, я научу тебя одной игре, и мы поиграем вместе.

— Делай что хочешь, а я никуда не пойду, пока не приведу в порядок этот пол.

Кадзу всегда производила на меня впечатление лентяйки, но скуку она переносила намного хуже, чем работу. Она живо сбросила халат, оставшись в штанах, и принялась за уборку вместе со мной.

Когда мы наконец закончили, она села к низкому столику в кухне и обучила меня игре в кости ло-ха, которой в том году увлеклась вся столица. Победа в ней зависела скорее от везения, чем от мастерства, и вскоре я уже играла ничуть не хуже Кадзу.

Но эта забава затягивала, и я убегала поиграть с Кадзу так часто, что однажды Инъё пришлось разыскивать меня. Я поспешно вскочила, сгорая от унижения, что меня застали в праздности, а выражение лица Кадзу стало угрюмым, как у пойманного с поличным, но и не думающего раскаиваться.

— Чем это вы тут занимаетесь?

Кадзу научила играть в ло-ха и императрицу, которая освоила ее как любую игру, где все решает случай, — выказывая и мастерство, и поразительную удачливость. Одержав победу, она раздраженно уставилась на нас обеих.

— И это все?

Кадзу явно обиделась.

— Нет, конечно. Это просто чтобы повеселиться, так? А в столице с помощью этой игры гадают. Когда выбрасываешь двойку, пятерку и семерку вот так, можно предсказать твое будущее. Так что это не просто детская игра.

— Это, вне всяких сомнений, детская игра, — заявила Инъё и прищурилась. — У тебя есть друзья в столице, которые знают, как истолковать жребий, который тебе выпал? Только сведущие, а не мошенники или самозванцы.

Кадзу фыркнула.

— Все прорицатели мошенники, но я, пожалуй, знаю несколько неплохих.

— Неправда. У прорицателей слух богов. Они рассказывают нам о мире, который мы не в силах увидеть.

Я услышала в коридоре шорох: кто-то из дам тихонько удалялся. И наверняка потешался над бесхитростной верой императрицы в могущество ярмарочных предсказателей судьбы. Само собой, придворные прорицатели с их гладкими сытыми животами и в изысканных халатах прохладно-зеленых оттенков — совсем другое дело. Легко поверить, что люди, так высоко вознесшиеся в этом мире, способны увидеть деяния богов хотя бы одним глазком. А в искусство нищего и босоногого предсказателя с базара верится с трудом.

Инъё снова взяла одну из костей, завертела ее в пальцах. Я понимала, что искра, вспыхнувшая у нее в мыслях, разгорается праздничным костром, но она лишь кивнула, устремив взгляд на стол.

— Давай поиграем еще. Пока что мне не надоело выигрывать.

Каждый год север присылал ей шкатулку белой соли. Она искрилась, как звезды, каждая крупинка была безупречно чиста. Шкатулки запечатывали воском, чтобы соль прибыла столь же совершенной, как в тот день, когда ее добыли из моря.

Инъё хранила свои секреты, запечатанные у нее внутри, как в шкатулке, в которой находится другая шкатулка, а в той — третья. И как бы хорошо я ни узнала ее со временем, не было дна ее глубинам и конца ее тайнам, которые она копила, как скупец — связки золотых монет. Ума не приложу, как ей удавалось обмениваться с севером чем-либо, кроме самых поверхностных любезностей в те времена, когда все ее послания придирчиво изучались на предмет тайных шифров, симпатических чернил и проколов иголкой, означающих бунт и крамолу.

Мне известно лишь, что в тот год, когда к нам прибыла Кадзу и мы научились ло-ха, тароко и другим играм, север наконец прислал своей принцессе-изгнаннице шкатулку черной соли вместо белой.

Понимаете?

Тии поставили шкатулку с черной солью на стол. Дождавшись легкого кивка Крольчихи, вновь открыли шкатулку и присмотрелись к черным крупинкам. Почти-Блистательная спорхнула с потолочной балки, чтобы осмотреть шкатулку и ее содержимое и поклевать крупинки, которые Тии потрогали пальцем.

И обнаружили, что соль на самом деле не черная, а темно-красная, цвета тусклого граната. Наклонившись, они уловили слабый запах прокисшего молока и еще чего-то, почти похожего на кровь.

— Это железо, — с оттенком удивления определили они. — Значит, черной соли придает цвет железо?

Крольчиха с удовлетворением кивнула.

— Так и есть. Белая соль — чистая, она исходит из моря, совершенно безобидная и мирная.

— А красная — от железа, от мечей, щитов и бубенцов, какими увешана упряжь боевых мамонтов… Мне думается, черная соль означает нечто иное.

— Да. Вы в самом деле понимаете.

Пробежавшие по шее мурашки побудили Тии поднять голову, и они увидели в дверях Крольчиху, стоящую на коленях. Но не в позе преданной служанки, ждущей приказаний, а будто бы ноги отказались держать ее, и она, схватившись одной рукой за край двери, другую сжала в кулак, опираясь на колено.

— Бабушка! Вы упали?

Тии бросились на помощь старушке, но та оттолкнула их, поднялась, прошла в комнату и села рядом со звездными картами и записями, посвященными астрологическому жребию.

— Бабушка?..

— Вы уже видели секрет?

— Нет, еще нет. Я вижу великое множество уделов и судеб. Вижу здесь столько же звезд, сколько есть на небе, но секрета пока не вижу.

Они думали, что услышат от Крольчихи очередной рассказ, но та лишь вытянула из груды две звездные карты. Первую из них Тии узнали — эта карта из древнего и знаменитого трактата неизменно входила в арсенал каждого деревенского предсказателя. Крольчиха открыла ее на созвездии Кролика, потом развернула еще одну карту — ту, которую Тии уже отметили, — и при этом закрыла большим пальцем начертанный в углу символ «удачливый».

— А теперь сыграйте в «орлиный глаз» и присмотритесь.

Тии сделали, как велено, и через несколько мгновений, кажется, поняли, о чем речь.

— Они разные. На более новой карте звезд меньше, и даже те, которым положено быть здесь, видимо, смещены? Или перепутаны?

Крольчиха невесело усмехнулась.

— Да. Карты, помеченные вот так, неверны, а может, составлены глупцами или неопытными астрологами. Хитро придумано, верно? Кому придет в голову, что деревенский предсказатель черпал сведения из достоверных источников? Про них и без того ходит множество шуток — как они выдумывают расположение и движение звезд.

Тии внимательнее пригляделись к искаженным звездным картам, и постепенно им стало казаться, что они уловили некий порядок в кажущейся небрежности и хаосе.

— Это шифр, — продолжала Крольчиха. — Почти незаметный способ передать сведения, ведь каждый в Ань знает, что императрица помешана на оракулах и прорицателях. Известно, что она принимает всех — прославленных, равно как посредственных и откровенно никчемных. В столице шутили: императрица не встанет с постели, пока какой-нибудь прорицатель не заверит ее, что как раз наступил для этого благоприятный момент.

Старушка помолчала, качая головой.

— Справедливости ради, она ворочала большими делами прямо в постели, не успев переменить ночную одежду. Инъё часто говорила, что если уж заниматься таким трудом, то хотя бы с удобством.

Тии прикасались к измененной звездной карте, смотрели на смещенные звезды и отсутствующие планеты, на звездную дорогу, изогнувшуюся под непривычным для них углом. Увидев эту карту на базаре, Тии назвали бы ее на редкость скверным образцом астрологического искусства, в лучшем случае красивой картинкой, а в худшем — мусором. Но благодаря объяснению Крольчихи карта обрела совершенно иной смысл.

Их пальцы коснулись знака в углу карты, и Крольчиха чуть не вздрогнула.

— «Удачливый»?

— Увы, таковым он не был, — слова Крольчихи прозвучали отрывисто, как лязг портновских ножниц. Она указала на небольшой том, почти скрытый из виду на самой нижней полке. На него падала тень, и Тии не заметили бы его, пока не дошли до низа. — Это каталог. Можно пользоваться им вместо того, чтобы собственноручно описывать каждую карту. Во всяком случае, немного времени сбережете.

Тии открыли рот, чтобы поблагодарить ее, но Крольчиха торопливо прошаркала к двери, вышла и плотно закрыла ее за собой.

— «Удачливый», — повторили Тии и вздрогнули.

Неудачливость во времена правления прежнего императора и впрямь могла обернуться бедой.

Кадзу отправили обратно во Дворец Лучезарного Света, и я начала по ней скучать. От себя я такого не ожидала. Шумная и ленивая, Кадзу любому делу предпочитала потеху, зато скрашивала мои дни, а вечерами от нее уговорами можно было добиться непристойных историй, которых она наслушалась от мужланов на постоялых дворах. В компании Кадзу всегда было над чем посмеяться — порой над ее нахальством, порой над ее ленью, но чаще всего потому, что с ней было очень весело.

Кадзу, единственная из девчонок, расплакалась, когда Левый министр явился, чтобы увезти ее обратно во дворец. Когда она попросила оставить ее с нами, он нахмурился и его рот стал словно прорезь, оставленная острым ножом на скобленой шкуре.

— Безусловно, твоя любовь к императрице делает тебе честь. Возможно, ты сможешь вернуться через год-другой, когда без твоих услуг при дворе смогут обойтись.

При этих словах у меня в животе словно возник холодный тяжелый камень, но Кадзу заметно оживилась.

— Ну, год-другой — это еще куда ни шло. А потом я вернусь и привезу из столицы все игры, какие там только известны, — хорошо, Инъё? Привезти их вам, Крольчиха?

— Ох, глупая девчонка, как же ты надоела мне со своей болтовней.

Инъё раздраженно перевела взгляд на Левого министра, отвернувшись от Кадзу. Девочка смотрела на нее своими ясными глазами, и в них читалась обида.

— Не присылайте ее больше. Она то стрекочет без умолку, то играет, и, уж поверьте, выполнять свои обязанности ей попросту некогда.

Две другие девушки закивали с мудрым видом, а две новые, привезенные министром на замену, мысленно взяли себе на заметку, что императрица не выносит болтливых. Кадзу сникла, словно тополь в засуху. Инъё отвернулась, словно этот разговор ей наскучил, а я продолжала наблюдать за министром.

Он переводил взгляд с императрицы на Кадзу и обратно. Я уже видела, какие зловещие расчеты совершаются у него в голове, хотя Кадзу об этом не подозревала. Наконец он заложил кисти рук в широкие рукава и кивнул.

— Приложу старания, дабы в следующий раз подыскать более достойных девиц для вашего дома, моя императрица.

Инъё пожала плечами, словно вся эта суета утомила ее, и ни разу не взглянула на Кадзу, уходящую с министром и двумя другими девчонками, имена которых мы так и не удосужились узнать.

Несколько лет спустя Инъё пыталась разыскать Кадзу, опрашивала и летописцев, и палачей, которые тоже вели тайные записи. Но ни ученые, ни убийцы не вспомнили эту девушку. О ней была запись в реестре второсортных жен, сделанная тогда, когда Кадзу только попала во Дворец Лучезарного Света. Также сохранились упоминания о ее отъезде в Благодатный Жребий и последующем возвращении. И больше ничего.

Ближе к концу правления императора летописи стали в лучшем случае обрывочными и путаными. Нетрудно было представить себе, как могла затеряться незнатная и никогда не пользовавшаяся известностью второсортная жена. Однажды ночью мы с Инъё сильно напились и стали вместе размышлять, как могла ускользнуть Кадзу. Ее могли увезти на корабле за море, а может, ее подобрало проходившее мимо божество в человеческом обличии, не сумев устоять перед ее заразительным смехом и плачевной невезучестью в карточных играх. Или же она влюбилась в какую-нибудь бесстрашную горничную или конюха, и они сбежали вдвоем искать богатства и славы в приграничных областях.

Разумеется, все это уже не имело значения. Сбежала она или погибла, но ни Инъё, ни я больше ее не видели.

Однако эта девушка сдержала свое слово, как бы ни обидела ее прощальная холодность Инъё. Через месяц после отъезда Кадзу к нам начали прибывать предсказатели. Среди них были и настоящие мистики, и настолько отчаянные мошенники, что мы, сжалившись над ними, находили им работу где-нибудь в провинции. Одни жаждали монаршей милости, другие — славы. Среди этого множества мы нашли троих, которые стали неотъемлемой частью замыслов Инъё.

Самым старшим из них был Чжан Фыонг, чьего сына убила императорская стража много лет назад. От горя жена Чжана обернулась зимородком и улетела из страны, и в память о супруге ему осталась лишь татуировка в виде зимородка на шее, а в память о сыне — лишь скорбь в сердце. Будущее он читал по табличкам из кости, которые клацали по полу, словно сломанные зубы. Если ты переворачивал табличку, то она указывала, какой дорогой пойти.

Самой младшей была Ваньтай Май, девушка с юга, — актриса, рожденная от резчика надгробий и смотрительницы голубятни. Вряд ли она могла бы удостоиться более дурной славы, даже если бы, позабыв следить за собой, щеголяла лисьим хвостом. Волосы она красила в яркий цвет красного перца, на веках рисовала открытые глаза, чем до смерти пугала меня, пока я к ней не привыкла. Однажды она сказала, что носом чует беду, а от Инъё невзгодами разит сильнее, чем рыбой от рыбака. Май читала судьбу человека по шишкам у него на черепе, шаря короткими пальцами у него в волосах и зачастую в то же время втихомолку нащупывая его кошелек.

Между ними по возрасту располагался…

Как бы назвать его? В посланиях он упоминался как Удачливый, хотя и не был таким. Мать назвала его так, стремясь, по обычаю своего народа, сделать своего сына невидимым для злых духов. Он звался Черпак и отчасти оправдывал это имя — болтался, как черпак на веревке, вечно рискуя пролить содержимое, качался туда-сюда быстрее, чем намеревался продвигаться вперед. Разумеется, было имя, которым звала его я, но давние привычки живучи, и я не хочу, чтобы оно было записано там, где его могут увидеть недружелюбные глаза.

Когда он по поручению Инъё отправился на север и встретился с ее до ужаса опасной родней, он носил имя Сукай — по названию перелетной птицы. Инъё объяснила мне, что птица сукай проводит у нее на родине четыре месяца в году, а где пропадает остальные девять, никому не известно. Здесь я тоже буду звать его Сукаем.

Сукаю недоставало лихости Май и достоинства Фыонга, но ему достался дар преданности. Однако в то утро, когда он явился к нам, я этого не знала. В тот момент Инъё сосредоточенно беседовала с Фыонгом, а Май развлекала двух фрейлин, суля им богатство, славу и красоту, о которой веками будут слагать легенды.

Я же опять мирно подметала полы возле покоев Инъё, краем уха слушала ее разговор с Фыонгом и краем глаза поглядывала, как бы кто-нибудь не надумал подслушать их по моему примеру.

В отличие от Кадзу, Сукай не пытался застигнуть меня врасплох. Напротив, он, стоя на песке у веранды, махал рукой, чтобы привлечь мое внимание, пока я наконец в досаде не отложила метлу.

— Ну, что такое? Заблудился ты там, что ли?

Он усмехнулся. Красавцем он не был — с его лицом, которое будто вылепили как следует из воска, а потом нагрели и чуть заметно скособочили. Но лицо у него было доброе, и я уже почувствовала к нему расположение, несмотря на мои суровые речи.

— Нет, сестренка, не заблудился, но погляди-ка!

Стоя на веранде, я смотрела, как он подхватил с прибрежного песка камушек, потом еще один и еще. В его смуглых ладонях они казались светлыми, он подбросил их в воздух один за другим. С недоверчивым интересом я смотрела, как он жонглирует передо мной, но когда уже собиралась вновь взяться за работу, то вдруг поняла, что камушков не три, а пять, и вскоре их стало семь, причем за новыми он не нагибался.

Не считай меня легковерной деревенской дурочкой, хоть я и родилась в здешних краях. За время краткого пребывания при дворе мне довелось повидать лучших артистов мира, и, несмотря на весь свой лоск и ловкость, особого впечатления Сукай на меня не произвел.

Видимо, он это понял, потому что, безошибочно рассчитав скорость и силу, метнул камни, которыми жонглировал, и они ударились о ближайшие деревья с тем же звуком, с каким трескается по весне лед.

Так он свел количество камней к трем, затем к двум, а последний метнул прямо мне в лицо. Я вскрикнула и отшатнулась, потому что точным броском камня такого размера можно было сломать мне нос или даже убить меня. От поспешного движения я плюхнулась на зад, зажмурившись в ожидании нестерпимой боли.

Но боли не было: вместо этого я вдруг увидела, как на меня сверху сыплются лепестки пиона, розовые и благоуханные.

Вот тогда-то Сукай и забрался на веранду, и его кривоватое лицо расплылось в широкой усмешке.

— Ну что, понравилось? Я научился этому у одной женщины, которая колдовала в городских трущобах, и она говорила, что эта магия исходит от духов природы…

Он не договорил: в ярости я спихнула его с веранды. С глухим стуком он упал на мягкую землю, потрясенно глядя вверх, на меня. Наверное, я выглядела ужасно: мое лицо все еще было искажено от страха, а в глазах застыли слезы ужаса и унижения.

— А мне теперь подметать весь этот сор! Это было отвратительно, больше никогда так не делай!

Не знаю, какой отклик я могла бы вызвать, посмеялся бы он надо мной или разозлился оттого, что я не оценила его шутку, но тут мы оба обнаружили, что дверь за моей спиной отодвигается и из покоев выходит Инъё. Охватив всю сцену одним взглядом, она уставилась на молодого мужчину, сидящего на земле. Даже в юности Инъё умела повергать взглядом в трепет, и Сукай поспешно и неловко поднялся, готовясь, видимо, достойно принять смерть.

— Ты устроил этот беспорядок?

— Да, Ваше Величество, я. Простите меня.

Честно говоря, я думала, что Инъё только фыркнет и велит ему больше так не делать, но она вдруг прищурилась, посмотрела на Сукая, потом на меня, и наконец указала на него пальцем.

— Ты поможешь ей с уборкой. Почему бы тебе, прежде чем показывать фокусы, не убедиться, что их готовы смотреть?

— Слушаюсь, Ваше Величество. Благодарю вас за милосердие.

Вот тогда она фыркнула и удалилась к себе изучать десятки звездных карт вместе с Фыонгом. Художником он был на редкость искусным, его карты всегда были начертаны по последнему слову науки, с точным соблюдением масштаба.

Сукай настороженно взглянул на меня с земли.

— Можно мне подняться?

— Императрица ведь разрешила, так?

— Да, но это еще не значит, что разрешила ты.

Я досадливо поманила его на веранду, а он, к моему изумлению, забрал из моих рук метлу.

— Вот так, а ты пока присядь на перила, ладно?

Я села не на перила, а спиной к раздвижной двери, но и это его вполне устроило.

Сукай подметал лепестки пиона и при этом танцевал с метлой, вертел ее в руках, как красавицу. И напевал мелодию настолько зажигательную, что я невольно постукивала пальцами в такт по полу веранды, а он вдруг усмехнулся мне и запел про сердитого кролика, которого не рассмешишь даже самой забавной шуткой.

— А тебе не кажется, что ты просто понятия не имеешь, какие шутки забавны?

Он подмигнул мне, словно я подала ему замечательную мысль, и принялся рассказывать шутливые побасенки — ужасные, хуже некуда. Начал с самых стародавних — про кролика на луне, великана, который помочился и создал море, и дракона, который спьяну выписал в воздухе самую похабную остроту, какая только известна миру.

Поначалу я старалась крепко сжимать губы, полагая, что подобные выходки не стоит поощрять, но потом у меня сам собой задрожал подбородок, и смех, редкий гость в моей жизни, запузырился, забурлил во мне, выплескиваясь наружу.

Сукай, конечно же, воодушевился, его шутки стали еще смехотворнее и напрочь утратили смысл, но я смеялась без умолку, не могла остановиться даже для того, чтобы перевести дыхание.

Когда он наконец остановился, у меня ныли бока, Инъё и Фыонг вышли посмотреть, в чем дело, и мне оставалось лишь попытаться объяснить им, почему танцующий на канате слон — это уморительно смешно.

— Что ж, я рада, что кому-то весело, — сказала Инъё, но при этом у нее на лице появилась легкая улыбка.

Почти-Блистательная склонила головку набок, глядя на Крольчиху.

— Знаете, я ведь не забываю ничего.

Крольчиха кивнула.

— Знаю. Но, в отличие от шкатулок с пряностями или звездных карт, такое не поддается учету.

Удодиха рассеянно поклевала принесенный старухой рис, словно пытаясь выиграть время на раздумья.

— Тайной это уже не будет. Скорее всего, я расскажу об этом Тии, когда мы останемся вдвоем, и, конечно, еще всякому, кто спросит, как и каждому выводку моих птенцов.

Крольчиха вздохнула и развела руками, будто признаваясь, что сама себя не понимает.

— Ничего. Пускай спрашивают, но при этом проявят благосклонность. Есть вещи, объяснить которые проще птицам и зверям лесным, чем даже самому отзывчивому из служителей. Он был незначительным, последним из соглядатаев и гонцов Инъё, но…

Крылья Почти-Блистательной затрепетали в угасающем свете.

— Я понимаю. И запомню Сукая ради вас, как запомнят его мои дети и дети их детей.

— Благодарю.

Служитель смотрит на Благодатный Жребий и видит историю, принадлежащую им как подданным империи. Как члены ордена, они владеют этой историей двояко, но это не вызывает во мне зависти. Императрица Соли и Жребия принадлежала всем своим подданным, и она была романтична, грозна, изысканна, и порой все это одновременно. О ней написаны десятки пьес, и некоторые из них настолько удачны, что будут жить даже после ее смерти. Пожилые женщины носят косы, укладывая их на голове короной, как делала она, и, поскольку гранат был ее любимым камнем, в столице гранаты повсюду.

Инъё принадлежала империи Ань, но Благодатный Жребий принадлежал только нам.

Поначалу она казалось тюрьмой, потому это и была тюрьма — место, куда императоры изгоняли жен, более им не угодных. По крайней мере, это было лучше шелковой удавки палачей, — впрочем, императорские палачи могли отправиться куда угодно, как любой человек. Среди призраков, гуляющих по берегу озера, встречаются весьма изысканные, с длинными подолами одеяний, растворяющимися в папоротниках. Некоторых из них сопровождают безъязыкие, безрукие и безглазые прислужницы, и я прекрасно знала, чем может обернуться моя преданность Инъё.

Благодатный Жребий также служил убежищем, во всяком случае для меня. Во дворце я относилась к провинции с таким же презрением, как другие девчонки, и усердствовала даже больше, чем они, вечно опасаясь, что от меня пахнет деревенской грязью. Но теперь я дышала свежим воздухом и ела овощи прямо с грядки. В тот весенний день, когда я надергала целую корзину молодой редиски, Инъё смеялась, но грызла ее так же охотно, как я. Редиска была такая свежая, острая и прекрасная, что я до сих пор могу почувствовать ее вкус на языке, когда весенний ветер касается моей щеки.

В конце концов Благодатный Жребий стал военным лагерем, и его командующий засиживался на веранде допоздна, глядя на север — в сторону дома и на восток — в сторону отмщения. Инъё принимала донесения своих соглядатаев-предсказателей, порой прямо под носом придворных дам, которых Левый министр приставил следить за ней. В ее глазах я видела бдительных духов ее погибших родственников, которые предпочли бы убить своих женщин, но не отсылать их на юг, разве что в качестве оружия.

Две фрейлины Инъё дремали тем жарким летним утром, когда Сукай вернулся с посланием от ее северного прорицателя. Мне Сукай показался повзрослевшим с нашей первой встречи, его лицо слегка округлилось, держался он осторожнее. От этого он стал для меня еще притягательнее, хоть и с самого начала вовсе не был мне противен.

— Привез вести от Игарск-Ино? Что он сказал насчет моей удачи в будущем году? Я послала ему для истолкования три жребия.

Нетерпение Инъё выдавала только «палочка удачи», которую она вертела в пальцах. Лишь я одна знала, как часто она играла с этой палочкой, помеченной северной руной «смерть», понятной и без толкований.

Сукай передал ей первую полоску бумаги, переписанную для нее. Знаки означали «уголь», «гору» и «копье» и читались как «ти», «ма» и «рё». Ма Тирё был сущим зверем: этот мелкий военачальник считал колонии личными угодьями, где охотиться можно на кого угодно — на тюленей, оленей или женщин.

— О первом жребии старец сказал, что он наиболее благоприятен. Вашим тревогам придет конец, больше они не вернутся никогда.

Как не вернулся и Ма Тирё. Он пропал на охоте, а несколько лет спустя его нашли с женским веретеном в глазнице, и лохмотья одежды на его костях развевались, словно флаги.

Инъё кивнула с облегчением.

— Это очень хорошо. А о втором?

Сукай подал ей вторую бумажную полоску с северными рунами «град», «колесо» и «юг», или «па», «ло» и «цзе». Именем Па Лоцзу звали одного из имперских боевых магов, поддерживающих в Аньской империи вечное лето, — человека железной выдержки и беспримерного достоинства.

— Игарск-Ино очень долго думал над вашим вторым жребием, Ваше Величество, и потом наконец сказал, что ваша жизнь в равной мере зависит от осторожности и надежды. Хоть мы и считаем, что солнце никогда не восходит в полночь, известны случаи, когда такое случалось.

В конечном счете Па Лоцзу оказался тем солнцем, которое взошло в полночь. Когда настало время, он сделал то, что просил север. То есть не делал ничего — и в последовавшем хаосе и кровопролитии, насколько я поняла, безмолвно затворился в своих покоях. Когда мага нашли, изо рта у него шел жестяной запах сильнодействующего яда, а в руке он сжимал портрет дочери. Дочь его славилась удивительной красотой и попала в женские покои Дворца Лучезарного Света много лет назад, еще во времена правления отца императора. Она сгинула так же, как и Кадзу, и множество других — незамеченными, и их кончина стала столь же незаметной, какими явно не были они сами. Однажды хмельным вечером много лет спустя Инъё сказала, что эту войну выиграли безымянные женщины, которых заставили молчать, и против этого было трудно что-либо возразить.

Но в тот день Инъё только кивнула и подалась вперед, прищурив глаза.

— А третий? Что о третьем?

Это были «ши», «эр» и «кон» — знаки, составляющие имя военачальника, который убил ее брата, и когда Сукай покачал головой, Инъё стиснула кулаки так, что ее ногти вонзились в ладони.

— Ваше Величество, великий прорицатель советовался со звездами и древними книгами и, в конце концов, сказал только то, что некоторые замыслы слишком велики, чтобы пытаться осуществить их. Есть устремления, исполнение которых следует отложить до тех пор, пока не обретешь достаточно силы, чтобы подчинить их себе.

Инъё кивнула так, будто все поняла, но, если речь шла об Эр Ши Ко, то она не желала подчиняться. Ей нужна была кровавая расправа, не меньше. Однако она поблагодарила Сукая за службу и просила задержаться у нас, пока она обдумает то, что узнала. Ждать Инъё умела прекрасно, но исполнения этого жребия жаждала с нетерпением.

Были, конечно, и другие вести, которые требовалось доставить, и другие дома в столице, где Сукай мог предложить свои услуги, — дома, где будущее львиного трона было не столько законом, высеченным в камне, сколько предсказанием, начертанным на бересте. Но от моего внимания не ускользнуло то, что у Инъё имелись и другие причины удержать Сукая в Благодатном Жребии, когда она велела мне взять его однажды рано утром в лес по грибы.

— Странно видеть тень без той, кто ее отбрасывает.

Я перевела на него взгляд с глинистой земли, которую осматривала, и нахмурилась.

— Ну вот что за чепуху ты сейчас несешь? Ты же распугаешь все грибы, если будешь так шуметь.

Он с любопытством уставился на меня, склонив голову набок.

— Ты серьезно? Или просто пытаешься заткнуть мне рот?

— Скорее второе, если в твоих словах не прибавится смысла. К чему вся эта болтовня о тенях?

— К тому, что я, кажется, впервые увидел тебя на расстоянии больше вытянутой руки от императрицы.

— А ты, видимо, пристально следил за всеми перемещениями — ее и моими, и тебе известно, где нас найти в любой момент.

— Ну, скорее тебя, чем ее.

На моих щеках вспыхнул густой румянец, и я, непривычная к этому ощущению, попыталась стереть его.

— Вот теперь ты ведешь себя глупо. Ну-ка, дай мне корзину.

Я нашла два сморщенных грибочка, темных и пахнущих плодородной землей. И показала Сукаю, как срывать их, не тревожа суглинок, чтобы на этом месте грибы продолжали расти и на следующий год. Он с сомнением оглядел их.

— Вид у них — хуже некуда.

— Можешь отдать свою долю мне, если хочешь, но посмотрим, что ты запоешь, когда мы поджарим их в кунжутном масле.

— Нет уж, я не говорил, что отдам. Просто сказал, что выглядят они слишком уродливо для изысканного кушанья, о котором упоминала императрица.

— Порой… порой то, что особенно уродливо, оказывается самым восхитительным.

При этом я искоса взглянула на него, покраснела еще гуще, и он пристально уставился на меня.

— Ты… это был комплимент? Ты пыталась сделать мне комплимент? Впервые в жизни?

— Нет!

Он расхохотался так громко, что если бы грибы могли бегать, то больше мы не нашли бы ни единого. Мы набрали целую корзину мелких сморщенных грибов, которые Инъё любила не меньше, чем оранжевые и красные шляпки, распространяющие явственный запах курятины.

От Сукая было мало толку в поиске грибов и еще меньше — в поиске дороги. Он едва не забрел к подножию горы, так что, в конце концов, я взяла его за руку и повела обратно.

Разумеется, лишь по одной причине: не пропадать же грибам.

Той ночью, пока две фрейлины спали, мы втроем нажарили грибов на маленькой жаровне, установленной на веранде. Весь месяц выдался необычайно теплым, и озеро светилось, словно жуткий и зловеще прекрасный глаз.

— Каково это — жить под его надзором? — спросил Сукай, забыв, что говорит с императрицей.

Инъё, которая забывала о своем титуле всякий раз, когда это ее устраивало, пожала плечами.

— Наверное, так же, как жить в любых других условиях. Или терпишь, или стараешься положить такой жизни конец. До сих пор мы делом доказывали, что способны свыкнуться с ними.

Мой рот был набит грибами, поэтому я не сказала, что можно еще найти красоту и некую умиротворенность даже в том, что изначально вызывало острую тревогу. Впервые увидев, как светится озеро, я расплакалась. Теперь же чуть ли не каждую ночь спала на веранде, омытая алым сиянием. Если оно и было чудищем, то таким, которое сторожило меня и, во всяком случае пока, меня не сожрало.

В ту ночь я об этом умолчала, но позже рассказала Сукаю. К тому времени он совершенно утратил страх перед озером, а я — остатки сомнений и опасений насчет самого Сукая.

Тии не подозревали, что Крольчиха отлучилась из Благодатного Жребия, пока не увидели, как она возвращается по мощеной дорожке, стряхивая землю с ладоней. Ее пальцы были испещрены пятнами туши, лицо казалось необычайно внушительным и серьезным.

— Можно мне спросить, чем вы занимались, бабушка?

— Спросить, конечно, можно. Я закапывала кое-что из написанного мной.

Тии склонили голову набок.

— Вы наверняка понимаете, что для меня и Почти-Блистательной это страшнейшее кощунство.

— Потому я и дождалась, когда вы с нэйсинем займетесь делом в кладовых.

Тии ждали продолжения, Крольчиха вздохнула.

— Все дело во времени. Хочу, чтобы время подыскало верные слова. Воздало павшим честь, которой они заслуживают. Не хочу, чтобы им пришлось стыдиться того, что скажут о них другие. Но вместе с тем я знаю, что времени осталось немного и что достичь совершенства не удастся никогда.

Тии робко протянули Крольчихе руку, и та взялась за нее не глядя.

— В обители Поющие Холмы сказали бы, что даже если записи далеки от совершенства, то они должны хотя бы иметься в наличии. Лучше пусть существуют, чем останутся безупречными лишь в твоих мыслях.

Крольчиха молчала так долго, что Тии уже думали, она так и не ответит, но она наконец кивнула.

— Полагаю, вы правы. Завтра. Сегодня соберусь с мыслями, а завтра расскажу еще кое-что.

Крольчиха вздохнула, и Тии вспомнились феи, которые могли выполнить любую просьбу, если только обратиться к ним с правильными словами. Помедлив немного, Тии присели рядом с Крольчихой на берегу. Днем водная гладь здесь была прозрачной, дымчато-зеленой, прекрасной и ничем не примечательной, как в любом другом озере. Лишь с наступлением ночной темноты открывалась истина.

Паломничество Инъё стало событием, подготовка к которому заняла у нас почти два года. Этот поступок, вероятно, более соответствовал аньскому духу, чем любой другой поступок императрицы. Многие в столице наверняка вздохнули с облегчением, узнав, что чужестранка приспосабливается к их обычаям, однако Левый министр не был в их числе.

Он появился в Благодатном Жребии однажды осенним днем настолько внезапно, насколько способен путешествовать незамеченным чиновник его ранга. Не пытаясь оправдать свое появление какими-либо предлогами, он прибыл в сопровождении личной охраны и без особых церемоний потребовал принять его.

— Ваше стремление пойти по стопам самых праведных из нас похвально, но вам, возможно, разумнее было бы остаться дома.

Инъё смотрела на него сквозь бисерную занавеску, отделяющую ее кресло на постаменте от остального зала. В тот день она казалась воплощением аньской императрицы в изгнании, но я видела, что Левому министру этот прием пришелся так же не по вкусу, как и все прочие.

— И почему же мне следует остаться дома? Дороги слишком опасны, чтобы путешествовать в паланкине? В столице волнения?

— Разумеется, нет. Император правит землями Ань по воле самих великих богов, в его владениях нет никаких беспорядков.

— Тогда почему бы мне не посетить священные места моей новой родины, как делали до меня императрица Ланьти и императрица Дунянь?

Она назвала имена двух прародительниц тогдашнего императора, известных своей набожностью и кротостью, и Левый министр недовольно поджал губы.

— Прошу прощения, моя императрица, но обе они происходили из аньской знати. Империя воспринимает вас не так, как этих императриц.

Инъё молчала за своей завесой. Сидя в незаметном углу, я уловила легчайшее движение ее руки, сжавшейся на пышных шелковых одеяниях, в которые я облачила ее тем утром.

— Ань теперь мой дом, министр. Если его народ разорвет меня в клочки, значит, полагаю, я ошиблась, доверившись этой стране и защите императора.

Левый министр не мог с ней спорить. Мог запугивать и третировать, мог намекать и даже откровенно лгать, но, так или иначе, она была императрицей, почти божеством, а он — всего лишь человеком. Я видела, как он размышляет, не вызвать ли стражу и не оцепить ли весь Благодатный Жребий, гадает, дорого ли это ему обойдется и сумеет ли он настоять на своем решении на основании одних только своих смутных подозрений насчет императрицы-чужестранки.

В конце концов он, видимо, рассудил, что лучше ему направить внимание на что-нибудь другое. Еще несколько раз высказав опасения, что Инъё сочтет этот путь слишком утомительным и рискованным, министр поднялся, чтобы уйти. При этом он бросил взгляд в ту сторону, где стояли на коленях присутствующие домочадцы, и заметил среди них Сукая.

— Кажется, я тебя знаю, — верно, прорицатель?

— Истинная правда, мой господин. Последние несколько лет я неоднократно делал предсказания по воле императрицы.

— Ясно. И тебе, конечно, вряд ли предстоит сопровождать императрицу в ее паломничестве?

— Предстоит, мой господин. Императрица изволила сказать, что ей понадобится моя прозорливость, когда мы окажемся под небесами запада.

Министр обернулся к Инъё.

— Это его вы посылали на север к вашим варварским оракулам?

— Да, его, — отозвалась она, вкладывая в звучание этих слов одновременно нетерпение и скуку.

— Сейчас в столице что-то вроде поветрия — на северные искусства есть спрос. Нельзя ли мне позаимствовать вашего прорицателя, чтобы он развлек женщин из моего дома?

Инъё пожала плечами.

— Как пожелаете. Мой маршрут у вас есть, когда закончите с ним, отправьте его к нам.

Сукаю не осталось ничего другого, кроме как уйти со стражей министра, и после того, как они покинули поместье, Инъё устремила на меня скорбный взгляд.

— Вы могли бы оставить его с нами, — сказала я тем вечером, расчесывая ее густые волнистые волосы.

Голос я понизила до самого легкого шепота, настолько тихого, что дрожь в нем изгладилась почти полностью.

— Могла бы, но тогда мне пришлось бы заплатить чем-нибудь другим. Мне очень жаль.

По ночам, когда мне не спится, порой я думаю: она, должно быть, считала, что дешево отделалась. Ведь она сумела-таки отправиться в паломничество, во время которого мы любовались пейзажами, слушали, как нам предсказывают судьбу величайшие прорицатели империи, и попутно оценивали могущество имперских погодных магов, укрепления, войска и их преданность императору — и все это в обмен на одного-единственного прорицателя.

Полагаю, ей следовало бы заплатить также моим уважением и любовью. Возможно, так бы и случилось, но, когда я убирала щетку, ладонь императрицы накрыла мою. Она не дала мне обещания все исправить, потому что это было невозможно, и не сказала, что все будет хорошо, потому что этого просто не могло быть.

Я давно уже связала свою судьбу с Инъё, возможно, еще в те времена, когда услышала от нее, что хоть кто-то из нас должен отправиться домой, если сможет. Ее дом находился на севере, а мой увозил на восток Левый министр, так что нам оставалось лишь держаться вместе.

Наша процессия, направляющаяся на юг и запад, была великолепна. Паломничество императрицы — нешуточное дело. В длинную медлительную вереницу входили свита, охрана, прислуга, носильщики с поклажей. И конечно, мы везли огромные клетки с голубями.

Само собой, такова была традиция империи Ань. По пути императрице полагалось выпускать голубей, радуя подданных полетом десятков белых птиц. С нами не было Сукая, знающего проселочные дороги как свои пять пальцев, зато была Май — дочь смотрительницы голубятни. В большую воркующую стаю она подсадила собственных птиц, выращенных для одной-единственной цели. Возле каждого святилища на нашем пути одна из этих смышленых птиц взвивалась в небо вместе с остальными, а затем летела на север, рассекая воздух крыльями, с обвязанным вокруг тонкой лапки зашифрованным посланием.

Первую часть пути Инъё была не в духе. За малейшую провинность она гнала прочь погонщиков, отказывалась от услуг кухарок и фрейлин. Они знали, что из казны им выплатят увольнительные, поэтому уходили, не поднимая шума, а нам приходилось по дороге нанимать других людей. Вскоре процессия императрицы превратилась в пестрое разношерстное сборище, но мы неуклонно двигались вперед, даже если погонщики едва управлялись с волами, а кухарки готовили лишь пригорелое месиво.

Сердце Фыонга не выдержало во время переправы через озеро, где его жена обернулась зимородком. Мы сделали остановку на полдня, чтобы похоронить его в лучших одеяниях, с сумкой костяных табличек в руке. Целый год он странствовал по всем провинциям вдоль и поперек, благодаря своему достоинству был вхож на празднества высшей знати, ввиду преклонных лет не представлял опасности для юных жен, желающих узнать свой жребий и, возможно, изведать вкус измены. Когда мы оплакали его и двинулись дальше, я, оглянувшись через плечо, увидела, что на камнях, сложенных пирамидкой над его могилой, сидит зимородок.

В святилище Матулана, божества-черепахи, Май утащила меня полакомиться жареной свининой на ближайшее кладбище, пока Инъё делала вид, будто слушает рассуждения настоятеля о терпении и набожности. Мне не хотелось сидеть среди могил приверженцев Матулана, но Май была здесь в своей стихии, устроила меня перед одним надгробием, сама заняла соседнее.

— Кроме нас и мертвецов, здесь нет ни души. Незачем бояться, — заверила она, протягивая мне сверток из листьев, наполненный кусочками свинины в густом медовом соусе. Я обгрызала подгоревшие кусочки, мои любимые, и смотрела, как танцуют среди могильных камней красные светляки.

— А я и не боюсь, — сказала я. — Что бы ни случилось дальше, страх мы оставили далеко позади, верно?

Май рассмеялась моей напускной храбрости.

— Какая отважная Крольчиха! Досадно, что так вышло с твоим мужчиной, но, по крайней мере, твой малыш будет храбрым, как лев, и все благодаря вашей парочке.

Ее слова ударили меня словно молотом. А она удивилась, что я еще не знаю. Женщины из труппы артистов, с которой она раньше странствовала, следили за месячными циклами со свирепой тщательностью, чтобы избежать неожиданностей именно такого рода.

— Но ведь это же хорошо, правда? Будет ему радость, если он вернется, и утешение, если нет.

Я накинулась на Май слепо и яростно, и она позволила мне осыпать ее постепенно слабеющими ударами, а потом наконец подставила мне плечо и помогла добраться до моей постели в нашем походном лагере.

— Сбереги этот гнев, — со вздохом посоветовала Май. — Разгневанные матери растят яростных дочерей, способных драться с волками.

Инъё удивилась, когда той ночью я прокралась к ней в объятия, но обхватила меня, укрыла собой, как одеялом.

— Найдется ли место для всех нас в твоем мире? — шепнула я ей, все еще помня о том, сколько вокруг навостренных ушей.

Она ласково поцеловала меня в макушку, и я рассказала ей свою тайну. Она слушала спокойно, утирая мне глаза, когда я начинала плакать. Я заметила, что после моего признания она стала обнимать меня крепче, будто защищая, и я решила бы, что в мыслях она уже далека от этого разговора, не возобнови она его на следующий день. Нас несли в паланкине, и Инъё велела Май, едущей верхом на воле, сыграть нам веселую песенку. Убедившись, что музыка надежно заглушает наши слова, она повернулась ко мне.

— Так чего же ты хочешь для своего ребенка? И хочешь ли ты его вообще?

Я не знала. Накануне вечером мои слова, обращенные к Май, звучали смело, но на самом деле меня мутило от страха. Инъё выслушала мой сбивчивый ответ, потом взяла меня за руку и заставила посмотреть ей прямо в глаза.

— Я отняла у тебя все. Боюсь, такова природа правителей, для этого нас растят и этому учат. Я не возьму больше, если ты не скажешь мне, что согласна. Ты понимаешь?

Я понимала. Мы ехали дальше, Май выпускала своих голубей на каждом привале, играла мне музыку, когда я уставала или мучилась от тошноты, а по ночам прокрадывалась ко мне с лакомствами из попадающихся нам по пути городов.

Знаете, она ведь еще жива. Не так давно я видела ее в толпе на праздничных гуляниях в столице. Она ничуть не изменилась, подмигнула мне — один глаз настоящий, другой нарисованный на веке — и исчезла в толкотне. Может, она и вправду лиса-оборотень, явившаяся сеять хаос, когда империя оказалась особенно уязвимой, а может, это была просто ее дочь.

Левый министр не забыл просьбу Инъё — отправить Сукая к нам, когда с ним закончит. Мы уже находились недалеко от дома, оставалось только завершить дела в святилище Братьев Лай, когда явился гонец с непроницаемым лицом и большим кожаным мешком, запечатанным воском.

Май оттащила меня в сторону, так что Инъё сама сломала печать и заглянула в мешок. И отослала гонца прочь с проклятиями, а потом вместе с Май пришла, чтобы побыть со мной.

Какой же старой я себя чувствовала… Мне еще не было двадцати пяти, стольких событий еще не случилось, и я понятия не имела, насколько длинна жизнь. Я сидела между императрицей и рыжей комедианткой и чувствовала, как они касаются моих плеч, моих волос, моего лица, как их тела близки к моему.

Пока мы сидели на высоком берегу над рекой, колокола святилища Братьев Лай мягко прозвонили вечерню, прохладный ветер взъерошил мои волосы. Я подняла голову и вдруг заметила, что листья темнеют по краям, понемногу увядая даже за тот миг, что я на них смотрела.

— И что же, служитель?

— Бабушка?..

— Как вы поступите с тем, что узнали здесь? Вы уже знаете, чем все закончилось, а если нет, то тогда я невысокого мнения об обучении в Поющих Холмах.

Ей ответила Почти-Блистательная, с фальшивым посвистом слетевшая почистить перышки в волнах, плещущихся у берега.

— Думаете, такие сведения Поющим Холмам в новинку? Напрасно. Наших архивов хватило бы, чтобы свергнуть с престола любую монархию мира.

Тии обдумывали свой ответ гораздо дольше.

— Мне кажется, вопрос состоит в том, почему вы рассказали это нам. Вы любили императрицу Инъё.

— Всем сердцем. Иногда сильнее, иногда не так сильно, но да, любила.

— Эти сведения могут непоправимо запятнать ее память, низвергнуть все, чего она добивалась всю жизнь. И вы рассказываете мне об этом, каким бы мучительным ни было для вас это откровение. Почему?

— Инъё уже нет в живых. Как и Фыонга, моих родителей и Сукая. Я предана мертвецам, и что бы там ни говорили служители, мертвецов очень мало что заботит.

— А как же новая императрица, которая сейчас готовится к своему первому Драконову суду?

Крольчиха улыбнулась.

— Разгневанные матери растят яростных дочерей, способных драться с волками. За нее я ничуть не тревожусь.

Когда мы возвращались в Благодатный Жребий, можно было увидеть, как наше дыхание повисает паром в холодном воздухе. Деревья облетели, солнце, застыдившись, не выглядывало из своих облачных одежд.

Мы с Май никогда прежде не видели зимы, и она ужасала и будоражила одновременно. Казалось, весь мир вокруг умирает по мере того, как воздух становится морознее и острее, чем любой известный нам.

С каждым шагом, который мы делали вглубь этого остывающего мира, волосы Инъё становились чернее, глаза блестели ярче. Просыпаясь утром, она набирала полные легкие холодного воздуха до тех пор, пока не напивалась им допьяна. Она смотрела на север, и ее глаза горели злым и ярким огнем.

Однажды утром мы вышли с постоялого двора под падающий снег, который уже успел припорошить землю. Это был первый снегопад в Аньской империи за почти шестьдесят лет, и, пока люди вокруг испуганно шушукались, Инъё смеялась.

Вернувшись в Благодатный Жребий, мы обнаружили, что Левый министр ждет нас со всей своей стражей. Мы прибыли в сумерках, и угасающий свет бросал на его бледное лицо кровавый отблеск. Я вспомнила, что Инъё так и не дала мне заглянуть в запечатанный кожаный мешок, и подумала, что сейчас меня вырвет.

С высоты своего паланкина Инъё наблюдала, как министр приказывает окружить ее. Она держалась спокойно, спокойнее всех присутствующих.

— Что же, министр?..

— Нас известили о событиях, происходящих на границе и требующих вашего возвращения в столицу ради вашей же безопасности, Ваше Величество. Вместе с моей личной стражей я препровожу вас туда.

Инъё огляделась с преувеличенным удивлением.

— О каких событиях вы говорите, министр?

— Не разыгрывайте невинность, Ваше Величество. Вы прекрасно знаете. И теперь вы поедете со мной.

Я поняла, что даже в тот момент Левый министр все еще чувствовал себя хозяином положения. Хотя кавалерия мамонтов с севера форсировала переправы Ко-анама, пешие войска следовали за мамонтами через перевал Лянь, а наемные убийцы вырезали знать, всецело преданную правителю, он считал, что империю Ань в ее прежнем виде еще можно сохранить. Как-никак у него имелся козырь — любимейшая из дочерей северного народа, и какими бы свирепыми ни были эти люди, вряд ли они согласились бы увидеть ее повешенной на стене Дворца Лучезарного Света.

Люди министра теснее обступали нас, держа копья наготове и не замечая ропот, пробежавший по нашей процессии. Разве способны погонщики, кухарки и носильщики выстоять против воинов?

Но нашу свиту составляли, конечно, уже не погонщики, кухарки и носильщики. Инъё заменила их воинами с ее родины, явившимися на юг по ее зову, и внезапно окруженными оказались сам министр и его стражники.

Слегка склонив голову набок, Инъё посмотрела на министра, а его люди тем временем бросали оружие.

— Я и впрямь намерена в ближайшее время отправиться в столицу, но вы не будете меня сопровождать.

Если бы в моем сердце оставалось место хоть для каких-нибудь чувств, кроме дикой ненависти к Левому министру, то меня поразило бы его спокойствие. Он смотрел, как сдаются его стражники, как отступают от него, и наверняка понимал: что бы ни случилось с империей Ань, его конец уже настал. Поколебавшись мгновение, он выпрямился во весь рост.

— Уповаю на то, что вы дозволите мне выбрать благородный путь побежденного врага.

Инъё не сводила с него взгляд, но заговорила так тихо, что услышала лишь я:

— Ну что, Крольчиха?

Я подскочила, словно мой тезка, мне вдруг показалось, что время тянется, как нить с катушки. Это был ее дар — лучший, какой она могла мне преподнести. Подарить мне жизнь Сукая ей не удалось, но она сумела отдать в мои руки смерть Левого министра.

Она медлила, хоть ждали все — стражники, погонщики, приближенные и даже второй по значимости человек во всей империи. Ждали не ее, сами того не зная, а меня.

Этот дар был ужасен, но в нем я увидела ее сердце — разбитое после разлуки с севером, а после выкованное вновь и закаленное аньской столицей и водами Алого озера. Больше у нее не было ничего, и она отдала мне единственное, что имела.

— Пусть покончит с собой, — наконец сказала я. — Для меня главное, чтобы он умер, неважно как.

Думаю, простой люд понимает это лучше, чем знать. Для благородных важно, каким будет путь вниз — проткнет ли тебя копьями десяток стражников, утопят ли тебя в шелковом мешке или позволят снять халат, спуститься к берегу озера и там выпустить самому себе кишки. Простолюдины понимают: смерть — всегда смерть.

Мне не хотелось смотреть, как он умирает. А Инъё и Май смотрели, а потом велели страже убрать за ним. А я находилась в Благодатном Жребии, где все уже выглядело и ощущалось по-другому. Наши дни там были сочтены.

После этого предстояло немало дел, и, по-моему, Инъё еще много ночей спала не больше четырех часов подряд. Она горела сухим и лихорадочным жаром, пока жребий, выпадавший ей последние четыре года, наконец становился явью. Приходилось и принимать донесения, и подавлять ответные мятежи, и предотвращать покушения, следовавшие одно за другим.

Но однажды вечером, когда в поместье появились две монахини одного южного ордена, Инъё отозвала меня в сторонку.

— Если у него и были близкие, то он не рассказал нам о них, а время отправить его в путь давно пришло. Ты придешь?

Конечно, я пришла. К северу от дома уже возникло маленькое кладбище. Здесь похоронили старую служанку, а недавно компанию ей составили двое наемных убийц. А теперь безмолвный дюжий здоровяк с севера вырыл глубокую и узкую могилу для Сукая, и, пока монахини нараспев читали сутры, готовя покойника к грядущему пути, мы опустили его останки в могилу.

С сухими глазами я смотрела, как могилу забросали землей, затем навалили сверху камни, чтобы ее не разорили звери. Май вырезала для него надгробие с фигуркой птицы сукай, потому что писать она не умела. Изображение оказалось уместным — вы можете сходить и убедиться в этом, если хотите.

Я родила через четыре недели после нашего возвращения в Благодатный Жребий. Муки начались в сумерках, Инъё выставила из покоев всех, со мной остались только она и Май. К потолочной балке подвесили веревку, за которую я тянула, когда боль становилась невыносимой, и на рассвете, когда я уже бредила, едва не обезумев, родилась девочка.

— Ты точно решила? — спросила Инъё, и я кивнула.

Они с Май обмыли меня и ребенка, и, пока я спала, Инъё вынесла в мир малышку — свою дочь, порождение чуда.

В книгах говорится, что император Ань явился к Инъё во сне и заронил семя в ее чрево. Аньскому народу очень нравятся предания о великой мужской силе его правителей, об их способности преодолевать сон или смерть. В исторических трудах нет недостатка в подобных сюжетах.

С маленькой принцессой на руках и войском северных мамонтов за спиной Инъё вернулась в столицу. Что было дальше, уже всем известно. Город она заняла почти без кровопролития, император Сун покончил с собой, а может, его прикончили вельможи, не желающие видеть унижение династии. Наследного принца похитили, он пробыл принцем в изгнании до тех пор, пока несколько лет спустя его не убили тюремщики. Инъё действовала так справедливо, как только могла, была безжалостной, когда требовалось, и на следующий день после триста пятьдесят девятого затмения, названного историками концом династии Су, она была коронована как Императрица Соли и Жребия, правительница Ань и сестра севера.

Север захватил юг, и вот к чему мы пришли теперь, шестьдесят лет спустя.

Рассказ окончен. Вы понимаете?

— Думаю, теперь я понимаю, вдовствующая императрица.

Тии медленно опустились на колени перед Крольчихой и прижались лбом к пыльным половицам.

— Ох, прекратите немедленно, — сказала она. — Любому, кто хоть что-то смыслит, известно, почему так делать не следует.

Тии снова сели и кивнули.

— Мне хотелось показать вам, что я в самом деле понимаю. Вас полагается почитать как мать Императрицы Пшеницы и Паводка, а также как близкого друга Императрицы Соли и Жребия.

— Вспомни ваши летописи, служитель. Почести — свет, приносящий беды. Тень куда надежнее.

Той ночью Тии приснилась молодая женщина в одежде служанки, идущая по сумрачным покоям Благодатного Жребия. Попутно она наводила порядок в доме, и без того опрятном, — там поправляла вазу, тут выпускала на волю мотылька. Она оглядывала обстановку с выражением нежности и тоски, но, когда вышла на улицу и обогнула дом с северной стороны, ее шаги ускорились.

Возле груды камней, прислонившись к ней и в притворном нетерпении постукивая ногой, ждал юноша — долговязый, с длинными конечностями и слегка неправильными чертами лица.

— Ну наконец-то, Крольчиха! Я думал, кроликам полагается быть проворными, а ты вон какая медлительная.

— Было бы к кому торопиться! Не льсти себе. Я прекрасно проводила время в столице.

В сновидении Тии луна зашла, только звездный путь для умерших ярко светился в небе. Двое взглянули на него и рассмеялись, качая головой и дивясь странностям мира, боль которого они давно оставили позади.

— Ну, идем? — спросил юноша, и Крольчиха пожала плечами.

— Надеюсь, служитель как следует запрет дом перед уходом, но это пустяки. Идем.

Они двинулись вперед, мало-помалу поднимаясь, и с веранды над озером Тии видели, как они превратились в две звезды, засиявшие над самым горизонтом.