Бог в раздумьи сидит за столом. Бог в сомнении. Не удалось? Там, внизу, в камышах за прудом дети больше не ловят стрекоз. Там, внизу, на вечерней заре люди больше не шепчут: "Люблю". Там в мерцающем тонком стекле люди ищут дорогу свою.

А я смотрю: тень падает на город. И город зажигает фонари, как будто сетью света зачарован от тех, кто прячется в густой тени.

Но эти ночи странные созданья, виденья неприятные ему — его же статуи, его же зданья, его же жители в его дому. Чего ему страшиться? Нет, наверно, в своих предположеньях не права, ему я приписала те волненья, которыми полна моя душа.

Нас всех пугает, как меняет время друзей давно знакомые черты, а это новое младое племя… о боже, как его боимся мы! И бог нам внемлет, и глаза слабеют, и одевает милосердно тьма всё то, чего понять мы не умеем, и отчего милее слепота, чем знание…

Тень падает на город. И город зажигает фонари. Не для себя — ведь он еще так молод! Для тех, кто стариками стал внутри. И обратив свой взор в себя, я вижу, что нечего бояться нам, друзья, и что никто не будет здесь унижен, пока пылает наш фонарь — душа.

Она не хотела замуж, и так говорила всем.

Мужчин оставляла на ночь, а изредка — дней на семь. Она никого не любила, и даже терпела едва, с трудом собирая силы, какого-то чувака, который все время крутился поблизости от нее. Нет, он ни к чему не стремился, и вроде не ждал ничего. А просто — возил на машине в какие-нибудь ебеня, таскался за ней в магазины, сашими кормил иногда, дарил на концерты билеты и на день рожденья букет…

Но, впрочем, причём тут букеты! В них счастья особого нет. Ну, в общем — вблизи он крутился, и вдруг, неожиданно так, в какую-то шмару влюбился и носит теперь на руках!

И поздно кричать «не отдам» уж, хоть горько и тошно совсем.

Она не хотела замуж, и так говорила всем.

Самое чистое небо я видел в Испании — мне говорил загорелый безногий пират. Хоть я испанцев самих не люблю и не жалую, любит их бог и подарками баловать рад.

А вот британское небо — густое, слезливое — снится мне каждую ночь в поволоке дождей. Да, неказистое, но бесконечно красивое, милое блудной душонке моей.

Ждёт меня там не жена, а петля. Впрочем, что же я жалуюсь? Я не дурак, чтоб однажды вернуться туда. Самое чистое небо я видел в Испании. Вот бы и совесть моя была также чиста!

Бил я испанцев, голландцев и прочую братию. Видел две Индии, дважды объехал весь мир. Золото плыло мне в руки, и много потратил я. На остальное купил этот старый трактир.

Бабы, вино и табак не приносят мне радости больше: всё пресно и скучно в туземном раю. Снится мне серое небо и нет больше сладости, чем поглядеть на него перед тем, как накинут петлю.

Счастливый не понимает несчастного. Несчастный не понимает счастливого. Нельзя объяснить вкуса сливы тому, кто не пробовал сливы.

Нельзя объяснить запах розы тому, кто не нюхал роз. А даже если и нюхал, но насморк и красный нос, то он аромат не узнает, хоть тыщу раз объясни. Счастливый не станет несчастным. Несчастный не станет счастлив.

Когда переменится ветер, изменится путь корабля, и всё искупается в свете, который не любит тьма, сбежит, спотыкаясь, несчастье, и счастье на смену придёт. И этот новый счастливый несчастного не поймёт.

Вот в этом загадка братцы. Вот в этом и западня. Не стоит даже пытаться понять и чужих, и себя, когда переменится ветер, и ты переменишься с ним, всё то, чем ты был недавно, развеется, словно дым. И счастью раскрывши объятья, ты прочь отшвырнёшь себя вчерашнего, словно платье, испорченное навсегда.

Люди спорят о том, каков бог. Это очень смешно. Это страшно очень. За свои слова из них каждый бы смог сделать адом кровавым блаженные ночи. Люди спорят о том, чья свобода правей. Люди спорят о том, кому власть доверить. Словно бьются за то, чья же это дверь, но не могут открыть этой самой двери.

Люди ходят по миру, как будто бы мир — это их дитя, это их созданье. Ну, а мир глядит, как блуждают они, и решает, а нужно ли это зданье, что построил он много годов назад, обустроил, как мог, населил муравьями. Люди всё еще восклицают «Май гад», но давно почитают себя богами…

Люди спорят о том, каковы они. Да о чём бы не спорили — всё о людях. А поэты безумные пишут и пишут стихи, в них, что было, рассказано, и что будет. Но не слушают виршей, пусть даже хороших, вокруг те, кто заняты разговором. В этом, созданном ими, мире — никто не друг. Воры все, даже те, кто не кажется вором.

Устаёшь от всего: от привычного и наносного, от актёров и дворников, пахарей, директоров, от весны устаёшь — всё в ней пресно уже и неново, от минут, от часов, от декад, от веков…

От любви устаёшь удивительно быстро, а от злобы чуть медленней, но всё равно устаёшь. От рабочего класса, а также от капиталистов, а особенно сильно от тех, кого ценишь и ждёшь.

Словно в пьесах у Чехова бродят усталые люди и пытаются что-то настигнуть и что-то поймать. А оно не даётся, оно ускользает, как студень, что на празднике с вилки всегда норовит убежать.

Вот поэтому-то я совсем не люблю «Дядю Ваню», и хоть ем, но без смака совсем, холодец. Устаёшь от всего, а особенно — от расставаний и того, что в конце каждой пьесы есть слово «Конец».

В городе мало машин. Видно, все на шашлыках. Слушаю шорох шин — летних, не на шипах. Еду, куда глаза смотрят, то есть вперёд. Справа свободен ряд, можно и в поворот…

Как же легко сменить пункт назначения! Можно тогда говорить про приключения, про неоглядную даль поля вокруг шоссе, что ничего не жаль, что надоели все… Что, вот, сорвался и в путь, как же легко за рулём! Выберемся как-нибудь, как-нибудь переживём…

И забывается тот, кто то шоссе проложил. Был же не идиот, денежек наварил. Видимо, зять — депутат. Может быть, мама — судья. Или в министрах сват. В общем, при власти родня.

Ладно, прости его бог, славный он создал вид. Лёгкий висит здесь смог (или то дождь моросит?), гладкое вышло шоссе, мягок здесь шелест шин. На шашлыках, видно, все — в городе мало машин.

Если в Римской империи тоже был город, второй по значению? Весь стоящий на водах, не следующий за течением, из него убегали — кто в стольный, а кто в провинцию, про него писали только гадости просто из принципа.

Называли серым (а Рим-то, смотри, белокаменный!), говорили смело, как мало ему света дадено, а потом забыли. Не оставили даже в хрониках. Выжгли, до корней просолили, вона как!

Я стою на развалинах Рима — сверху новый Рим. Притворяется вечным. Прежде он был таким. И я думаю: новый всадник, мотоцикл между ног, проезжает свой виноградник, впереди городок — два десятка домов и площадь — всё что сохранил мир от города, что когда-то был вторым.

Он, не вечный, уже не встанет, лишь лоза не растёт там, где в старые годы соль легла.

Если долго идти, то дойти до луны пешком — не проблема, когда бы была атмосфера. Мне сказал калькулятор — всего тридцать лет, потом можно сесть, как положено честному пенсионеру.

Но беда: вот дойдёшь, а там ни садов, ни рек, ни друзей, ни врагов… Нету там даже водки. Как без этого может прожить человек? Даже если тёртый калач и ловкий, всё равно раскиснет и станет в рукав рыдать: дескать, вся моя жизнь — псу под хвост и мимо. Остаётся только в небо смотреть и знать, что судьба, словно шар земной, неумолима.

Вот висит он, естественно, весь голубой, и вернуться к нему вероятно, но мало: ведь нужны ещё тридцать лет под рукой и здоровье, чтобы достигнуть финала не разбитым старцем на трёх ногах, не Альцгеймера жертвой иль Паркинсона, а ещё способным с блеском в глазах целовать родных, пусть уже не знакомых.

Вот она — наша жизнь — вся в пути до Луны, а кому повезёт, тот дойдёт и обратно. Впрочем, можно остаться и видеть сны и скучать о тех, кому нет возврата… Петь баллады, гелий вдувать в шары, покупать мороженое и колу…

Всё, поверь, лишь мыльные пузыри, в воскресенье пускает Господь по приколу.

Лягушка-царевич, тот самый, который с надеждою ждёт поцелуя красотки, за кочкой сидит и умело и споро мух ловит, своим языком, словно плёткой, орудуя ловко, и думает:

«Мухи сегодня с кислинкой, что, в общем-то вкусно»… К нему приходили седые старухи, молодки с приплодом… Что скажешь? Не густо сегодня с красотками в сказочном мире. Но мухи! Вот мух тех, пожалуй, в достатке. Он веса набрал, стал практически жирным. Ещё бы! Ведь он на четвёртом десятке.

Такая вот сказка. Почти что реальность. Он верен мечте, а скорей, своим мухам. Скажу в заключенье такую банальность: мы все выбираем, где сытно и сухо. Ну, в случае данном, конечно же, сыро. Но, главное, сытно и солнышко светит. Да, вывих случается в сказочном мире, и сказочник с этим не справится, дети.

Тут нужен Шекспир с принцем датским подмышкой. Тут нужен маститый немецкий философ. А сказочник что? Он не блещет умишком, и сам подзапутался в вечных вопросах. И муза-красотка его позабыла, и высохли в принтере — сука! — чернила. С утра интернет отключили и чинят… Он вроде бы чилит, но разве так чилят! Поспал бы, но душная слишком подушка, а тут ещё этот царевич-лягушка! Дедлайн на подходе, торопит издатель, нелестно опять отзывался читатель… Оставьте его ну хотя б на мгновенье! Так нет — снова вставили в стихотворенье…

Никто не хочет уходить: еще не допито вино, еще охота говорить про то, про это и про всё… И так не хочется вставать, прощаться, в щёку целовать…

Никто не хочет уходить, никто не хочет умирать. Вот просыпается рассвет, ведь ночь короткою была, и не остыл ушедших след, и в памяти звучат слова… Но невозможно не понять, что время не умеет спать. Никто не хочет уходить, никто не хочет умирать.

В щель двери прокрадется кот, объедки будет доедать, но знает даже этот скот: никто не хочет умирать. Ну, пусть не скот, а вовсе зверь, он всё же прокрадется в дверь и станет ласково мурчать, и я услышу, верь-не верь в его мурчаньи ту же нить, которой нам не избежать: никто не хочет уходить, никто не хочет умирать.

Писать стихи совсем необязательно… Но, вот, внушили: дескать, ты — поэт. И клавиши мурыжишь ты старательно, стирая с ноготочков модный цвет.

А в голове роятся мысли с рифмами (ни те, ни эти вовсе не новы), их упорядочить — совсем не хитрое, но ты с порядком с юности на «Вы».

Немецкий сериал про поколение, которое пропащим нарекли, ты смотришь невнимательно. Мгновение — и мысле-рифмы тронулись, легки, и покружившись над клавиатурою, навеки скрылись — не воротишь, нет. Писать стихи не разумом — натурою ты вроде должен, если ты — поэт…

Вздохнешь, полезешь в шкаф за лаком, смывкою, в какой-то час поправишь ноготки. Писать стихи — такое дело хлипкое, ты лучше маникюр побереги.

Весна придет, и в платье цвета модного ты на танцполе станешь зажигать и будешь молодая и свободная. Не обязательно стихи писать.

Как бродячая кошечка, тощая и молодая, над котятами вьётся, пытаясь быть взрослой вполне, так и я в этой жизни карабкаюсь, не поспевая, но стараясь быть с миром своим наравне.

Как старушка, что всем надоела — родне и знакомым, рассылая картинки сопливые под рождество, я свой мир украшаю, как если бы были хоромы мне привычны богатые, а не простое житьё.

Как Гомер, громоздя на сравненье сравненье упрямо, создаю «Иллиаду» свою из мышиных костей, из обрезанных ниточек, порванных бус — в общем, хлама, что не сможет занять даже самых послушных детей.

И я всех их жалею: старушку, и кошку, Гомера тоже, в общем, жалею, хоть прожил он жизнь, не журясь. И молюсь, чтоб воздалось нам в полную меру, но не верю, что сбудется это я, даже молясь.

Так что вот тебе, киска, пакет китикета, вот, старушка, тебе на картинку «Спасибо» в ответ, а Гомеру (чего еще ждать от поэта?) зарифмованный варварски варварский этот куплет.

Если встретит поэт поэта в былые года, расцветали вокруг них рифмы, словно пионы. Если кто и подтрунивал исподтишка, то не зло, а весело, благосклонно.

И на это глядя, читатель (а все они, как и люди все, очень близки к обезьянам) благосклонно приветствовал новый стих, и вобще ни в чем не искал изъяна.

А сейчас, если встретит поэт поэта, — тогда беда. Он трясется, визжит, от ярости пламенеет. Если даже похвалит кого-нибудь иногда, через пять минут об этом он пожалеет. А читатель… Впрочем, не будем плести обман: ну, какой сейчас у стихов читатель! Вот поэтому резко упал гонорар, и презрительно губы кривит издатель.

И, казалось бы, выход пленительно прост: сотоварищей надо любить учиться, не тогда, когда бренное тело везут на погост, а когда ближайшая встреча случится… Но мои слова, к несчастью, пропали зря, потому что я тоже поэт (пусть безвестный). И встречаясь с собратом, я вижу: беда. И молчу. Хоть трудно молчать, если честно.

Раскольников сядет. Всем это понятно. Об этом судачат на плешке все бляди. Он сделал, что сделал. Пути нет обратно. Он очень не хочет, но всё-таки сядет.

В приличном романе нет места сомненью. И фанфики нехотя это докажут. Идет наказание за преступленьем. На площадь притащут, прилюдно повяжут, заставят упасть на колени и плакать, пространства тебе не оставят ни пяди. Да, место тебе — не трибуна, а паперть. И без покаянья Раскольников сядет.

Присяжные выслушают адвоката, но их убедить он, конечно, не сможет. Раскольников сядет. Всем это понятно. Партеру, галерке, скучающим в ложе.

И, я подчеркну, в неизбежности этой отчаянья нет. Снисходительно глядя сквозь пыльное жаркое мрачное лето, Господь предрешил, что Раскольников сядет.

Грустно не то, что кончается жизнь. Даже не то, что внезапно. Грустно, что сколько за жизнь не держись, не повернуть всё обратно.

Не возвратить первый день сентября, астры, букет на макушке… Даже обычного самого дня, что, словно ядра из пушки, бог запустил в неизвестную даль. Видимо, этого самого жаль: грустно, что мы не узнаем, ради чего проживаем.

Ради стихов или ради детей? Ради машин и массивных цепей? Хочется знать, ах, как хочется знать! Вот от того эту боль не унять. Вдруг наши дни улетели в Лету без смысла и цели?

В пятницу в старом пабе не протолкнуться. Там пьет за здоровье бляди спившийся капитан. Плачет, трясутся плечи, в голосе боль слышна.

Блядь разбирает: «Вечер, алые паруса… Я ей — мечту и сказку, Я ей, а мне она…»

Блядь теребит завязку сумочки-кошелька и объяснить не в силах глупому мужику: то, что отдали милым, милым они отдают. В этом виновных нету, что не совпала нить… Бармену брось монету, чтоб наконец забыть, чтобы стакан за стаканом, утром проснуться в грязи, мокрым и полупьяным по переулку брести, видя между домами, как пробудилась заря, зная, что вечно с нами алые паруса.

Однажды царь Давид, уже седой и старый, отвлекшись от псалмов, взглянул мельком в окно. А там, в чужом саду прекрасная Вирсава, нисколько не стыдясь, купалась нагишом.

И всё! Забыт завет, наука песнопенья, и бога он хвалить не очень-то спешит. Приник к окну, сопит, пыхтит от умиленья, и подлый замысел в душе своей таит.

О праведник! Внемли короткому рассказу, и сделай вывод, опираясь на него. Свободы не давай ни помыслу, ни глазу. И плотно занавешивай окно.

Кто так устроил эту жизнь, что шаг шагни — уже засада? Но Колька говорил: «Держись!», и, значит, мне держаться надо.

Коль задираются — дерись, хоть вряд ли ждет тебя награда. Но Колька говорил «Держись», и, значит, бью достойно гадов.

Придет пора — как ни крепись, девичий взгляд пронзит иголкой. Мне Колька говорил: «Держись!», а я влюбился, как телёнок. И вот стою, сирени кисть ощипываю на букете… Мне Колька говорил: «Держись!», но он не видел бёдра эти…

И эти губы, эту грудь, и эти волосы по пояс… Я продержусь ещё чуть-чуть, но я ужасно беспокоюсь, что сдержанность моя — обман, и вряд ли что меня остудит. Ну, что ж, прости меня, Колян: я прыгаю, и будь, что будет!

Мы разучились писать письма, вести подробные дневники. В кресле у психотерапевта постигаем себя мы. Видим себя чужими глазами, свои закрываем в страхе. То, что не можем сказать словами, вытесняют охи и ахи.

Вот потому-то так много мата — мы разучились в смыслы, кружатся в броуновском движеньи наши несложные мысли.

Если получим письмо на бумаге, не разбираем (почерк!). Кто написал, почему — не знаем, и вместо подписи прочерк. То ли на празднество приглашенье, то ль на войну повестка. Выбросим в страхе послание это, словно ему нету места в жизни, а значит, едва ли найдется место в посмертном мире. Так что сгорит оно с блеском и треском в раковине в квартире, где мы храним себя от потрясений. Что тут еще расскажешь! Тени безмолвные, грустные тени, впрочем, не наши даже.

Не всё, что логично, правильно. Не всё, что правильно, логично. Нас путает уникальная, разумная очень привычка раскладывать мир по полочкам, вести для всего каталоги. И это мы не нарочно, нам просто так велено богом.

Зачем? Для того, наверное, чтоб мы понимать понимали, но всю эту жизнь безразмерную так до конца и не знали. А думали бы при этом, что знаем почти что всё. Не путаем тьму со светом, а также со злом добро.

Лишь физики и математики смогли заподозрить обман. Одни — потому что внимательны, другие — поскольку дан им дар понимать, что логика завязана на нуле, а также вести рассуждения к короткому ч.т.д.

И вот представляется спаленка, а в спаленке Лобачевский. Не всё, что логично, правильно. Почти что ничто, если честно.

Я опоздал в ковчег и вот сижу, жду грозных волн. Я плавать не умею, но дождь, пусть даже гибельный, люблю и божью волю осуждать не смею.

Моя жена не бросила меня. И что ей делать — оставались дети. Нас вместе смоет грозная волна, мы вместе смерть мучительную встретим, и вместе — в это твердо верю я, — в саду эдемском вновь живыми будем. И имя новое там мне дадут, любя, безгрешные и праведные люди.

А люди грешные, здесь, под землёй, отроют мой скелет, его изучат, воссоздадут (примерно) облик мой, и тоже имя мне дадут, но лучше о том не думать. Краткий век мой прожит, и, скажу, он честно прожит. Обидно все же опоздать в ковчег. Всего на пять минут! Обидно всё же.

Королева, роясь в кошельке, отыскала мелкую монетку и приобрела в подарок мне круглую и кислую конфетку.

Как же королеву огорчить? В рот засунув мерзкую конфету, я искала чем ее запить. Хоть простой водой! А нечем — нету!

Вот такая грустная судьба, вот такая подлая засада. Вроде бы я и награждена, но награды этой мне не надо. Милости от бога не прося, не ища его благоволенья, выплюнула ту конфету я, подловив удачное мгновенье.

И следила (рот еще хранил кислый вкус), как по дороге в лето уличный торговец уходил, унося монаршую монету.

Есть поэты — граждане и поэты — подданные. Что бы это ни значило, но одни не хуже других. Петь хотят — поют, не хотят — молчат. Иногда бегут, иногда стоят.

Кто-то носит Родину внутри себя, кто-то не в себе, коль вдали она. И на шумном пиру, и в пустынной обители, побежденные или победители, иногда рабы, никогда — властители. Не спугни, вспорхнут — только их и видели.

Каштановый локон вложил в амулет, на шею повесил, как главный секрет. Пусть войны и голод, но вот он — любимой каштановый локон.

Пропагандисты всех сортов твердят, что всё пропало (для них, для нас, для хомяков…) Ах, дайте одеяло! И им не я укроюсь, нет, и не детей прикрою. Оно, как земляной послед, вещающих схоронит. И пусть орут, пускай стучат в него рукой когтистой, пусть выбраться на свет хотят… Они ж — не декабристы. В глубинах одеяльных руд они молчанья не снесут, и может быть, от скуки займутся чем-нибудь другим. Есть хер у них и руки.

К поэту молодцы пришли и важно так сказали: "Вот ты влияешь на умы. Влияешь — проверяли. И пятьдесят один процент, а, может быть, пятнадцать тебе поверили в момент и даже лезут драться за то, что ты наговорил. А если ты неправым был? Ведь это надо ж понимать — ответственность, ядрена мать".

Я стала поэтом… Нет, это неправда. Но вот за привычку взяла рифмовать, и жидкие мысли по кругу гонять, пока не взобьются во что-нибудь…Ладно! Я стала поэтом. Но в этом труда, таланта, призванья и прочей малины так мало. Поэты, по сути едины, и я в этом теле, наверно, нога. Не тонкая, ладная милая ножка, которой и бегать дано, и летать, а та, для которой привычно шагать, в грязи завязать и топтать бездорожье. В мозолях, натоптышах, в сбитых ногтях, но все же полезная, годная к делу. Не то, чтобы быть я ногою хотела, но вот — не приходится тут выбирать.

Наш мир уже не тот. И бог уже не тот. И сатана не тот. И мы уже не те. Являет все восход. Скрывает все восход, когда растущий свет рождает плен теней. Наверное, одна поэзия могла б все это объяснить и верный дать совет. Но и она не та. И мечется в плену сгустившихся теней разбуженный поэт.

Возьми меня с собой туда, где тьма и свет не спорят, а живут в довольствии и мире. Туда, где нет забот, туда, где горя нет, туда, где время вечностью сменили. Но я боюсь, что, уходя с тобой, здесь не смогу страну свою оставить, и, в горсть зажав, возьму ее с собой, и там она всю радость мне отравит, проест мне плоть и изглодает мозг и будет требовать назад вернуться, сюда, где быть счастливой не пришлось, но иногда случалось улыбнуться.

Не путай мой голос, звучащий во тьме, с спасительной вестью. Не думай, что я предлагаю тебе идти со мной вместе. Я — просто вода. Я струюсь и журчу, и падаю снегом. Я тусклым туманом плыву по утру, и таю к обеду. Я — облако в небе: то мраком сплошным, то тучкой летучей я распространяюсь над миром большим то ниже, то круче. Я — льдинка в ладони. Растаю, тебе оставив лишь холод. Я — пар над кастрюлей, в твоем животе рождающий голод.

Сначала расскажи о том, что знаешь ты, потом уже пускай фантазию на волю. Ты — радиотранслятор — и не боле того, что требуется от волны. Пророком быть — не сладкая стезя не потому, что гонят и плюются. А потому, что не дают обуться так, как склоняется твоя душа. Тебе достичь небесной высоты не суждено. Ты знаешь — не позволят. О, как болят натертые мозоли! Сильней, чем угль в распахнутой груди…

Ты только рупор. И в тебя кричат, быть может, то, с чем сам ты не согласен. Благословен твой зов или опасен? Кто говорит тобой — рай или ад? Не знаешь ты, да и не можешь знать, чем в мире отзовется твое слово… Ты замолчал бы гордо и сурово. Да вот беда — не волен замолчать.

Где-то есть мир, где Мерлин Монро дожила до старости. Сидит в уютной вилле, пьет перно, пишет гадости разнообразных цветов и сортов про семейку Кеннеди. Выложить каждый деньги готов старушке вредненькой. Постит нанятый секретарь в блог фотографии. Вот она — волосы, как янтарь, золотом налитый. Вот она делает чинный поклон пред Елизаветою, вот она в клинике среди жён с малыми детками. В этом году ей уже без пяти лет до столетия. В статусе самой желанной звезды тысячелетия.

У Тома Сойера в кармане есть ластик, перочинный нож, четыре шарика стеклянных и крошки, хрен чего поймешь. С ним верный друг его — Джо Гарпер, с ним Бекки — вечная любовь, он что-то вырезал на парте, и получил указкой вновь. Внутри него — все-все на свете. Он и индеец, и пират. Фантазий больше, чем в поэте, острей, чем у ковбоя, взгляд, он честен так, как честны дети, он словно видел райский сад. Внутри него все-все на свете, и он своим владеньям рад. И там, в глуби его кармана, где зреет детства естество, там без изъяна и обмана все сердце спрятано мое.

К поэту пришла не муза. К поэту пришла тоска. Он думает: "Жизнь несносна", он думает "Смерть проста". К поэту пришел не Гэндальф. К поэту пришел запой. Поэт осушает стаканы, и множит бутылок строй.

Главная беда поэта в том, что очень много понимает. Он понимает даже лето, в него улетая со стаей прекрасных лебедей длинношеих, а нам оставляет зиму эту. Поэт все увидел, все измерил, ну, и в результате выбрал лето. А мы, прозаическая сволочь, здесь мерзнем в искусственных дубленках… Мы сами виноваты (бог нам в помощь!) поскольку мыслим ясно, шутим тонко, пьем только премированные вина, едим экологическую пищу, на интеллектуальные кина раскатываем красные губища…

Когда вы пишете о том, чего не знаете в помине, когда твердите: "Бог приидет" с надутой важностью гонцов, многозначительно кивая и поднимая кверху перст, ну как же вам не надоест? Что до меня, то я зеваю.

Черты старенья на своем лице не замечаешь, как следы паденья. Живешь-живешь в какой-то суете, и все надеешься на приключенье, на то, что всем покажешь, все поймешь, на то, что ждут тебя богатство, слава и, кажется, любовь… Да, да, любовь! Фортуна же, брезгливо и лукаво, тебе укажет потайную дверь в каморку, где таился эти годы твой страшный призрак — твой прекрасный Грей, чудовище неведомой породы, начертанное кистью на холсте и измененное тобой неспешно, и проступают тайны на челе, и на руках, и даже на одежде…

Я гуляла по Петроградке, где кафешки на каждом шагу, где камины в любой парадной, и метлахский узор на полу, где богатые автомобили, не ривгошевские духи, где повсюду летящие кони, львы, грифоны и ангелки. Где на каждом доме табличка, а на многих — по две и три, где Прокофьев и Шостакович рядом с Хармсом и даже Дали. В подворотнях живут граффити, и по кладбищу в каждом дворе… Ах, роскошная с виду обитель, прозябающая в нищете! Красота по соседству с убогим, явь, погрязшая в страшном сне… Я гуляла по Петроградке. Петроградка гуляла по мне.

Когда ты мне скажешь (а ты мне скажешь), что я засранец и ловелас, не жди, что я возмущусь и раскаюсь. Я знаю жизнь и я знаю вас. Вас — женщин трепетных, нежных, милых, смотрящих ласково из-под ресниц, вас, тех, кто любит нас до могилы, словно сошедших с книжных страниц, блондинок, брюнеток, пустышек, умниц, худышек, пухленьких — знаю всех. И тех, кто бродят средь пышных улиц, и тех, что сидят у бревенчатых стрех. Я знаю вас. Этот глупый танец станцован и сыгран был мною не раз. И вот поэтому я засранец. И вот поэтому ловелас.

Они ведь почти что мальчики — погибшие на проклятой, под чуждым народу знаменем, и с целью, ему не понятной, на первой ставшей впоследствии, а бывшей сперва мировой, оставившей след, разглаженный грядущего бороной.

Напившись рома, Александр и Рома заспорили о прелестях дурдома. "Там никогда не будешь ты в ответе, — со знаньем дела Александр заметил. — Тебя там если даже и закроют, обследуют, наколют и умоют, то все равно отпустят раньше много, чем тех, кому не вышло стать убогим."

"Ну, не скажи, — вдруг возражает Рома, — зато, к примеру, там не будет рома. А если будет, за такие бабки, что выпивка уже не будет сладкой. И как я слышал раньше от бывалых, то курева там тоже не бывало. К тому же с ними не поспоришь даже — немедленно обреют и повяжут." "Без рома туго, — Александр ответил. — Имейте медсестричку на примете. От кареглазой Любы или Светы получишь ты и ром, и сигареты!" "Какие Любы! — восклицает Рома. — Какие женщины в стенах дурдома! Там не найдется места страсти пылкой." И тут у них закончилась бутылка. Они вздохнули, и они кивнули, сложились и в "Пятерку" завернули. И взяли не одну, а сразу пару и побрели по пыльному бульвару, уже не помня никакого спора и глядя на черемуху влюбленно, которая вокруг благоухала и им нескучный вечер обещала.

В Питере наступает то баснословное время, когда солнца почти не видно, хотя солнце, конечно, на небе. Когда всюду вода и ветер, если вы не внутри, а снаружи, когда все по лету вздыхают, а готовятся к вьюге и стуже. Кто-то срочно меняет резину, кто-то ботики выбирает, кошки жмутся поближе к подъездам — им всех хуже, и мы это знаем. Мы для них собираем объедки и считаем себя добряками. Милый бог, я надеюсь, что все же ты немного добрей будешь с нами. Снятся сказки, а, может, не снятся, может, просто вокруг происходят. Этот месяц однажды проходит. Только медленно слишком проходит. Ах, ноябрь, потрясающий месяц, кто-то бродит, а кто-то и бредит. Надевайте на душу доспехи — наступает кромешное время!

Немного грустно осенью, поскольку здесь каждый третий сочинял стихи. И мы должны признаться поневоле, что пять процентов были неплохи. Что где-то десять, в сущности, прекрасны, что просто гениальное одно. Что их прочтет пяток друзей, а помнить из них не позаботится никто.

А между тем, на побережьи царят ветра и холода. До срока теплые одежды достали мы. И погреба — увы! — до срока осушили, и новых не дождавшись лоз, все выпили, верней, допили. Настолько ранний здесь мороз, что кажется: опять вернулись те ледяные времена, когда от сна едва очнувшись, опять впадала в сон земля. В их непрестанном повтореньи все обретает прежний вид, и о глобальном потепленьи напрасно диктор нам твердит.

…гуляет ветер. Гуляет кот. Гуляют дети. Нева гуляет. Также Блок гуляет где-то. В том мире иль, наоборот, на свете этом… Гуляет свет. Что ж не гулять его частицам? Кто может мчаться, тот, гуляя, тоже мчится. Гуляет крыса в переполненной помойке. Гуляет синий БМВ на автомойке. Гуляет ветер… Только снег под солнцем тает и очень медленно течет, а не гуляет.

Последний день осени. Солнце в тумане по небу ползет, словно вошь на аркане. Все ходят простывшие. Муза с Пегасом умчались туда, где жара. Кислым квасом они заливают свое вдохновенье. Последний день осени — это мгновенье, когда ледяная хозяйка-зима свой посох над дверью уже занесла, но медлит стучаться. Улыбка играет на ровном лице. Пелена снеговая ей плечи объемлет. Ее красота крепка, точно смерть, как когда-то сказал нам царь Соломон на кедровом престоле, не ведавший, не прозревавший, доколе скуп и неизбежен бывает мороз. Едва ли бы, впрочем, то знанье донес до буйных кудрявых своих пастухов. Да, как далеко улететь он готов, наш разум фривольный, лишь только б забыть, что этой зимы уже не отдалить! Но слышите — посох стучит по крыльцу. Последний день осени близок к концу

Пятница, вечер. На сайте знакомств сбор одиноких знамен. Множество лакомств. Немало имен. Жалкие крохи любви. Кто-то кричит: "Ненавижу всех баб!", кто-то цитирует стих. Кто-то зовет закатится в кабак, кто-то застенчиво стих — просто читает странички чужих и незнакомых совсем. Может быть есть и она среди них, та, что превыше всех тем?

Ходит вперед и влево мой конь послушный, бьется до самой смерти, и после оной.

Я устала от сложных стихов, от назойливой вязи созвучий, от причудливых рифмы оков, от разлук и страданий разлучных. Приедается каждый поэт, есть один только выход — молчанье. Замолчишь на четырнадцать лет, и сойдет за любовь ожиданье. Так ждала Пенелопа его, все ткала и ткала покрывало, лук со спущенною тетивой женихам покорить предлагала. А зачем он спустил тетиву? Для чего лук свой верный покинул и не взял, уходя на войну? Что Улисс хитроумный предвидел? Вот идет он, готов ко всему, ни богам, ни царям не подвластный. И счастливый он или несчастный я никак разобрать не могу.

Не отступай, даже если слова в прах обратились. Те, что споткнулись, и те, что ушли — все превратились в шелест листвы, шебуршанье мышей, снега скрипенье. Но вдохновенье не смей называть отдохновеньем! Не тишина — громогласье и визг, гомон и грохот. Не отступай. Пусть раздастся не всхлип — яростный хохот. Уши заложит, но рушь тишину, рви созерцанье. К черту настольную эту игру, к черту молчанье! Вверх подниматься — не вниз скользить с гладкой ледянкой. Рвется наружу — а ты держись — сердце из склянки. Маленькой свечки дрожит огонек, робкий и слабый, а на пожаре пламя ревет, и нету сладу. Так что не бойся, стригунок, и выбирай: в ад или в рай. Только в ад или в рай. Не отступай!

Ты любила ее, ты читала ее рассказы и ловила в них отблески чаровницы. У тебя прерывалось дыханье, когда дрожали от случайного смеха ее ресницы. Ты любила ее, отдавала себя без сомненья. Да чего сомневаться, когда это чудо рядом. Но любовь — это трудно признать — длится только мгновенье, и однажды уже не смертельны ее снаряды. И теперь ты сидишь, и внутри пустота и слабость. И теперь ты не знаешь смеяться или сердиться. И уже не она — и надежда твоя, и радость. А ресницы ее… обычнейшие ресницы.

Выбираешь стихи, собираешь их, словно цветы, нет, грибы, нет душистую сласть земляники. Выбираешь стихи, а потом выбираешь и ники, потому что без ников они никому не нужны. И придумавши форму, наполнишь ее содержаньем, не заботясь особо, чтоб были удачны идеи. Потому что ты думаешь: главное, чтобы успели. Чтоб успели Куда? Все равно, лишь бы прежде да ране. Так бежишь от созвучья к строфе и от строчки к поэме, и считаешь, что все хорошо, что ты занята делом. И что дело твое для кого-то и важно, и нужно, но молчаньем ответит тебе этот мир равнодушный. Потому что, когда выбираешь стихи и кладешь их в корзину, надо съесть половину из них, миру дав половину. И узнав вкус стихов, ты узнаешь их цену и крепость. Только надо хорошие зубы, желудок и смелость.

Миру не стоит смотреть в глаза — ты ничего не увидишь там. Разве что, как протекает соль по его ссохшимся щекам. Миру не стоит смотреть в глаза — ни глубины в них, ни смысла нет. Мир равнодушен и слишком стар. Если и знал, позабыл ответ. Волосы мира присыпал снег, плечи худые опыт согнул. Миру не стоит смотреть в глаза. Он не задумался, он уснул. Спит он и видит свой вечный сон — пламя драконов, потопа гул, время, когда не пришел человек, ветку, которую тот не согнул, плод, истекающий соком зря, и серафима с горящим мечом. Он сторожит этот сад от тебя, пусть ты еще в этот сад не пришел.

Ну вот живешь ты — смешной, беспомощный, не доверяющий никому. Ты строишь крепость, и крокодилов плодишь и множишь в глубоком рву. Твои врата ощетинились пиками, на каждой пике — по голове. Какой бы враг не пришел великий, ты в безопасности, ты вполне доволен жизнью и содержимым своей гладкокаменной твердыни. И лишь во сне позволяешь себе произнести запрещенное имя.

Слышать свое творенье, смотреть в глаза, и отирать слезу, если есть слеза. И хохотать открыто, когда смешно — это такое счастье, что есть оно, есть оно, это чудо — твое дитя, есть его смех и слезы, его судьба, свитая осторожно из слов твоих, слитая непреложно для вас двоих. Не прекратить творенья живой поток. Бог никогда не будет одинок.

Другой бы споткнулся о камень и дальше тащился в пыли, ругая дороги и мэра, и две их обычных беды. Пришел бы домой, снял ботинки, жену побранил просто так, съел супа, распил полбутылки, приперся бы шурин-дурак, завел разговоры про ссуду, мол надо за свет и за газ, Сесиль, мол, беременна сдуру, нельзя отложить про запас. Что делать? Достал две банкноты, расписку велел написать… Три строчки черкнув, он простился, забыв и "спасибо" сказать.

Читать стихи и думать о величьи не всем дано. Кому-то — все равно, кому-то — слишком важно. Я в девичьей сижу, лучину жгу, тку полотно. Приходит леший в мужеском обличьи и предлагает горькое вино.

Будь осторожней в своих желаниях, маленький бог страниц. Словно качели воспоминания, выбери — верх или низ. Но задержаться, как ни барахтайся, ты не сумеешь ни там, ни тут. Прошлое вымерло. Мимо пальцев наши минуты текут. Только что было мгновение вечностью, вот уже вечность — мгновение. Точка становится бесконечностью. Все зависит от настроения.

Поэты пишут неровно. Поэты неровно дышат. А также — все поголовно — они иногда не пишут. Смолкают на время рифмы и ритм не гремит тамтамом. Поэты — а это все мы — продавливают диваны. И пультом щелкают нервно и ищут фильм о любви, чтобы не думать, наверно, куда их музы ушли. А музы курят в тенечке и деланно громко хохочут, они поставили точку, им музами быть нету мочи. Они никогда не вернутся. Они это точно решили…

Докурят и разойдутся туда, где до этого были. Вернутся к поэту с диваном, заставят дышать неровно. Они вернутся, я знаю. Уж это-то безусловно.

Когда отскрипят все двери мотив знакомый, ты, сердце скрепя, процедишь: "Родная, я дома". И выйдет она, как всегда, в потёртом халате, и будет в её глазах презренье и "Нате!". Ты знаешь, что дом не дом, родня не родная, ты каждый вечер не спишь, подушку сжимая. А чуть провалишься в сон, как тотчас снится, что смазал петли, ушёл и поселился совсем в другой стороне, с другой, хорошей… Ты знаешь, что, чаще спи и дольше, дольше.

Что ты там пишешь на розовом листике, высунув от прилежанья язык? Девочка, ты не одна в его листинге, там ещё много таких, без обид. Если стихи, то и так много девочек разностепенные пишет стихи. Насобирай лучше прутьев и веточек — розовых листиков груду спали.