Два будущих Героя России пришли в разведку одновременно, и их готовили «разведывательному ремеслу» в одной и той же лесной школе — ШОН — Школе особого назначения.

С 1939 года Анатолий Антонович Яцков и Александр Семенович Феклисов волею чекистской судьбы пройдут рука об руку по дорогам стран двух континентов, по одним и тем же разведывательным проблемам и даже в работе с одними и теми же источниками ценной научно-технической информации.

Это случилось в то время, когда газеты, журналы и особенно радио все еще вещали о происках «врагов народа». «Рука безопасности» давала о себе знать, но в среде обитания Яцкова и Феклисова потерь из-за арестов не было.

Наиболее верно, как бы за всю четверку атомных разведчиков, отношение к органам однажды на встрече с молодыми сотрудниками выразил Анатолий Антонович:

«Что касается моего внутреннего состояния, то оно было возвышенным. Я почти с благоговением смотрел на встречавшихся иногда на улице ребят в аккуратной военной форме, в гимнастерках, стянутых широким ремнем, с пистолетом и чекистской эмблемой на рукаве. Для меня это был цвет советской молодежи, самые верные, самые смелые, и в душе я завидовал им».

В конце зимы 39-го года к молодому кандидату партии подошел секретарь фабричного партбюро и сказал, что ЦК партии просил порекомендовать хорошего паренька для специальной работы. И Яцков пришел на Старую площадь.

В большом кабинете за столом сидели несколько человек, из которых Анатолию Антоновичу запомнился Павел Михайлович Фитин. Он в ту пору только что был назначен начальником ИНО — Иностранного отдела НКВД. Как Яцков понял позднее, здесь же сидел и его будущий начальник по спецшколе — Владимир Харитонович Шарманазашвили. Начальники были высокого звания. Анатолий Антонович вспоминал:

ФИТИН Павел Михайлович (1907–1971). В органах госбезопасности с 1938 года. Возглавлял внешнюю разведку в 1939–1946 годах. В годы Великой Отечественной войны под его руководством действовали резидентуры в 27 странах: была получена 41 000 документальных материалов в интересах военно-политического руководства и вооруженных сил страны.

Разведка проникла в секреты создания американского атомного оружия, лишив в результате США на его монополию. По линии НТР закладывались основы создания передовой техники в области авиаракетостроения, радиоэлектроники, химии, мощных взрывчатых веществ, химбакоружия.

Уволен из органов в 1953 году.

…Дорога в разведшколу у Анатолия Антоновича началась летом того же года от… планетария, который возле зоопарка (никто не мог объяснить, почему место сбора курсантов разведшколы было облюбовано именно здесь; кстати, позднее курсантов стали именовать «слушателями»). Комендант объекта, вспоминал Яцков, усадил пополнение в машину и лихо домчал к расположенному за деревянным забором двухэтажному дому барачного типа. Лесной массив принял курсантов где-то за городом вблизи Горьковского шоссе. И прибыли сюда всего десять человек.

Год верой и правдой осваивал Яцков французский. Но к лету 40-го года фашисты оккупировали Францию, и советское загранучреждение, «под крышей» которого предстояло действовать Яцкову, закрылось.

Как и один из его соратников Феклисов, друг до последних дней, Анатолий Антонович признавал, и то только со временем, что приход в органы — это будет изменение в его судьбе и оно займет всю его последующую жизнь и ее образ. Он уйдет от прежних друзей и окажется в сложнейшей и ответственной ситуации. Конечно, в тот начальный момент он не мог даже представить, что новый жизненный путь, причем выбранный не им, но для него, станет трудно предполагаемым испытанием.

…Условия и особенности обучения, как это восприняли и другие будущие разведчики из его когорты, были для Яцкова почти шокирующими. Ибо это не была типовая школа обучения, как это случалось на рабфаке, ФЗУ или в вузе. Краеугольным камнем стало, говоря прямо, практическое натаскивание с большой долей требования творческого подхода. И делали это не «классические преподаватели», а реальные, действующие разведчики, еще только вчера вышедшие из боя.

В чем сказывалась непривычность жизни в спецшколе? Во-первых, обособленность: жили и учились в сосновом лесу в небольшом бревенчатом двухэтажном доме: пять спальных комнат вверху, на двоих каждая, душевая, зал для отдыха, а на нижнем этаже — два учебных класса и столовая. Домашний уют… Две «роскошные кровати с большими теплыми одеялами и коврик перед ними, два шкафа для одежды, два стола и… чистота».

Естественно, дома было все не так. Феклисов вспоминал: «По сравнению с обстановкой, в которой я жил дома (зимой я спал на сундуке за печкой, а летом — в сарае на дровах), новые условия казались райскими». И вот эти десять слушателей, не избалованные вузовским общепитом, естественно, весьма высоко ценили трехразовое питание — вкусное и сытное.

Как и у всей молодежи того времени, в их одежде не было большого разнообразия, тем более стиля. Чаще всего верхняя одежда переходила от старшего к младшему, и следы ее починки никого не смущали. В ШОН слушатели получили новенькое пальто и… шляпу, костюм, ботинки, рубашки… (В конце сороковых годов автор-школьник ходил в перешитом из отцовского пиджака «пальто», а в конце пятидесятых, в годы учебы в «правнучке» ШОН — ВРШ — Высшей разведывательной школе, — слушателям выдавали только ботинки и отрез застарелого материала на костюм.)

…Набор времени Яцкова состоял из однородного социального происхождения: все были детьми рабочих и крестьян, все были призваны в органы после окончания технических вузов. По мнению слушателей того времени, они с позиции практической работы позднее осознали причину появления технарей в рядах разведки:

Годичная программа школы включала в себя изучение иностранных языков, специальных дисциплин (разведывательного толка), страноведения и отдельных вопросов истории ВКП(б). Ежедневно — шесть часов занятий в классе: три часа на иностранный язык, причем пять слушателей изучали английский, трое — французский и двое — немецкий. Естественно, все начинали с азов, ибо в технических вузах иностранные языки преподавались весьма слабо, да и преподаватели языка в школе не любили переучивать.

Необычностью привлекала учеба по спецдисциплинам: все — по теории разведки, но отдельные слушатели занимались по радиоделу и специфике документирования.

С точки зрения «классической учебы» метод обучения по-своему классический — передача знаний напрямую: в виде бесед практиков из разведки и контрразведки. Причем на теорию приходилось пятьдесят часов — в основном по работе со связями, знания по уходу от наружного наблюдения. Главный упор делался на приемы и способы вербовки агентуры и организацию конспиративной связи с ней.

В школе часто бывал ее начальник Владимир Шарманазашвили. О нем отзывались как о «приветливом и добром грузине». (Занимаясь историей спецслужб, и в частности подготовкой сборника по истории ШОН-РАШ-ВРШ-КИ-АВР, приходилось встречаться со «странными ошибками»: дело том, что отчество начальника школы бывало в тройном написании — «Христианович», «Христофорович», «Харитонович»; видимо, настоящее отчество было связано в корне с «христианским оттенком», а «Харитонович» устраивало всех в безбожной стране…)

Рабочее место начальника было в здании на Лубянке, но по мере необходимости он выезжал на объекты школы, разбросанные в ближайшем Подмосковье.

Анатолий Яцков пробыл в штаб-квартире НТР всего три месяца. Ему дали именно этот срок на освоение азов английского языка и все это время готовили к работе в Штатах. Должность в советском представительстве — стажер в консульстве, что означало: без дипломатического паспорта и, стало быть, без иммунитета, положенного дипломатическим работникам.

Тем не менее перед выездом в Америку и Яцкова, и Феклисова инструктировали в НКИД на высшем уровне — Вячеслав Молотов и его заместитель Деканозов, вскоре назначенный послом в Германию.

Историческая справка. Деканозов был послом в момент нападения Германии на СССР. 19 июня 1941 года разведчик берлинской резидентуры получил тревожную информацию от ценного агента в гестапо Брайтенбаха о том, что «Гитлер нападет на Россию в 3 часа в ночь на 22 июня».

Резидент Кобулов (и Деканозов, и Кобулов были «людьми Берии») не решился отправить это предупреждение по каналам госбезопасности, ибо знал отрицательную реакцию Кремля на подобную информацию. Он обратился к послу Деканозову с просьбой направить сведения по каналам НКИД, но для НКВД.

К сообщению ценного источника Берия отнесся скептически и доложил Сталину эту информацию среди других вопросов как бы между прочим. Он представил ее как исходящую от подпавшего под панические настроения в Берлине советского посла. И было принято решение: посла отозвать. Не успели — началась война.

Кобулов-резидент был случайным человеком в разведке, но не Деканозов, который одно время ее возглавлял. Он оценил значение сообщения агента и в условиях еще продолжавшихся репрессий в стране решил идти наперекор «мнению Кремля»…

Начинающего коллегу выручал Твен — Семен Маркович Семенов. Будучи всего двумя годами старше Яцкова, Твен добровольно взял на себя роль наставника. Он, кадровый разведчик, изучал технические дисциплины в Массачусетском университете и в 38-м году получил степень бакалавра. В совершенстве владел английским и, что самое главное для работы по линии НТР, хорошо разбирался в технической терминологии на языке. В этих вопросах для коллег в резидентуре он был просто незаменимым. Его работа в Штатах была оценена орденом.

Именно Твен передал Яцкову-Алексею для связи с Клаусом Фуксом агента Раймонда — Гарри Голда. И когда Семенова перевели в Париж, Яцкову очень недоставало помощи старшего товарища. А что говорить о расшифровке полученных материалов? Ведь сложные математические формулы нужно было передавать телеграммой. Позднее Яцков говорил: «… приходилось попотеть, переводя с математического языка на телеграфный, да так, чтобы в Москве смогли расшифровать». Но и оценки на полученные от разведки материалы приходили в Центр из-под пера главы проекта Курчатова более чем значительными — с двумя подчеркиваниями их важности: «Перспективы этого направления необычайно увлекательны».

Конечно, наши ученые, незнакомые с происхождением поступающего к ним материала исследовательского характера, не ведали о природе некоторых готовых результатов. Сами находясь в обстановке сверхсекретности, они могли предполагать, что опыты, требовавшие уникального и дорогостоящего оборудования, ставились на других отечественных объектах.

И вот парадокс: находя ошибки в предлагаемых для проверки расчетах, они, по-видимому, грешили на своих неведомых советских коллег, ибо не подозревали, что поправляют заокеанских светил высочайшего ранга — возможно, нобелевских лауреатов?! Ведь принцип «перегородок» был взят на вооружение не только генералом Гровсом. Он был характерен и в Союзе еще задолго до американского атомного проекта, включая особенности работы наших ученых и специалистов в шарашках.

А вот утечка информации из-за «океанской стены секретности» была вызвана, а точнее, прекрасно организована активной работой советской разведки. Причем весьма малыми силами разведчиков и их агентов, в той или иной степени связанных с работой над атомной проблемой. И еще мужественными помощниками — связными.

Клаус Фукс… Он, особенно он, помог советской стороне ускорить решение проблемы атомного оружия на срок от десяти до трех лет, а его информация по термоядерной (водородной) бомбе дала возможность начать эти работы в Союзе даже раньше, чем в США.

И какая же цена этому потоку информации, проходящей через руки разведчиков и в Лондоне, и в Нью-Йорке? Эта ценная информация от компетентных источников-атомщиков поступала к отечественным ученым бесплатно.

Об этом факте, в частности из жизни разведчиков, агентов и помощников-связных, поведал историограф НТР Барковский: «Самая дорогая информация стоит пять минут страха и две оглядки». Однажды сделанная в шутливой форме во время традиционного «чаепития на факультете» НТР в Институте разведки, и для Владимира Борисовича, и для его коллег была воспринята с понимаемой грустью. Ибо такова была расплата за риск…

Много позднее более пространно мотивы работы источников информации с советской разведкой пояснил Анатолий Антонович:

ФУКС Клаус (1911–1988). Ценнейший агент внешней разведки госбезопасности (1941–1950). Подпольный коммунист, инициативно согласился работать с советской страной. Крупный германский физик-теоретик, британский подданный. В годы войны работал в центрах атомных исследований Британии и США (1941–1950).

В результате предательства был арестован, судим и приговорен к 14 годам тюремного заключения. Досрочно освобожден (1959). Заместитель директора Института ядерных исследований в ГДР (1959–1988).

1 мая 1945 года, когда до капитуляции оставались считаные дни, новый американский президент (Рузвельт умер 15 апреля) собрал секретное совещание. Атомная бомба была уже готова. Рассматривались возможные варианты ее использования против Японии. Правда, ученые предлагали взорвать ее на безлюдном острове в океане. Решительно настроенные генералы советовали не церемониться, а просто выбрать город-мишень.

Через несколько дней закончилась мировая война в Европе. Советский Союз, добившись безоговорочной капитуляции Германии, на правах победителя взял трехмесячную передышку для наступления на Японию. Но надо было определиться в отношениях с союзниками, а военные действия против японцев могли подождать…

16 июля США провели испытание бомбы. Гигантский огненный шар над пустыней Невада в Нью-Мехико и то облако ушедшего вверх всего окружающего позднее назвали атомным грибом. Событие поразило всех присутствующих. Так было возвещено о начале новой эры в военном строительстве и международной политике.

Потсдамская конференция, казалось бы, — это «Большая тройка»… Правда, вместо Рузвельта — Трумэн, занявший пост президента США после неожиданной смерти трижды избранного народом и весьма популярного в стране Франклина Рузвельта.

Так почему — в кавычках? К этому победному году во всем мире понятие «Большая тройка» навечно закрепилось за главным победителем фашизма Иосифом Сталиным, активно поддерживающим его Франклином Рузвельтом и «Хитрым лисом» Уинстоном Черчиллем.

Так было на Тегеранской и Ялтинской конференциях, где решались судьбоносные для планеты Земля вопросы: борьба и разгром фашистской Германии, ленд-лиз американских поставок в Европу и Советскую Россию вооружения, наконец-то открывшийся в сорок четвертом году второй фронт, послевоенное устройство мира…

Потсдамская конференция — это своеобразный Рубикон с… атомным привкусом. Еще при первой встрече со Сталиным празднично настроенный американский президент пожимал ему руку. А спустя два дня он станет вдруг раздражительным и, по словам Черчилля, начнет указывать русским, что и как им делать. Так в нем прорвалось нервное напряжение, которое он еще с первых шагов в роли президента выразил в коротком замечании: «Если бомба взорвется, а это так и будет, то у меня появится хорошая дубинка для этих русских».

Именно в ходе этой конференции новый президент Трумэн неожиданно и почти демонстративно изменил свое деланое расположение к советскому вождю — главнокомандующему и главе государства. Узнав об успешном испытании первой атомной бомбы, он не смог подавить в себе возникшее теперь высокомерие по отношению ко всему советскому. Трумэн уже потирал руки, предвкушая возможность шантажировать Советы.

Тогда, на конференции, причину разительной перемены в поведении американского президента скрывать от британского премьера не стали: мол, получена телеграмма от министра обороны США — это было сообщение под кодовым названием «Святая троица» — испытания прошли успешно. Соединенные Штаты обрели «оружие превосходства», как они считали, над любым потенциальным противником («троица» — это: первая бомба — в пустыне, две другие — для японских городов).

А уже 6 августа бомба, нареченная «Малыш», в одно мгновение разрушила древний город Хиросиму, унеся, по предварительным подсчетам, более семидесяти тысяч жителей. Через три дня, 9 августа, бомба «Толстяк» уничтожила Нагасаки, город-порт, куда в середине XIX века прибыл первый посланец Америки адмирал Пирри, причем не с мирными намерениями, а с категорическим требованием и угрозой корабельных орудий: открыть Страну восходящего солнца для торговых сношений с Западом.

Сегодня уже и политологи, и государственные деятели, и крупные военные специалисты всего мира «прибились к одному берегу» в оценке этих варварских бомбардировок японских городов: «акция, не вызванная военной необходимостью»; «уничтожение более сотни тысяч мирных жителей, прежде всего преследовало цель устрашения Советского Союза».

Итак, война была позади… Позади остались заблуждения Гитлера по поводу возможности создания «оружия возмездия» и… (первое пророчество). А ведь в 40-м году нацистские ученые-физики заполучили в оккупированной Бельгии половину мирового запаса урана. Другой половиной располагали Штаты…

Появление этой половины в гитлеровской Германии стало веским поводом для серьезной тревоги в среде тех, кто, пусть даже гипотетически, рассматривал возможность создания мощнейшего взрывчатого вещества на основе спонтанного деления урана. Об этом еще в восьмидесятые годы девятнадцатого века высказывал предположение будущий президент советской Академии наук Владимир Иванович Вернадский (второе пророчество).

Тревога в Британии переросла в руководство к началу исследовательских работ в области военного атома (третье пророчество). Вспоминает промышленный куратор попытки создания немецкого атомного оружия Альберт Шпеер, будущий министр экономики воюющей на Восточном фронте Германии:

Казалось бы, именно субъективная причина в связи с неверием фюрера в идею атомного оружия положила конец нацистским работам над атомом. Но…

Была и объективная реальность, созданная советской стороной: поражение технической мощи Германии в битве за Сталинград. Именно эта военно-стратегическая реальность привела к тому факту, что Гитлер запретил работы по созданию собственного атомного оружия — столь велики были потери вермахта в этом сражении. А «лишних средств», сообщала наша разведка, для появления «эфемерного оружия возмездия» в Третьем рейхе не было.

Гитлер весьма непростительно оплошал, сделав ставку не на атомную бомбу, а на снаряды Фау-1 и Фау-2. Крепко подвела его «гениальная прозорливость».

Вопрос об этической стороне создания и применения атомного оружия неоднократно возникал в беседах Анатолия Яцкова с представителями прессы и научной интеллигенции. И атомный разведчик стал одним из первых, кто знакомился с результатами испытания первой в мире атомной бомбы в пустыне Аламагордо. Он не стоял на позиции кающегося грешника за свою работу «по атомному делу». Лицемерия в его отношении к бомбе не было и не могло быть. Ибо речь шла о выживании не только Страны Советов, но и российской государственности как таковой.

Ибо и через семьдесят лет после гибели Хиросимы и Нагасаки с их несколькими сотнями жителей человечество не остается равнодушным к «атомному холокосту». Эти атомные удары разделили мнение населения всех континентов на две архипротивоположные оценки: во всем мире общественность, правительства и целые страны отмечают 6 августа как День траура и скорби, а в США — как праздник овладения атомной бомбой и бомбардировки японских городов. И атомная бомба «Малыш» — для Хиросимы и «Толстяк» — для Нагасаки все еще остаются в Штатах «национальными героями».

Людьми планеты Земля атомная бомбардировка японских городов воспринимается как великий грех человечества перед погибшими в этом атомном аду. Но еще Иоанн Златоуст завещал: «Не страшен грех, страшно бесстыдство после греха». Над «сильными мира сего» в Америке витает этот атомный грех, как дамоклов меч с неизбежным их разящим результатом, если только…

И этот грех руководства и военных в США — в Белом доме, конгрессе, Госдепе и Пентагоне — все еще не притупил их ответственность перед человечеством. Наоборот, явно (и скрытно) окрылил в надежде решить «русский вопрос», как говорил президент Трумэн, с помощью «атомной дубинки».

Как уже говорилось, вооружившись наставлениями главы ГКО и главнокомандующего Иосифа Виссарионовича Сталина, главный резидент госбезопасности в США Василий Михайлович Зарубин прибыл в Нью-Йорк. Молодые разведчики запомнили его как замечательную личность и талантливого руководителя по оперативной работе с главным заданием: создать действенную агентурную сеть по линии научно-технической разведки, как это было указано в наставлениях вождя об особенностях оборонного значения ее работы.

Каким предстал перед разведчиками Яцковым (Джонни) и Феклисовым (Калистрат) легенда разведки Василий Зарубин: «исполнилось сорок семь лет. Среднего роста, полнеющий блондин с редкими волосами, он всегда носил очки в белой металлической оправе. Обладал недюжинной физической силой, прекрасно играл в теннис. Большой жизнелюб, в компании заводила, любил петь, хорошо играл на разных музыкальных инструментах».

Атомный разведчик Анатолий Яцков так и не узнал о возвеличивании его подвига в атомных делах до Героя России. Он ушел из жизни в 1993 году. Но он был знаком с американскими планами ядерного нападения на СССР, включая шестнадцатый «Дропшот» от 1957 года. Едва ли американцы дошли до этого плана и не начали войну против нашего Отечества раньше, если бы не усилия атомных разведчиков. Монополия на ядерное оружие Америки была прервана в 1949 году.

Анатолий Антонович был знаком с общим содержанием мыслей Генштаба США о ядерных ударах в рамках официальной американской военной доктрины.

…Уже менее чем через год после окончания великой битвы народов против фашизма в американских штаб-квартирах политиков и военных стали появляться тщательно разработанные планы разгрома Советской России. В высших эшелонах власти в Штатах возникали директивы, кодовые названия которых походили на героев из диснеевских ужастиков: «Тоталити», «Чериотир», «Флитвуд», «Троян», «Пинчер», «Бройлер» и, наконец, «Дропшот» (шестнадцатый). А еще появлялись с названиями в переводе на русский: «Жаркий день», «Партизан», «Хапуга», «Долговая тюрьма», «Испепеляющий жар», «Обезоруживание», «Моментальный удар» и так далее.

И вот что характерно, они многократно менялись со сменой хозяев Овального кабинета в Белом доме. Но следует отдать должное одному постоянному пункту, кочующему из плана в план: количество атомных бомб на фиксированные советские города и количество погибших русских после первого, второго, третьего ударов…

Конечно, нашим атомным разведчикам все эти планы американской стороны стали известны много позднее. Но другие их коллеги получали копии этих планов от агентов в среде самых высших американских и английских чиновников и доводили их до Кремля. Так было в Старом Свете, и так было по другую строну Атлантики — в США.

В те дни, когда «Большая тройка» заседала в Потсдаме, в Пентагоне раз за разом собирался комитет начальников штабов. На этих секретных совещаниях вырабатывалась принципиально новая военно-политическая концепция «нанесения первого удара в ядерной войне».

В закрытом заявлении говорилось:

«В прошлом Соединенные Штаты были способны придерживаться традиции — никогда не наносить удар до тех пор, пока не будет нанесен удар по ним». В будущем отмечалось уже в новых документах: вооруженные силы должны быть способными «ошеломить противника и уничтожить его волю и способность к ведению войны еще до того, как он сможет нанести нам существенный ущерб».

Так вот чем могут гордиться наши атомные разведчики и среди них — Анатолий Яцков: они не дали традиционному противнику российской государственности «нанести первый удар», «ошеломить» нас и «уничтожить» нашу волю…

Ведь эта общая военно-политическая установка из 1945 года нашла практическое воплощение в последующих директивах Пентагона: уже в июле и октябре 1945 года, в июне 1947-го и сентябре 1949-го. Причем в последней секретной директиве Трумэна (СНБ-57) концепция нанесения первого удара ядерным оружием, в случае возникновения войны, была внесена в официальную военную стратегию Штатов.

Сведения об агрессивных военных директивах появились в Штатах в 1988 году в исследованиях ученых-физиков под общим названием «США: ставка на победу в ядерной войне. Секретные планы Пентагона». Естественно, в Союзе перевод стал доступен только для ЦК, Совмина, кое для кого в Верховном Совете и госбезопасности. И только после трагических событий 91-го года перевод исследования оказался обнародованным (1993). Один из публицистов по этому поводу сетует: «Никак не могу понять: какие такие тайны из этой книги нельзя было обрушить в наше “неокрепшее сознание”? Может быть, это запоздалая констатация?»

К этому времени в нескольких десятках «войн низкой интенсивности» США использовали «принцип многократного шантажа», среди сорока последовательных угроз которого была и угроза применить атомную бомбу. И ведь применяли, хотя, как говорилось, «с низкообогащенным ураном». Но…

Справка. Во время корейской войны летчики американских ВВС были облечены полномочиями на самостоятельное использование тактического ядерного оружия. Командиры в звании капитанов и майоров сами должны были определять, достигла обстановка критического уровня или нет.

Вьетнам… уже введенный в действие план использования тактического ядерного оружия в 1969 году бы отменен в самый последний момент…

Много позднее работы в Штатах Анатолий Антонович Яцков часто повторял, что нет необходимости искать противоборства между учеными-физиками и разведчиками-атомщиками. Он говорил:

К теме приоритетов Яцков возвращался неоднократно, ибо этот вопрос был, казалось бы, болезненным для обеих сторон — для ученых и разведчиков. Однако для разведки «перетягивание каната» не имело значения. Разведка привыкла к тому факту, что в большинстве случаев ее заслуги не были в центре внимания верхов, ибо, как говорят в разведке, «такая у нас работа».

В своих книгах об отечественной разведке автор отмечал государственный подход разведчиков к оценке своих заслуг. А государственный подход — это никогда не претендовать на главенствующую роль, которая по праву всегда принадлежит ученым и специалистам, в разной степени получавшим помощь от разведки.

Так было в операции НТР «Воздух» — первичное и последующее добывание информации в помощь военного авиа— и ракетостроения. Так было в операции «Радуга» — судьбоносной для успешного появления полномасштабной отечественной науки кибернетики, а значит, радиолокационных систем для всех трех родов войск — сухопутных, авиационных и морских. Более того, кибернетика — это будущая робототехника для космоса. И конечно, в операции «Энормоз» — от первого сигнала до отечественной атомной промышленности и появления в нашем советском небе (и по сей день) ракетно-ядерного щита.

В этих трех основополагающих отраслях оборонной промышленности доля успеха разведки имеется, но… не в деле создания изделий «в металле», ибо это стезя ученых, инженеров, рабочих… В результате тесного профессионального общения с двумя атомными разведчиками — Анатолием Яцковым и Владимиром Барковским — они подсказали и автору, и всем сомневающимся своеобразную компромиссную формулу, взвешенную на «аптекарских весах времени»: «Каждый занимался своим делом».

Правда и в том, что в атомных делах и разведчики, и физики серьезно рисковали головой. Это звучит парадоксально, но так и было… Причем если физики — только в своей стране, то разведчики — еще в Англии и США.

Справка. Серьезно рисковали в своей стране… По приказу Берии была даже создана вторая запасная команда ученых, которая должна была заменить «первый состав, опростоволосившийся и оскандалившийся», если бы произошел какой-нибудь непредвиденный срыв и бомба не взорвалась. Вероломный по своей сути и в жизни нарком и здесь шел по пути двойного звучания: в случае неудачи — расстрел (или нары), в случае удачи — звание Героя Социалистического Труда.

Вот и получается: или грудь в крестах, или голова в кустах… Тюрьма и лагерь — высокие звания и ордена. А это чисто по-русски, извечное: «огонь и пламень» либо «ликуя и скорбя». Разведчики не могут быть суеверными, ибо их «суеверие» — это два фактора в их оперативной работе: ждать и догонять. Ждать встречи с источником информации в виде считалочки: «придет — не придет» либо догонять события в пользу Отечеству, как это случилось с атомом и с кибернетикой.

Итак, Яцков — Алексей — Джонни начал работу в Америке в канун Великой Отечественной войны и два года чаще всего был занят не по «своей» линии НТР. Ибо все линии работали в первую очередь на советско-германский фронт — вермахт был у стен столицы, битва за Москву, Сталинград…

Как уже говорилось, в Америку он прибыл с французским языком и чуть-чуть с английским. Но благодаря способностям и упорству очень быстро, за какой-нибудь год, овладел английским. Вот как вспоминал коллега и друг по жизни Александр Феклисов об Анатолии Яцкове в бытность их в Штатах:

Справка. Агент Девин — «украинский американец», родился уже в Америке и говорил только по-английски. Как и его отец, он был просоветски настроенным человеком. Однако ни в компартии, ни в прогрессивных организациях никогда не состоял и никому своих истинных взглядов не высказывал.

В глазах своего окружения выглядел благочестивым американцем: будучи атеистом, ходил с женой-католичкой в церковь, о политических событиях отзывался как человек консервативных взглядов. Контакт с ним в октябре 1941 года установил Анатолий Яцков по линии консульства, куда будущий агент пришел с благородной целью: чтобы выразить свое сочувствие в связи с тяжелым положением на советско-германском фронте. Вначале Яцков развил с ним дружеские отношения…

Будучи специалистом по радиолампам и радарам, он начал передавать образцы и документальную информацию технологического характера — и так двадцать лет.

Чтобы еще более рельефнее представить, в полном смысле этого слова, подвиг разведчиков-интернационалистов Мориса и Леонтины Коэн-Крогер, хотелось бы немного сказать об их втором этапе работы, начиная с 38-го года — для Мориса и с 41-го — для Леонтины. Этих мужественных людей, повзрослевших на нелегальной работе в годы войны под руководством атомного разведчика и их друга Джонни. И каждый раз в цепочке четвертым измерением были потребители информации — ученые, специалисты, инженеры, экономисты, военные…

Эхо из 1962 года. Британская контрразведка вскрыла группу советских нелегалов, живших в Британии под именами Лонсдейла и супругов Крогер.

В течение ряда лет нелегальная резидентура активно и результативно разрабатывала ведущий военный научно-исследовательский центр ВМС Британии. Его главная задача заключалась в создании атомного подводного флота как для своей страны, так и для всех морских сил НАТО.

Агентурные позиции в этом центре принадлежали двум агентам советской разведки в информационном отделе НИЦ. За короткий срок агенты передали советской стороне секретную комплектную документальную информацию общим объемом в тысячи страниц. Возглавлял нелегальную резидентуру разведчик Бэн-Лонсдейл-Молодый Конон Трофимович, а радистами были «Волонтеры» — Крогеры — Морис и Леонтина Коэн, рекомендованные Коминтерном спецагенты в годы начала работ разведки в Штатах над атомным проектом (их — «Манхэттен», а наша — операция «Энормоз»).

Сочетание работы профессионалов — разведчика и опытных связных высокого уровня — предвосхитило успех информационной работы по нелегальной линии НТР в интересах укрепления обороноспособности страны. Причем в самом ее важнейшем месте — создание ракетно-ядерного щита морского базирования.

В Кремле для стратега отечественного проекта «Уран» Игоря Васильевича Курчатова была выделена специальная тщательно охраняемая комната, в которой он знакомился с поступавшими разведывательными сведениями. В его «атомном досье» много просьб: «Было бы хорошо получить…», «Очень важно знать…», «Крайне важно выяснить…» И еще — «Выяснению подлежат следующие вопросы…», а в документе к этой просьбе отмечены десятки строк в виде пометки синим карандашом — это и есть перечень вопросов для тех, кто будет на разведывательном поле работать с источниками информации.

К началу Великой Отечественной войны открылась тревожная картина: атомную бомбу готовились создать не только в Германии, противнице Советского Союза, но и по обе стороны Атлантики — в странах неустойчивых союзников по антигитлеровской коалиции, причем, естественно, втайне от Москвы.

В марте 1942 года в обобщенном виде уже была подготовлена докладная записка главе ГКО Сталину на основе данных из Лондона, от физика Флерова и из записной книжки германского офицера-физика. И уже в конце этого года принимается решение о создании Лаборатории № 2 АН СССР — центра исследований отечественной атомной проблемы. И именно в это время руководить работой с атомной агентурой в Нью-Йорк выезжает сам глава НТР Леонид Романович Квасников, инициатор атомной разведки еще в 40-м году.

Цепочка заработала: в резидентуру регулярно поступали вопросы по проблеме, интересовавшие Игоря Курчатова. А Яцков передавал их своим связным на линии Лос-Аламос — супругам Морису и Леонтине Коэн.

Справка. К этому времени Морис привлек к сотрудничеству физика Артура Филдинга, он же Персей, из того же центра. Он сочувствовал воюющей России и решился передавать советской стороне информацию об американских работах в области атомного оружия. От него получали сведения, которые полностью перекрывались данными от другого компетентного агента в этом центре — Чарльза — Клауса Фукса.

Осенью 1941 года в советское посольство в Лондоне пришел уже именитый германский физик Клаус Фукс, ныне подданный Британии. Его сообщение об участии в сверхсекретной англо-американской программе создания нового мощного оружия и готовность к сотрудничеству с советской стороной заинтересовали представителей советской военной разведки.

Первые два года они с Клаусом Фуксом поддерживали связь через Урсулу Кучинскую, немку по происхождению. Все это в дальнейшем сыграет роковую роль. С 43-го года к работе с Фуксом подключилась внешняя разведка госбезопасности (было указание о передаче всей работы по атомной проблематике НКВД). Примерно в это время Роберт Оппенгеймер, научный руководитель работ по созданию американской атомной бомбы, высоко ценивший теоретические труды Клауса, предложил включить его в состав миссии английских ученых, вызванных в США.

Много позднее в «Военно-историческом журнале», в статье атомного разведчика Александра Феклисова, было сказано:

Анатолий Антонович многократно возвращался к удивительной личности Клауса Фукса. Он отмечал, что о нем на Западе написано множество книг и снято около десятка кинолент. Там много домыслов и неточностей, говорил он. И Яцков, и Феклисов, и многолетние кураторы по линии разведки выделяли в этой личности главное, ибо он вошел в историю дважды — как выдающийся физик-теоретик в атомных делах и как информатор советской стороны в этих же делах.

Как личность, Клаус Фукс производил странное впечатление для окружающих его лиц в Лос-Аламосе. Главный контрразведчик проекта «Манхэттен» полковник Борис Паш вообще относился к нему весьма скептически. Два руководителя в проекте, озабоченные безопасностью работ от проникновения в них «посторонних» — Паш и генерал Гровс — на ученых-атомщиков смотрели свысока, даже с полупрезрением. В их глазах «этот Клаус Фукс — какой-то схимник, чуждый выпивки, женщин, в общем — “лабораторная крыса”».

Об этих чиновниках Анатолий Яцков говорил: «Немудрено, что Паш не разглядел истинное лицо Клауса Фукса. Он долго оставался для окружающих скрытным, непроницаемым. Не разгадал опытный профессионал бойцовый характер этого аскета, пуританина. Не сумел понять, что Клаус Фукс — явление…»

Полковник Паш полагал, что в Фуксе начисто отсутствует стремление быть на первых ролях. Богобоязненный, стеснительный человек. Долговязый, он был нелеп в своем длиннополом пальто, в костюме будто с чужого плеча. Фукс был полной противоположностью многим своим коллегам — заразительно жизнерадостным, компанейским, экспансивным, любящим быть на виду, первенствовать. Фукс никому не действовал на нервы, был безобиден.

Справка. Клаус Фукс родился 29 декабря 1911 года в маленьком германском городке Рюсельхейме. У него были брат и сестры. В мае его отец получил место профессора богословия в педагогической академии в городе Киле, куда и переехала семья. После запрета Гитлером деятельности Компартии Германии коммунист Клаус перешел на нелегальное положение. Его упорно разыскивало гестапо. Бегство на Британские острова…

До своего смертного часа подлинный ученый оставался верным идеалам молодости. А пока осенью он нанес визит в советское посольство. И затем многие годы держал в курсе дела нашу разведку о ходе создания атомной бомбы по обе стороны Атлантики…

Приходится повторяться, правда, лишь кое в чем. И это ради понимания исторической полноты подвига атомной разведки и ее главных участников.

Нацеливание разведки отечественной госбезопасности на атомную проблематику произошло в конце 40-го года по инициативе небольшой группы разведчиков, занятых вопросами науки и техники. Инициатива прошла на фоне нескольких заданий «первой разведывательной важности» — о планах Гитлера, намерениях Черчилля в идущей «странной войне» и информации о новейшей военной технике.

Естественно возникает вопрос о появлении атомной проблемы в разведке. И здесь был только один человек, хорошо разбирающийся в этом вопросе, — Леонид Романович Квасников, выпускник знаменитого МИХМа — Московского института химического машиностроения (почему-то в те годы проблему ядерной физики наиболее полно преподавали в химических институтах — в Ленинграде, Харькове…). Главная характеристика этого разведчика-ученого заключалась в том, как оценивали его позднее сами ученые-физики: «Это был человек с инженерным образованием, глубокими знаниями физики и редчайшей проницательностью».

И вот ответ: наконец были получены документальные сведения, которые еще в лондонской резидентуре расценили, причем без сомнения, так, что «Британия твердо стоит на пути к атомной бомбе».

Информация пришла фактически одновременно от двух источников (оба из членов «Кембриджской пятерки») в МИДе и от сотрудника в комитете, связанного с перспективной военной проблематикой.

Об этом событии в работе лондонских разведчиков вспоминал историограф НТР Владимир Барковский:

В основе такой уверенности разведчика Барковского, будущего Героя России, лежало основополагающее кредо советской разведки в отношении добываемой информации (да и серьезных разведок мира!): она должна быть актуальной по времени, секретной по значимости, документальной по форме и достоверной по содержанию. Доклад из Лондона все эти критерии содержал.

Почему так поздно спохватились? Были и объективные причины — в первый период войны на огромном фронте страна истекала кровью. А за Уралом в тяжелейших условиях заново создавался военный потенциал.

И все же — если бы не научно-техническая разведка, руководимая разведчиком-ученым, идеологом и стратегом Квасниковым… А итог — вполне ясный. Ну хотя бы по одному только отзыву Игоря Курчатова, хранящемуся в оперативном деле «Энормоз»:

И наступил момент, когда стали поступать, причем уже из-за океана, сведения не только о самой атомной бомбе, но и о ядерном реакторе, и о новом, более доступном и удобном материале для бомбы — плутонии. И не только о самой «новинке», но и о способах его получения, когда в полной мере заработала цепочка «Чарльз — Алек — Персей — Млада» с материалами из Лос-Аламоса.

Поступила информация об уникальной технологии извлечения урана из руды. Материалы оказались столь полными, что позволили… за один год построить в Союзе завод для применения этой технологии. А в апреле 45-го года поступила информация о конструкции американского реактора Ферми, которая помогла при разработке первого советского реактора, запущенного Курчатовым опять же через год.

Справка. Источники в Британии и Америке работали по теме и после войны. Так, в 50-х годах стала поступать комплексная информация об особенностях конструкции реакторов для атомных подводных лодок. А это уже были сведения стратегического значения: в стране создавался ракетно-ядерный щит морского базирования. (И через десятилетия, уже в «эпоху капитализма» в России, атомные подводные ракетные крейсера основывают свое могущество в том числе и на сведениях «из времени Квасникова и его единомышленников».)

Невидимая часть айсберга холодной войны породила такие явления, как психологическая и экономическая войны, обострив до предела их эффективный инструмент — разведку.

Психологическая война породила массу тайных операций между Востоком и Западом, в процессе которых обеими сторонами использовались далеко не всегда джентльменские правила игры. А ее родная сестра — экономическая война — создала беспрецедентные в истории человеческих отношений между нациями запреты на использование достижений в области науки и техники — по-сегодняшнему «санкции».

Строжайшим эмбарго была объявлена продажа передовых технологий в страны Восточного блока. США вовлекли в систему КОКОМ — Комиссии по контролю за экспортом оборудования и ноу-хау в социалистические страны — десятки государств на всех континентах.

Созданная еще в 25-м году научно-техническая разведка прекрасно понимала: если КОКОМ — это система Запада против Востока, то «орудие взлома» строгого эмбарго на поставку в страны соцлагеря передовых технологий так называемого двойного назначения, то есть для мирных и военных целей. Всеобъемлющая деятельность комиссии с сотнями запретных пунктов санкций нейтрализовалась работой научно-технической разведки.

Молодой советской разведке госбезопасности насчитывалось всего пять лет, когда в ее недрах было создано самостоятельное направление — научно-техническое, называемое в то время техническим.

Это было связано со стремительными темпами восстановления народного хозяйства, порушенного двумя войнами — Первой мировой и Гражданской. Запад не оставлял намерений ликвидировать военным путем Страну Советов — это «инородное тело» в системе капиталистических государств. Более того, вынашивались планы (за тысячу лет — в который раз!) поделить Россию между странами, именуемыми великими державами, — Англией, США, Францией, Германией, а на Дальнем Востоке — Японией.

Советскому государству предстояло в кратчайшие сроки подготовиться отстаивать свою независимость на полях сражений. И потому НТР в условиях дефицита времени и средств вменялось добывать научную и техническую информацию — технологии, образцы, идеи, прямо касающиеся усиления оборонной мощи страны. К таким отраслям промышленности относились: тяжелая металлургия, горнодобывающая, станкостроительная, тракторостроительная, а специально военные — по авиации, танкам, артиллерии, стрелковому оружию, всем видам боеприпасов и производству топлива и масел на основе нефтепереработки.

Работа НТР организовывалась в первую очередь в высокоразвитых в промышленном отношении странах. Ими стали упомянутые выше государства, то есть разведываемые страны. Постепенно произошло упорядочение процедур в цепочке «задание — информация — оценка». Был создан единый союзный центр по использованию материалов НТР, получаемых от разведки госбезопасности и военной. «Инстанции» — ЦК партии, СНХ — Совет народного хозяйства, Верховный Совет — требовали, чтобы информация была «доброкачественной и полной», как условие высокой оценки разведслужб.

Усилия НТР оценивались положительно, и еще в 37-м году ее рассматривали как «жизнеспособное звено внешней разведки», ее деятельность соответствует «государственной концепции развития страны», и полученная ею информация «в целом отвечает потребностям оборонных и народно-хозяйственных отраслей промышленности». В годы войны и после нее десятилетиями она «отвечала потребностям». И уже в начале нового столетия бывший начальник разведки и глава госбезопасности в своих воспоминаниях называл НТР «самым рентабельным хозяйством страны».

О том, как руководство Союза заботилось о насыщении разведки квалифицированными кадрами, говорит решение в конце 30-х годов о принятии в ее ряды только сотрудников с высшим образованием. Именно тогда, в 38–40-м годах, во вновь созданную разведшколу пришли инженер-химик Леонид Квасников, инженер-станкостроитель Владимир Барковский, радиоинженер Александр Феклисов и инженер-полиграфист Анатолий Яцков. На их долю выпала разведывательная работа вдали от Отечества, в Британии и США, по многоаспектным направлениям в области авиации и ракетостроения, по радиоэлектронике, специальным материалам химии, химбакоружию. Но главным их достижением стала конкретная научная и техническая помощь в создании в Союзе отечественной атомной бомбы и в появлении атомной отрасли как таковой. Однако…

Историческая справка. Советская (политическая) разведка госбезопасности была официально создана в 1920 году. А ее научно-техническое направление — в 1925 году.

Однако только в 38-м году вместо кратковременных курсов была организована спецшкола разведки ШОН — Школа особого назначения с подготовкой «разведчиков общего профиля» (правда, была и некоторая специализация по подготовке радистов и шифровальщиков). Затем в тревожные военные годы появилась РАШ — Разведывательная школа (1943), где еще с первых дней войны готовились кадры для разведывательно-диверсионных групп в тылу врага на временно оккупированной советской территории. Но уже с этого года была продолжена подготовка разведчиков для работы в «легальных» резидентурах за рубежом. Спецшкола расширяла свою работу уже на более высоком уровне, свойственном высшему учебному заведению. Им стала ВРШ — высшая разведывательная школа (1948), но в ней не было специализации по направлениям разведки — все проходили программу для работы по ПР, ВКР и НТР.

Затем — Краснознаменный институт (1968) с трехгодичным сроком обучения, но опять же без специализации, в частности по линии научно-технической разведки. И только в следующем году — 1969 — в стенах Краснознаменного института появился первый профилирующий факультет с первым набором «инженерных кадров» и с особой программой для НТР. И его первый начальник и организатор — Анатолий Антонович Яцков. И сразу на факультете стали готовить по трехлетней программе, ибо все предыдущие годы и десятилетия работа НТР доказала свою в высшей степени полезность в делах обороны страны, ее науки и техники.

Вот таким образом складывалась ситуация на фронте борьбы с западными эмбарго, известными сегодня как «санкции». И это противостояние уже не один год в штаб-квартире НТР возглавлял Леонид Квасников, и к нему присоединились его коллеги в работе по обе стороны Атлантики Владимир Барковский и Анатолий Яцков. В начале 60-х годов наша НТР все активнее проникала в секреты Запада, и прежде всего американские, — через третьи страны. Можно с уверенностью говорить, что этот период следует обозначить как тотальный — для советской стороны и фатальный — для КОКОМ.

Почему — «с уверенностью»? НТР госбезопасности именно через третьи страны «подключилась» к «трубе промышленного шпионажа» таких стран. Только наш шпионаж был со знаком плюс, ибо «владельцы трубы», если не де-юре, то де-факто, вынуждены были стать нашими союзниками в борьбе со «спрутом». Такая работа сотрудников НТР требовала специальной подготовки «по триаде факторов»: технической грамотности, лучше всего по широкому кругу вопросов; оперативной подготовке для работы со специальным контингентом из числа ученых, инженеров и… с деловыми людьми, способными реально работать в рамках прикрытия.

Справка. Указанное выше подвигло руководство разведки госбезопасности активизировать работу среди деловых людей — бизнесменов, менеджеров, представителей торговых фирм, специалистов. Опыт работы легальных и нелегальных резидентур показал, что этот контингент обладает способностью выхода на людей и объекты, используя те же методы, что и разведка. Именно эти люди, чаще всего не обладая личными информационными возможностями, способны стать организаторами каналов добывания информации и образцов зарубежного происхождения.

Опыт… Анатолий Яцков не очень-то любил выступать публично — будь то на заседаниях или оперативках на факультете. И возможно, потому на просьбу автора, тогда руководителя учебного отделения с двадцатью с лишним слушателями, о встрече с «легендой разведки» он ответил уклончиво, предложив сделать это «позднее, когда они немного поучатся». Но уже на встрече он рассказал о следующем поучительном эпизоде из его богатой практики, в частности в Штатах.

Вот как выглядела эта беседа «на тему» в пересказе автора. О напряженности в работе Яцкова (Яковлева-Алексея-Джонни) в качестве исполняющего обязанности резидента НТР в Нью-Йорке после отъезда из страны в 46-м году Леонида Квасникова говорит следующий случай.

Разведчик Калистрат (Фомин-Феклисов), не согласовав с Центром, принял объемную документальную информацию — наставления по авианосцу. Ценность ее была понятна хотя бы потому, что это был важный источник, пользующийся доверием. Но он принес информацию неожиданно, не предупредив об этом разведчика.

Анатолий Антонович, вспоминал Феклисов, ознакомился с материалами, выслушал обстоятельства их получения и понял, что возвращать их придется немедленно. Любопытна реакция Яцкова на «самоуправство»: «Анатолий произнес что-то сердитое и невнятное… Он был расстроен из-за возможной негативной реакции Центра на встречу с агентом без его предварительного согласия». Но Яцков решил сам принять участие в возврате «злополучных двух томов» агенту. Возврат произошел успешно.

А сам факт ситуации вокруг этих двух томов Анатолий Антонович объяснил как пример своеобразной партизанщины между нарушением указания сверху и появлением нужной информации в руках разведчика. И действия своего коллеги Феклисова все же, казалось бы, не оправдывая, пояснил как правомерность разведчика «с опорой на свое чутье и опыт самостоятельно принимать решение, на свой страх и риск».

…Одной из особенностей общения будущих разведчиков с ветеранами были встречи в больших и малых аудиториях, а временами — в учебных классах одного отделения. Анатолий Антонович приветствовал такие встречи, считая их одной из трудно оспариваемых форм общения лицом к лицу с опытом былых времен. (Были и другие мнения среди «младопоколения» послевоенного времени: мол, старый опыт только «дезориентирует» начинающих разведчиков, ибо времена изменились.)

Автор был свидетелем и участником этих встреч и иногда рассказывал о беседах с «легендой разведки» Зарубиным в бытность его прихода в Высшую школу разведки в конце пятидесятых годов. Тогда Василий Михайлович, ветеран разведки с опытом работы с двадцатых годов, в узком кругу будущих разведчиков вел неторопливый разговор о разведке и жизни. Вот как автор вспоминает встречу с легендарной личностью во время учебы в спецшколе в конце пятидесятых годов:

«Зимними вечерами в фойе жилых домиков появлялся скромного вида человек с мягкой улыбкой. Это был Василий Михайлович Зарубин, выдающийся разведчик прошлых лет. Сняв пиджак и оставшись в серой шерстяной кофте не первого года носки, он делился с нами воспоминаниями о закордонной работе, житейскими премудростями.

С его помощью мы заглядывали в столицы стран западного мира глазами опытного, наблюдательного и пытливого человека. Перед нами раскрывались не оперативные хитрости, а труд разведчика-нелегала, нелегкий и увлекательный. Естественно, мы при встречах обсуждали и уточняли отдельные эпизоды из секретных воспоминаний Зарубина, которыми зачитывались, нарушая режим дня и ночи…»

Под началом Анатолия Антоновича автор проработал пять лет. И уже после ухода «атомного ветерана» с факультета он вновь работал до его ликвидации в 93-м году. «Изгнание» автора не произошло только потому, что в момент трагедии в 90-е он выполнял особое поручение по индивидуальной подготовке группы будущих разведчиков линии НТР. И до 2010 года продолжал работать со слушателями.

Во флотской практике маневра на море есть такая команда: «Делай как я». Это означает, что все корабли следуют в фарватере ведущего эскадру. Так вот, и работа с замечательным разведчиком и личностью Анатолием Антоновичем в Центре и в Институте наложила весьма положительный отпечаток на всю последующую жизнь в разведке и на ее преподавательской стезе.

На «тайном фронте» разведчик Яцков активно трудился десятилетия. Через год, уже в штаб-квартире и в роли заместителя начальника НТР самого ее идеолога и стратега Леонида Квасникова, Анатолий Антонович внушал упомянутые выше «принципы» работы молодым коллегам, среди которых был и автор: «Развивать у молодых сотрудников самостоятельное оперативное мышление, воспитывать сознательное отношение к работе, желание отдать все силы и знания для успешного выполнения поставленных задач».

Казалось бы, дежурные призывы мэтра от разведки, но… Конкретизация призывов в работе автора выразилась в своеобразном прорыве при проникновении за «стену секретности» при использовании разведкой одного из ведомств.

Справка. Степенью профессиональной поддержки в работе коллектива одного из подразделений НТР с территории Союза стало курирование Анатолием Антоновичем их работы с позиции Минвнешторга.

В середине 60-х годов под прикрытием этого ведомства за рубежом начала формироваться агентурная группа. Костяк ее составили деловые люди, специалисты, ученые…

А началось все с двух агентов, которые добывали информацию и образцы новой техники. Поступавшая от них информация вносила конкретный вклад в оборонные проблемы. Особенно группа проявила себя при работе над скрытым проектированием и изготовлением по заказам советской стороны (через разведку) за рубежом спецоборудования для имитации условий космоса на Земле — климатических камер, центрифуг, имитаторов солнца, скафандра для выхода из станции и др.

Энтузиасты во главе с Яцковым и его куратором по линии кафедры разведки Барковским смогли ввести в учебный процесс по-своему уникальную структурно-логическую схему по программе подготовки кадров для НТР с присущими ей особенностями. Как шутили с долей правды на «факультетском традиционном чаепитии»: сотрудники факультета имели общий коллективный стаж службы в НТР более чем 300 лет, из которых значительная часть была отдана работе в институте.

И еще в учебном процессе факультета новинкой стало ведение слушателями личного досье по утвержденной в штаб-квартире НТР структуре, которая, правда, была разработана самими членами коллектива факультета. За три года такое досье слушатели наполняли сотнями страниц открытого текста в помощь будущей работе. А уносили они в Центр по два-три таких тома.

Система? Система — она везде система, и навыки работы с личным досье тренировали у будущих разведчиков специфический подход к специфической работе с контингентом по линии НТР. А цитата руководителя разведки звучит как реквием былому могуществу НТР. Ведь факультет — это специфическое детище будущих Героев России Яцкова и Барковского. Выдержав проверку временем на эффективность подготовки кадров для НТР и других подразделений разведки и КГБ в течении двадцати пяти лет, он был ликвидирован после августовских событий 91-го года. Это случилось под давлением своих «либералов» и их кураторов «из-за бугра». И конечно, это было в радость тем на Западе, кто грезил уже не одно столетие о полном устранении российской государственности из мирового сообщества.

В расхристанной России сама НТР пострадала, но все же сохранила свои позиции. Анатолий Антонович видел последний выпуск своего факультета, а историограф НТР Барковский воспринял деструктивность такого шага, называя его «антигосударственно очевидным». Когда Владимир Борисович уже не выходил из дома, он не раз возвращался к этому прискорбному факту, как он отмечал, «позорной для государства расправы с научно-технической разведкой». Теперь, говорил ветеран, «никакая сила не вытащит страну из ямы отставания в науке и технике. Такого, как это было с атомной проблематикой и кибернетикой, уже не будет».

Так все же в чем еще особенности в подготовке? Факультет НТР находился «под прекрасной опекой» двух опытных разведчиков — Яцкова и Барковского, под их аурой, исходящей от инженерного базового образования. Вот и «особенности» — они проистекали из особенностей обучения студентов в технических вузах. Это не просто занятия в аудиториях, классах и в городе, но и обширные средства наглядности, причем обязательные, во всех их видах. Ведь слушатели на факультете были в основной своей массе техническими работниками — инженерами, для которых чертежи, схемы, таблицы, графики — родная стихия независимо от того, была их среда обитания техника либо наука. И еще — системный подход, столь свойственный научной и технической работе.

Экскурс в «особенности». Автор пришел в институт под начало Анатолия Антоновича в двойной ипостаси — старший преподаватель-руководитель учебного отделения, то есть в двойном подчинении: главное — на факультете по ежедневной работе со слушателями (эдакий «дядька») и на кафедре разведки по линии всего учебного процесса.

Здесь вспоминается случай на заседании кафедры, где обсуждались очередные опорные плакаты, подготовленные автором данной книги, — в это время он отвечал за секцию средств наглядности. Старое поколение преподавателей отлично обходилось без плакатов, а тут… И критика шла со всех сторон. Встал профессор Барковский: «Не мешайте ему — он дело свое знает. Лучше помогите ему своим опытным мнением». Только и сказал, но коллеги заинтересовались и потекли за консультациями к нам на факультет — «проблема наглядности» была с повестки дня снята. Причем не только для факультета, но и для всей работы с «фактором наглядности» по всей программе на всех факультетах.

А что же для автора с его преподавательским опытом «без году неделя»? Такая поддержка со стороны ветерана не забывается и многого стоит! А в целом — это пример тех самых «особенностей», которые сопровождали приемы и способы при подготовке будущих разведчиков на этом специфичном факультете…

Уникальным «изобретением», инициативно предложенным коллегами и поддержанным начальником факультета Яцковым, начальником кафедры разведки Дождалевым и профессором Барковским, стало создание библиотеки с фондом научных и технических материалов на иностранных и русском языках. Поколения слушателей учились обрабатывать материалы, анализируя содержащуюся информацию по конкретным реквизитам в 80 пунктов. И это в рамках «самостоятельных занятий», где все же главным было написание диплома.

А это еще одна «особенность»: многократные индивидуальные встречи слушателя с опытными наставниками по мере подготовки дипломной работы. Ведь в качестве консультанта к дипломанту прикреплялся опытный разведчик и с другой кафедры.

Вот где пророчески звучит обобщенный и на кафедре, и на факультете, и в институте призыв Владимира Барковского — профессора, ученого, историографа:

«В общении с ветераном молодой разведчик впитывает в себя подвижническое начало на труднейшем поприще среди профессий, именуемых разведывательной работой. Профессии, где и один в поле воин!»

Реквием по факультету. Анатолий Антонович принялся создавать факультет в последний год 60-х фактически на пустом месте. Ибо он должен был стать кузницей специфически подготовленных молодых разведчиков. Все было новым, хотя еще с первой Школы особого назначения основы подготовки были уже заложены. Теперь речь шла о специфике обучения. Новизна в разной степени касалась программы, расписания, методического обеспечения, специфических учебных пособий и средств наглядности и… преподавательского состава с опытом работы по линии НТР в «поле». И все это — на три года.

Костяком факультета стали руководители учебных отделений с двойным подчинением — по линии факультета и кафедры разведки. Ими в 69-м году стали яркие личности, пришедшие с разведывательного поля Европы и других континентов, а по времени — еще с лихолетья войны. Всех их Анатолий Антонович знал по работе и за рубежом, и в штаб-квартире НТР.

Летчик-истребитель Николай Алимов поработал в Европе, отличался необыкновенно доброжелательной манерой общения — в нем светилась аура радости жизни, видимо, после пережитого на фронте, где он оказался с первых дней, точнее с первого часа, войны на границе в Белоруссии. Леонид Чернышев юнгой Северного флота работал в Канаде и странах Европы. Юрий Соколов, уже после Квасникова и Яцкова, в середине сороковых, работая в Штатах, готовил группу «Волонтеры» — Мориса и Леонтину Коэн в качестве связников для легендарного разведчика Абеля. Он имел две привычки: курил и одновременно сосал леденцы и… писал прекрасные стихи от прозы жизни до поздравительных обращений и дружеских шаржей.

Позднее на факультет Яцков пригласил американиста Александра Извекова, Николая Потехина, еще юношей ходившего в Северном море на кораблях охранения союзнического конвоя, и «бельгийца» Анатолия Ильина. К моменту прихода автора на факультет, после десяти лет его функционирования, там трудилось более десяти РУО. Сам он имел за плечами опыт работы в Японии и Канаде.

…Автор был приглашен начальником факультета при весьма необычных обстоятельствах. В тот год в парке «Сокольники» проводилась международная выставка «Химия-77», на которой автор работал по линии НТР под прикрытием коммерческого центра Внешторга. Один из его коллег Потехин по прикрытию только что ушел в институт на должность преподавателя-руководителя учебного отделения факультета.

По согласованию с ним автор пригласил коллег посетить выставку. Пришло несколько человек во главе с Анатолием Антоновичем, причем всех их автор знал по работе. Естественно, была теплая встреча с «рюмкой коньяка» и натуральным кофе. А потом через несколько дней звонок Николая и приглашение Анатолия Антоновича посетить его в институте. Встреча оказалась судьбоносной, ибо после нее автор стремительно оказался в числе знакомых ему коллег и также в качестве преподавателя-руководителя учебного отделения. (Странное сочетание в названии должности «преподаватель-руководитель» носило совсем необычный характер и было привилегией только нашего факультета. Дело в том, что еще в середине 50-х годов на кафедре разведки Высшей разведывательной школы два талантливых разведчика, начальник и его заместитель, — Иван Агаянц и Владимир Барковский — искали способы улучшения практических аспектов в подготовке молодых кадров.)

БАРКОВСКИЙ Владимир Борисович (1913–2003). Сотрудник внешней разведки госбезопасности (1939–2001). В годы войны — разведчик общего профиля и по линии НТР лондонской резидентуры. Имел на связи 17 ценных агентов (1941–1946). Резидент по линии НТР в Нью-Йорке (1948–1950) и главный резидент там же (1956–1962).

Работал в центральном аппарате, выезжал с оперативными заданиями в страны Европы. Преподаватель и профессор кафедры разведки в ВРШ, Краснознаменном институте и Академии внешней разведки (1947–1948, 1950–1956, 1969–1996).

Кандидат исторических наук, автор большого ряда учебных материалов. Историограф НТР и внешней разведки (1984–2001). Присвоено звание Героя России (1996).

Замечательная черта Анатолия Антоновича как руководителя состояла в его удивительной «молчаливой» способности управлять коллективом. Сам же коллектив — это собрание единомышленников из одного «куста» разведки — из НТР. Мы знали друг друга по работе и в Центре, и за рубежом. И знали своего начальника с удивительной для руководителя такого ранга стороны.

Как ни странно звучит, но его коньком в общении с подчиненными было… немногословие! Всегда сдержанный и спокойный, он представал перед нами весьма демократически управляющим разведчиками, разношерстными по характеру и пережитому со всеми плюсами и минусами их прошлого. Но это был крепко сколоченный авторитетом коллектив — самый дружный и работоспособный. Мы все были из одного «гнезда Квасникова».

Случилось так, что автор оказался на факультете третьим Толей. Двое других — Толя-большой (Яцков) и Толя-маленький (Ильин). Так их звали за глаза или во время «чаепития на факультете». А появившемуся третьему дали прозвище Толя-младший. Много позднее, уже после Яцкова в коллектив пришел четвертый Толя, но он не успел получить дружеское прозвище, ибо в институт он пришел с застарелой болезнью сердца, и этот разведчик и талантливый аналитик от Бога ушел из жизни задолго до отставного возраста.

Анатолий Антонович покинул факультет, когда ему было за семьдесят. Жизни в разведке он отдал более шестидесяти лет, из них на разведывательном поле — двадцать, на факультете НТР — семнадцать и внештатным приватным преподавателем — еще более десяти. Пришедшие на его место начальники факультета кресло-то заняли, но заменить его не смогли. Ибо его авторитет, сдержанность в словах, мягкая манера общения и демократичность в управлении людьми — это редкое сочетание в дружной чекистской среде.

Анатолий Антонович умел удивительным путем подвигнуть коллектив на активизацию работы, превратив еженедельные оперативки в пятиминутки, но этих нескольких минут было достаточно, чтобы неделю и более все работали на волне энтузиазма и боялись больше всего, как бы не огорчить и не подвести «шефа».

…«Чаепитие на факультете» — конечно, это своеобразный ритуал. Своеобразный слет единомышленников, когда рождаются новые «производственные идеи» и проверяются наработанные удачные находки в работе на «учебном поле» со слушателями. И тогда критика становится одним из действенных приемов по повышению требовательности каждого из участников процесса подготовки кадров.

Чаепитие? А было ли что-то более крепкое, чем чай? Все как у людей — в День Победы, День чекиста, в дни рождения и даже для… хорошего настроения после удачно проведенного занятия с молодежью… Но всегда — в норме и без последствий.

Однако было на факультете одно событие, строго приписанное ко времени года, — это итоги охоты и рыбалки трех братьев Яцковых — старшего Алексея, среднего Анатолия и младшего Павла. Раз в год, в сентябре. Они выезжали в Ахтубу, и тогда из дельты Волги на факультете появлялся… «трофейный» гусь.

В местной столовой жарили волжский подарок, и с гарниром вся эта красота подавалась на стол в крохотном кабинете начальника факультета. И лучшими гостями Анатолия Антоновича становились два близких ему человека — Владимир Борисович и начальник института Иван Иванович Зайцев.

Автор рискнул затронуть столь щепетильную сторону характера уникальной личности в истории не только советской разведки. Однако жанр этой книги требует от автора высказать свое скромное мнение. Тем более что Анатолий Антонович с 60-х годов был, как теперь представляется, путеводной звездой в когорте «гвардейцев Квасникова» в оперативных делах, а в 70–80-х — на ниве наставнических и преподавательских дел факультета.

Замечательный разведчик, как и его коллеги по атомным и научно-техническим делам из «Великолепной четверки», обладал главными качествами в общении с коллегами, подчиненными и слушателями — доброжелательным и доверительным отношением.

Автору представляется, что Анатолий Антонович быстрее готов был ошибиться, чем оскорбить человека недоверием. И весь его безоговорочный авторитет был построен естественным путем на этих двух «яцковских постулатах». С добрыми намерениями «шеф» факультета пользовался ими весьма часто. И автор испытал его магическое влияние на себе с первых шагов появления в стенах альма-матер.

Приглашение на работу в Краснознаменный институт КГБ при СМ СССР — это уникальное учебное заведение госбезопасности — имело условное двойное подчинение: по линии учебной — за управлением кадров госбезопасности, а по функциональным обязанностям — по внешней разведке. Отсюда и столь пышное перечисление в указанном выше официальном названии института.

Так вот, приглашение поступило в разгар активной оперативной работы автора. И было оно весьма неожиданным. Но автор решился оторваться от живой оперативной работы в связи с тем фактом, что в то время (конец 77-го года) завершалась многолетняя операция, по окончании которой необходимостью стало бы прекращение личного контакта автора с иностранцами.

Авторитет Анатолия Антоновича сказался в том, что он смог в считаные дни уладить переход автора в институт — и с руководством НТР, и в разведке, и в управлении кадров КГБ. (Почему в КГБ? Дело в том, что разрешение на работу в качестве подставы в операции внешней контрразведки давал сам глава госбезопасности.)

Конечно, предложение о переходе в институт ускорило выбор нового места работы, но в любом случае автор не мыслил служить вне НТР. Вот почему так обрадовало его приглашение от руководителя этого факультета, с которым он был знаком по оперативным делам еще с 60-х годов. Лестным было и то, что приглашение исходило от легендарной личности — это, кстати, о доверии…

Приход на факультет был весьма стремительным: в середине сентября — «смотрины» у генерала — начальника института, а уже в двадцатых числах автор принимал своих будущих подопечных — слушателей — в роли руководителя учебного отделения. Это заключалось в личном знакомстве, и через несколько встреч двадцать четыре будущих разведчика отправились под Псков на военные сборы в десантной дивизии. Откуда они, по настойчивой рекомендации их «дядьки»-автора, вернулись сплоченным коллективом.

А пока двадцать дней автор в полной мере чувствовал со стороны Анатолия Антоновича воистину добрую отеческую поддержку, ибо и тогда, и еще около года автор сидел по работе вначале «на трех стульях», а затем — «на двух».

После вступления в стены факультета, казалось бы, главным становился «факультетский стул» в роли «стихийного педагога» — преподавателя-наставника. Второй «стул» — свертывание работы «под крышей» в ее оперативной и внешнеторговой частях. А третий «стул» — завершение контрразведывательной операции по проникновению в агентурную сеть западной спецслужбы в роли «предателя Родины», включая выезд в Европу на встречу с натовским контрразведчиком.

О последнем «стуле» из всего окружения автора много лет никто не знал, кроме трех начальников — НТР, внешней контрразведки и всей разведки и… председателя госбезопасности.

Уже в первые дни октября автор почувствовал степень доверия Анатолия Антоновича к его самостоятельным педагогическим решениям. Дело в том, что в октябре отделение слушателей автора было направлено в близ расположенный ведомственный дом отдыха для оказания помощи в приведении в порядок территории после обильного осеннего листопада.

Дружно завершив работу, будущие разведчики, а в недавнем прошлом до семи лет контрразведчики, спустились в буфет-кафе, где перекусили «чем бог послал».

Перед автором подобный выезд давал прекрасную возможность почувствовать характеры свои подчиненных, доверенных ему на последующие три года. Весьма быстро автор понял, что его молодые коллеги хотели бы попробовать чего-либо более крепкого, чем кофе. И появилась пара бутылок вина, а дальше последовали песни в автобусе в те полчаса, которые потребовались для возвращения в родные пенаты.

Автора не смущал тот факт, что его молодые коллеги стали участниками выпивки — им было уже под тридцать, а самому автору — только сорок три. Конечно, о выпивке автор доложил Анатолию Антоновичу, который воспринял сообщение весьма спокойно.

Однако выезд с выпивкой стал достоянием верхнего начальства. Видимо, как положено в учебном заведении такого типа, водитель сообщил и о выпивке, и о лихих песнях.

Через день Анатолий Антонович попросил зайти к нему и, ничего не обсуждая, лишь попросил автора присмотреть за одним из слушателей — бывшим вчерашним студентом, который от слабой дозы вина (литра полтора на двадцать с лишним человек?) немного опьянел и даже в автобусе соснул. Просьба была удивительной: «Займись им, точнее, поручи его товарищам помочь ему разобраться с его отношением к рюмке и поучить». И больше ничего!

Воспитательные приключения и автора, и Анатолия Антоновича с бывшим студентом на этом не закончились. Когда автор говорил, что набор слушателей велся только из особого контингента — спецслужб и военных, он не грешил против истины — так это и было в основной массе. Но были слушатели и с гражданки. В его учебном отделении обучались три слушателя из Ленинграда и Москвы. Сроком до двух лет они поработали в НИИ в качестве инженеров и младшего научного сотрудника в области электроники, энергетики и проектирования летательных аппаратов. Из 89 молодых разведчиков, выпушенных автором «в свет», гражданских было менее десятка.

Но все они через годы ушли в отставку в званиях до полковника включительно. Упоминаемый бывший студент пришел из престижной Бауманки, праматери всех технических учебных заведений России еще с 30-х годов девятнадцатого столетия. Его профиль подготовки был связан с авиацией, и именно это определило его приход в научно-техническую разведку. Сам он был выходцем из элитной семьи, но чванством в связи с этим не обладал. Как стало видно позднее, в ней оказался он белой вороной.

По иронии судьбы автор знал студента еще десятилетним парнишкой, когда он вместе с его отцом работал в советском торгпредстве в Японии. Теперь это был крепкий молодой человек небольшого роста, худощавый, но жилистый и отменный участник всех видов физических состязаний. Отлично показал себя на военных сборах в ВДВ — прыжки с парашютом, обкатка танками, боевое гранатометание, трудные марш-броски. Правда, в общении отличался независимым и даже строптивым характером, но весьма хорошими товарищескими наклонностями.

Строптивость… Ну кто ее любит? Именно это привело к некоторому осложнению его отношений со слушателями-«стариками», пришедшими в разведку из органов. На первом семестре учебы коллектив отделения вполне состоялся, и автор с его помощью выделил из пяти, как он говорил, «аксакалов» такой общественный совет, хотя, естественно, был комсомольский и партийный актив и, наконец, командирский. Но это был совет по наставничеству в рамках «слушатель — слушатель», как это было исконно принято в жизни и армии русского общества — «помощь старшего младшему».

Так вот. Однажды вся «пятерка аксакалов» пришла… жаловаться на студента: мол, он слишком независимо себя ведет и ему не место в чекистской среде. Автор выслушал степень претензий «аксакалов» к своему коллеге и попросил подготовить обоснованную «бумагу» на «буяна» с тем, чтобы ходатайствовать об отчислении его из института. Конечно, «аксакалы» были озадачены, но все же согласились «очистить ряды чекистов» от «буяна».

Однако в дверях автор их остановил и высказал уже претензию к ним: «Вас пятеро, а это в сумме тридцать лет службы в контрразведке, где вы работали с людьми крайне разного характера. Так неужели вы, все вместе, не поможете своему товарищу встать на ноги в связи с его строптивостью?!»

Вопрос с повестки дня был снят. Конечно, автор доложил ситуацию со студентом Анатолию Антоновичу, и всегда сдержанный на эмоции его старший товарищ в этот раз широко улыбнулся, действия автора одобрил и предупредил, чтобы при написании переводной (с курса на курс) характеристики на этом эпизоде в жизни студента внимание не акцентировалось.

Снова Анатолий Антонович и в этом случае проявил себя по-человечески и по-чекистски верно, заботясь о будущем молодого разведчика. Ибо работа со слушателями требовала в процессе их изучения «заносить в кондуит» и менее значимые моменты с «отклонениями» в характере.

Студент… Как говорит русская поговорка: «Бог любит троицу». И с ним случился третий казус, уже после второго курса, когда он стал семейным человеком и имел дочь. И он, и его жена были из элитных семей — торгпредских работников по линии Внешторга. Причем к тому времени их родители оказались в больших чинах.

Строптивость студента и здесь проявилась в общении с матерью жены. Рассказывали, что это была весьма властная «хозяйка» в коллективе торгпредства в большой стране, где ее муж был торгпредом.

Трагикомедии не получилось — только трагедия. Строптивый зять на званом обеде надерзил властной теще в ответ на ее публичное едкое замечание, что ее дочери с мужем не повезло. Все бы ничего, но он сравнил ее поведение и в торгпредстве, и в доме с… Кабанихой из известной пьесы «Гроза».

Разрыв стал неминуем, и дочери запретили встречаться с непокорным мужем, а все усилия тещи были направлены на развод. Дочь и внучка оказались «под замком» матери. Купленная кооперативная однокомнатная квартира пустовала, хотя в ней изредка молодожены и встречались. Встреча автора с женой студента показала, что та не властна сопротивляться матери.

Как это положено в институте, руководитель учебного отделения студента должен был попытаться примирить стороны или хотя бы понять степень угрозы для слушателя оказаться разведенным. Это грозило ему уходом из разведки в иное подразделение госбезопасности — контрразведывательное.

Встреча с отцом жены, бывшим торгпредом, не состоялась — он всячески избегал ее, переложив разрешение ситуации на плечи своей властной супруги. Отец студента, знакомый автору по работе во Внешторге, зная ситуацию, только разводил руками.

И автор пошел на встречу с матерью-тещей, и она на уровне истерики восприняла автора-примирителя как врага. Анатолий Антонович все действия автора одобрял, но уверенно сделал два вывода в том, что факультет эту «битву за судьбу студента в разведке» проигрывает и что неприятности еще не окончились.

Так оно и случилось. В институт было передано письмо из администрации самого… Юрия Владимировича Андропова с резолюцией «разобраться». Главной в нем была жалоба на «людей из окружения зятя», защищающих его как человека, которому не место в рядах госбезопасности.

Анатолий Антонович сложившуюся ситуацию понимал, и дело завершилось без каких-либо выводов в адрес автора. Пострадали две стороны конфликта: распалась молодая семья, а студент, в силу указанного правила в отношении разведенных разведчиков, после окончания института был направлен «в московскую управу» — контрразведку, где успешно трудился против западных посольств.

И все же — к чему такое пространное отклонение от темы? В нашей службе «честных правил» все же не решались спускать на тормозах подобные конфликтные случаи, тем более связанные с высшим уровнем участников. Обычно виноваты были стрелочники, то есть для данного случая — автор, который не справился с ситуацией и не нашел мирного выхода из нее.

В кругу автора коллеги ждали плачевного для него разбирательства. Так бы и было, если бы не Анатолий Антонович и воистину справедливый настрой в верхах института. Могли бы отчислить и студента, и убрать от слушателей автора, несмотря на его принадлежность к почетным чекистам.

Вот почему автор должен был еще и еще показать все духовное величие Анатолия Антоновича Яцкова, нашего замечательного старшего товарища. Именно в таких, казалось бы, мелких случаях как в капле воды проявлялось главное качество его моральной чистоты и доброй души справедливого человека, осененное доверием к людям.

К себе автор до сего дня чувствует доброе отношение Анатолия Антоновича, казалось бы, в мелких вопросах. Но жизнь подсказывает, что именно из мелких эпизодов произрастает великое доверие к Личности, Наставнику с его гражданской и человеческой позицией в большом и в малом.

Дело в том, что Анатолий Антонович принял автора в свои ряды на факультете в полном смысле слова на свой страх и риск. Об этом автор узнал много позднее.

Это случилось потому, что именно глава госбезопасности давал добро на контакты автора в работе со спецслужбой противника «под флагом предательства». Как говорили «чуткие кадровики», мол, автор «якшался со спецслужбами Запада». А начальник факультета пошел им наперекор, и год автор сидел «на двух стульях» — в сотрудниках НТР при ведомстве прикрытия и в институте.

Память… И еще небольшой штрих. Среди почетных книг личной библиотеки два фолианта вызывают у автора добрые эмоции. Это первая обширная биография Петра Великого, изданная в 1843 году с 600 иллюстрациями на 600 страницах, и академическое издание Вересаева «Пушкин в жизни» (1933). И что? А то, что эти два ценных издания были воссозданы из разрозненных листов в полноценные тома, в ювелирно переплетенное целое. Как представляется автору, это было делом рук полиграфиста Анатолия Антоновича, который листал эти фолианты.

Были и судьбоносные для автора штрихи-мелочи. Сделав один выпуск, автор принял новый набор молодых слушателей и готовился работать с ними три года. Однако… после начала второго учебного года из штаб-квартиры внешней разведки автору последовало приглашение на работу «в подразделение высшего пилотажа» — Службу активных мероприятий. Причем в одно из самых боевых ее отделов — по борьбе со спецслужбами и центрами идеологических диверсий.

Не без трепета шел автор к Анатолию Антоновичу, ибо ставил его в трудное положение: заменить руководителя учебного отделения в разгар учебного процесса. И как автор ошибался, когда извиняющимся тоном доложил ему о поступившем предложении! Более того, сопровождал извинениями.

Анатолий Антонович вовсе не огорчился такому повороту событий. Решительно заявил: «Такой шанс еще и еще поработать в стенах разведки — это нельзя упустить…» И поздравил автора с доверием к нему со стороны службы, намекая на его «общение с западными спецслужбами», столь напугавшее в свое время кадровиков.

Но в отношениях знатного разведчика и его младшего коллеги, коим был автор, случился затянувшийся казус. На факультете все друг другу тыкали и лишь автор оказался изгоем в этом отношении, причем только со стороны Анатолия Антоновича. Такая вот трагикомичная ситуация.

Суть такова: автор был лет на десять младше всех остальных членов коллектива факультета. Но был со всеми на равных, кроме Анатолия Антоновича, которого называл только по имени, отчеству и на «вы». А вот тот обращался к автору только на «вы» и по имени-отчеству. Причем даже в неофициальной обстановке. И на все протесты автора Анатолий Антонович отвечал однозначно: «Я так привык…» Коллеги шутили над автором, что он-де, мол, возведен в ранг английской королевы…

Что такое фактор доверия в военной и чекистской среде, автору было знакомо еще в бытность его учебы и службы на флоте и в военной контрразведке и за многие годы работы в разведке. Доверие Анатолия Антоновича было особое: он, в полном смысле этого понятия, был доброжелательно-доверителен со всеми, кто с ним общался, — от коллег и подчиненных до молодого поколения будущих разведчиков.

Для учебы в институте разведки кадры отбирали из лучших сотрудников госбезопасности и армии — контрразведки, погранвойск и всех родов войск. Как говорили кадровики, как правило сами бывшие разведчики, счет велся в соотношении один к ста. Столь тщательным был отбор… Но и в институте было свое требование, правда, негласная рекомендация: в первые месяцы учебы слушатели могли определиться в выборе новой профессии фактически на всю оставшуюся жизнь, а если нет, то принять решение об уходе.

Многие уже послужили в органах — иногда до семи лет. Пришли в институт капитанами и по положению имели права на звездочку майора, но… Правила учебного управления запрещали повышение звания, пока сотрудник учится — то ли на переподготовке, то ли основательно в какой-либо школе. Но… Анатолий Антонович разорвал этот порочный круг — и только в отделении автора шесть человек стали майорами. В решении этой проблемы Анатолий Антонович дошел до зампредседателя КГБ!

…И вот случилось так, что один из слушателей автора после первого семестра учебы, в январе, обратился с просьбой содействовать его возвращению к старому месту службы в территориальных органах — в контрразведку. Автор доложил ситуацию Анатолию Антоновичу, и после беседы, во время которой слушатель свое решение аргументировал с хорошей долей доказательств: мол, не по Сеньке шапка, — его рапорт был принят.

И снова Анатолий Антонович не был бы самим собой, если бы просто передал «дело слушателя» — чекиста-контрразведчика с опытом работы в органах более шести лет — в кадры. Он поговорил с уходящим о прежней работе, спросил: не хочет ли тот перейти на работу в новое место. А когда узнал, что коллеги уходящего сообщили ему о вакансии при Смоленской АЭС, то Анатолий Антонович созвонился по спецсвязи с руководством смоленского управления госбезопасности и, объяснив ситуацию, попросил устроить «беглеца» именно на эту АЭС, где, кстати, поблизости жили его родители.

И так Анатолий Антонович поступал со всеми слушателями, кто по разным причинам должен был покинуть стены института, а это звонок по месту старой работы с положительным отзывом и просьба помочь в трудоустройстве.

Доброта и доброжелательность, помноженные на искреннее доверие к людям, — это ли не главная характеристика «стихийного педагога», педагога от Бога, замечательного Разведчика и Патриота Анатолия Антоновича Яцкова, одного из «когорты гвардейцев Квасникова», посмертно возведенного на пьедестал кавалера Золотой Звезды Героя России?

Изумляет память тех, кто в силу «смутного времени» после трагических 90-х годов оказался у руля института-академии. Это особенно сказалось в 96-м году, когда Академия внешней разведки отмечала свое шестидесятилетие. В то время, преподавая историю разведки, автор готовил черновой вариант для закрытого издания истории всех поколений учебных заведений разведки начиная с 39-го года. Речь шла об особенностях их появления и специфике организации учебного процесса, их кадровом составе — в поле зрения были ШОН, РАШ, ВРШ и Краснознаменный институт.

Естественно, с удовольствием автор описал историю появления в стенах уникального учебного заведения не менее уникального факультета НТР. Отмечались особые приемы и способы подготовки слушателей на нем, заслуги коллектива и говорилось о значимости такой подготовки для масштабной работы по линии научно-технической разведки.

И вот пример «величайшей неблагодарности потомков»: сам факт существования факультета НТР в «Истории…» был скрыт. Факультет с его блестящей историей в четверть века и сотнями выпускников, как и его создатель, вдохновитель и многолетний руководитель Анатолий Антонович Яцков, был представлен в юбилейном издании… одной строкой.

И это в то время, когда Яцков был посмертно удостоен звания Героя России и говорилось о вкладе в атомную эпопею разведки его и его коллег-героев, причем широко и в закрытых, и в открытых изданиях, средствах массовой информации! Зато «вся королевская рать», к тому времени прочно обосновавшаяся в стенах академии, была удостоена десятков строк и… портретов.

Чекистам поколения предвоенного и военного времени с их тайным фронтом была свойственна скромность, но, вернее всего, никто из них не ожидал столь скорого забвения.

Об этой вопиющей несправедливости автор узнал только тогда, когда увидел изданную «Историю…» в закрытом варианте. И потому решительно стал восстанавливать память о выдающихся наших старших товарищах. Тех, кто вступил на тропу разведки еще в 20-х годах, работал в канун войны и во время нее, прославился в тревожные послевоенные годы. И тогда к началу нового столетия и позднее появилось более двадцати масштабных стендов с десятками реквизитов на каждом из жизни замечательных разведчиков. Они в копиях переносились на другие объекты академии. Среди них первыми были подготовлены стенды легендарным атомным разведчикам — Героям России Леониду Квасникову, Владимиру Барковскому, Александру Феклисову и Анатолию Яцкову.

Оперативная мудрость Анатолия Антоновича и его «мягкий стиль» руководства, его авторитет боевого разведчика создали широкий фронт кадров НТР и укрепили ее кадровый потенциал на годы вперед. И эти, теперь уже не столь молодые, разведчики являются живым памятником этому неординарному человеку — Патриоту и Профессионалу.

Те, кто ликвидировал факультет НТР и замалчивал заслуги его создателя и многолетнего руководителя Анатолия Яцкова, не смогут выветрить память об одном из ярчайших представителей чекистов-разведчиков и его вкладе на ниве подготовки энтээровцев…

Весьма любопытен такой факт в биографии Анатолия Яцкова и Владимира Барковского — из их студенческого времени. Они оба прошли через аэроклуб, причем Анатолий Антонович — в парашютной секции (около тридцати прыжков), а Владимир Борисович — в планерной и моторной авиации.

И когда к ним на факультете и кафедре «присоединился» автор с его школьным увлечением легкомоторной авиацией, то волей-неволей в часы «чаепития на факультете» обсуждался вопрос о роли авиационных увлечений для будущих разведчиков. Причем к их мнениям прислушивался и был фактическим третейским судьей четвертый и настоящий авиатор — боевой летчик войны, а ныне — ветеран разведки и также «дядька» Николай Николаевич Алимов.

Суть вопроса заключалась в следующем: сравнение деяний разведчика и летчика, причем в архиважном качестве — степени ответственности за порученное ему дело. При этом, казалось бы, парадоксально звучит понятие в схожести ответственности «за агента и самолет», доверенных им в работе.

И тогда выстраивается своеобразная цепочка сравнений: агент — самолет, разведчик — летчик-испытатель, долг — долг, инстинкт самосохранения, ответственность за коллективный труд подготовивших агента и новую модель самолета.

Но ведь новый самолет — это овеществленный труд огромного коллектива — ученых, инженеров, рабочих, пилотов-испытателей. И цена ему очень велика с экономической точки зрения. А агент? Это труд даже не одного поколения разведчиков. Причем труд, плохо поддающийся исчислению в суммах. И когда было сказано, что «НТР — самое рентабельное хозяйство страны» — все правда. Ибо ценнейшие агенты экономили и средства, исчисляемые сотнями миллионов, и время, когда оно имеет решающее значение, как это было с атомом, кибернетикой либо с реактивной авиацией.

Информация из лондонской резидентуры накапливалась у Леонида Квасникова, начальника группы научно-технической разведки и идеолога разведывательной разработки атомной проблемы для военных целей.

Обобщенные сведения с опорой на сведения от агентурных источников докладывались главе госбезопасности Лаврентию Берии. Но только в марте 1942 года он подписал письмо Иосифу Сталину, в котором сообщалось, что создание атомной бомбы на Западе — аргументированная реальность. Говорилось, что необходимо создать при ГКО орган для руководства такими работами в Союзе.

Это письмо смогло быть подготовленным после того, как разрозненные сведения по атомной проблеме на Западе сошлись в одном месте. А это были: убежденность Квасникова, конкретные данные из Лондона, неоднократные предложения от фронтовика-физика Флерова, записная книжка немецкого офицера с ядерными расчетами.

Правда, важное письмо попало в руки вождя только в конце года. Но главное было достигнуто: информация о возможности появления на Западе — в Германии, Англии и США — атомного оружия оказалась в поле зрения высшего руководства страны и отечественные ядерные разработки получили государственную поддержку.

Письмо — совершенно секретную докладную по указанию Берии готовил Квасников. Итак:

«Записка НКВД в ГКО СССР о работе за рубежом по использованию атомной энергии урана для военных целей

С целью получения нового источника энергии в ряде капиталистических стран в связи с проводимыми работами по расщеплению атомного ядра было начато изучение вопроса использования атомной энергии урана для военных целей.

В 1939 г. во Франции, Англии, США и Германии развернулась интенсивная научно-исследовательская деятельность по разработке метода применения урана для новых взрывчатых веществ. Эти работы ведутся в условиях большой секретности.

Из прилагаемых совершенно секретных материалов, полученных НКВД из Англии агентурным путем, следует, что английский Военный кабинет, учитывая возможность успешного разрешения этой задачи Германией, уделяет большое внимание проблеме использования урана для военных целей.

В силу этого при Военном кабинете создан комитет по изучению проблемы урана, возглавляемый известным английским физиком Г.П. Томсоном. Комитет координирует работу английских ученых, занимающихся вопросом использования атомной энергии урана как в отношении теоретической, экспериментальной разработки, так и чисто прикладной, то есть вопросами изготовления урановых бомб, обладающих большой разрушительной силой.

Исходя из важности и актуальности проблемы практического применения атомной энергии урана-235 для военных целей Советского Союза, было бы целесообразно:

1. Проработать вопрос о создании научно-совещательного органа при Государственном Комитете Обороны СССР из авторитетных лиц для координирования, изучения и направления работ всех ученых, научно-исследовательских организаций СССР, занимающихся вопросом атомной энергии урана.

2. Обеспечить секретное ознакомление с материалами НКВД СССР по урану видных специалистов с целью дачи оценки и соответствующего использования этих материалов.

Примечание. Вопросами расщепления атомного ядра в СССР занимались: академик Капица в Академии наук СССР, академик Скобельцин в Ленинградском физическом институте, профессор Слуцкий в Харьковском физико-технологическом институте.

Народный комиссар внутренних дел Л. Берия».

Агентурные возможности НТР в странах Запада, главным образом в США и Британии, позволили решать задачи по оказанию конкретной и действенной помощи в поддержании и усилении боеспособности Красной Армии для борьбы на советско-германском фронте.

Проводила эту работу зародившаяся накануне войны группа сотрудников НТР во главе с идеологом этого направления внешней разведки госбезопасности Квасниковым Л.Р.

В самой Германии информацию получали от агентурной группы антифашистов «Красная капелла». От нее уже в декабре 1941 года поступили сведения о характеристиках нового истребителя «Мессершмитт», об авиаснаряде, который самостоятельно выискивал цель; о новых авиационных приборах и двигателях, работающих на перекиси водорода; о немецких фау-патронах и других новинках вооружения германской армии.

Из Лондона шла информация о реактивных двигателях, самолетах-снарядах, аэродинамике высоких скоростей, по электронике, синтетическому каучуку и волокнам, особым горючим и смазочным материалам, о новых ВВ и химбакоружии.

С Британских островов, из воюющей Англии, в начале войны стали поступать в Москву первые образцы радиолокационной техники, сведения о специальных сплавах, магнитной защите морских судов, радиосвязи и приводных маяках для бомбометания…

По линии НТР активную работу вели резидентуры в Швеции, Канаде, Италии (с 1943) и Франции (с 1944). Так, стокгольмская резидентура получила информацию о планах Гитлера по подготовке к химической войне против СССР и Англии; данные о мощностях и направлениях производства оружейных заводов в Третьем рейхе, по пушечному вооружению штурмовика «Хенкель-109», о разработке в рейхе нового истребителя «Ме-109», о строительстве авиазаводов в Германии для производства нового и более совершенного истребителя «Фокке-Вульф-190».

По оценке Наркомата авиапрома (1944) в отношении 125 отчетов по НИР, ценность и актуальность полученных из Англии и США материалов по реактивной технике, аэродинамике высотных и скоростных полетов содействовала ускорению решения задач с отечественной винтовой и реактивной техникой (операция «Воздух»).

Располагая мощной базой по созданию, производству и опытом применения радиолокации, союзники по антигитлеровской коалиции не помогали советской стороне в этом вопросе. Именно разведка помогла осуществить прорыв в этой области в интересах вооружения армии радиолокационными средствами.

И потому выдающимся достижением разведки госбезопасности и ее НТР в годы войны стала разведывательная работа в области радиолокации. Добытые разведкой и переданные нашей промышленности исчерпывающие материалы (секретные по сути и комплексные по содержанию) помогли приобрести новые боевые возможности всем родам войск Красной армии — сухопутным частям, авиации, флоту (операция «Радуга»).

О значении добытых сведений в результате реализации этой операции силами НТР свидетельствует отзыв председателя Совета по радиолокации академика А. Берга на информацию (1944) — 1200 листов текста, 5000 фотографий, 165 чертежей, 78 образцов. В оценке академика говорится:

«Информация вполне соответствует переданному Вам заданию… получение от Вас этих сведений имеет большое государственное значение. Работу Первого управления НКГБ за истекший год следует признать выполненной блестяще».

А ведь была еще работа НТР по операциям «Энормоз» (атом), «Зелье» (ВВ), «Парфюмерия» (ХБО)…

Однако имеется еще одна из заслуг советской НТР перед солдатами Красной армии и мирным населением, страдавшим от ранений, часто со смертельным исходом. Это касалось фактически каждого второго или третьего раненого в условиях боевых действий и в дни выздоровления.

1942 год. США: цена — тысячи жизней солдат. Еще будучи в Москве, Василий Михайлович Зарубин, новый руководитель «легальной» резидентуры в США, был много наслышан об инициативном одессите Семене Семенове. Этот удивительный разведчик работал в Америке с 30-х годов.

Семен Маркович обзавелся обширными связями среди лиц еврейской диаспоры, занимавшейся научными и техническими изысканиями. Характеризуя Семенова, предыдущий резидент отмечал, что на этого разведчика можно положиться при решении самых сложных разведзадач. Потому начальник внешней разведки Павел Михайлович Фитин поручил Зарубину поставить новое задание именно перед Семеновым.

Нужно было добыть информацию и образец по технологии производства чудодейственного препарата — пенициллина, столь нужного советским госпиталям и больницам для спасения жизней сотням тысяч раненых на фронте, а в будущем — всем, кто пострадал на войне.

Сухая статистика говорит, что госпиталя возвратили на фронт чуть ли не половину раненых бойцов. А это не просто статистика, а ряды сражающихся пополнялись военными кадрами, уже познавшими опыт военных действий.

Союзники… Советская сторона столкнулась с таким фактом: американцы щедры были лишь на готовые лекарства, отпуская их России ограниченными партиями в кредит. Секреты производства препарата для русских они не собирались раскрывать даже за деньги. А передаваемые ими партии лекарств были каплей в море для нашего фронта в две тысячи километров.

Нужен был штамм очищенного американского пенициллина. Было начало 1942 года, и быстрая наладка производства этого лекарства в Союзе являлась вопросом жизни и смерти тысяч советских солдат.

Семенов нашел подход к потенциальному источнику информации — научному работнику фирмы-изготовителя пенициллина. Он его завербовал, получил от него несколько штаммов, и бесценный груз ушел в Москву.

Это лишь один эпизод из оперативной жизни разведчика Твена — Семенова, который имел в годы войны своим прикрытием «Амторг» и должность представителя Совэкспортфильма.

Характерна разведывательная судьба этого талантливого разведчика в Америке. Штаты тридцатых годов были на пике крупных научных изысканий. И высокоэрудированный в нескольких областях науки и техники выпускник американского технического вуза Семенов был замечен разведкой госбезопасности, принят в ее ряды и развернулся на разведывательном поприще во всю мощь своих возможностей. Он просил руководство нью-йоркской резидентуры лишь обо одном: не регламентировать его рабочий день.

Семенов вышел на источники информации по проблеме большой плутониевой установки, производящей сырье для создания атомной бомбы. И через некоторое время в Москву ушел подробный доклад, материалы и чертежи атомной бомбы (фирма «Дюпон» и университет). Имея контакт с источниками этой информации, три из них были Семеновым привлечены к работе с советской разведкой (Элвис, Аден, Анта). Это только по атомным делам.

Затем был крупный ученый Тревор, консультант-конструктор из авиационной фирмы «Локкхид» и «Дуглас» — сверхсекретные сведения о новом бомбардировщике, истребителе-перехватчике, штурмовике и экспериментальном высотном истребителе (проблематика по авиации будущего).

Еще в начале 1941 года резидент в Нью-Йорке, опытный разведчик Гайк Овакимян так аттестовал Семенова: «Агентурная разведка — это его призвание. Он умеет найти подход к любому человеку».

1941–1945 годы. Из США и Англии: против атомного шантажа.

Разработка атомной бомбы в Союзе стала реальностью благодаря совместным усилиям ученых, производственников и разведчиков. Информация разведки стала играть свою практическую роль с начала работы Лаборатории № 2 — кузницы советского атомного проекта «Уран» (1943).

Так, академик А. Иоффе считал, что полученные разведданные «на много месяцев сократили и облегчили выбор направлений, освобождали от длительных поисков». Подчеркивал, что в материалах разведчиков, которые в годы войны помогали закладывать основы создания отечественной атомной промышленности, он «не встречал ни одного ложного указания».

На этом направлении НТР в США работали А.А. Яцков и А.С. Феклисов, а в Англии — В.Б. Барковский. В 1943 году линию НТР в Нью-Йорке возглавил Л.Р. Квасников. Разведка добыла основные данные по атомной бомбе, над секретным проектом которой работала Америка с участием Англии. Скрыть от советской разведки американский «Манхэттенский проект» не удалось.

На атомном направлении в Штатах активно работала агентурная группа Кинга, которая имела источники информации по атомному оружию и производству исходных материалов к нему (60 000 листов). Группа весьма эффективно сотрудничала с советской разведкой вплоть до 1952 года. С 1942 года из Англии в штаб-квартиру НТР до момента испытания первой американской атомной бомбы поступило более 10 000 листов материалов теоретического и практического характера.

Но этому предшествовало поступление материалов еще с октября 1941 года. Когда немецко-фашистские полчища рвались к Москве, из лондонской резидентуры поступил документ, убедительно подтверждающий возможность создания ядерного взрывчатого вещества. Причем в нем содержались планы английского правительства по организации конкретных работ на овладение атомной энергией в военных целях.

Уже в конце 1941 года разведка госбезопасности разработала комплекс мероприятий по операции «Энормоз», в основе которой лежало агентурное проникновение в ведущие НИИ в США и Англии, занятые разработкой проблемы создания атомной бомбы со сроками до двух лет.

Согласно этой операции была перестроена работа линии НТР в резидентурах — «легальных» и нелегальных в Штатах, Англии, Канаде, а затем — в Италии (1943), Франции и Австрии (1944). Но все же заслуженно главенствующую роль в атомных делах сыграли нью-йоркская и лондонская резидентуры. К работе замечательной четверки атомных разведчиков позднее, в канун окончания войны, присоединился Рудольф Абель с супругами-разведчиками Морисом и Леонтиной Коэн.

Овладение атомным оружием в послевоенный период помогло Советскому государству противодействовать попыткам США в их стремлении к мировому господству с использованием «атомного шантажа».

Разведывательная информация по атомной проблематике реально способствовала приближению использования атомной энергии в мирных целях. Именно в СССР была введена в строй первая в мире атомная электростанция (1954). А это могло произойти только при условии реально существующей в стране атомной промышленности.

В годы Великой Отечественной войны с помощью научно-технической разведки закладывался потенциал наших вооруженных сил, что не позволило странам — членам блока НАТО во главе с США разговаривать с Советским Союзом с позиции силы.

И только через десятилетия их разведывательный подвиг был оценен Золотой Звездой Героя России. Их было шестеро, заслуживших это высокое звание в нашем Отечестве. Но дорогу им к славе мостили и рядом с ними служили Отечеству чекисты-разведчики из их поколения: Анатолий Горский, Гайк Овакимян, Семен Семенов, Рудольф Абель (Фишер), Юрий Соколов…

Жизненный путь Леонида Романовича Квасникова начался, как и у многих других молодых людей его поколения, с 20–30-х годов. Он мог стать в гражданской профессии инженером по железнодорожной линии либо педагогом или ученым.

Стал он и инженером, и ученым. Ему было суждено великое «иное» — сыграть исключительную роль в истории становления и развития научно-технического направления внешней разведки госбезопасности Советского Союза.

Леонид Романович родился в семье железнодороджника 2 июня 1905 года. В то время это была небольшая станция Узловая Тульской губернии. Трудовую жизнь начал с семнадцати лет рабочим на строительстве моста. В 26-м году окончил Тульский железнодорожный техникум, работал помощником и затем машинистом паровоза.

Его тянуло к высоким знаниям, и в 34-м году он с отличием завершил учебу в Московском институте химического машиностроения, год работал на химическом комбинате под городом Горьким и поступил в аспирантуру. В это время принимал участие в работе специальной комиссии Наркомата обороны по усовершенствованию производства боеприпасов. Его заслужившее внимание предложение по автоматизации операций при снаряжении артиллерийских снарядов было внедрено в технологический процесс.

В сентябре 38-го года Леонид Романович был призван на работу в разведку госбезопасности, в отделение технической разведки (НТР) в качестве старшего оперуполномоченного. Выезжал в краткосрочные командировки в Германию и Польшу с разведывательными заданиями. В 39–42-м годах занимал должность заместителя отделения НТР и начальника.

С наукой не порывал и внимательно следил за появлением у нас и за рубежом новых научных достижений в областях, где мог появиться прорыв в новых вооружениях. Отслеживая открытия в 39-м году цепной реакции деления атомов урана-235, смог сопоставить это достижение с появлением в мире атомного взрывчатого вещества и оружия с его использованием.

Этому предвидению предшествовал факт исчезновения со страниц иностранных научных журналов, прежде всего американских, статей и имен ведущих в ядерной физике ученых. Были и другие настораживающие моменты.

В конце 40-го года Леонид Романович по своей инициативе, не имея официальных контактов с советскими учеными-физиками, направил в резидентуры США, Англии, Германии директивы с указанием приступить к поиску и сбору сведений о работах в местных НИИ по созданию атомного оружия.

Первые результаты усилий резидентур подтвердили прогноз разведчика Квасникова: его ориентировка оказалась весьма точной, а в будущей оценке — судьбоносной для страны и ее обороноспособности.

Уже в сентябре 41-го года из Лондона от одного из членов «Кембриджской пятерки» — Дональда Маклина пришел доклад британского уранового комитета. В обширном докладе говорилось о ходе начальных работ по созданию атомной бомбы в Англии и США. Сообщалось, что в Штаты переносятся основные мощности по разработке и технологическому решению атомной бомбы: конструкция, исследования, производство, развитие атомной отрасли индустрии.

В Союзе атомный проект «Уран» возглавил академик Курчатов, а организация потока из-за рубежа секретной, достоверной и документальной информации была поручена ученому-разведчику Квасникову (операция «Энормоз»).

В то же время в госбезопасности было принято решение для активизации разведработ по операции «Энормоз» поручить самому главе НТР — Квасникову, направив его в США в качестве заместителя резидента по НТР. В Нью-Йорке Квасников занимался организацией добывания научной и военно-технической информации и десятков объектов в Штатах. Проявил глубокое понимание проблем и профессионализм в работе его коллектива разведчиков. Из-за океана в Москву поступала обширная (комплексная) информация и образцы техники по авиации, радиолокации, химии, медицине, представившие значительный интерес для воюющей Красной армии и на послевоенное время.

По операции «Энормоз» была получена столь полная информация, что полностью удовлетворили советских ученых-ядерщиков в годы их собственной работы над отечественным ядерным оружием. Усилиями ученых, специалистов и разведчиков в стране была в кратчайшие сроки создана отечественная атомная промышленность и в 54-м году запущена первая в мире атомная электростанция. В декабре 45-го года Квасников возвратился в Союз и с 1948 по 1963 годы возглавлял НТР внешней разведки, являясь ее стратегом и ярчайшим организатором всех ее сторон.

При реализации разведывательной информации в НИИ и промышленность Леонид Романович поддерживал тесный контакт с учеными-ядерщиками, министрами и руководителями промышленных предприятий.

В 63–66-м годах занимал должность старшего консультанта при начальнике внешней разведки госбезопасности — ПГУ КГБ, а с декабря 1966 года вышел в отставку.

За достижение высоких разведывательных результатов и многолетнее руководство научно-техническим направлением внешней разведки госбезопасности полковник Квасников был награжден орденом Ленина, двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденом Отечественной войны, двумя орденами Красной Звезды, многими медалями. Ему было присвоено звание «Заслуженный работник НКВД», «Почетный сотрудник госбезопасности» и «Почетный сотрудник СВР РФ».

Умер Леонид Романович 15 октября 1993 года, похоронен в колумбарии Ваганьковского кладбища в одной ячейке с двумя родственниками.

В 1996 году указом Президента РФ Леониду Романовичу Квасникову бы присвоено звание «Герой России» (посмертно). Попытки согласно статусу перезахоронить Героя России на Аллее Героев на Троекуровском кладбище не увенчались успехом.

15 июня 1996 года указом Президента Российской Федерации за обеспечение безопасности нашей страны звание Героя России было присвоено сразу пятерым ветеранам Службы внешней разведки.

Вот как было отмечено это событие в грамотах на присвоение звания Героя России с вручением Золотой Звезды: «За успешное выполнение специальных заданий по обеспечению государственной безопасности в условиях, сопряженных с риском для жизни, проявленные при этом героизм и мужество».

Ранее, еще в 1995 году, это почетное звание было присвоено разведчику-интернационалисту Морису Коэну (посмертно). И только двоим из легендарных атомных разведчиков — Владимиру Борисовичу Барковскому и Александру Семеновичу Феклисову Золотые Звезды Героев вручались при жизни.

БАРКОВСКИЙ Владимир Борисович (1913–2003). Сотрудник внешней разведки госбезопасности (1939–1984). В годы войны разведчик общего профиля по линии НТР лондонской резидентуры, имел на связи более двадцати агентов (1941–1946).

Резидент по линии НТР в Нью-Йорке (1956–1960), работал в центральном аппарате, выезжал с оперативными заданиями в страны Европы. Разведчик-агентурист, активный участник операции «Энормоз» (атом).

Профессор, заместитель начальника кафедры разведки в ВРШ и почетный профессор Краснознаменного института, кандидат исторических наук, автор ряда учебных материалов (1946–1948, 1969–1995). Историограф НТР советского периода (1984–2001). Активный общественник по линии советских спецслужб.

Присвоено звание Героя России в 1996 году. Умер в 2003 году и похоронен на Аллее Героев Троекуровского кладбища.

Родина по достоинству оценила труд этих славных и очень скромных в быту людей. Благодаря их усилиям в годы войны были добыты важнейшие материалы по ядерному оружию и атомной энергетике. Это позволило нашей стране в кратчайшие сроки ликвидировать монополию США в области ядерного оружия.

За плечами Героев России немало и других, достойных этого звания разведывательных дел. И лишь намеком на их активную оперативную деятельность могут служить те награды, которыми была отмечена их служба в разведке.

Владимир Борисович Барковский родился 16 октября 1913 года в городе Белгороде Курской губернии в семье служащего. Будучи школьником, работал подмастерьем в планерной мастерской, а приехав в Москву, трудился на заводе и учился на рабфаке. В институте занимался планерным и парашютным спортом, одновременно окончил летную школу и был приписан к истребительному полку ПВО столицы.

В 1939 году окончил и был призван на службу в разведывательные органы госбезопасности. Прошел годичную подготовку в спецшколе. О том времени Владимир Борисович говорил с большой долей благодарности: «Оглядываясь на свое прошлое, могу сказать, что моему поколению молодежи тридцатых годов было нетрудно вписаться в круг требований, предъявляемых к разведчику, и найти свое место в разведке. К этому нас подводил сам образ жизни молодежи тех лет. Страна стала походить на гигантскую стройку, а самоотверженный, напряженный труд стал нормой жизни».

В конце 1940 года Барковский был направлен на работу в Англию, правда, в качестве разведчика общего профиля, но специализировался на добывании научно-технической информации, ибо обладал инженерными знаниями. Лондонская резидентура располагала обширной сетью агентов по линии НТР, но многие из них находились вне связи, будучи временно отключенными от работы либо просто брошенными из-за репрессий тридцатых годов.

Восстановление агентурной сети в большой степени легло на плечи молодого разведчика Дэна — Барковского. Как вспоминал Владимир Борисович: «К концу 1941 года резидентура сообщила в Центр о создании работоспособной агентурной сети. Первые месяцы работы в Лондоне заложили фундамент для моего совершенствования как разведчика в последующие годы».

А всего-то опыт разведчика общего профиля заключался в стремительном обучении «разведывательному ремеслу» в числе слушателей одного из первых наборов год назад созданной Школы особого назначения.

От агентов стала все больше поступать информация (секретная, актуальная, документальная) по радиолокации, алюминиевым сплавам, судостроению, авиации и, самое главное, впервые полученная информация по работам в Англии над атомным оружием.

Еще пребывая в Англии, причем в самом начале войны, Барковский был награжден своим первым орденом — «Знак Почета» за техническую информацию по защите судов от магнитных мин. После войны — Штаты (линия НТР), и затем там же работал руководителем всех резидентур.

Девять лет в штаб-квартире НТР — совместная работа под началом идеолога и стратега НТР Квасникова и, после его преждевременного отстранения от дела, руководство большим коллективом, в частности по оказанию помощи нашим вооруженным силам в создании ракетно-ядерного щита всех сфер базирования — наземного, воздушного и морского.

Более двадцати лет было отдано подготовке молодых разведчиков в кузнице кадров — Краснознаменном институте и Академии внешней разведки. Кандидат исторических наук, историограф НТР, почетный профессор и активный общественник по профессиональному направлению. Его боевая и мирная жизнь отмечены знаками «Почетный сотрудник госбезопасности» (КГБ) и «За службу в разведке» (СВР).

Семь орденов за пятьдесят лет служения Родине на «тайном фронте» — это почетная дань Родины за государственную Гражданственность, Патриотизм и Профессионализм.

ФЕКЛИСОВ Александр Семенович (1914–2008). Сотрудник внешней разведки госбезопасности (1939–1974). В годы войны работал в США (1941–1946), затем в Англии (1947–1950). В этих странах имел на связи ценного агента Клауса Фукса по линии операции «Энормоз» (атом).

Руководил английским и американским отделами разведки (1950–1960). Резидент в Вашингтоне (1960–1964), активный участник разрешения Карибского кризиса (1962). Разведчик-агентурист.

Заместитель начальника ВРШ и Краснознаменного института (1964–1974). Кандидат исторических наук. Автор записок разведчика. Присвоено звание Героя России в 1996 году. Умер в 2008 году, похоронен на Аллее Героев на Троекуровском кладбище.

Александр Семенович Феклисов родился 9 марта 1914 году в Москве, в семье железнодорожника. После семилетки учился в ФЗУ, на рабфаке, работал на заводе.

В 1939 году окончил Московский институт инженеров связи и был принят на службу в разведку госбезопасности. После прохождения подготовки в Школе особого назначения был направлен в США в качестве сотрудника нью-йоркской резидентуры (1941). Его прикрытием на многие годы стала дипломатическая служба — консульская и посольская.

В годы войны добывал научно-техническую информацию в области электроники, радиолокации, реактивной техники, а главное — по вопросам атомной энергии и ее военного применения. От своих источников получал секретные, актуальные и документальные сведения, включая сведения практического промышленного значения.

В послевоенное время, находясь в Лондоне, получал ценные комплексные документальные материалы по созданию в Англии и США атомного и ядерного оружия.

В год Карибского ракетно-ядерного кризиса через возможности резидентуры установил прямой контакт между главами США и СССР, чем способствовал успешному разрешению кризиса.

Десятилетие отдал подготовке кадров разведки и в 1974 году вышел в отставку. В последующем издал книги-воспоминания о личной работе и деятельности разведки в годы войны и в период холодной войны.

За заслуги перед Отечеством награжден шестью орденами, нагрудным знаком «Почетный сотрудник госбезопасности» (КГБ) и «За службу в разведке» (СВР).

Присвоено звание Героя России в 1996 году. Умер в 2008 году, похоронен на Аллее Героев на Троекуровском кладбище.

Таковы краткие сведения из биографии легендарных Героев, атомных разведчиков. Они отдали более пятидесяти лет служению Отечеству на «невидимом фронте» в военное и мирное время.

Здесь приводятся выдержки из бесед с ветеранами — кавалерами Золотой Звезды Героя в канун нового столетия.

— Как вы восприняли присвоение вам столь высоких званий?

Владимир Барковский: Для меня лично такая оценка моего скромного труда явилась полной неожиданностью. Был рад, бесспорно. Рад, в первую очередь, за своих товарищей.

Кстати, в июле 1995 года Героем стал Морис Коэн (Питер Крогер), боевой соратник и муж Леонтины. Вот это судьба! Супружеская пара разведчиков-нелегалов, и оба — Герои России!

Александр Феклисов: Очень сожалею, что столь почетную награду не получили при жизни Леонид Романович Квасников и Анатолий Антонович Яцков, замечательные разведчики-профессионалы и мои товарищи по работе в нью-йоркской резидентуре.

Впрочем, деятельность сотрудника внешней разведки почти всегда остается в тени и отмечается зачастую спустя многие годы. Такова специфика нашей профессии.

— Сумели бы наши ученые во главе с Курчатовым создать без участия разведки атомную бомбу? Время от времени этот вопрос поднимается на страницах печати.

Владимир Барковский: А мы ни на что и не претендуем. Разведка добывала ценную сверхсекретную информацию, а наши ученые работали над проблемой. Каждый занимался своим делом.

Кстати, самая достоверная и перспективная научно-техническая информация становится полезной только тогда, когда попадает на благодатную почву, когда понимается ее значимость. Так случилось и с информацией об атомном оружии.

Александр Феклисов: Полностью согласен с Владимиром Борисовичем. Нашу бомбу создавали ученые, инженеры, рабочие, а не разведка. В невероятно сложных условиях они сумели в короткие сроки создать атомный щит для Родины. А сведения, добытые разведкой, только ускорили эту работу.

— В последнее время в некоторых средствах массовой информации затрагивается вопрос об этической стороне деятельности разведки. Что можно сказать в этой связи применительно к вашей работе?

Владимир Барковский: Вреда США и Англии мы не причинили, а всего лишь укрепляли могущество нашего государства. Ведь после заявления президента Трумэна о том, что у США появилась «крепкая дубинка против русских», каких-либо сомнений относительно истинных ядерных намерений американцев не оставалось.

Александр Феклисов: У американцев были разработаны планы атомного нападения на Советский Союз. План «Троян», план «Дропшот»… По этим планам определялись сроки атаки, количество бомб, которые необходимо было сбросить на Москву, Ленинград, Киев и другие города, основные промышленные центры нашей страны. Появление советского атомного оружия стабилизировало обстановку.

— Вы оба являлись участниками Великой Отечественной войны как закордонные разведчики. А какими для вас были первые дни войны?

Владимир Барковский: Памятное воскресенье 22 июня я встретил в загородной резиденции нашего посольства, где — подальше от немецких бомбежек — размещались семьи наших сотрудников.

Известие о нападении фашистской Германии на Советский Союз прозвучало приказом отправиться в резидентуру и немедленно приступить к выполнению всего того, что потребует Родина. Резидентура в то время напряженно работала над восстановлением и реорганизацией агентурной сети, оставленной нашими предшественниками в конце тридцатых годов.

Основные оперативные и информационные задачи резидентуры в первые дни войны потребовали сравнительно небольшой корректировки. Зато трудовой темп возрос настолько, что сейчас не без удивления вспоминаешь, как только успевали справляться, работая с многочисленными агентами разного профиля, находящимися на связи, и выполняя другие оперативные обязанности.

Но все трудности оттеснялись на второй план сознанием огромной опасности, нависшей над нашей страной, страстным желанием, хотя и вдали от Родины, встать на ее защиту всеми доступными средствами.

Александр Феклисов: В канун войны, в апреле сорок первого года, выступая на совещании дипломатического состава генконсульств в Нью-Йорке, говорил: «Гитлер опьянен успехами. В Европе нет державы, которая могла бы остановить фашистов. Гитлер готовится к нападению на СССР, и войны нам с Германией, видимо, не избежать…»

И все же война для нас началась неожиданно. Утром меня разбудил телефонный звонок дежурного по генконсульству, который сообщил, что Гитлер развязал войну против СССР. Включил радиоприемник. Все радиостанции мира сообщали о нападении Германии на СССР и о ведущихся на советской территории жестоких боях.

Генконсул созвал совещание, где объявил, что все мы находимся на военном положении, и потребовал соблюдения строжайшей дисциплины. Через три дня на собрании сотрудников было решено добровольно, в зависимости от состава семьи, отчислять в фонд победы над фашистской Германией от 25 до 40 % зарплаты.

Сотрудники трудились по 16–18 часов в сутки. Жизнь складывалась из работы и сна. Отдыхать казалось стыдным, когда на Родине шла беспрерывная битва не на жизнь, а на смерть.

— Вы можете сказать в нескольких словах, для чего нужна разведка?

Владимир Барковский: Разведка нужна, чтобы руководство страны четко знало планы и замыслы противоположной стороны. И не случайно сказано: «Разведка имеет не постоянного противника, а постоянный интерес».

Александр Феклисов: Бывший руководитель Федеральной разведывательной службы ФРГ Райнхарт Гелен сказал по этому поводу: «Внешняя разведка — важнейший инструмент, определяющий основные направления внешней политики государства».

— Какими, по вашему мнению, качествами должен обладать разведчик?

Александр Феклисов: Отвечу словами из приветствия чекистам по поводу 1-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, в котором говорилось, что от разведчика «требуется решительность, быстрота и верность Родине».

Владимир Барковский: Верность Родине и в наше время является важнейшим качеством разведчика, ибо за рубежом нас по-прежнему стараются разоружить морально и запугать физически. Чтобы противостоять любому давлению, разведчику, по моему глубокому убеждению, должны быть в полной мере присущи такие черты, как патриотизм, преданность делу, которому служишь, порядочность, полное подчинение интересам службы.

— Несмотря на возраст, вы по-прежнему в разведке. А чем, если не секрет, занимаетесь сейчас?

Владимир Барковский: В настоящее время являюсь членом авторского коллектива шеститомника «Очерки истории российской внешней разведки». Уже вышли три тома, скоро появится пятый. Так что дел хватает.

Александр Феклисов: После выхода в отставку я долгое время занимался научно-исследовательской работой в области разведки. Являюсь кандидатом исторических наук. Затем принялся за мемуары. В 1994 году в московском издательстве «ДЭМ» вышла моя книга «За океаном и на острове», в 1999 году в издательстве «ОЛМА-ПРЕСС» — «Признание разведчика». В этих книгах я рассказал в доступной форме о своей разведывательной деятельности за рубежом.

Их было шестеро, Героев России, из атомной плеяды разведчиков. Эту высокую награду получили спецагенты-интернационалисты Морис и Леонтина Коэн — отважные связные в этой многолетней эпопее по проникновению в тайны создания атомного и иного ядерного оружия на Западе в годы и после Великой Отечественной войны. Они до начала 60-х годов добывали секреты с целью совершенствования вооружения советских атомных подводных лодок.

Морис Коэн (1910–1995) и Леонтина Коэн (1913–1993). Спецагенты-нелегалы и советские разведчики. Начали работу с советской разведкой госбезопасности с 1938 и 1941 годов, соответственно.

Связники нью-йоркской резидентуры (проникновение в американский атомный проект) в 1941–1946 годы и резидента Рудольфа Абеля (Фишера) в 1948–1950 годы.

Члены нелегальной резидентуры Молодого К.Т. (Бэна-Лонсдейла) в Англии под именем Крогеров (1954–1961). Арестованы в результате предательства, приговорены к 20 годам тюремного заключения, обменены на британского разведчика (1969). Сотрудники нелегальной службы внешней разведки.

Звание Героев России присвоено посмертно (1995, 1996).

Морис Коэн родился в Нью-Йорке в 1910 году в семье выходцев из России. Его отец был родом из Киева, а мать — из Вильно (Вильнюс). Коэны эмигрировали в Штаты еще до революции и поселились в пригороде Нью-Йорка.

В небогатой семье ему удалось окончить колледж, где прослыл удачливым регбистом с правом получать спортивную стипендию. Эти небольшие средства позволили ему поступить в Колумбийский университет, и, окончив его в 1934 году, он стал преподавать историю в средней школе.

Гражданская война в Испании решительно настроила Мориса на иную жизнь. В составе интернациональной бригады имени Линкольна он сражался с фашистами два года, был ранен и привлечен советской разведкой к работе с нелегальных позиций. В ноябре 1938 года Морис выехал в Америку для работы в качестве связника нашей разведки.

Здесь он познакомился с Леонтиной Терезой Петке из семьи польских эмигрантов, они поженились, и Морис привлек ее к работе с советской разведкой. В 1942 году Морис был призван в армию, воевал в Европе. В ноябре 1945 года вернулся в Штаты. И сразу восстановил связь с советской резидентурой.

Опасаясь поверки на американскую лояльность, оставались вне связи с разведкой, затем были включены в активную работу в качестве связников. До 1950 года были связниками ценной агентуры резидента-нелегала, ставшего известным под именем Рудольф Абель. В связи с угрозой провала супругов Коэн вывезли в Советский Союз.

Находясь в Центре, прошли подготовку для работы в составе нелегальной резидентуры разведчика Молодого (Бэна) в Британии. Под именами Питера и Хелен Крогеров они приобрели под Лондоном (вблизи базы ВВС) домик, где оборудовали резидентуру — радиоквартиру с быстродействующим портативным передатчиком, исключающим радиоперехват.

За пять лет работы в Англии (1955–1960) нелегальная резидентура добыла и передала в Центр большой объем секретной и документальной информации по ракетному оружию и судостроению.

В результате предательства польского разведчика Бэн был арестован при получении секретных материалов, а затем и Морис с Леонтиной. В марте 1960-го в суде рассматривалось шпионское «Портлендское дело». Всю вину на себя взял Бэн, и у английского суда не было достаточных доказательств вины Мориса и Леонтины. Однако британская контрразведка получила сведения из Америки о работе супругов на советскую разведку. Питер был приговорен к 25 годам тюремного заключения, а Леонтина — к 20.

В августе 1969 года Лондон согласился обменять супругов Крогер на английского разведчика, арестованного в СССР. Коэны-Крогеры возвратились в Москву и до конца жизни отдали себя работе в нелегальной разведке.

Морис Коэн награжден орденами Красного Знамени и Дружбы народов, в 1995 году ему присвоено звание Героя России, до получения которого не дожил одного месяца. В 1995 году Морис Коэн скончался и похоронен на Новокунцевском кладбище.

Леонтина Коэн (Петке) родилась в американском городе Массачусетсе в 1913 году в семье выходцев из Польши. С молодости была активисткой Американской компартии и профсоюзной работницей.

С мужем Морисом Коэном познакомилась на антифашистском митинге. Она понимала, что он имеет контакт с советской разведкой, и стала его первой завербованной.

В годы войны Леонтина стала одной из активнейших и отважных связников с ценными агентами, проникнувшими в атомные центры США. В условиях строжайшей контрразведывательной охраны объектов смогла проходить тщательную проверку и выносить из-за «стены секретности» ценнейшие материалы по атомной бомбе.

После войны входила в состав нелегальной резидентуры нелегала Рудольфа Абеля, была «законсервирована», но с 1948 года приступила снова к работе с разведкой. Выведена из-за угрозы ареста в СССР, где прошла подготовку для работы в нелегальной резидентуре Бэна — разведчика Молодого Конона Трофимовича. Под именем Хелены Крогер в частном доме, оборудованном под радиоцентр, пять лет успешно получала их группа материалы с авиабазы.

В результате предательства польского разведчика Конон, Морис и Леонтина были арестованы. Были осуждены: Конон — на 40 лет (бежал), Морис — на 25, Леонтина — на 20. В 1969 году были обменены на английского разведчика, арестованного в Москве.

До конца жизни Леонтина была разведчицей, выезжала с заданиями за рубеж по линии нелегальной службы. Готовила молодые кадры. Награждена орденами Красного Знамени и Дружбы народов. В 1996 году присвоено звание Героя России (посмертно).

В 1993 году ушла из жизни, похоронена на Новокунцевском кладбище.

За регулярные консультации по истории разведки автор выражает признательность полковнику в отставке Антонову Владимиру Сергеевичу, десятилетнему организатору и руководителю Кабинета истории внешней разведки, историку-эксперту, яркому публицисту, автору десятков книг о разведке и разведчиках, члену Союза писателей и Союза журналистов России.

«Стена секретности» вокруг американского атомного проекта возводилась спецслужбами особенно тщательно, и за ее пределы не смогла проникнуть ни одна разведка мира, кроме… советской — госбезопасности и военной.

Эту «стену» в годы войны называли «мертвой зоной». А это — тотальная проверка всех, кто привлекался к работе на секретных атомных объектах в Лос-Аламосе (штат Нью-Мексико), Хэнфорде (штат Вашингтон), Ок-Ридже (штат Теннесси) и Дейтоне (штат Огайо).

В этих местах именно «за стеной секретности» побывал военный разведчик Жорж Коваль, где смог добыть исключительно важные разведывательные сведения из самых глубоких исследований по проблеме атомного оружия.

Выходец из белорусской семьи, американский гражданин по месту рождения, переселенец в Советскую Россию из Америки и житель Еврейской автономной области (1932) стал коммунаром-строителем. Через два года выехал в Москву и поступил в Московский химико-технологический институт имени Д.И. Менделеева. Защитил диплом по любопытной тематике и был оставлен в аспирантуре (1939).

Представитель военной разведки, посетивший институт с целью подбора кадров, изучил характеристику и общую профессиональную подготовку Коваля и увидел в нем человека, на которого можно положиться в делах разведки.

Пройдя курс разведывательной специальной подготовки, Коваль был направлен за океан. Его главной задачей стало добывание сведений о разработке в американских лабораториях нового химического оружия. В его создании американцы в конце 30-х годов опережали фашистскую Германию и достигли значительных результатов.

Однако его документы на вымышленное имя не позволяли ему найти надежную «крышу», а без нее заниматься разведкой было невозможно. В Центре такую ситуацию не исключали, и разведчик пошел на риск — снова стал Жоржем Ковалем из Сью-Сити, где родился, учился и проживал. И… после этого он без особого труда устроился на работу.

В 1943 году положение Коваля (в Москве он был известен как Дельмар) существенно изменилось — его призвали на службу в американскую армию. Казалось бы, это вело к провалу в виде невозможности работы по разведывательным заданиям. Но именно армия вывела его на объекты повышенного интереса советских органов разведки. Имея документы об окончании двух курсов американского технического колледжа, он был направлен на подготовку по новой специальности для работы на объектах по производству радиоактивных материалов.

И вот в августе 1944 года рядовой американской армии Жорж Коваль был направлен на… секретный объект в Ок-Ридж. Тот самый город-призрак, вокруг которого была создана «мертвая зона» чрезвычайной секретности.

Перед отъездом в «мертвую зону» Коваль-Дельмар встретился с резидентом военной разведки и они отработали условия связи. Через полгода из сообщений Дельмара в Москве узнали о факте существования центра атомной разработки в Ок-Ридже, о производстве обогащенного урана и плутония и о других атомных городках и их заводах. А сообщение о должности говорило, что Дельмар-радиометрист имеет доступ во все три закрытых друг от друга сектора НИИ. За всем в этих секторах пристально наблюдал дипломированный специалист МИХМа, блестящее техническое образование которого позволяло ему точно оценивать то, что он видел, и выделять самое главное.

Так он вышел на информацию о технологии производства полония для инициирования взрыва атомной бомбы — и урановой, и плутониевой. Это была для советских ученых новая информация, а объемы его производства помогали рассчитать количество готовящихся в Штатах атомных бомб.

В связи с тем что еще в годы войны все разведывательные усилия по операции «Энормоз» (атомная разведка) были подчинены разведке госбезопасности, информация от Дельмара поступала через военную разведку в разведку госбезопасности и затем попадала в руки руководителя атомного проекта «Уран» Игоря Васильевича Курчатова.

И вот — новое место службы Коваля в секретном объекте города Дейтона. Новая его должность расширяла информационные возможности: он смог разобраться в факте, что американские научные исследования по созданию атомной бомбы вступили в завершающую стадию.

К 200-летию военной разведки России (2012) в обширном издании того же названия помещена статья «Рядовой солдат военной разведки», посвященная подвигу атомного разведчика Жоржа Коваля. В ней говорится о главном итоге разведывательной деятельности Коваля-Дельмара в Америке: «Он смог выявить некоторые секретные атомные объекты в США, их структуру, объемы производства ядерных материалов, количество занятых специалистов, связи с другими закрытыми объектами американского атомного проекта».

В 1948 году Коваль завершил службу в американской армии, а в конце 1948 года благополучно возвратился в Союз, где его ожидала жена, стал москвичом. В июне 1949 года «солдат Жорж Коваль, 1913 года рождения, демобилизован из рядов Вооруженных сил СССР». Бывший аспирант МИХМа возвратился к научной работе и нашел признание его коллег и всего научного мира.

В юбилейном сборнике говорится: «Жорж Коваль был талантливым аналитиком, прирожденным педагогом и ученым, а также не менее удачливым военным разведчиком…»

Указом Президента Российской Федерации Жорж Абрамович Коваль 22 октября 2007 года был награжден Золотой Звездой Героя России.

Атомный агент: взгляд с позиции Запада

Отец Клауса — Эмиль был первым немецким пастором, вступившим в Социал-демократическую партию Германии. Был христианином и верил в социалистические идеалы. В его взглядах возник конфликт с нарождающимся национал-социализмом Гитлера.

Клаус, студент физического факультета, пошел более радикальным путем и вступил в коммунистическую партию. Нацисты подвергли его гонениям и угрожали смертью. После поджога нацистами рейхстага и начавшихся массовых арестов коммунистов Клаус уходит в подполье. В это время кредо Фукса:

Клаус Фукс пробирается на Британские острова.

2 августа 1939 года. Немецкий эмигрант Альберт Эйнштейн, живущий в США, перед лицом угрозы мировой войны утверждает, что нацисты могут вскоре овладеть супероружием. Он пишет письмо американскому президенту и призывает его к началу работ в Америке над ядерным оружием с тем, чтобы опередить фашистскую Германию.

22 июня 1941 года. Нападение Гитлера на Советскую Россию «сделало Сталина союзником Запада. Клаус Фукс, убежденный противник фашизма, был уверен, что Советский Союз должен получить западные ноу-хау для борьбы с Гитлером»:

Перебравшись в Англию, Клаус Фукс с помощью друзей-единомышленников из христиан поступает в Бристольский университет, где изучает физику. Здесь проявляется его огромный научный талант. И здесь он начинает искать выходы на Советскую Россию.

В университете известный физик, профессор Рудольф Пайерлс, выходец из Германии, предлагает включить Фукса в работу над британскими исследованиями по атомному проекту. Пайерлс отмечал: «Он произвел на меня хорошее впечатление. Мне казалось, что его работа принесет нам пользу».

Клаус Фукс начинает работать в центре создания нового оружия — атомного в фирме-прикрытии «Тьюб Эллойс». В то же время поиск связи с Советами увенчался успехом. Об этом времени Клаус Фукс говорил:

Таким «товарищем» стала Рут Кучинская, агент советской военной разведки Соня.

Декабрь 1943 года. В США начиналась работа над атомным оружием еще в 1940 году, но более активно там приступили к работам с участием англичан годы позднее. Рузвельт и Черчилль договорились о планах создания ядерного оружия, и план получил кодовое название «Манхэттенский проект».

Согласно этому плану Фукс вместе с Пайерлсом и другими известными физиками-атомщиками прибыли в Америку, в нью-йоркское отделение атомного проекта. Его прикрытием служила коммерческая фирма «Келлекс корпорейшн».

Американский генерал Лесли Гровс был назначен шефом суперпроекта, а научным руководителем стал Роберт Оппенгеймер. Для Клауса Фукса начинается трудный период — напряженная научная и творческая работа и общение с советской разведкой. Ведь перед отъездом в Штаты Соня дала ему условия для установления конспиративного контакта с советскими разведчиками.

Февраль 1944 года. В Нью-Йорке Фукс должен был встретиться с человеком по имени Раймонд. Больше ему о нем ничего не было известно. Это был Гарри Голд.

После первого контакта встречи проходили в разных местах, где, как понял Фукс, Раймонд хорошо ориентировался. Такими местами были угол Медисон-авеню, что рядом с музеем Метрополитен. Именно здесь Фукс передавал подробную информацию о секретных работах. Он все более погружался в дело со смертельным исходом.

Гарри Голд работал с советской разведкой с 1936 года. В Нью-Йорке он передавал информацию в советское консульство от Фукса. В этом отношении Голд был для советской стороны курьером. А его руководителем являлся Анатолий Яцков, у которого на связи были и другие важные источники информации.

Вот как позднее Яцков отзывался о своих источниках:

1943–1944 годы. Клаус Фукс прочно обосновался в штате Нью-Мехико, где англо-американский проект воплощался в конечный результат. Это был «город-призрак» в 50 километрах к северо-западу от города Санта-Фе.

В Лос-Аламосе были заняты секретными разработками ученые со всей Америки. Клаус Фукс оказался в среде знаменитых физиков: Роберт Оппенгеймер, Ханс Бете, Энрико Ферми, Виктор Вайскопф, Рудольф Пайерлс, Эдвард Теллер. И все они воспринимали его как работящего, но более того — талантливого физика-математика.

Адреса сотрудников не были известны никому из живших вне зоны. В «городе-призраке» были сконцентрированы гигантские силы служб безопасности Америки. Здесь больше всего боялись шпионов, особенно из Германии. Но случилось так, что именно Фукс, ярый противник нацистов и убежденный коммунист из Германии, проник через такие заслоны.

Из воспоминаний физика-атомщика Ханса Бете:

Я до сих пор удивлен такими ответами, поскольку даже мне известно, что Фукс симпатизировал коммунистам».

Май 1945 года. Боязнь, что нацисты первыми создадут атомную бомбу, подгоняла работы лос-аламовских ученых. Клаус Фукс был одним из самых трудолюбивых, исполнительно надежных и прилежных ученых. Именно эти качества сделали его незаменимым во всех двенадцати «отсеках безопасности», детищах генерала Гровса.

Эдвард Теллер (отец водородной бомбы) весьма признательно отзывался о своем «математическом коллеге»:

За несколько недель до окончания работы над бомбой Германия капитулировала. Первый ядерный удар по Германии не был нанесен. Ученые в «городе-призраке» достигли своей цели — Европа атомного взрыва избежала, и они были этому рады. Но вот мнение Эдварда Теллера:

Весьма характерно, но ему вторил Виктор Вайскопф:

Июнь 1945 года. Клаус Фукс покидает Лос-Аламос для встречи с куратором. Его ожидает серьезный контроль со стороны службы безопасности, но у него крепкие нервы. Он один из немногих ученых имеет собственный автомобиль. В нем находятся секретные материалы к изготовлению бомбы… для его родины — Германии, которая лежит в руинах в девяти тысячах километров восточнее Америки. Но капитуляция не снижает энергии Фукса — агента Советов, ибо назад дороги нет. Он считает:

Лето 1945 года. В 200 километрах к югу от Лос-Аламоса…назначили на 15 июля. Отдельные части бомбы монтировались в специальном бунгало на месте предполагаемого взрыва.

Время торопило Фукса, ибо он имел на руках все конструктивные данные для создания бомбы и был готов передать их в Москву. Как впоследствии он вспоминал: «…видимо осознал, что запустил механизм, который невозможно остановить».

1945 год. Москва. Из нескольких источников разведчики получили информацию для главы Советского Союза. Сталин знал о ходе работ над атомной бомбой в Америке.

Для руководителя научно-технической разведки госбезопасности Леонида Квасникова агент Клаус Фукс являлся самым главным источником ценнейших сведений — секретных, актуальных и документальных. Из воспоминаний Леонида Квасникова:

Игорь Курчатов — руководитель советского атомного проекта «Уран» — и его ближайшее окружение знакомились с информацией невидимого для них агента Чарльза и не раз испытывали некоторое удивление своей новизной в направлении и характере американо-британских работ. Об этом времени вспоминал Владимир Барковский:

16 июля 1945 года (взрыв был перенесен на один день из-за песчаной бури в пустыне!). В 5 часов утра начинается испытание А-бомбы под кодовым названием «Тринити». Где-то среди других наблюдателей находится Клаус Фукс. Взгляд его направлен в ночное небо, он видит взрыв и оценивает его ударную волну с расчетами, которыми он занимался сам. Он понимает, что после этого испытания Земля уже никогда не будет прежней.

Об этом событии вспоминает Виктор Вайскопф:

Июль 1945 года. В Лос-Аламосе праздновали победу. Ученые отмечали успешное испытание первой атомной бомбы и не ведали, что среди них находится ценнейший агент Кремля. Уже позднее Виктор Вайскопф говорил:

Август 1945 года. Хиросима и Нагасаки. Два густонаселенных японских города были превращены после атомной атаки в пепел. Новый президент Штатов Гарри Трумэн торжествовал:

Но история говорит: с помощью Клауса Фукса Бог позаботился о том, чтобы бомба оказалась в руках русских, которые тогда еще официально считались друзьями.

Лето 1946 года. Клаус Фукс возвращается в Харуэлл, где Англия создает свой собственный ядерный центр. Здесь Чарльз становится ведущим физиком и возглавляет теоретический отдел. Англичане хотят создать собственную ядерную бомбу и работают над наиболее устрашающим ее вариантом — водородной бомбой.

Клаус приобретает много друзей, он скромен и безупречен как ученый и коллега. Ему уделяют внимание женщины. Он живет в одной из самых роскошных квартир городка, но, как признавался он позднее, на сердце у него было одиноко.

Его терзали сомнения — это конфликт долга коммунистической идее и благодарность стране, приютившей его с коллегами-учеными. Однако на встречах со своим куратором-разведчиком Александром Феклисовым, прибывшим вслед за ним в Англию из Штатов, Фукс говорил: «Я в вечном долгу перед советским народом».

Начало 1949 года. Клаус Фукс идет на одну из последних встреч с Феклисовым; переданная им информация — это то, что необходимо Советам:

Взрыв советской атомной бомбы (29.08.1949) вызывает в американских верхах шок. В штаб-квартире ЦРУ царило замешательство — русские имеют в американском проекте шпиона?!

Разобраться в этом помогает случай с бегством на Запад русского шифровальщика в Канаде. ФБР расшифровывает прежние советские коды.

Ламфер, сотрудник ФБР:

Во время ночного скрытного вторжения в советскую торговую миссию в Нью-Йорке специалисты ФБР нашли доступ к документам, которые оказались решающими для проведения сравнительного анализа. Одно из расшифрованных сообщений указывало на существование советского источника информации в Лос-Аламосе.

Ламфер:

29 августа 1949 года. В России атомная бомба взорвана. Это вызвало «жуткий переполох на Западе».

Подозрение падает на Клауса Фукса. Он нервничает, его допрашивают несколько раз, но ему удается выкрутиться. В январе 1950 года Клаус Фукс принимает решение сознаться во всем сотруднику дознания Уильяму Скардону.

26 января 1950 года. Лондон, станция Паддингтон. Из центра ядерных исследований в Харуэлле прибывает один из лучших физиков-атомщиков Британии. Это Клаус Фукс — выходец из Германии и русский агент. Здесь он встречается с Уильямом Скардоном, лучшим специалистом в стране по раскрытию иностранных агентов.

Скардон, твердый, но не лишенный сострадания специалист по допросам, даже не подозревает, какие его ожидают откровения. История, которую расскажет ему Фукс в военном министерстве лондонского Уайт Холла, покажется просто невероятной…

Скардон: Извините, доктор, но как вы могли все эти долгие годы выдерживать двойную жизнь?

Фукс: Я не знаю, поймете ли вы меня, но я всегда использовал марксистскую философию, чтобы медленно создать два разных мира в своем сознании. В одном мире я мог устанавливать дружеские связи и личные знакомства, помогать другим людям. Я мог быть тем человеком, которым я хотел быть. Я хотел чувствовать себя свободным и не бояться предательства. Но был и другой мир в моем сознании. Он был связан с моими политическими убеждениями и целями. И когда я оглядываюсь назад, то мне кажется, что это была какая-то разновидность контролируемой шизофрении. Не знаю, поймете ли вы, о чем я говорю.

Опытный дознаватель Скардон вырывает от Клауса Фукса признание: то, что было в годы войны, теперь уже не столь имеет значение в работе Фукса с русскими.

Скардон: Вы знаете, что против вас выдвигается обвинение. Могли бы вы назвать других агентов, которые передавали информацию?

Фукс: Я не знаю имен людей, которые собирали информацию для русских. Некоторые известны мне только в лицо. Я полностью доверял им, как и они мне. Но это не были люди, которые работали над ядерным проектом. Это были связные между мной и русским правительством.

Фукса арестовывают. Его коллеги и друзья не могут поверить в это. Они думают, что совершается ошибка.

В США ищут людей, с которыми контактировал Фукс. Гнев главы ФБР обрушивается на британскую службу безопасности, которая «проморгала Ламфера, который посещает Фукса в тюрьме.

Ламфер: «Сначала Фукс вообще не был предрасположен отвечать на мои вопросы. Он мотивировал это тем, что некоторые люди в США могут иметь неприятности из-за него. Тогда я решил показать ему фотографии нескольких подозреваемых».

И Клаус Фукс по фотографии опознал Раймонда — Гарри Голда.

Февраль 1950 года. В английской тюремной камере Фукс размышлял о своем участии и о совершенных им поступках.

Пайерлс: Я посетил его в тюрьме после ареста и сказал о том, что он как физик должен скептически относиться к марксизму. На что Клаус ответил, что он помогал русским завоевать весь мир, чтобы потом показать фальшь системы.

Скардон: И как вы отнеслись к его словам?

Пайерлс: Я бы сказал, что это была наивная и дерзкая идея. Но в этом был весь Клаус Фукс!

28 февраля 1950 года. В Лондоне начинается криминальный процесс над Клаусом Фуксом. В США его наверняка приговорили бы к смерти. Что происходит с ним в момент, когда зал суда заполняли его коллеги, его друзья и знакомые, многочисленные заинтересованные посетители?

Фукс: «Я подумал — это конец. Для разведчика это было ясно. Я поднимался вверх по лестнице, как во сне. Защитник спросил меня: “Вы знаете, какова высшая мера наказания?” Я ответил: “Смертная казнь”. “Нет, — ответил он. — Вы даже не знаете, что высшая мера наказания в Англии — 14 лет”. Это был еще один шок. Это означало: ты будешь жить дальше!»

Суд и главный обвинитель строго придерживались королевского права. Клаус Фукс был обвинен в выдаче секретных сведений властям другой страны, которая в годы войны была союзницей.

В заключительном слове Фукс сказал: «Я совершил преступление перед законом и моими друзьями».

Пайерлс: «Я знаю, что Фукс действовал согласно своим убеждениям. Он делал это не ради денег и не по принуждению. Он просто думал, что коммунисты должны получить всю информацию».

Вайскопф: «Я могу понять его идеализм. Он был убежденным коммунистом. Он полагал, что атомная бомба не должна принадлежать только западному миру. Это было его политическим убеждением. И с этой точки зрения его рассуждения не кажутся совсем идиотскими. Равновесие, очевидно, должно существовать».

Теллер: «Все это глупости. Мы прекрасно могли иметь равновесие без Советов».

Скардон: «Таким образом, вы не видите опасности в том, что какая-то одна сторона обладает такой разрушительной силой?»

Теллер: «Тот, кто имеет силу, не обязательно является преступником».

24 июня 1959 года. В то время как Клаус Фукс отбывал наказание, мир все больше втягивался в ядерную гонку. Он же стал провидцем и хотел предотвратить монополию на это оружие массового уничтожения.

Вернее всего, он хотел облегчить свою совесть, которая была неспокойной у всех ученых после передачи атомной бомбы в руки политиков.

Фукса выпустили на свободу на девять лет раньше «за примерное поведение». Его лишили британского подданства, что явилось для него жестоким разочарованием. Канада хотела сохранить Фукса для Запада (а может быть, для американского правосудия?!) и сделала ему предложение о гражданстве.

Однако сразу из тюрьмы Фукс направился в аэропорт и возвратился на родину — в свою Германию. На родине в аэропорту его ждала женщина с букетом красных гвоздик. Он была заслуженным и известным партийным деятелем ГДР. А знал ее Клаус еще с юношества. И так как они за годы изменились, гвоздики стали, как и в делах разведки, опознавательным признаком. В том же году они поженились.

1959–1988 годы. В ГДР Клаус Фукс весьма успешно занимался научной деятельностью, возглавил институт ядерных исследований, стал членом германской компартии. Но вся его прошлая жизнь замалчивается. Только ШТАЗИ (служба безопасности ГДР) записывает с ним обширные интервью — для внутреннего пользования.

В одной из таких бесед имеется ответ на вопрос, почему он дал исчерпывающие показания британским властям.

Фукс: «Пожалуй, мне надо было бороться дальше — как коммунист я не должен был сдаваться. Но однажды один из моих хороших знакомых сказал мне, что против меня будет выдвинуто обвинение. Я очень боялся, что человек, которого приставят ко мне и с которым я, возможно, подружусь и буду доверять ему, в один прекрасный момент выдаст меня. Это скорее вопрос человеческих отношений и дружбы. Я б не смог этого вынести».

О своем главном атомном агенте Москва молчала десятилетиями. Никакой официальной благодарности и никакого признания в его атомных делах. И Клаус Фукс хранил верность большой братской социалистической стране — СССР.

Грета Фукс (вдова): «Он всегда смотрел в сторону СССР — ведь он был причастен к его судьбе. Но по мере того, как силы уходили, он уже ничего не ждал от советских властей. Он как будто махнул на это рукой. Но все это причиняло ему большую боль».

Клаус Фукс, атомный агент Чарльз, умер в 1988 году и был похоронен со всеми почестями государственного деятеля ГДР. К этому времени его собирались наградить советским орденом, но… было уже поздно.

Грета Фукс: «Наконец дело с наградой было каким-то образом улажено. Меня спросили, где я хочу получить награду: дома, в представительстве или в консульстве? Я ответила, что приму награду в советском посольстве в Берлине».

1950–1951 годы. Гарри Голдена арестовывают, и на допросах в ФБР он становится чрезвычайно говорливым. Позднее, опасаясь мести со стороны Советов, Голд отказался выйти из тюрьмы раньше срока.

Голд выдал инженера Дэвида Грингласса, который работал над незначительными деталями к атомной бомбе, но обвинил в шпионской работе Юлиуса Розенберга, братом жены которого он был. На суде по ним он выступал свидетелем. Был суд и приговор — смертная казнь. Они взошли на электрический стул и приняли смерть, не признав своей связи с Советами. Одним этим непризнанием они спасли от преследований многих американцев в годы охоты за ведьмами.

В Америке и мире суд и казнь Розенбергов назвали жертвами антикоммунистической истерии. Судьба их была омрачена еще и тем фактом, что Британия отказалась выдать Штатам Клауса Фукса. А он сделал для Советов неимоверно больше, в то время как вина Розенбергов, как шпионов в атомных делах, так и не была доказана.

19 апреля 1995 года. На семинаре в Курчатовском институте выступал Кристиан Шперинг, который продемонстрировал документальный фильм о Клаусе Фуксе, созданный в ФРГ. Шперинг дал согласие на публикацию звукозаписи этого фильма в научном сборнике института в рубрике «История атомного проекта».

По вопросу исторической правды в советской атомной проблематике с «триумфом разведки» и «триумфом ученых», казалось бы, все ясно. О работе научно-технической разведки по обе стороны Атлантики — в Англии и США — сказано много, как и о работе отечественных ученых-физиков. Можно считать, что почти не осталось сведений, не преданных гласности. Однако…

За кулисами этого эпохального для страны события — появления отечественной атомной бомбы — все же остались некоторые неясности. В частности, непонятна истинная роль отдельных личностей в этой истории. Взять хотя бы такой факт: разведчики, передавая информацию «по атому» в Москву, не ведали, сколь трагично складывалась обстановка по ее использованию в интересах создания собственной атомной бомбы. И какие камни преткновения! Причем на определенном этапе своеобразным спасителем проекта была весьма одиозная личность — сам Лаврентий Павлович Берия!

Так, в мае 1944 года по просьбе М.Г. Первухина (ЦК партии) и И.В. Курчатова (атомная Лаборатория № 2) создается при ГКО Совет по урану для контроля и помощи в работе. Речь идет о конкретных личностях, способных быть полезными в деле создания атомной бомбы. Это — четыре члена Совета: Берия (руководитель), Молотов (ГКО), Первухин (ЦК) и Курчатов (глава проекта). За каждым из этих высоких государственных деятелей конкретные и важные для дела обязанности.

Тут и общее руководство (Молотов), и работа с информацией разведки (Курчатов), бесперебойное исполнение заказов «по теме» (Первухин) и «обеспечение концентрации материальных и интеллектуальных ресурсов, рабочей силы для создания атомной бомбы» (Берия). О работе «над бомбой» указанных лиц особенно много говорилось в статьях и воспоминаниях в 90-е годы, кроме… Берии.

Даже в довольно обширных воспоминаниях Михаила Первухина, появившихся в 97-м году, перечислены десятки имен участников атомного проекта. Но… ни слова о Берии. Но если в этом длинном списке нет имен, причастных к теме разведчиков, это понятно, как и об участии разведки вообще. На этом фоне довольно странным выглядит замалчивание участия в деле Лаврентия Берии как одного из ярких участников его успешного завершения.

Статья весьма примечательная, ибо широко освещает работу в Союзе над появлением отечественной атомной бомбы с позиции хорошо информированного ее участника. Ее скромное название «В августе 49-го» имеет подзаголовок, многообещающего значения: «Из этих воспоминаний М. Первухина вы впервые узнаете фамилии людей, создававших советскую атомную бомбу».

В сносках к статье приводятся сорок пять имен с развернутой характеристикой степени их участия и… опять умалчивание в отношении одного из членов в «пятерке» ГКО — заместителя председателя Совнаркома, главы госбезопасности, причем, как и нескольких из этого списка, награжденного еще в годы войны званием Героя Соцтруда.

Речь идет не о возвеличивании кого-либо, но об исторической правде, где «рыцари и злодеи» могут играть свою историческую роль… И потому автор, любитель распутывания сложных «явлений», не мог не обратить внимания на ущербность в «исторической правде», исходящей из-под пера свидетелей и участников исторических событий. Уж так хотелось расставить все точки над «и» в серьезно интересующей автора теме «русского атома».

И потому, работая над биографией уникального атомного разведчика, Героя России Владимира Барковского, автор степень участия Лаврентия Берии в атомных делах начал освещать («Разведчик Атомного Века», 2015). Иначе, считал автор, не будет более полной картины, как разведывательная информация по теме, поступающая в Союз, использовалась отечественными учеными-физиками и какие «тернии и преграды» были на их пути, а значит — с помощью чьих усилий они преодолевались.

Вот и пришлось автору заглянуть «за стену секретности» в работе отечественных создателей бомбы и попытаться понять роль всемогущего государственного деятеля, каким, несомненно, являлся Лаврентий Берия.

Итак, перед Вами, уважаемый читатель, хотелось бы верить, лежит, возможно, историческая правда, «подправленная» нескромным пером автора.

В сентябре 1944 года в адрес Берии проследовало тревожное письмо за подписью Курчатова. В нем говорилось:

Ни к кому-то, а к равному по рангу члену Совета по урану и государственному деятелю высокого ранга обращается глава отечественного атомного проекта, причем письменно с большой степенью тревоги за будущую его реализацию.

В 90-х годах появились толстые книги о Берии и обстоятельствах его ухода с политической сцены нашего Отечества. До этого его фигура была драматизирована до крайности и представлялась только в отрицательном свете. Не потому ли серьезный прорыв в освещении истинной, в чем-то положительной роли Лаврентия Берии — послевоенного председателя Спецкомитета по атомной проблеме при СМ СССР — связан с появлением в печати монографического характера книги Н.А. Кудряшова «Советские ученые и Берия в атомном проекте» (2012). В ней ее автор подводит своеобразную черту под экстремальной одиозностью личности Берии:

«Берия продолжал оставаться “главным злодеем” советской истории вплоть до 1990-х гг. Только после 1991 г. запрет на тему Лаврентия Берии был снят, и сейчас уже нет однозначной негативной оценки деятельности этого соратника Сталина. Тем не менее должной официальной оценки этой противоречивой и трагической личности ХХ столетия до сих пор не дано».

Атомный разведчик-историограф НТР Барковский несколько сомневался в самом факте сопротивления Берии появлению отечественной атомной бомбы. Из его высказываний создавалось впечатление, что Берия не просто отвергал сведения о работах над атомным взрывчатым веществом на Западе, а проявлял осторожность вполне оправданную — возможна дезинформация с целью отвлечения серьезных средств страны, причем в момент, когда гитлеровский вермахт стремительно приближался к Москве.

В свою очередь, автор данной книги, пролистав и углубившись в несколько десятков публикаций и материалов, полученных от Барковского по теме и лично собранных, не мог найти в них даже четкого должностного описания — чем занимался в годы войны «этот соратник Сталина». И даже «старый друг» автора — Большая советская энциклопедия личности Берии не уделила ни строчки!

Известно и то, что Берия все же обсуждал со Сталиным полученное от нашей разведки тревожное сообщение о работе на Западе над военным атомом. Но это происходило в трагическое время, когда дела на участке советско-германского фронта приковывали к себе все внимание ГКО, Политбюро, ЦК партии, правительства! И было не до атомных дел…

Все же удалось разобраться с «должностной занятостью» Берии в годы войны, а они впечатляли: в его ведении находились пограничные части и войска НКВД, а это десятки хорошо укомплектованных и подготовленных к боевым действиям дивизий (1); они сражались на нескольких фронтах и здесь, под Москвой (2); в обязанности внутренних войск входило обеспечение эвакуации из европейской части Союза промышленных предприятий, что привело к появлению за Уралом 1500 заводов, которые «с колес» приступали к производству оружия для фронта (3).

Еще в ведении НКВД входила организация подполья, спецпартизанских отрядов и засылка разведывательно-диверсионных групп в тыл врага (4). И еще — изнурительная контрразведывательная работа по сопротивлению (до полного уничтожения) созданным немцами вооруженным местным националистическим формированиям на Кавказе, в Крыму и Прибалтике (5).

При рассмотрении личности Берии как государственного деятеля шаг за шагом у автора складывалось впечатление в том факте, что Сталин доверил (а не просто приказал!) Берии заниматься вопросами производства самой сложной техники войны — танков, тяжелых орудий, бомбардировщиков (6). Именно на этом участке Берия отличился особо и был справедливо награжден Золотой Звездой Героя Соцтруда (1944).

И вот что характерно: хронология занятости Берии вопросами появления в Союзе атомной и водородной бомб (понимай — атомной промышленности) — это «половина его хождения во власть» (7).

Однако известно, что с момента создания Лаборатории № 2 (1943) от правительства работу по теме курировал В.М. Молотов, один из заместителей Сталина в ГКО. Но…

В 44-м году по просьбе Первухина (от ЦК) и Курчатова (от «имени» Лаборатории № 2) был создан при ГКО тот самый Совет по урану с Берией во главе с «бескрайними полномочиями». Как отмечалось в трудах международного симпозиума по атомной проблеме (1996): «Именно конец ноября — начало декабря 1944 года можно считать переломным моментом в судьбе атомного проекта — Берия взял руководство программой в свои руки».

В этой связи оценки положительной роли Берии дают ведущие физики-атомщики: Ю.Б. Харитон («с переходом атомного проекта в руки Берии ситуация кардинально изменилась») или радиофизик А.Л. Минц («решение о создании города — ядерного НИИ в Дубне»).

Весьма примечателен и характерен и такой факт: авторитетные физики-атомщики Курчатов и Харитон не поддержали руководство партии и правительства во главе с Хрущевым о якобы шпионской деятельности Берии в отечественной атомной отрасли промышленности. Так, Курчатов, по словам сына Берии — Сергея, заявил, что «если бы не он, Берия, бомбы не было бы».

Уже в 2000-е годы по телевидению говорилось о роли Берии в атомном проекте, и один из зачинателей работы по теме академик А.А. Бриш отмечал, что вместо Молотова за работу над атомной бомбой взялся Берия: «Это был удачный выбор…, он был хорошим организатором и умным человеком, умеющим подбирать кадры». (Роль В.М. Молотова в этом случае вовсе не умаляется, ибо атом был не его стезя — он был блестящим наркомом иностранных дел!)

Еще на первых страницах своей монографии о Берии ее автор Кудряшов дает ему краткую, но емкую по смыслу характеристику: «Нет сомнения, что Берия был карьеристом, властным руководителем, готовым любыми способами добиваться поставленной цели. Однако три важные черты для государственного деятеля в характере Лаврентия Берии, безусловно, присутствовали: его огромное трудолюбие, талант организатора и патриотизм».

Считается, что за «сто дней после Сталина» Л.П. Берия много сделал для смягчения недавнего государственного режима: это — закрытие «дела врачей», отмена пыток, широкая амнистия, попытка изменения роли партийной пропаганды, отношения с Югославией и предложение об объединение Германии…

Не правда ли, положительные достижения государственного масштаба перечеркнуты, мягко выражаясь, «непопулярными способами» их достижения. И то, что звучит страшным укором государственному деятелю, никогда не оправдывает его успехи, даже во имя Отечества.

Не потому ли почти реквиемом плодотворной роли Лаврентию Берии, причем шире, чем только в делах с атомом, звучит концентрированное — и по содержанию, и по форме — высказывание в его адрес в той самой монографии Н.А. Кудряшова:

«Из всего сталинского окружения только лишь Лаврентий Берия остается осужденным за преступления, ко многим из которых он непричастен. С другой стороны, среди сталинских соратников нет ни одного человека, который бы сделал больше, чем Берия, для укрепления могущества и обороноспособности Советского Союза.

Неудачи при создании атомного оружия были и при руководстве Берии, но создается впечатление, что их было меньше и они не были столь масштабными, как после его устранения… С Берией атомному проекту повезло и потому, что Берия оказался всесторонне подготовлен к решению проблемы и со стороны разведки, и со стороны организации производства, и со стороны человеческих ресурсов».

Действительно, если этому решению предшествовало появление в штаб-квартире разведки «атомных документов» из-за рубежа, страстные призывы с фронта физика Флерова и трофейная записная книжка немецкого физика. Но было и осторожное мнение физиков-ядерщиков о возможности создания нового атомного взрывчатого вещества в принципе. Наконец, по-видимому, главный аргумент для вождя — решительное заявление Сталину двух светил русской и советской науки — Вернадского и Иоффе с их категорическим: «Бомбе следует быть!»

Возможно, теперь станет понятным: что заставляет автора уделить внимание той личности, которая «синтезировала» усилия разведчиков, ученых, инженеров, рабочих в такое событие, как создание в Отечестве сложнейшего явления — атомная промышленность?! Эти научные и технические наработки затем вытянули на передовые рубежи нашу реактивную авиацию, кибернетику, космос…

Речь идет о Лаврентии Берии, зампредседателя ГКО и Совнаркома, главе госбезопасности, Совета по урану…

В начале 90-х годов в Германии на страницах германской прессы рассматривались сведения из опубликованной книги «Операция «Эпсилон», в которой на документальной основе обсуждался вопрос — «деликатная дилемма»: могли ли германские физики-ядерщики в нацистском Третьем рейхе создать атомную бомбу.

Как говорилось в преамбуле статьи, «публикация обзора ранее строго секретных документов уличила во лжи тех, кто слагал легенды о немецких физиках» (Берлин. Ди вельт. № 47. 25.11.1993).

Далее в статье говорилось: «Что немецким физикам нужно разъяснить народу своей страны, почему они не создали атомную бомбу. При этом они стоят перед деликатной дилеммой — или им придется держать ответ за свою профессиональную непригодность, или им будут ставить в упрек отказ от работ, предпринимавшихся в гитлеровской Германии в связи с ее военными притязаниями, а это означает измену Родине».

Так в обзоре секретных документов описал после завершения войны сложившуюся ситуацию физик Пауль Росбаунд — в те годы директор издательства научной литературы «Шпрингер» и одновременно агент британской секретной службы под кличкой Гриффин.

Вот отрывок из книги: «Подслушивающие устройства в “урановом обществе” арестованных десяти немецких физиков, из которых трое лауреаты Нобелевской премии, были посажены американцами в тюрьму. Это они занимались созданием немецкой атомной бомбы и ничего не сделали. Все они в течение полугода находились в Англии под арестом, совершенно изолированными от мира».

На Западе считается, что якобы именно бывший директор из издательства «Шпрингер» обратил внимание британской спецслужбы на возможную опасность, которая таила в себе создание в Германии.

Совершенно секретный документ операция «Эпсилон» датирован 1 мая — 30 декабря 1945 года с предупреждением: «Этот документ представляет исторический интерес и не должен быть уничтожен». И вот сенсация: в прессу попал документ, который существует в двух экземплярах — в Национальном архиве США и Ее Величества Управлении государственных документов в Лондоне. Он не был уничтожен и спустя пятьдесят лет остается секретным. Правда, в конце концов документ все же рассекретили.

Во введении к книге автор перечислил исторические события времени конца войны. На заключительном этапе Второй мировой войны в состав продвигавшихся вперед боевых американских подразделений входила засекреченная группа военных и ученых во главе с американским физиком Голдсмитом. Им было поручено собирать все, что удалось сделать германскими учеными-атомщиками, включая особенно труды главного разработчика бомбы.

Группа начала свое продвижение сначала по Италии (1943) и Франции (1944), затем и по Германии, уже не располагавшей тем «сверхоружием Гитлера», о котором ранее много упоминалось, то есть атомной бомбой. Становилось более-менее ясным, что работы германских физиков не были нацелены на столь отдаленную перспективу, как усилия разработчиков американского проекта «Манхэттен».

Примечание. В 42-м году из Италии в Чикаго прибыл лауреат Нобелевской премии итальянский физик-ядерщик Ферми, где он создал «критический ядерный реактор», который в Германии так и не удалось запустить. Это был тот самый реактор, документальные сведения по которому сразу после начала его работы были получены разведчиками Квасникова. Сведения были столь полными, что через год этот реактор заработал в Лаборатории Игоря Курчатова, главы отечественного атомного проекта.

А ведь немецкие физики занимали ведущие позиции в мировой науке примерно с 40-го года. Считается, что они безоговорочно лидировали в такой области, как ядерные исследования. В 40-м году впервые берлинские ученые провели успешные опыты по возможному расщеплению ядра.