Маленькая туфелька – Золушка

Жена дровосека – Красная шапочка

Приди и будь любима – Рапунцель

Ты не будешь страдать… – Гензель и Гретель

Назови безымянного другом – Румпельштильцхен

Сестра Фэйр – Три сестры[1]

Бледнозолка – Белоснежка

В детстве ты была безупречна. Да, именно так. Безупречна. Даже если в доме царил беспорядок, а стены и ковры были все изрисованы, ты оставалась безупречной. Мать сажала тебя в ванну. Ты беззаботно болтала своими пухленькими ножками и наблюдала за тем, как они розовеют. Она купала тебя, и пела тебе, и рассказывала тебе коротенькие истории, всячески отвлекая, чтобы ты не пугалась, когда вода подступала к самому подбородку. Казалось, ты вот-вот начнешь тонуть, но всякий раз ты неизменно держалась на плаву. «Такие женщины, как мы, – говорила тебе мать, – имеют твердые убеждения, так повелось испокон веков. Ты должна полюбить и любить всем сердцем. Ненависть тебе не к лицу. Будь нежной, будь доброй, будь моей дочерью».

Теперь ты повторяешь эти слова про себя.

Часто.

Но слова – лишь слова, истина же часто вступает с ними в противоречия. Твой отец говорил, что любит тебя. Но не любил. Только не после того, как умерла твоя мама. И ты осталась одна в этом доме. Он уезжал по делам и запирал дверь. Ты научилась готовить. Убирать. Держать дом в порядке и справляться со всем самой до его возвращения.

Когда он возвращался и отпирал дверь, ты подходила к нему. Вначале охотно, с искренней улыбкой на губах. Потом медленно, осторожно, как побитая собака, которая уже выучила, что порой хозяйская нога может очень больно пнуть под ребра.

Отец смотрел сквозь тебя.

Ты готовила ему ужин, он молча ел.

И все смотрел сквозь тебя.

Ты шла спать и чувствовала себя так же, как и в тот день, когда твоя мать покинула вас. С тех пор ты одинока. Она любила тебя. И умерла. А чувства, которые испытывал к тебе отец, были лишь тихим отголоском его любви к ней. Когда она умерла, в нем тоже что-то погасло.

У тебя есть ее одежда. Ты хранишь ее на чердаке. Она такая красивая. Иногда ты улавливаешь мамин запах в воздухе. Мягкий и нежный аромат. И печаль поедает тебя, как моль старую шубу.

Прежде тебе было тяжело управляться с домом одной. Но все равно это было лучше, чем теперь. Тогда ты была почти счастлива. Когда отец возвращается домой с ней, ты закрываешь глаза. Он держит ее за руку. Они уже женаты. Ее дочери, две точные ее копии, сердито зыркают на тебя. На них она мало обращает внимания. А ты для нее и вовсе пустое место. Все равно что мебель. Стул. Ложка. Тарелка.

Им нужна твоя комната для одной из дочерей. Ты переезжаешь на чердак, поближе к маминой одежде. Устраиваешь там себе кровать из старых мешков и одеял, на которой можно спать. Маленькие птички вьют под крышей гнездышки. Ты тоже маленькая. Достаешь своим сводным сестрам до талии.

А ведь ты уже женщина. Женщина ростом с ребенка. Они обращаются с тобой как с вещью. Говорят о тебе в третьем лице, когда ты в комнате. Смотрят на тебя только сверху вниз. Должно быть сложно, говорят они, быть такой, как ты. Но ты всегда была такой. Ты всего лишь девочка, запертая в доме.

Твоя мать была такой же. И твой отец любил ее всем сердцем. Эти мысли поддерживают тебя. Твоя спина болит от постоянного мытья полов и шитья, когда приходится сидеть, согнувшись в три погибели. Твои сестры (хотя никакие они тебе не сестры) говорят о будущем: о замужестве, детях, платьях, балах и вещах, которые они купят, когда станут безумно богаты. Их мечты вертятся вокруг высоких богатых мужчин, исполняющих любые их пожелания. Денег у них столько, что, кажется, будто сами их руки отлиты из золота. Руки, которыми они будут обнимать своих жен за талии, которыми они станут защищать их от всех бед. Деньги все равно что крепкий доспех, если они у тебя, конечно, есть.

Ты моешь полы. Разжигаешь камины. Вскарабкиваешься на маленькие табуреточки, чтобы мешать еду в огромном котле. Иногда, когда они вспоминают о твоем существовании, они говорят о тебе. Твоя жизнь была загублена с самого начала, как только ты появилась на свет, говорят они. Наверное, ты была милашкой, когда была младенцем. Во всяком случае, тогда твой крошечный рост никого не смущал. «Наверное, твоей матери было легче легкого родить тебя, небось, снесла, как яйцо», – смеются они.

Ты забиваешь курицу на ужин, потрошишь ее. Начиняешь травами и приправами – восхитительная смесь. Кровь капает и исчезает меж перьев. Вязкое дрожание яиц без скорлупы. Каждая жизнь полна возможностей, думаешь ты. И на свете немало мест, куда ты можешь отправиться.

Угли тлеют в очаге. Ждут, когда их соберут и выбросят. Они не подкинули дров, пламя угасло. Тебя отчитали за это. Теперь ты служанка. Только ты не уходишь домой в деревню вечером. Не спишь в мягкой постели рядом со своим мужем. Не целуешь родных детей, не любуешься их милыми лицами. Лишь помнишь любовь своей матери и держишься за нее. Будь нежной, будь доброй, будь моей дочерью. Тебе больно от этого. Молитва, что постепенно обращается в проклятие.

Идут года, твоя фигура становится женственной. Ты очаровательна. У тебя большие глаза, нежная и гладкая кожа. Маленькие, но красивые руки и ноги. Тебе нравится думать, что ты можешь отправиться путешествовать, пойти туда, куда только пожелаешь. И тебе приятно думать, что твои руки могут выращивать, чинить, создавать красивые вещи.

Однажды одно приглашение меняет все в твоей жизни. Маленький, тщедушный королевский лакей стоит в холле и произносит напыщенную речь. И, словно по волшебству, все в доме завертелось. Дремотный покой, долгие годы окутывавший дом, развеивается в одночасье. Теперь тебя повсюду преследует монотонное жужжание – им всем постоянно что-то нужно. Подшей здесь, пришей драгоценные камни сюда… На мебели постепенно скапливается пыль, пока все заняты работой, настоящей работой. Важным делом, при успешном завершении которого девушка становится женой. А простая деревенская девчонка может превратиться в принцессу… Ты, спрятавшись от всех в своем гнездышке на чердаке, хихикаешь от этой мысли. Проводишь руками по маминым шелкам. По ее сатиновым, бархатным, кружевным платьям. Наслаждаешься их фактурой, любуешься яркими красками, которые она так любила.

Отец давал ей куда больше, чем нынешней жене. Он любил ее сильнее, думаешь ты. У тебя сохранилась маленькая светопись[2] – доброе лицо, шелковистые волосы, волнами ниспадающие на плечи. Драгоценный снимок, который ты старательно завернула в лоскут розовой ткани и хранишь на дне сундука, лишь изредка доставая. Тебе не хочется помнить лишь навечно застывший образ матери. Твоя мама любила двигаться. Она была цветом. Цветом и голосом. И любила тебя всей душой.

Ты делаешь свечи из огарков. Тебе нужен свет по вечерам, чтобы видеть и читать в полутьме. Джиллиан, одна из твоих сводных сестер, хочет плотную, желтую ткань, мягкую, словно масло. Лила – другая «сестра» – предпочитает холодные оттенки. Все ее наряды – сплошь ледяной голубой. Их платья сшиты по мерке. Денег на них не жалели.

И на туфельки для танцев тоже. Они настолько тонкие, что их можно выбрасывать после одной ночи, все равно что пепел. А ведь ты даже не можешь одолжить их обноски. Носишь туфли, доставшиеся тебе от соседского ребенка. Они прочные и верно тебе служат. На носки бархатных туфелек твоей мамы пришиты драгоценности, похожие на крошечные осколки зеркала. Чаще всего она носила именно эту пару. Ты даже можешь различить след ее ноги на стельке. В нем есть что-то весомое. Что-то, что сближает тебя с ней.

Твой отец теперь постоянно в отъезде. Даже когда он дома, он не здесь. В море он теряет и находит вещи. Ткани, драгоценности, пряности… Яркие вещи, дразнящие взгляд. Ты думаешь о мягком шуме волны, ударяющейся о берег. О том, каким опасным было бы путешествие. Как необъятны возможности. Сколько разных судеб ты могла бы примерить на себя… Но этот дом, эта жизнь, эта деревня… Они довлеют над тобой. Ты покрыта пеплом и тонешь в смоле. Ты вещь, предмет, девочка для битья. Забудь. Ты умная машина, которая превращает давным-давно покинутое жилище в некое подобие дома. И они даже не думают о том, что все, что у тебя есть, – это лишь пара маленьких рук. Не думают, хотя им следовало бы. Ты расчесываешь волосы и заплетаешь косу вокруг головы. Коса не такая длинная, как у нее, но более толстая. Волосы блестят и радуют глаз. Люди любят, чтобы женщины радовали глаз. Но женщины – калейдоскоп предназначений.

Лицо твоей мачехи очень гладкое и благообразное, пока она не открывает рот и не начинает клекотать, словно ястреб, в очередной раз подгоняя тебя. Ты слушаешься. Но ты не послушна. Твои ловкие пальцы уже начали плести паутину. Ты втираешь ароматное масло в ноющие мышцы в конце долгих, полных забот дней. Ты будешь красивой, несмотря на их старания. Неважно, что для этого потребуется. Ты знаешь, что уйдешь. И не вернешься.

Втайне шьешь наряд, который тебе скоро понадобится, распарываешь мамины платья. Она была чуть тоньше тебя в талии, а еще чуть ниже, но лишь самую малость. Корсет тебе впору, но с тебя хватит клеток. Углем ты подводишь глаза. Огонь затухает. Ты глядишь в зеркало. Глаза сияют. Работай усерднее, чем когда-либо раньше, и пусть никто не обращает на тебя внимание, все равно цени себя. Делай больше, чем кто-либо, улыбайся даже тогда, когда от боли хочется рыдать. Что нас не убивает, то делает сильнее. И ты понимаешь: что-то растет внутри тебя, что-то сильное и свободное. И в твоем крошечном гнездышке, свитом под крышей из пыльных одеял и неясных воспоминаний, рождается что-то могучее и прекрасное… Твоя новая жизнь.

И вот тот день настал. Они мельтешат перед глазами, бегают по дому как насекомые. Ты расчесываешь их, помогаешь выглядеть соответственно событию. Солнце садится, они спускаются по лестнице, их лица под толстым слоем белил похожи на маски. Ключицы порозовели от волнения. На них сверкают изумруды и рубины. Украшения совершенны, в отличие от их кожи. Затянутые в корсеты фигуры похожи на амфоры. Они ступают осторожно, словно оленята, садятся в карету, которая должная увезти их в ночь. Ты ясно видишь надежду, навечно застывшую в их глазах, но плечи их еле удерживают бремя долга. Все это не для тебя. Их мир не для тебя. Твой отец любил твою мать. Но он не любит тебя. Ты часто моргаешь. Глаза наполняются слезами. Слезы жалят. Размывают угольную подводку. Оставляют черные разводы на твоем лице.

Ты выводишь лошадь из конюшни. Ты накопила достаточно денег, и тебе хватит на первое время. Ты не знаешь, что тебя ждет. Что будет значить для тебя – покинуть родной дом. Впрочем, крепкие стены – это еще не дом. И неважно, насколько они знакомы. Тебе пора. Выбираться. Уходить. Распущенные волосы, одежда, подходящая леди, и мощный жеребец под седлом матери, когда-то сделанным для нее на заказ. Мазь для мышц. Несколько пледов. Плащ. Тускнеющий снимок некогда блистательной женщины… Ты держишь его в руке, а образ ее давно уже запечатлен в твоем сердце.

Деревня освещена свечами и фонарями. Ты думаешь о ярмарке и выставке коров. И что же лучше? Сочное мясо, предназначенное для услаждения короля. Для королевских зубов и глоток. Но кусочки подешевле насыщают не хуже. Все дело во вкусе. А ночью многое и вовсе становится незаметным. Ты уезжаешь все дальше и дальше. Останавливаешься на ночлег в лесу. Стискиваешь нож в руке и прижимаешься к лошади. Маленькие вещи легче спрятать.

Позже, уже в гостинице за несколько миль, ты смотришь на замок. На его резкие, суровые очертания на далеком холме. Вид сквозь незнакомые окна совсем другой. Он хорошо укреплен, чтобы обитатели его чувствовали себя в безопасности, но со стороны похож на тюрьму, неприступную и серую. Узкие прорези окон, откуда так хорошо стрелять. Должно быть, там мрачно, думаешь ты. Должно быть, там ужасно. Тоскливо всю жизнь прожить на одном месте. Это чувство тебе хорошо знакомо. Ты пересчитываешь монеты. Достаточно. Достаточно, чтобы уехать еще дальше. Достаточно, чтобы ехать до тех пор, пока не найдешь то самое место, которое стоит всех твоих ожиданий и лишений.

Потягиваясь на кровати, медленно пережевывая мягкий хлеб с маслом, ты размышляешь о том, что они делают на балу. С кем будет танцевать принц? Кого он полюбит, а на кого даже не взглянет? У него есть власть, но в такой власти для тебя нет ничего притягательного. Ты закрываешь глаза. Есть другой мир. Мир, где люди придумывают и создают удивительные вещи. Прямо с нуля. Ты вдыхаешь мягкий, густой воздух. Он пахнет надеждой. Ты улыбаешься и расправляешь плечи. Иногда любовь больше напоминает гнев. Она заставляет бороться. Ты чувствуешь, будущее подступает неминуемо, нетерпеливо подталкивает тебя, будто расшалившийся ребенок. Ночь все глубже, она пожирает мир, а ты упорхнула, улетела под ее покровом. Все, что осталось, это примятые одеяла в гнезде на чердаке. Тебе любопытно, как быстро они заметят… Хотя, на самом деле, и не очень-то интересно. На самом деле тебе все равно.

Ты расстегиваешь сумку, которую взяла с собой. Твои руки перебирают металл, бумагу, ткань. Ценят вещи, которые ты хотела от других. Выдергивают их, как репку из земли. И на перьевой постели ты планируешь свое будущее.

Примеряешь мамины туфельки.

Они впору.

За окном лес утопает в глубоком снегу. Таком ярком, что он освещает землю, заставляет ее сиять обманчивой чистотой, которую я ненавижу. Я отворачиваюсь от окна и пытаюсь ничего не чувствовать. Утро сегодня простое и бледное, посвященное домашним заботам: мытью полов, взбиванию подушек. Я пытаюсь отвлечь себя простыми, бесполезными делами. Вышить звездочки на подушке. Поставить остролистник в вазу.

Деревянные полы, обычно и так прохладные, становятся все холоднее. Но я не хочу пока разжигать огонь. Не хочу тратить дорогое, на вес золота, дерево. А еще мне грустно думать, что такое сильное, многое повидавшее на своем веку дерево за считанные минуты может превратиться в пепел. Полагаю, как и все мы, рано или поздно. Мои ноги уже онемели от холода, поэтому я в конце концов складываю горкой тоненькие веточки и обрывки пожелтевшей бумаги на решетку.

Когда я была маленькой девочкой, что-то произошло со мной в лесу. Но я не могу вспомнить точно что. Трудно верить рассказам бабушек; всегда либо слишком невинным, либо слишком грязным. С тех пор мое отношение к лесу изменилось: думаю, когда-то я любила его, а может, мне теперь просто так кажется. Он красивый, но его чернильные очертания бередят душу. Темнеет, скоро мой муж будет дома. Я покусываю губы, чтобы они покраснели.

Свежеиспеченный хлеб, теплый и мягкий. Аромат окутывает комнату, он первым поприветствует мужа, когда тот вернется. Должно быть, я сама доработала рецепт. Раньше моя выпечка была едва съедобна. Источник жгучего стыда. Она не дарила ощущение домашнего уюта. Но теперь мне нравится готовить, хотя и грустно потом садиться за стол. Еда кажется непозволительным расточительством. Ведь ем я обычно в одиночестве, а значит все эти угощения – лишь для меня одной. Иногда мне хочется быть пышногрудой матроной, неприступной, но одновременно понятной каждому, простой. Собственное тело пугает меня. Как хорошо было бы быть фигуристой, привлекательной. Зрелой. Интересно, смогла бы я тогда защитить себя? Сейчас я на это не способна. Я будто сделана из фарфора, полая, как фигурка птички на каминной полке… Да, фигурка из китайского фарфора с блестящими глазками из оникса. Птичка, которая украшает комнату, но никогда не полетит в высокое голубое небо, ведь тогда она обязательно разобьется. Я смаргиваю непрошеные слезы и продолжаю наводить уют в очаровательном доме, чтобы он полностью соответствовал своей очаровательной хозяйке. «Как кто-то настолько хрупкий может столько знать? – говорит он. – Так много женских штучек». Он проводит безмерное количество времени, изучая мое лицо руками и глазами. Должно быть, ему нравится то, что он видит. Наконец он отпускает меня, и я выдыхаю. Мне интересно, что он знает обо мне. Он, похоже, с легкостью разгадывает загадки, о существовании которых я даже не подозреваю. Он читает меня, будто древесные кольца, отметины и засечки, что он оставил. Он берет работу на дом – приносит бревна и ветки. Когда-то они были живыми, теперь им предстоит сгореть и разлететься хлопьями бледного пепла по свету.

Треск бревен в камине, который я разожгу. Отблески огня на мягких волнах моих волос. Ему нравится расчесывать их пальцами левой руки. Вторая предупредительно лежит на моей шее. Я разжигаю огонь. И тонкие свечи, и масляные лампы. Я знаю, что это расточительство, но мне нужен весь этот свет. Мне нужно точно знать, что это он, а не какой-то незнакомец откидывает щеколду и приветствует меня его голосом. Небо становится совсем темным, похожим на плотную шкуру. Шкуру, что ощетинилась бесконечностью крошечных блестящих зубов.

Когда я была маленькой девочкой, то вечерами любила сидеть в ногах у бабушки, положив голову ей на колени. Закрывала глаза и слушала ее. Ее коленки были мягкими и немного пахли старостью, сосной и совсем чуть-чуть – пылью. Иногда мне кажется, что я ощущаю этот запах на себе. Ее рассказы были жестокими: о дважды рожденных монстрах, о женщинах из ножей, о диких косматых чудовищах, ужинающих человечиной – начинали они всегда с пальцев ног и заканчивали глазами. Я не считала эти истории странными, по крайней мере в то время, завороженная ее вниманием, ее руками, распутывающими мои колтуны, заплетающими и расплетающими мою косу… переливами ее голоса. И мне было и страшно, и весело одновременно. Хотелось слушать дальше и хотелось, чтобы она остановилась.

Окна чистые, лишь изморозь по краям. Занавесок нет. Сейчас зима, но деревья все еще с листвой. Ими приятно любоваться, особенно на закате. Но под мягким лиственным убором скрывается прочный и острый скелет, деревянные кости цепляются за одежду, царапают лицо. Потеряться в лесу жутко, особенно когда твое тело нежное и податливое, а все вокруг – колючее, цепкое. Лесом приятно любоваться, и только-то. Но стоит тебе оказаться среди деревьев, как на тебя начинают наступать тени, постепенно пожирающие все вокруг. Молитвенники – вот кого любит лес. Тебе же не помогут даже самые точные карты. Чтобы найти дорогу домой, тебе нужно сдаться на его милость, врасти, словно корень, в землю. Не роптать, когда получаешь болезненные уколы и тычки, не бежать от теней. Единственный способ справиться с лесом – научиться жить в нем.

Прерывистое дыхание учащается и туманит стекло. Мои пальцы трогают холодную поверхность и вычерчивают узор – лист, другой, наконец-то оторвавшиеся от ветвей… Рукавом стираю рисунок.

Снаружи царит непроглядная тьма, кричит, будто в страхе, какое-то животное. Звук этот доносится издалека, и я пытаюсь не слушать. Снег по-прежнему чист, но кажется, будто это сумрак оставил свой след на земле. Когда он стает, то вся правда откроется. Тяжесть этого зрелища трудно будет выдержать. Правда всегда обжигает. Плохая способность – замечать слишком многое. Раскрой глаза пошире, и сам не заметишь, как кто-то вспорет тебе живот. В лесу хорошо блуждать, если у тебя есть план. Красивые дети прячут лица, пачкаются зеленым соком травы, посыпают мхом головы. Пытаются скрыть запах мягкого хлеба и дешевого вина – подарки, которые несут. Они прячут подарки, словно стыд.

Мне никогда даже мысли не приходило, что я могу быть беременна. Мои ребра голодно торчат, острые, словно ножи. Моему чреву неведомо, как можно взрастить что-то маленькое, беззащитное, живое. Мужу бы хотелось ребенка. Не само дитя, а все, что с ним связано. Интересно, что бы сказали люди в деревне? Должно быть, восхищались бы его силой и плодовитостью: надо же, он – сильный и плодовитый мужчина, смог сделать фарфоровую куколку сосудом для своего ребенка. Заполнить ее до краев крошечной копией самого себя. Множество маленьких, сильных, вечно голодных, жадно кусающихся мальчишек – вот чего бы ему хотелось. Мальчишек, ни капельки не похожих на меня. Впрочем, дочь, как и он, я сама не хочу. Выскребла бы ее до красной крови на снегу. Я редко кровоточу, но ради нее я бы постаралась, не страшась боли, не считая капель.

А после я бы еще подождала, отгоняя воронов. Мальчик был бы слишком сильным, чтобы его убить. Вечно сопливый, вечно голодный, он бы высосал из меня всю грусть, оставил лишь пустую оболочку, медлительную, безжизненную, состоящую лишь из пепла и еле уловимого дыхания. Большое сердце моего мужа разобьется, если он заподозрит меня в подобных мыслях. Но могут ли мышцы разбиться? Нет, он бы поглотил меня. Поглотил целиком…

Я знаю, что нужно делать, чтобы быть в безопасности. Держаться тропинки, точно ставить ноги, одну за другой. Наполняю корзину едой для мужа. Укрываю ее кухонными полотенцами, коричневой бумагой. Хлеб, эль, сыр, мясо и яблоки. Все, что можно есть большими кусками. Его обед всегда такой огромный. Мой муж ест так же, как шагает, – размашисто, бесстрашно, с топором на плече. Он еще не дома, но все уже готово. Он еще не пришел, но все чисто, аккуратно и на своих местах. Мои мысли порхают где-то далеко, но делаю я все четко. Я не знаю, что случилось бы, реши я хоть что-то изменить. Пламя слабо колеблется, лижет решетку, а дрова – сердце камина – уже наполовину обратились в пепел. Ладно, этого хватит, даже ему, замерзшему и голодному после целого дня работы. В доме уютно, как и всегда: на столе сытный ужин, огонь весело трещит в камине, его послушная, красивая жена медленно прядет шерсть. Вот что любит видеть мой муж. Сыпет пословицами про труд и удочки. Дает указания и иногда грустит, когда видит, что мои руки становятся шершавыми и мозолистыми от домашней работы. Тогда он неодобрительно щелкает языком и натирает их маслом. В нем есть столь редкая в мужчинах доброта. Интересно, счастлив ли он? Небо вбирает темно-голубые тона и ночь преследует день. Скоро я услышу стук его подбитых гвоздями сапог, все громче и громче. Скоро, но не так быстро, чтобы страх перед его приходом мог остановить меня. Еще есть время. Не слишком много, но все же время есть.

Когда я была маленькой девочкой, бабушка дарила мне гостинцы. Что-то можно было съесть, что-то надеть. Я больше не маленькая девочка, умею шить, прясть, вязать сама. Мои руки такие умелые, что могут приготовить множество вкуснейших яств буквально из ничего. Закуски, десерты – мне все по плечу. Мой голос мягкий и нежный. Мое тело упругое и гладкое. И все же… Когда я была маленькой девочкой, что-то случилось со мной в лесу. Немало хорошего происходило со мной до того дня, а тогда приключилось нечто странное, то, что лучше всего было бы забыть. Возможно, это не то, что я думаю… Иногда мне хочется снова стать ребенком, а иногда женщиной, сотканной из снега.

В тайнике под половицами что-то есть. Хорошо спрятанное, но я все равно нашла. Он своими могучими руками с пальцами, похожими на сардельки, построил этот дом, большой и прочный. Но именно я драила его каждый день с тех пор, как меня, несчастную малышку, спасли и привели сюда. С тех пор, как я стала его невестой. Теперь я знаю секреты этого дома, все закутки и уголки лучше, чем он. И в конце концов я нашла ту ужасную вещь, что он спрятал. О, теперь она мне кажется чудесной, мягкая и жесткая одновременно, бесстыдная. Она пахнет кожей и чуть-чуть кровью, она словно дышит. Наконец-то согревшись, я развязываю тесемки своей сорочки. Вещь за вещью, я тщательно раздеваюсь, не выпуская при этом из рук свое сокровище, старательно его расправляю. И вот оно уже обернуто вокруг меня, моего лица и тела. Оказавшись в пушистом коконе, я закрываю глаза и прислушиваюсь к звукам. Мои острые, словно бритва, мысли, наконец перестают метаться в голове, становятся мягкими и плавными. Что-то тает. Что-то падает. Мое сердцебиение замедляется, моя утроба в безопасности. Я алчу чего-то, что знаю и не знаю. Струна натягивается и скоро лопнет, я чувствую это, но ничего не делаю. Мое лицо покрыто самой безопасной на свете оболочкой. Мембрана к мембране, я позволяю себе желать невысказанных вещей. Чужеродных вещей, блестящих под снегом, что по весне, скорее всего, окажутся просто замерзшей грязью.

В памяти остались цветы, прогорклые слюнявые языки, вылизывающие тебя начисто… Хорошо знакомое чувство опасности. Испуг жаждущей безопасности девочки, главное – двигаться быстрее, быстрее. Капюшоны – забавная вещь.

Обычно темные, так любимые палачами. Веки трепещут…

По свалявшейся шерсти пробегают мокрые соленые дорожки…

Маленькая жизнь знает, что ей на самом деле нужно. Крошечное, быстрое существо, что двигается внутри, внизу.

Оно внутри тебя, но оно не твое.

Во всяком случае не все целиком.

Ты так давно хотела этого, становясь бледнее год от года. Они думали, ты заболеешь и умрешь.

Твой муж любил тебя. Вы с ним друзья детства. Пока росли, шли по жизни рука об руку, потом были поцелуи, кольца. Ты любишь его. Но в тебе так много любви, что его одного недостаточно. В твоем огромном сердце не счесть комнат. Ты всегда знала, что он будет рядом. Но ты хочешь большего. Оставить кое-что после себя – оставить ее.

Ты молишь и молишься, но каждый месяц видишь на белье кровь. Алое предупреждение. И мечта разбивается вдребезги. Каждый месяц.

Ты вешаешь венок из боярышника над кроватью, носишь фундук и лунный камень в карманах. Молишься Богу. Луне. Высокому камню с дырой посередине в центре деревни – его трогают беременные женщины. Ты трешь его рукой до тех пор, пока кожа не становится мягкой, будто тесто.

Ты молишься и молишь. Всему, что слышит. Отсутствие ребенка высасывает из тебя всю радость жизни. Причмокивает, тянет. Твой муж обеспокоен. Ты все, что ему нужно. Но тебе нужно больше, и ты хочешь дать ему нечто большее, чем ты сама. «Приди, живи во мне, – думаешь ты. – Приди и будь любима. Займи свое место. И дай мне уверенность в моем».

В ту ночь тебе снятся остроконечные белые фигурки, и ты просыпаешься с ощущением внутренней наполненности. «Маленькие звезды… – думаешь ты. – Это точно будет девочка. Мальчик был бы солнцем». Девочки вкрадчивей. Когда твой отец постарел, то сказал тебе: «Моя девочка, моя девочка, моя девочка… Мои сыновья покинули меня. Как замечательно, что у меня есть дочь». Ты обмывала его после смерти. Готовила тело. Несла ночное бдение. Оставленные без присмотра тела в этих краях могут быть опасны. Деревня вообще страшное место.

У мужа испуганное лицо, когда ты сообщаешь ему долгожданную новость. Но это страх неведомого, который мешается со счастьем. Вырастить человека – непростая задача. Это тебе не картошку или кабачок посадить на грядке. Не так-то просто плести вены и кости. Твое обоняние обострилось, стало почти волчьим. И этот голод. Он так силен, что причиняет тебе боль. Грызет и не дает тебе покоя, непрестанно подтачивает твои внутренности. Он грызет тебя, будто острыми зубами, по силе с ним может сравниться только гнев. Это истощающая боль, которую невозможно подавить.

Ты безумно жаждешь, так, что рот полнится слюной, молока от особой коровы. Ангус, черная, как уголь, с большими темными глазами. Тихая, стесняющаяся людей и их рук. Она родила теленка прошлой весной. Ты видела его рождение: после всех мучений на свет появилось нелепое, какое-то все скрученное-перекрученное существо. Такое маленькое и худое, никаких мышц, одни лишь кости. Ты помнишь его так, как будто это было вчера. Помнишь кровь на траве. Он прожил час. Ты гладила его тогда, и ты почувствовала его последнюю судорогу, которая прошла по твоей руке и отдалась в сердце. Так не должно быть, подумала ты. Так быть не должно. Ведь человеческие дети тоже не всегда рождаются красивыми и сильными, но они выживают. Даже такие вот, скрученные внутри и снаружи. Неспособные двигаться или говорить. Когда ребенок внутри – он загадка. Плавает себе в темноте, как угорь. Ты чувствуешь его, но контролировать не в силах.

Ты пьешь молоко только этой коровы. Все другое вызывает отвращение. Мир полон вещей, которых быть не должно. Лишь некоторые находятся на своих местах. Баланс, однако, изменился. Твой муж смотрит на тебя. Его глаза подозрительно блестят. Он щелкает своим мясистым языком. Ему не нравится то, что происходит. Он пытается подменить молоко, обмануть тебя. Но ты чувствуешь разницу. Ощущаешь красноту и белизну, прячущиеся на дне чашки. Кровь и вред. Чувствуешь шарики отвратительного жира, который липнет к твоему языку. А еще ты чувствуешь, как оно растет, выпячивается… На его лице выражение испуга, пока твое истекает кровавым потом.

«Ты напугала меня, – говорит он после. – Вы обе».

Ты смотришь на него. Этот ребенок в твоей утробе – нечто другое. Вещи, которые он желает и требует. Неподчинение убьет тебя. Ты просыпаешься, твои зубы скребут по языку всю ночь, избавляя тебя от белой пленки.

Твой ребенок голоден. И хочет есть лишь то, что любит. А любит он редиску. Любит молоко той черной коровы. Любит твою кровь, достаточно лишь немного прикусить щеки, чтобы слюна наполнилась привкусом железа, и проглотить. Он ненавидит готовое мясо. Любая дичь – мерзость. От запаха яиц тебя незамедлительно тошнит. Знак отвращения, посылаемый твоей утробой.

Тебе снятся маленькие звезды, нестерпимо сияющие в темноте. Они звенят, как колокольчики. А еще во сне ты чувствуешь резкий, свежий запах. Иногда тебе он мерещится, когда дует ветер. То, что ты хочешь всем сердцем, ты обязана получить.

Ты жуешь мяту, сельдерей. Всевозможные салаты. С криком вырываешь их из земли, пожираешь, сщелкивая с листьев зазевавшегося червя, улитку, любое другое странное, извивающееся насекомое. Слишком сосредоточенная на предстоящей трапезе, отпускаешь их на свободу. Ему не нравится видеть тебя, еще совсем недавно элегантную, такой дикой. Ты была настоящей леди. А сейчас ползаешь в саду на четвереньках и похожа на корову. Он не понимает жизнь внутри тебя. Да ты и сама не понимаешь.

Ей требуются определенные растения в определенные дни. Ты не знаешь их названий. Во всяком случае, не всегда. Лишь по желчи, поднимающейся со дна твоей утробы, понимаешь, что ребенок жаждет определенного вкуса. И вот ты уже сама мечтаешь о еде, о которой раньше бы даже не подумала. Уксус и лимон. Вода с медом. Это легко достать. Но звезды… Как можно съесть звезды? Как выковырять их? Небу нужны глаза. Всем нужны глаза. Возможно, у Бога глаза столь же многогранны, как у насекомых. Ты молишься Ему в ночи и вся сжимаешься, готовясь к слабым, но метким ударам.

Твой муж выращивает для тебя овощи и травы. Шпинат, мяту, кочаны капусты, мягкие и хрусткие. Морковная ботва колосится в высоких горшках. Он ищет для тебя растения с листьями, похожими на звезды. Он расспрашивает о них всех подряд. Но люди лишь пожимают плечами. А ты каждую ночь все ближе к звездам. Тебе снится холод, и ты просыпаешься с мокрыми от росы ладонями. Что ты делала? Ты смотришь на руки. Ногти темные – под них забился мох. Твои пальцы трут живот.

«Когда родится ребенок, – говоришь ты, – мы будем любить его».

Он отвечает: «Конечно». Кладет голову поверх твоей макушки. Туда, где родничок давно закостенел.

Пальцы гладят выступающий живот. Когда ты смотришь вниз, то видишь, что ногти впиваются в него, путая кожу с землей.

Однажды ты проснулась, барабаня по стене, отделяющей твой дом от ее. Пальцы страшно ноют. Грязь и лишайник собираются в ранах. Но кровь не идет. Просто немного жалит. Каждая женщина, которой довелось стать матерью, говорила тебе, что это стоит всей боли. Ты проглатываешь страх. Проклятие Евы, думаешь ты. Это проклятие Евы.

Ты не рискуешь отправиться в сад ведьмы. Это страшное место. Ты не знаешь, каких жертв оно потребует. А что скажут люди? Но две ночи спустя ты просыпаешься с порванной ночной рубашкой и одной ногой, перекинутой через забор. Его руки обвились вокруг твоей талии. Он тащит тебя в дом. Ты в гневе, тебя сжигает голод. Не твой, а той, что растет внутри. Существа с собственными мыслями и чувствами. С маленьким черепом и крошечным сердечком. Ты кричишь на него. Ты говоришь ему, что это нужно не тебе, а малышке. Того требует жизнь, что растет внутри тебя. Он обнимает тебя и тяжело вздыхает. Его руки бледные, лицо искажено мукой. Он вытирает ладони о штаны и дает тебе разрешение. «Если нам нужно ее посетить, – говорит он, – мы выйдем через дверь и пройдем в ворота. Попросим то, что тебе нужно. Все будет хорошо».

Хорошо. Он говорит так, словно речь о погоде. Или о славно связанном шарфе.

У него карие глаза. Добрые. А вот какие глаза у ребенка, ты пока не знаешь. Если они вообще уже есть, эти глаза. В тебе самой есть что-то от ведьмы. Ты можешь созидать жизнь. Эта мысль такая внезапная, словно обухом по голове ударила.

Ты пытаешься вспомнить ведьм, о которых слышала. Перед твоим мысленным взором сменяются лица, они умирают и возрождаются, но у каждой есть сад. Вечно вымазанные зеленым руки и короткие, как у мужчин, ногти. Кожа, выдубленная солнцем, нечесаные волосы, длинные и волнистые. Заплетенные в неряшливую косу. Или собранные в пучок. Они редко покидают свой сад, но истории о них все равно ходят по свету. Как они выглядят? Что делают? Кто они вообще такие?

Если ты хочешь навредить кому-то или излечить… Избавиться от мучительного чувства или, напротив, почувствовать что-то, давно уже ушедшее в небытие… Для этого есть снадобья и зелья, которые ведьма может тебе дать. За которые так или иначе придется дорого заплатить.

Ведьма всегда была здесь. Всегда была ведьмой. У нее было три разных лица – так рассказывала тебе мама. Одно доброе и полное надежды. Ее сожгли. Но какое-то тощее существо поднялось из пепла. Полное гнева и презрения. Город боялся ее, она таскалась босиком, крала вещи из тележек на рынке, никогда не спрашивала, просто брала то, что ей нужно. Тут же впивалась зубами в украденную еду. В конце концов ее утопили. Тело ее распухло в воде, живот вздулся, словно она ждала ребенка. Перед смертью она вела себя храбро. А возможно, это был ужас, прячущийся за отвагой. То, что вышло из воды, было истинным кошмаром. Живот ее был плоским. Кровавые глаза. Два ряда острых, как бритва, похожих на клыки зубов. Акула, а не женщина. Всегда в движении. Постоянно мелькает в толпе, и ты видишь ее то тут, то там. Когда ей приносят подношения, то просители опускают головы и прячут глаза. Люди приходят к ней в отчаянии. К этому существу. Которое нельзя убить.

Ты входишь через ворота. Железо оплетают вьющиеся растения. Хлопья ржавчины на листьях. Ты заходишь в сад. Он дикий.

Проходя мимо высокой травы, ты чувствуешь спокойствие ребенка. Кто-то, кого ты не встречала раньше, живет внутри тебя. Ты прижимаешь руку к животу. Ребенок еще совсем маленький. Ты лишь на полпути. Как ты вынесешь все это до конца?

Прежде ты никогда не говорила с ведьмой. Не было нужды. Ты не встречалась с ней взглядом, когда проходила мимо. Лишь склоняла голову в знак уважения. Женщина, которая дважды умерла и дважды вернулась, уже не человек. Она нечто большее, а вместе с тем и нечто меньшее. Впрочем, все женщины переживают тысячи маленьких смертей. И всякий раз сжимают в кулаке надежду, будто бабочку, которую нельзя отпустить.

Вокруг тебя по цветам ползают пчелы, под ногами мельтешат муравьи. Ты гладишь пальцами ближайший лист. Он наклоняется, будто хочет укрыть тебя. Но тебе не нужен отдых. Ты отталкиваешь его и трогаешь снова. Муж улыбается тебе и щекочет лист так нежно, будто это пяточка ребенка. Растение обвивается вокруг его руки, похожее на мурлычущего кота. «Что это за место?» – думаешь ты. Растения здесь будто живые, и вдруг ты видишь их – маленькие звезды, прячущиеся в зарослях зелени.

Ты чувствуешь взволнованное движение ребенка. Вроде как прыжок: «Да, их! Да, да! Да, их!» Ты смотришь на мужа и указываешь пальцем. Он кивает. Он тоже их видит. Потом ты слышишь ее голос. Высокий. Ясный и звонкий, как стеклянный колокольчик. Она стоит перед тобой вся в белом.

«Ты пришла в мой сад».

Она говорит с тобой, не с ним. Ты киваешь. Прижимаешь ладонь к животу. Видишь длинный цилиндр башни, торчащей из ее дома. Она устремляется к небу, будто карандаш к бумаге. Пытаешься посмотреть ей в глаза. Это непросто. Она смотрит на тебя тем глубоким и ищущим взглядом, каким обычно смотрят дети… До того, как узнают, что так глазеть не следует – это грубо. Ты пытаешься заговорить. Твой голос похож на слабый кашель. Хриплый шепот.

– Я не хотела, – ты обнимаешь свой живот, – вторгаться.

Она усмехается и наклоняет голову, как кошка:

– Ты не можешь вторгнуться сюда. Это мой сад. Ничто не проникает в него без моего ведома.

Ты поднимаешь руки, и ссадины становятся видны.

– Ребенок, – говоришь ты. – Хочу того, что хочет он. И ему нужны эти маленькие звезды.

Она улыбается тебе:

– Campánula rapúnculus[3]. Такое пышное название для такой мелочи.

Ты облизываешь губы. Твой рот полон слюны. Стискиваешь зубы и пытаешься ее проглотить.

– Это не я, – говоришь ты, – не я так голодна. Не я умираю с голоду.

Твой муж стоит рядом. Он нем. Его глаза следят за женщиной… Нет, за этим существом. В этом деле он тебе не помощник, и ты ненавидишь его за это.

– Что ты мне дашь? – Ведьма смотрит на тебя своими необычными глазами. – Чтобы отведать то, что я взрастила? За то, что принадлежит мне.

Ты моргаешь. У тебя нет слов. Моргаешь снова.

Твой муж говорит, что он припас немного денег.

Ведьма размышляет:

– Можно потрогать твой живот?

Ты киваешь. Она протягивает свои белые ведьминские руки. С грязными ногтями. Ее лицо морщинистое, и в приоткрытом рту ты можешь разглядеть двойной ряд белых, как жемчужины, зубов, очень острых.

Она видит, что ты смотришь, и спрашивает, нравятся ли тебе ее зубы. Ты киваешь.

– У твоего ребенка такие же, – ухмыляется она. – Или будут. У всех детей так. Вначале маленькие зубки, потом другие, большие, подходящие для взрослой жизни. Мои же просто перепутаны местами.

Улыбка у нее широкая, белоснежная. Волосы похожи на грязную ветошь. Ее руки прикасаются к тебе. Неужели эта ведьма была таким же ребенком, как и ты когда-то? Ты не уверена, понятия не имеешь, как появляются на свет ведьмы. Тебе кажется, будто ее похожие на раковины ногти скребут по твоим внутренностям. Затем ведьма отнимает руки. Движение мягкое и плавное.

– Привет, малышка. – Ее голос невероятно нежный, нежнее, чем обычно.

Кажется, что еще немного – и она начнет мурлыкать.

Ты закрываешь глаза. Жизнь внутри тебя тянется к ней. Как то растение, что тронул твой муж.

Она улыбается тебе.

– Растение, которое двигается, называется Morivivi[4].

Ты спросила это вслух? Вроде бы нет. Ты чешешь нос. С тебя градом катится пот. Она стоит рядом, долго водя пальцами по животу. Малышка ей отвечает. Звездочки позабыты. За ведьмой растет яблоня. Она поражена каким-то мягким белым грибком. Что-то мелкое и опасное пожирает дерево. Ребенок урчит от удовольствия в твоей утробе. С тебя течет пот, но все равно ты мерзнешь. Грибок – беда не только садов, полей и лесов. Опасен он и людям. Растет на них. Меж пальцев или во рту. Находит малейшую трещину и проникает внутрь. И вот он уже часть тебя.

Незнакомка внутри тебя ворочается. Ты снова моргаешь. Пот застилает глаза. Твой муж ползает рядом на коленях, жадно что-то собирает. Срывает все, что, как ему кажется, может тебе захотеться. Наполняет корзину. А ты застыла как вкопанная. Ведьма цокает языком. Смотрит на тебя жадным, голодным взглядом, и жаждет она не только золота. На дне ее странных глаз плещется грусть.

– Этот ребенок, – говорит она, – не был предназначен тебе. Ты бесплодна. Но что-то в тебе все-таки проросло. То, что предназначалось мне, но сейчас этот плод искажен. Но я могу все исправить, вылечить. И защитить его.

Муж опять стоит рядом. Его лицо ничего не выражает. Он размышляет о другом. Он не здесь. Ты должна решить. И только ты. Ты не уверена, что ощущаешь при этой мысли. Может быть, сама себе кажешься могущественной? А может, невероятно одинокой? Как чувствуют себя ведьмы? Как звучат их голоса, чего касаются умелые руки? Ее глаза смотрят прямо в твои. Ее зрачки размером с булавочную головку. Ты чувствуешь, как морщится твой мокрый лоб.

– То, что ты взрастишь, – говорит она тебе, – может быть опасно.

– Как ты, – отвечаешь.

Твой голос будто раздается издалека. Ты плаваешь под водой вместе с акулой. И хищница жаждет то, что ты так старательно растишь. Жаждет так сильно, что, если понадобится, она вырежет из тебя желаемое. И что-то подсказывает тебе, что стоит ей позволить сделать так, как она хочет.

– Ешь что хочешь, – говорит она тебе. – Приходи в мой сад. Когда ребенок родится, это будет девочка с золотыми волосами. Такая же, как все мы, поначалу. – Ее тонкие губы дергаются в кривой усмешке. Она наклоняет голову. – Ребенок будет здесь. Станет есть плоды моего сада. Сосать мою грудь. Деревня будет в безопасности много лет. Это все, что я могу обещать. Я запру ее в каменной башне, и да, малышка станет жить там, как в тюрьме. Ее волосы постепенно вырастут. Они будут становиться все длиннее и длиннее. Вначале покроют пол. Оплетут стены, будто корни. Подточат их и разрушат. Ее сила и моя столкнутся. Но все равно я буду любить ее, как родная мать. Стану кормить ее, как кормили меня. О малышка, приди ко мне и будь любима. Будь мне дочерью.

Она как будто человек.

– Я хотела… – Твой голос прерывается.

Она говорит тебе, что знает.

И когда придет время, она заберет твою утробу. Так нужно. У тебя есть только один шанс. И это он. Но, если ты послушаешь, то станешь богата и все болезни будут обходить твой дом стороной. В том, чтобы быть матерью ведьмы, есть и свои плюсы.

Она замолкает. Опять пристально смотрит на тебя.

– Скажи всем, что потеряла ребенка. Это будет правда. Во всяком случае, отчасти. Жена мельника снова беременна. Они не могут позволить себе еще одно дитя. Предложи им помощь. Посули деньги, молоко.

Ты сглатываешь. Вдыхаешь запах маленьких звезд-цветов. Крошечные колокольчики. Твой муж снова оживает. Он снова все слышит.

– Она заберет ребенка, – говоришь ты. – Мы вломились в ее сад. Украли растения. Ведьма заберет или ребенка, или мою жизнь.

Твой голос резок. Слова остры, будто бритва. Истерия, так это называют, у истеричных женщин утроба управляет разумом. Сводит их с ума. А когда ребенок заберет то, что у тебя внутри, только тогда ты успокоишься.

Но вернется ли хоть когда-нибудь хорошее настроение?

Ведьма кивает. Теперь ее голос звучит почти как у обычного человека.

– Да, – говорит она. – Я ведьма и не могу родить ребенка. Поэтому заберу твоего или мне придется убить твою жену.

Твой муж сглатывает.

– Все это… ради этого? – спрашивает он, указывая на растение.

На колокольчики и звезды. Calm… чего-то там. Название было длинным. Тебе не вспомнить. Ты снова голодна. Как только ведьма убрала от тебя руку, голод ворвался в твою утробу и тут же захватил твое сознание.

Ведьма пожимает плечами:

– Либо так, либо потеряешь ты обеих. – И снова улыбается. Ее зубы кажутся больше, острее. – Делай что захочешь.

Позже, сидя дома за столом, ты уминаешь зелень и коренья. Ощущаешь приятный резкий вкус. Малышка ворочается. Ты практически чувствуешь, как она растет. Вот только теперь ты ощущаешь, как от нее исходит опасность. Девочка с золотыми волосами. Крошка дрожит в твоем чреве, как головастик в ручейке. От удовольствия, ты понимаешь. Она буквально корчится от удовольствия.

Тебе это претит. Его голова на его ладонях. Тяжелая от вины, стыда. Ты думаешь о детях мельника. Они симпатичные, добрые малыши. В семье их и так уже шестнадцать. И еще один на подходе. Малыш, который будет пить твое молоко, растопит твое сердце. А пока ты видишь лишь золотые пряди волос. Два ряда острых зубов, пока спрятанных в десны существа, сидящего внутри тебя.

Глаза Господни над тобой, а в твоей утробе сияют звездочки.

Ты гладишь чудище, пока оно не заурчит.

Ты росла доброй. Твое нежное сердце велело тебе выкармливать испуганных мышей, спасенных из мышеловки. Ты накладывала шины на их переломанные лапки. Пыталась помочь, но они почти всегда умирали. Но ты все равно давала им имена. Ты была ребенком без друзей. Здоровая девчонка, игравшая одна. С отчаянием ты искала в ветвях гнезда птиц, нуждаясь в ком-то подобрее людей.

Собаки иногда кусали тебя, но они всегда кидаются на людей, когда им больно. Ты была не против, снова и снова промывала раны и продолжала заботиться о них. Тебе было знакомо выражение их глаз, налитых кровью, стреляющих по углам.

Ты выросла доброй, но научилась прятать свою суть. Кусочек за кусочком. Этот мир не создан для ласки и нежности. Он предпочитает слабость и беззащитность. Принцессы в замках. Девы, ждущие идеального суженого, вооруженного тяжелым мечом. Ты выросла нежной и – рана за раной – нарастила панцирь вокруг себя. Люди – любопытные существа.

Ты нашла выводок брошенных зайчат. Забрала их домой. Твой отец свернул им шеи. Пять крошечных, безжизненно поникших тел у камина. Их освежевали и из них сварили суп. Но он убил их не ради еды. Он сказал тебе, что сделал это из милосердия. Без матери им все равно было не выжить, и он подарил им лучшую участь. Твоей собственной матери не стало больше года тому назад. А ведь ты так хотела вынянчить этих крошек, чтобы они выросли здоровыми и сильными. А теперь их хрупкие ребрышки хрустят на твоих зубах. Твой желудок болел, пока ты работала челюстями.

Мужчины не готовят. Тебе пришлось держать трупы, которые он освежевал. Без меха они были чуть меньше твоих детских ладошек. Малыши, которым нужна была забота. Ты бы справилась, заботилась бы о них с удовольствием. Коробочка, выстланная мягким одеяльцем, вчерашний хлеб, вымоченный в молоке. Каждая маленькая смерть научила тебя чему-то. Эта научила прятать. Ты разделываешь тушки. Добавляешь приправ. Варишь суп. Бульон из их маленьких косточек. Ешь его со свежеиспеченным белым хлебом. Кровь и слезы. Вкус крови и слез.

Люди вплетают доброту в свою жестокость. Соленый вкус крошечных жизней напомнил тебе об этом. Ночью ты жуешь уже черствый хлеб, запиваешь его молоком и надеешься таким образом избавиться от мыслей, что распирают твою голову. Заполнить пустоту внутри себя. В твоей душе разверзлась дыра, не просто большая – огромная. В мире не хватит хлеба, чтобы заглушить эту боль. Поле пшеницы, стадо коров не смогли бы тебя насытить. Ночью ты превращаешься в прожорливое чудовище. Ты голодна. О, как ты голодна!

За ужином ты видишь, как соус течет по бороде отца. Шкафы пусты, это ты их опустошила. Тебе приходится скрывать свой голод. Ты не в силах его остановить, но ты можешь его спрятать. Так ты становишься ведьмой. Мелкие обманы защищают тебя, тебя настоящую. Скрывают от любопытных глаз, помогают избежать вопросов.

Ты растешь вверх и вширь. Другим девочкам ты не нравишься, но в то же время нравишься все больше. Ты толстая, словно воздушный шар, а значит, им не конкурент. Твоя фигура защищает тебя от жадных ртов и любопытных глаз. Или они так думают. На самом деле нет, когда ты одна – все по-другому. Мужчины прижимаются к тебе в углах и в темных аллеях. Улыбаются тебе, проводят языком по зубам, будто ножом по наждаку. Ты видишь розовый цвет мельком, на желтом, белом и коричневом. Ты хочешь закрыть глаза, тебе это кажется опасным. Твое тело превратилось в сочный кусок мяса.

Ты всегда хотела любви. Или нежных прикосновений. Одобрения. Они чувствуют твою нужду, твою боль. Они не могут понять, как в тебе разверзлась эта пропасть, но стремятся ее заполнить. Вот только это все один большой секрет. Ты же делаешь, что тебе говорят. И ешь по ночам.

Однажды ты находишь черепашку у пруда. Она нездорова, тебе нужно ее вылечить. Ты одалживаешь книги, читаешь и готовишь лекарства. Выпускаешь ее в дикую природу, когда дело сделано. Скоро ее все равно съедят, думаешь ты. Но она умрет не под твоим присмотром. В этом весь смысл.

Небольшая толика твоей удивительной силы просыпается этой ночью. Ты печешь дюжину булочек с изюмом. Ты не будешь есть их все. Одну кладешь снаружи. Это дар богам в благодарность за все. Ты спасла жизнь. Вернее, они позволили тебе спасти жизнь. Тебе, такой, какая ты есть, делающей ошибки и пытающейся снова и снова. Лежа в кровати в ту ночь, ты смотришь на свои руки, а потом складываешь их на груди и начинаешь молиться.

Булочка лежит на мокрой от росы траве, сырая, мягкая. Ты впечатываешь ее в стену дома, будто глину.

В постели этой ночью ты размышляешь обо всех вещах, которыми ты была. И есть сейчас. Ты выбираешься из дому, чтобы накормить детеныша хищного животного. Он живет у вас за сараем. Он кусает твою руку.

Несмотря на это, ты кормишь его и гладишь по голове.

Твой отец начинает замечать отсутствие еды. Твой живот выдает тебя с головой. Он растет. Люди уже в открытую судачат о тебе, как будто ты какое-то животное или вещь. Ты превращаешься в одно из существительных. Хотя ты никогда и не чувствовала себя личностью. Особенно находясь с другими людьми в одной комнате. Под взглядом другой пары глаз ты бледнеешь и съеживаешься. Да ты просто настоящая чокнутая, хрестоматийная сумасшедшая. Ты отдираешь пленочки шелушащейся кожи. Нервно расчесываешь пальцами волосы. Такие же коричневые, как скорлупа фундука.

Той ночью на кухне появляется он. Высокий, поджарый. Похожий на зайца, но крупнее волка. Он смотрит на тебя. Ты протягиваешь руки, чтобы погладить его шерсть. Она грубая, но ей и не нужно быть шелковистой.

Перед ним стоит другая задача. Ты идешь с ним. Твоя рука лежит на его теплой спине. Он замедляет шаг. Он хочет, чтобы ты держалась рядом. Это что-то новенькое.

Вы добираетесь до границы деревни. А потом до леса, и тогда ты наконец опускаешь руку. Тебе становится страшно. В лесу происходят странные вещи. Здесь место для детей, которых не хотели. Ты часто думала о том, почему не оказалась здесь раньше. Бродила бы тут в темноте и в конце концов умерла бы с голоду. Впрочем, некоторые из брошенных детей выживают, вырастают и процветают. Они иногда возвращаются, в глазах их навечно застывает что-то дикое. Они работают помощниками на фермах, кормилицами и стражниками. А когда накопят денег, исчезают. Заяц уже в чаще леса. Ты отступаешь. Тебе здесь не место, но какое-то странное чувство принадлежности растет в тебе. Ты склоняешь голову. Видишь, как из-за стволов блестят глаза зверя.

Ты напугана. Да еще и это странное чувство, растущее внутри. Ты взволнованна так, как никогда в жизни. Тебе всегда говорили, чего тебе следует хотеть. Чего следует желать. Твое чувство очень сильно отличается от чужих. Ты убираешь дом, меняешь сено для скота. Кормишь коров и куриц. Живых существ. Одну съела лиса ночью. Ее внутренности теперь валяются в грязи. Тонкие нити кишок, причудливо переплетенные друг с другом, похожи на каллиграфию, думаешь ты. Ты кладешь свою маленькую руку на кровавое месиво. Тебе кажется, будто ты ощущаешь в них биение жизни. В тебе теперь есть что-то. Какая-то сила.

Твой отец ставит замки на шкафы в кухне. Железные ключи висят у него на поясе. Теперь тебе нужно спрашивать разрешения почти на все. Чтобы готовить. Чтобы поесть. Ты женщина, а женщинам необходима дрессировка.

Твоя мать была лишь тенью живого человека. Ты помнишь лишь маленькую темную фигурку, съежившуюся в комнате. Иногда она жаловалась, но только не тогда, когда ее сетования мог услышать муж. Она обнимала тебя и кормила вкусностями. Словно ты птенец, который отчаянным писком выпрашивает угощения. Она гладила тебя по мягким детским волосам. И ты знала, что важна для нее.

Ты помнишь разные вещи. Как она иногда сердито цокала языком. Как зашивала прорехи на твоей одежде. Иногда отец бил ее по лицу. Чтобы все видели, что у него есть сила и право. Теперь это происходит с тобой. Так заведено. Ты не возражаешь. А вот более изощренные издевательства ты ненавидишь. Ты чувствуешь себя соучастницей. Страх затыкает тебе рот, твои руки становятся мокрыми от холодного пота, твой язык опухает и еле шевелится. Ты как будто слепнешь, дергаешься, как крот, которого вытащили из норы и бросили на ярком свету. Ты не можешь найти покоя в своей душе. Зияющую пустоту надо заполнить во что бы то ни стало. Прокормить.

Твоя фигура… Сглаженная восьмерка. Ты ходишь по рынкам, мечтая, чтобы тебя потрогали. Чтобы сказали доброе слово. Ты отчаянно желаешь увидеть нежный взгляд. А еще съесть хоть немного еды. Нежность, вот что режет тебя изнутри. Раны расходятся и истекают кровью, совсем как на той курице. Они съедят тебя. Они придут за тобой туда, где ты обычно сидишь на насесте, и потребуют еще. И ты возненавидишь себя. Возненавидишь…

Во второй раз это черепаха. Широкая, круглая и плоская. Ты думаешь, что, наверное, Земля тоже похожа на плоский диск, скорлупу, скрывающую горячую и мягкую сердцевину. Ты прижимаешь руку к панцирю и решаешься зайти в ночной лес. Ты пробираешься все глубже и глубже в чащу, и тропинка наконец приводит тебя на поляну. На ней стоит небольшая каменная хижина. Примитивное жилище. Ты смотришь на нее, и она западает тебе в душу. Черепаха позволяет тебе побродить вокруг, а потом отводит назад. Она еще вернется. Твое сердце знает это наверняка.

На следующую ночь, лежа в кровати, ты чувствуешь сильный толчок, прямо под животом. Видишь, как отслаивается кусочек кожи. Ты тянешь за него с тем же упорством, с каким пытаешься застелить простыню без малейшей складки. Твоя кожа отслаивается так же легко, как со стола снимается скатерть. Ты стоишь посреди комнаты. Ты намного меньше, чем сейчас. А все вокруг такое большое. Твои глаза по бокам головы. Ты смотришь на буфет и окно одновременно. А вот камин ты не видишь, если не повернешься. Твои ноги зудят – так хочется сорваться на бег. Ты направляешься к двери. Ты бежишь. Ты бежишь, твои сильные ноги похожи на косы, прорезающие себе путь сквозь созревшую пшеницу.

Ночной воздух бьет по мохнатым длинным ушам. Ты слышишь все. Низкое жужжание насекомых. Плеск воды. Шелест листьев и трав. Сердцебиение коров. Ты направляешься к ним. Сосешь их полные молока вымена. Ты глотаешь и глотаешь. Они позволяют тебе насытиться и нежно смотрят на тебя. Ты возвращаешься в постель с полным желудком. Ты снова девушка. Но при этом остаешься и чем-то большим. Когда твоя кожа отрастает, между грудями появляется маленькая чешуйка, твердая, как камень, серо-черного цвета. Ты гладишь ту часть себя, что выросла прошедшей ночью. Ты решаешь, что она идеально подходит тебе. Ты щелкаешь по ней пальцем. Чувствуешь удар, но боли нет. Ты была зайцем, а теперь ты опять женщина. А это панцирь. У тебя есть панцирь.

На третий раз это полевая мышь. Толстая, блестящая, размером с пони. Она черная, глаза-бусинки словно неживые. Ты берешь ее за хвост. На этот раз ветки расступаются перед тобой. Твои волосы распутывают ростки шиповника. Мир признает тебя. Лес, земля, это место… Такой, какая ты есть. Принимает тебя. Ты его достойна. Ты продвигаешься вперед и знаешь, что больше уже не вернешься. Внутри леса ты строишь дом. Место насыщения. Место исцеления. Ты будешь оставлять еду снаружи для нежеланных гостей. Булки и имбирное печенье, молоко и сыр. Твое тело будет слушаться тебя, меняться, подстраиваться под твои нужды. И ты никогда не станешь больше спрашивать разрешения, чтобы поесть.

Проходят годы. И появляются двое. Девочка, совсем как ты. Ты ловишь ее, когда она набивает рот сладостями, которые отколупывает с твоих стен. Булочками с изюмом, имбирными пряниками, яблоками. Она запихивает их в себя, даже не ощущая вкуса. Мальчик позади нее ест так же много, но на секунду отрывается, чтобы бросить на сестру полный отвращения взгляд. Употребление еды – процесс не самый привлекательный. Во всяком случае не тогда, когда делаешь это так, как хочется тебе. Девочка утирает рот грязным рукавом. На нем остается пятно, но она не обращает на это внимания и продолжает жевать. Тебе нравится девочка, такая полная жизни. Мальчик другой. Его лицо угрюмое, холодное. Ему не нравится сестренка и он ненавидит это место. Ты проводишь руками по спине совенка, сломавшего крыло. Он ухает и клюет тебя. Ты что-то другое. Теперь ты не человек. Ты вырастила твердые наросты на всем своем некогда мягком теле: где-то это кора, где-то – раковины. Можно уже не бояться поцарапаться после ночи, проведенной в охоте за молоком. В деревне тебя боятся. И в далеких землях тоже. Когда люди оставляют ненужные им вещи в лесу, то во всех своих бедах винят ведьму, засевшую в своем пряничном домике.

Несмотря на это, они приходят к тебе за помощью. Ты слушаешь их, когда можешь. Тебе нравится лечить. Ты слышишь, что мальчик грубо говорит с сестрой. Она возражает ему в ответ. Ты лижешь свои раны. Ты выросла мягкой, нежной. Но жизнь заставила тебя нарастить панцирь. Твои руки мягко отодвигают задвижку. Маленькие дети обгладывают твой дом. Ты широко открываешь карамельное окошко и зовешь: «Детки, детки. Заходите, заходите, заходите».

Ты предлагаешь им хорошую еду и мягкую постель. Ты попробуешь помочь, но ничего не обещаешь. Иногда существа, о которых ты заботишься, причиняют боль. Ты должна защитить себя. И тех, кто тебя окружает. Ты приютила маленьких отчаявшихся детей. Их благодарность борется с отвращением. Девочка… Мальчик…

Ты включаешь духовку.

Начинаешь печь.

Ей было тяжело. Слова, что так часто произносят люди. Очень часто. Это правда. Было. Было и есть. Тяжело. Весьма. Люди думают, что это не так. Что может с тобой случиться, если у тебя есть деньги? Они думают, что тяжелая доля минует тех, у кого есть больше добра, чем у них.

Но это не так. Уж она-то это теперь хорошо знает. От отца она переходит к мужу. От взрослого мужчины к юноше, который вскоре тоже становится взрослым и сильным.

Она сама была простенькой. Широкое веснушчатое лицо, глупые глаза. Взгляд скорей щенячий, чем кошачий. Лицо, которое всем своим видом просит полюбить его. Девочка, которая всеми силами пыталась заслужить любовь.

Ее мама умерла, когда она была маленькой. Мама тоже была высокой, но еще и очень худой. Женщина с тихим голосом, которая от чего только в своей жизни ни отказалась. Ее маленькая дочка всегда занимала много места. Длинный, широкий ребенок, вечно наблюдавший за выплывающими из ряби мира лицами. Она видела глаза, зубы, ждала улыбки и улыбалась в ответ. Просила кушать тонким, писклявым голосом. Она не хотела беспокоить и надоедать. Она просто нуждалась в еде и любви. Есть вещи, которые мы не можем сделать себе сами.

Маленькие ручки, похожие на щупальца осьминога. Розовые растопыренные пальчики, хватающиеся за бутылочку. Пока она росла, они еще больше выросли, стали ловкими и умелыми. Они научились делать разные вещи. Собирать и расставлять вещи по местам. Пришивать пуговицы, зашивать прорехи, да так плотно, что и не скажешь, где именно порвалось. Но ее нельзя было назвать изящной. Она была крупной. Но не обворожительно округлой, как это бывает. Скорее ее тело было будто грубо вылеплено из глины. Большие губы. Длинные ноги. Грустные глаза. И пряди дивного золотого цвета.

Когда она выросла, то стало ясно, что у нее волосы матери. Ее отец их обожал. Расчесывал их, как шерсть, нежно расплетал колтуны. Делал это с такой заботой, какую никогда не проявлял к ее разбитым коленкам и сбитым локтям. Всегда находил причину их потрогать. Поглаживал по голове за свежеиспеченный хлеб. Мельники и их хлеб. Всякий раз она закатывала глаза – такая банальность.

Они жили вдвоем, и такая маленькая семья была редкостью в их краях. У других людей в деревне были братья, сестры. Кто-то, с кем можно разделить работу. Она не могла помогать отцу на мельнице. Он нанимал местных ребят, они и работали. Он приводил их иногда на ужин. Она возвышалась над ними, накладывала им в тарелки вареную картошку. Нарезала мясо, наливала подливу. Он всякий раз велел ей постараться. Она и старалась. Сама мяса не ела, картофель кусала понемногу.

Сто взмахов расчески перед сном, немного масла, чтобы волосы мягко сияли. Он наблюдал за этим ее ритуалом каждый вечер. Она ему рассказывала мелкие события, приключившиеся в течение дня, но он не слушал, любовался лишь блеском ее волос. Он называл их золотом. Мозги у них совсем по-другому устроены, у мужчин. Она так думала, по крайней мере. Или, возможно, надеялась на это.

«Солому в золото, – бормотал он. – Солому в золото». Спиной она ощущала его пристальный взгляд. Волосы – единственное, что было в ней красивого. Каждый вечер отец любовался ими. Нескладная девица, которой почему-то достался столь дивный дар.

Волокно было легко прячь. В основном она работала с шерстью, купленной у соседа, что держал овец ради мяса. Она мыла ее в больших жестяных чанах или железных ведрах, чтобы избавиться от грязи и ланолина. Овечий запах все равно оставался, но почти не раздражал ее. Ей нравилось думать, что шерсть эта принадлежала живым существам. Ее завораживала способность живых тел рождать мертвые вещи. Ногти… Волосы… Она расчесывала, расчесывала и расчесывала. Как будто это и не овечья шерсть вовсе, а ее собственные волосы. Сначала жесткие, неукротимые, но с каждым движением становящиеся все мягче и мягче. Сосредоточиться. Руно, превращающееся в тонкую ровницу[5], казалось ей настоящим чудом. Конечно, это не то же самое, что превратить солому в золото, но хоть что-то. А потом начиналась основная работа.

Она хорошо знала свое дело. Мозоли на ее руках росли вместе с опытом. Еще одна неженственная вещь в ней. Размер. Желание чего-то большего, чем то, что имеешь. В деревне не было никого, с кем бы она могла поговорить. Во всяком случае не по-настоящему, не по душам. Шерсть, и мясо, и фрукты, и овощи, и поля, и ткань… Безобидные люди говорили только о безобидных вещах тихими, вкрадчивыми голосами. Привет. Ты как? Отлично. Хорошо. И погода. Во время работы она укрывала свои золотые локоны шарфом. Голову склоняла, чтобы никто не подумал, будто она гордячка.

Ей нравилось мастерить вещи. Работать с веретеном и прялкой. Она пряла, пряла и пряла, и думала о своей жизни. О дорогах, которыми могла бы пойти. Бралась за комок спутанной шерсти и принималась за работу. Нити, шерсть, нити, шерсть… и так по кругу, по кругу, по кругу. Порядок. Повторить движения. Мягкие. Нежные. Успокаивающие.

Ей хотелось бы ребенка. Кого-то маленького и простого, кого она могла бы полюбить. И кто полюбил бы ее в ответ. Она думала о муже… иногда. Каким он будет? Она не могла представить себе его лицо, человека, который бы посмотрел на нее и ласково улыбнулся, и это произошло бы в реальности, а не в мечтах. Но, может, хоть кто-то позарится на ее приданое. Мельницу ее отца, например. А может, кому-то по душе придутся ее широкие бедра и чистый дом.

Она пряла перед сном. Спутанная шерсть превращалась в аккуратные нити. Так много можно сделать с шерстью. Ткать, плести, вязать крючком. Она может принять любую форму, только пожелай. Она думала о переплетениях нитей, пока сидела и вязала. О судьбах и путях. Сама шерсть не может решить, какую форму ей принять, но все же иногда она ложится охотнее, чем в другие дни. Частенько она находила в пряже маленькие зернышки и листочки. И старательно их выбирала. Овцы – больше чем просто мясо. В них есть нечто, что для еды не предназначено. Эта мысль, частенько приходившая ей во время работы, рождала в душе странное чувство.

Ее отец продолжал расспрашивать ее о мужчинах. Называл имена и рассказывал об их характере. Объяснял, почему они не подходят ей. Его маленькой девочке. Он всегда смотрел выше или ниже ее лица, когда обращался к ней. Смотрел на ее волосы. Он обожал ее волосы. А остальное – так, случайность. Ее лицо с его чертами. Когда он так делал, она смущенно поеживалась. «Не подходят» означало, что они просто не хотят ее, но она не говорила этого вслух. Иначе ей казалось, что она подвела отца. Он потерял жену так рано. И снова она его расстраивает. Опять… и опять… и опять… Что он говорит, когда работает на мельнице? Кручение колеса, гул тяжких забот, плеск воды. Его голос перекрывает всю эту какофонию.

И каждый вечер он смотрел, как она расчесывает волосы. Она же думала о прялке. О том, чтобы спрясть что-то красивое. Она бы выдергивала волоски из своей вечно ноющей головы и вплетала их в шарф, чтобы только доставить радость отцу. Но это не сделало бы его счастливым. Так что она просто аккуратно складывала выпавшие волоски в коробку. Самая важная ее часть так легко отделялась от ее тела, что она терялась. Она вообще постоянно чувствовала себя потерянной.

Отец перечислял ее хорошие качества. «Да кому ты можешь не понравиться? – говорил он. – Кто может тебя не захотеть?» Эти слова камнем оседали в ее желудке, звучали, как угроза. Кто-то с легкостью может, кто-то совершенно точно не захочет, кто-то уже не захотел. Она не зерно, что можно съесть. Не огонь, у которого можно погреться. Она не мягкие нити шелка, а толстые канаты, прочные, как мышцы рыбаков. Функциональная, полезная. Может, она приглянется кому-нибудь постарше? Но отец не отдаст ее замуж за одного из своих друзей. Оставит для себя. Она будет жить в его доме долго, вечно, пока не одряхлеет, не скукожится. Пока старость не скрючит ее руки и она уже не сможет убирать дом. Хотя отца к тому времени уже не будет на свете. Она же превратится в одинокую, тихую старуху, которая рано или поздно замолчит навек.

Пряслице[6] утяжеляет веретено. Удерживает. Колесо вращается. Дерево очень гладкое. Она смазывает его маслом, чтобы не было заноз. Прялка эта еще принадлежала ее матери. Раньше с ней работали маленькие неловкие руки, но потом она подросла и стала искусной в своем деле. Жаль только, пригожей она не стала. Она была привлекательна лишь в рассказах отца. Но они оба знали, что он лжет. Говорит о том, чего нет на самом деле, а не о своем ребенке.

Однажды вечером, когда она смазывала потрескавшиеся руки маслом, он зашел. Запнулся о порог. Его лицо раскраснелось от алкоголя и побледнело от страха. Лысеющий, рябой мужик. Она усадила его: «Что случилось? Ты можешь рассказать мне». Так он и сделал, о чем она тут же пожалела. Мужчина в таверне отзывался о ней дурно, зло шутил. Отец встал и возразил ему, вот только выпил он на тот момент уже порядочно и ее умение обращать грязную спутанную шерсть в гладкую мягкую нить превратилась в способность обращать «солому в золото». В нечто магическое, волшебное. Она стала кем-то вроде ведьмы. Она даже почувствовала, будто язычки пламени хищно лижут ее пятки. Лицо ее побелело так же, как и его.

«Тебе нужно это сделать. Научиться, – он быстро моргал, глядя на нее. – В твоей маме было что-то такое. Что-то в ее крови, что взывало к помощи. Тебе нужно найти это в себе, любовь моя. Спасти нас обоих. – Его толстое лицо вытянулось. – Я хвастливый человек.

Я глуп. Но заплатить за мою глупость нам обоим придется, и цена будет высока».

Она посмотрела на отца. Он как будто бы заснул, хотя глаза его были открыты. Потом попросил принести еще эля. Она налила, оставила кружку перед ним. Поднялась в свою комнату и надавала себе пощечин, хлестала прямо по своему несимпатичному лицу. А потом била сама себя по рукам, пока они не распухли и не стали похожи на клещей, напившихся крови.

Углы у прялки острые. Могла бы она воспользоваться ей, чтобы причинить вред человеку? Насколько толстую нужно сплести веревку, чтобы оборвать жизнь? Насколько глубокую рану можно нанести с ее помощью? Она села на матрас и смотрела перед собой, так проходил час за часом, пока совсем не стемнело. И тогда она принялась за работу. Спустилась в конюшни за соломой. За самой свежей и яркой. Она помыла ее и выложила сушиться. Нужно было лучше подготовиться. На всякий случай. На всякий… Вдруг…

Они сожгли девушку позапрошлой зимой, в двух городах отсюда. За то, что крала молоко. Она превращалась в зайца, сказали они, и сосала молоко у всех соседских коров. Женщина в зайца… «Как это возможно?» – размышляла она. Может, она расчесывала свое тело, а после сплетала в нужную ей форму, нить за нитью? В ушки с черными концами, в заячьи зубы. Так много созданий на свете – ужасных и удивительных. Так много странных и волшебных вещей происходит. Вдруг она одна из них? Может, неясная тоска по чему-то несбыточному, которую она всегда ощущала внутри себя, это знак того, что и она сама не совсем обычный человек. Человек неправильный, сломанный?

Она гадала: можно ли распутать собственную судьбу? С соломой или без? Можно ли сплести из себя другого человека? Кого-то более милого, возможно, даже симпатичного?

Она потерла руками кожу и заснула. Лицо ее отца в снах было ясным. Он улыбался ей. Брал ее за руку и улыбался.

Как только наступило утро, в дверь постучали. Это был широкоплечий мужчина в дорогой накидке. Такой искусной, что разглядеть швы было невозможно. Ему пришлось постучать еще раз, пока она, сонная, стояла у двери, пытаясь разглядеть детали его одеяния. У него был хриплый голос. Решительный, твердый, каким отдают приказы. Он хотел увидеть отца. Поговорить с ним. Она кивнула, сглотнула. Оставила его у двери.

Отец двигался еле-еле, щетина на подбородке была похожа на тень. Слюна собралась в уголках губ. Она принялась за работу. Сполоснула ему лицо водой из кувшина. Медленно, короткими фразами объяснила, что происходит. Отец сплюнул, огладил одежду и встал. Говорили они с незнакомцем тихо, а она терпеливо ждала у себя в комнате. Ждала и слушала гул их голосов. Она знала, что говорят о ней. Обмен товара на услугу. Золото на золото, а может быть, золото на кровь.

Тяжелые шаги на лестнице не удивили ее. Топот ботинок, скрип деревянного пола. Лицо ее отца было радостно, но в глазах плескалась паника. Он сказал, что если она спрядет золото из соломы, то сам принц женится на ней. Если же не сможет, то их обоих повесят. Он лишится и мельницы, и жизни. При этом его глаза сияли. Все это было неважно. Она может это сделать. Она же не убьет своего стареющего отца. Она открывала и закрывала рот. Снова, снова и снова. Как рыба. Но не могла вдохнуть. Вокруг был вакуум. Пустое место.

Широкоплечий человек взял ее с собой. Солому и веретено завернули в бархатную ткань, положили в кованый сундук, который поставили в самую настоящую карету. Ее мысли плыли и путались, на месте устоять она не могла, а потом нервно переминалась с ноги на ногу. Она проклинала свои мягкие, золотые волосы. Прикусывала белую кожу вокруг ногтей. Откусанные кусочки собирала в горстку на коленях, потом выкинула из окна кареты. Увидела отвращение на лице широкоплечего человека. Встретилась с ним взглядом и улыбнулась. Это была не жалость.

Прошли часы. Перед ними предстал замок. Острые, тонкие, как веретено, башни, торчащие из толстого, серого основания. Они, казалось, доставали до неба. Даже издалека замок выглядел сердитым. А каким, интересно, будет принц, который жаждет золота настолько, что готов жениться на уродливой простолюдинке? Но она так и не спросила. Она ясно читала на лицах придворных, сопровождающих ее, презрение. Для них она просто работа, которую нужно выполнить. Очередное задание из ежедневного списка забот и тревог. Богачей не волновали люди из деревень, она об этом знала. Солдаты же должны были защищать тех, кто был важен для королевства, в этом заключалась их работа. О прочих они тоже не думали.

Она потерла руки. Пожелала, чтобы они были мягче. Она бы хотела, чтобы у нее были лицо и фигура матери. Красивая женщина может рисковать там, где не может она. Грубые пальцы прошлись по мягким волосам. Она приподняла плечи, выпрямилась в полный рост, вздохнула и переступила порог замка.

Комната, в которой она в конце концов оказалась, была темной. С каменных стен свисали тяжелые гобелены, над головой парили подсвечники с высокими, новыми свечами. Она почувствовала запах пчелиного воска и чистоты. Вокруг ни пылинки. Ее окружали двенадцать сундуков с соломой. Поднос с вином и хлебом на низеньком дубовом столе. Воздух был почти теплым.

Солдат бросил ей под ноги ее инструменты и вышел из комнаты, заперев за собой дверь. Она откусила немного хлеба, сделала глоток вина. Вынула веретено и прялку из бархатистой ткани. Подготовила все и принялась за работу. Невозможные вещи случаются каждый день, думала она. Почему бы и не с ней? Может, теперь ее очередь? Солома была грубой, резала даже ее привыкшие к работе, очерствевшие руки.

Она не знала, сколько прошло часов. Сплела солому в аккуратные, маленькие связки, сияющие, как золото, но это единственное, что было в них от золота. Не то чтобы она знала, как выглядит золото на самом деле. Ей не с чем было сравнивать. Возможно, солома и есть золото, подумала она. Цвет-то у них один. Может, и остальное тоже? Ее глаза устали, но она боялась заснуть. У нее осталось совсем немного времени.

Она посмотрела на прялку, на маленькое острое веретено. Сняла солому и положила ладонь на острие. Нажала. Нажимала до тех пор, пока тяжелые капли не заструились по руке, не упали на пол, где смешались со слезами. Она закрыла глаза. Боль заставит ее сосредоточиться. Заострить внимание, снова взяться за работу.

Лицо ее отца. Ненавистное лицо. Зачем он втянул ее в колдовство, когда она самый обычный человек? Она размазала кровь по ладони. Слизнула.

И тогда безымянное нечто вышло из стены, развернулось, сказало, что оно ее друг, что оно поможет ей.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Называй меня Другом.

Она попросила Друга о помощи:

– Я хочу жить.

Как только она произнесла эти слова, поняла, что это правда. Что она говорит серьезно. Она не думала, что это сработает. Даже предположить не могла, что друзья появляются из ниоткуда и творят невероятные вещи, творят чудеса за ночь, в то время как она спит и видит сны. Она не знала, что его длинные пальцы дотронутся до мягкого изгиба ее шеи, пока она спит. Она не знала, что ее Друг всегда был с ней. Всегда был. Он наблюдал и выжидал. Выжидал и наблюдал. Делал то, что могут делать все Друзья.

– Угадай мое имя, – сказало существо. – Не то, которым я назвался. И мы будем в расчете.

– А если я не смогу?

– Я заберу твоего первенца. – Существо причмокнуло губами.

Она знала, что оно хочет ребенка не для того, чтобы любить его. Она знала, что оно сожрет его, как фрукт. Она узнала существо. Поняла его сущность. Посмотрела ему в глаза и назвала его Другом.

Согласилась на сделку.

Она знала, что, конечно, все получится не так просто, как кажется сейчас. Но она готова была рискнуть, лишь бы превратить солому в проклятое золото. Лишь бы у отца появился шанс избежать петли. Что только человек не сделает ради богатства и безопасности? Ради теплого и уважительного отношения. Поцелуя. Короны.

Она не знала, что маленькое существо, зародившееся внутри нее, появится на свет так скоро. Не ведала всеобъемлющей любви, которую почувствует, как только взглянет на него, и жуткую боль потери, когда вспомнит о своем поспешном обещании. А Друг обязательно придет. Потребует ее ребенка. И он его получит. Она никому не расскажет о произошедшем.

Она не сможет попросить другого друга о помощи. Это не сработает. Слуги удивлялись, почему она отвернулась и даже не стала смотреть на своего ребенка. Мысли ее были медленными, словно запутавшимися в соломе. Ребенок плачет. Ее груди полны молока… Она позвала дровосека.

Она только сделала то, что сделал бы каждый.

Ты одна из трех. Твое имя Фэйр. Твой отец король. И ты очаровательна. У тебя две сестры. Одну зовут Браун. Она такая же хорошенькая, как и ты. Ну, почти. Возможно, ты красивее. Чуть-чуть. А вот вторая – другое дело. Ее зовут Тремблинг. И если ты дуб, то она ива. Если ты вьюрок, то она зимородок. Ты – темный отполированный камень, она же – драгоценный. Но ты не возражаешь. Ее держат на кухне, пока ты не выйдешь замуж. Или должны держать. Как это обычно бывает с девочками.

Простая считалка. Все должно быть по порядку. Поочередно.

Старшая – первая. Средняя – вторая. Если замуж выйдет сначала младшая, то все будут знать, что она лучшая. Тебя уже не выберут. Ты, Фэйр[7], достойная, справедливая. Иногда ты напоминаешь об этом себе. Если она тоненькая, белокожая, золотоволосая и особенная, то это не означает, что она идеальна.

Она пришла в этот мир испуганной. Маленькое дитя, сотрясающееся от тяжести навалившегося на нее мира. Всего того, что она видит, чувствует, слышит и пробует. Ощущает. Тремблинг большую часть дня проводит наедине со своими мыслями, и это ей подходит.

Когда ты была маленькая, ты очень старалась. Ты давала ей игрушки. Говорила ей, что она хорошая, очень хорошая девочка. Из вас троих ты та, что нравится людям. С Браун бывает нелегко. Она говорит то, что думает, и, хотя она всегда вежлива, слова, исходящие из ее уст, кажутся грубее. Ты не понимаешь, почему это так. Возможно, дело в ее коже, ее волосах, ее весе.

Браун на вес золота. Из двоих ты бы выбрала ее. Если бы у тебя был выбор.

Ты купала Тремблинг, когда она была еще ребенком, и ее маленькие сердитые вздохи вздымали воду прямо у тебя на глазах. Она кричала и кричала. А сейчас она тиха, как мышь. Даже не как мышь. Как стена. Стул. Как вещь, не как что-то живое. Ты не знаешь, когда она так изменилась. Но случилось то, что случилось. И теперь ее сложно любить. Но легко терпеть.

А еще она красива. Хотя заметить это можно не сразу. Она прячет красоту за грязью и слоями давно нестираной одежды. Она носит самые мрачные наряды, те, что отчаянно ей не идут. Все ее платья в дырах. В этом вся она. Сквозь прорехи в ее одежде ты могла бы пропустить ленточку и связать сестру. Она очень худа и слаба. Не как ты. Ты совсем другая. Тебя это радует, но иногда и причиняет боль. Ты Фэйр. Ты веришь в справедливость. Баланс. Правду.

И разве не справедливо, что старшая выходит замуж первой? Разве это не справедливость, если твое лицо такое же, как другие лица? Тело такое же, как и другие тела. Нет никого на свете лучше или хуже другого. Ты смотришь на сестру и думаешь о ее ценности для этого мира. Но не поэтому ты оставляешь ее грязной. Так она счастлива. Прошли годы. Сначала ты пыталась. И ты, и Браун. Но пытаться сложно. Не то что сдаваться. Намного сложней. Поначалу ты оттирала грязь с тела сестры, а она кричала. И морщилась, стоило ей только заслышать твои шаги. Она твоя сестра, и тебе не хотелось ее мучить.

Ты Фэйр. Светловолосая, справедливая. Ты пытаешься. Ты пытаешься наблюдать за окружающим миром. Люди такие же, как ты. Просто все рождены в разных условиях. Должны играть разные роли. Ты наблюдаешь за ними и гадаешь, какова любовь на самом деле? И она ли это? Это о ней все время говорят люди? Ты не знаешь наверняка, можешь лишь гадать. Но ты думаешь, что Тремблинг-то совершенно точно знает. Она жует ветки в саду у кухни. Любит лизать вещи. Трогать и пробовать на вкус. Ты гадаешь, кто возьмет ее в жены. Она очаровательна, но ее так сложно держать в чистоте. Совсем как белую, гладкую скатерть.

Однажды вечером Браун смотрит на тебя через стол. Огонь ярко горит в камине. Тремблинг сидит на полу и тихо что-то бормочет себе под нос – все как обычно. Это, должно быть, коротенькие заклинания, успокаивающие ее. «Когда мы выйдем замуж, – говорит Браун, – что с ней станет?»

Ты сглатываешь, киваешь: «С ней все будет хорошо».

Браун кивает в ответ. Вы обе себя обманываете. Тремблинг сидит у огня позади тебя. Она не слушает, о чем вы говорите, даже когда находится близко. Ты смотришь на нее. Тебе хочется защитить ее. Она трясет руками, потом улыбается, встает, моет посуду. Позже, снова устроившись у огня, встречает твой взгляд. Смотрит прямо на тебя, пока ты не отворачиваешься. Такое случается не часто, но поступок вполне в ее духе. Она такая одна. А вас двое. Ты смотришь на свои бледные руки в тусклом свете. В комнате пахнет дерном. Браун расчесывает длинные, влажные волосы. Они впитывают влагу в течение дня, вбирают, как губка, капли дождя и сырость тумана, даже человеческое дыхание. Каждый вечер она выжимает их, и на полу образуются меленькие лужицы. Ты отстраненно наблюдаешь, как они медленно испаряются.

Все, что ты так старательно собираешь, может быть утеряно. Ты – это ты, но ты себе не принадлежишь.

Когда ты первый раз его видишь, то понимаешь, что он опасен. Не как крыса, которую можно поймать в ловушку. Скорее как змея. Ярко-зеленая гадюка, ползающая в траве. Ты слышала про них. Читала в книгах. Быстрые, хитрые существа. Их укус ядовит. Об этом все знают, и прежде всего они сами. Он смотрит на тебя. Твоя улыбка такая же невыразительная, как измазанное грязью лицо Тремблинг. Ты смотришь на его лоб на тот случай, если он вдруг решит загипнотизировать тебя взглядом. Иначе ты замрешь на месте, а он медленно раскроет широкую пасть…

А потом он пропал. Но ты знаешь, что снова увидишь этого мужчину. Так и происходит.

Твой отец зовет дочерей в зал. Отец меньше, чем ты помнишь. Но ты тогда была совсем маленькой. На самом деле он все еще высок. Но теперь ты с ним одного роста. Если бы ты, конечно, решила поднять голову и встретиться с ним взглядом.

«Фэйр», – говорит он. Ты позаботилась о своем внешнем виде. Надела свое лучшее платье – красно-голубое. Ты выгибаешь спину. Делаешь реверанс, как тебя учили. «Столько времени прошло. Так долго», – он смотрит на тебя, но лишь секунду, а потом переводит взгляд на Браун, облачившуюся в бледно-зеленый наряд. Ты смазала волосы сестры ароматным маслом, помогла зачесать назад. Неукрощенные, они выглядят красивей, но людям такое не нравится. Им по душе видеть мягких, покладистых, укрощенных женщин.

«Браун», – говорит он. И в его глазах появляется что-то очень нежное. Она приседает и берет отца за руку.

И, наконец, очередь Тремблинг, которая тоже здесь, сидит, как всегда, на полу. Она водит по плитам руками и улыбается. Ты все-таки отмыла ее, расчесала, одела. Затянула в корсет. Но все напрасно. Ее волосы уже расплелись. Что-то прилипло к юбкам, что-то коричневое, похожее на грязь. Она ничего не замечает, а если бы и заметила, то не стала бы ничего делать – несовершенство ей не мешает. Она прикасается к лицу отца и хохочет. Ты понимаешь, что она, должно быть, очень по нему скучала. Ты размышляешь, могла бы ты сделать так же. Ярко освещенный зал, мягкие кресла, золотая корона и изысканный ужин. Так много вещей, которыми можно любоваться, попробовать. Но ты не можешь получить от этого удовольствия, хотя и стараешься. Ты думаешь о гадюке в траве. О маленькой, скользкой, полной яда. У этого мужчины были глаза как у змеи. Пылающие, завораживающие…

Когда ты была маленькой, мама отдавала тебе Тремблинг, когда та кричала. А она все кричала и кричала. Тряслась всем телом. Ненавидела, когда к ней прикасаются. Но стоило лишь уложить малышку на одеяльце и, не глядя на нее, лечь рядом, как она внезапно замирала и лишь вертела головой по сторонам, глазки ее сияли любопытством.

Когда твой отец встает, тебе не нужно оборачиваться, чтобы увидеть его лицо. Позже, в темноте, Браун называет змеечеловека красивым. Тремблинг тихо напевает. «Он красив, да, – соглашаешься ты. – Красив». Но пальцы твои нервно дрожат, когда ты расковыриваешь дырку в вязаном пледе, раздираешь нити, наматываешь их на палец, все больше и больше, пока он не распухает и не становится фиолетовым. До тех пор, пока ты практически его не чувствуешь.

На следующее утро отец зовет тебя кататься на лошадях. Он хочет поговорить с тобой. Ты та, кого желает змеечеловек. Ты сглатываешь, киваешь. Ты знала, что будешь первой. Ты родилась первой. Так заведено. Деревья никому ничего не должны. Они растут прямо, но их ветки прочно сплетены. Ты никак не можешь быть одна. Может быть, это может позволить себе кто-то вроде Тремблинг. Ей нравится быть одной. Но ты, Фэйр, так бы не смогла. Ей нужны помощь, забота.

Он приглашает тебя на прогулку вечером. В его голосе тебе слышится змеиное шипение. Он красив, но душа его тебе не нравится. Мужественное лицо, пристальный взгляд, прекрасная фигура… Но что-то неуловимое в нем внушает ненависть. Когда настала ночь, ты вспоминаешь его снова и снова, пытаешься сгладить образ, как вода обтачивает холодный острый камень, пытаешься понять форму.

Ты выходишь замуж, потом рожаешь ребенка, ты в безопасности. Видишь ли, ты не можешь быть в безопасности без ребенка. Это то, что делает тебя ценной для него. Но есть и другие вещи, которые ты можешь дать. Мягкий хлеб и чистый дом. Нежный голос, широкую улыбку. Ты дважды моешься в тот день. Один раз до, второй раз после. Чтобы стереть запах прошлого и будущего. Он берет тебя за руку и улыбается. Ты смотришь на него. Ты знаешь, что он хочет. Вгрызться тебе в кожу, оставить свою метку. Такое яблоко наоборот. Белая кожа вокруг, ярко-красный, блестящий след внутри. Ты трясешь головой. Ты не та вещь, что нужна ему. И он смотрит в другую сторону. На самое нежное, прекрасное создание, что только есть на свете. «Ей нравится быть одной», – говоришь ты. Он издает звук, как будто слушает тебя, но это не так. Ты думаешь о длинной дороге своей жизни, которую придется провести бок о бок с человеком невероятно жестоким. И сложным.

Он рядом с Тремблинг, сидит на мягкой зеленой траве. Ее платье все в грязи. Он ее смешит. Она не смотрит ему глаза, думаешь ты. Не видит. Ты не всегда добра к ней. Ты дразнишь ее, ругаешь за дурные привычки. Но, когда ты смотришь на него, на его большие руки, на губы, за которыми прячутся острые ядовитые клыки, что-то очень похожее на любовь расцветает в тебе. Ты закрываешь глаза. Ты постараешься забрать его у нее. Но когда ты открываешь глаза, оба исчезли. Она возвращается домой тихой. Прячется в углу у очага. Ее туфли куда-то пропали. А еще в ее волосах запутались крошечные веточки. Она вздрагивает, когда ты подходишь близко, и ты начинаешь напевать. Тот медленный мотив, что она так любит. Ты холодна, как лед, но она позволяет прижаться тебе к ее горячему телу. Так вы и сидите, плечо к плечу, подол твоего платья касается ее сорочки. Ты смотришь на лицо сестры. Она не знает, чем опасны мужчины. Да и ты тоже, если быть честной, но ты хотя бы знаешь, что эта опасность существует.

На следующий день уже Тремблинг едет с твоим отцом кататься. Обратно она возвращается в изысканном платье. Сестра протягивает тебе раскрытую ладонь. На ней маленький медоцвет. Смятый вокруг крошечного медоуказчика[8]. Ты отделяешь одно от другого, кладешь их на белую тарелку на кухне. Моешь лошадь, слышишь, как ее дыхание замедляется. «Ты сегодня быстро ездила?» – спрашиваешь ты Тремблинг. И Браун нигде не видно.

Позже ночью Браун забирается к тебе под одеяло. «Почему он не выбрал меня?» – спрашивает она. Ее лицо печально. Ты любишь ее больше, чем кого бы то ни было на свете. Ты думаешь о том, как медленно змея расплетает кольца, поднимает голову. Ты старшая. Его гладкая зеленая спина должна принадлежать тебе. А также длинные ноги и сильные руки. Тремблинг не может ничего с собой поделать, она прелестна. Такая уж, какая есть. И Браун такая же красивая, если бы люди только потрудились присмотреться. Ты не спрашиваешь сестру, хочет ли она твоего мужа. Причина ее вопроса не в этом.

Дело не в разуме или силе. Не в доброте. Не в мягких прикосновениях и добром сердце. Красота и чрево – вот и все, что ты есть. Все, что нужно гадюке. Ты не спрашиваешь сестру, любит ли она его. Ты даже себя об этом не спрашиваешь. Только гладишь Браун по спине. Ты представляешь вас обеих, как двух старух, лежащих в этой самой постели. Ваши тела ссохлись и проросли друг в друга, но вы по-прежнему отчаянно жаждете жизни. Он ее обязательно обидит. Но ты хочешь испытать эту обиду.

Тремблинг теперь почти не улыбается, когда приходит домой. Отец шлепает ее по рукам, когда она размахивает ими в воздухе. Ты понимаешь, что в эти мгновения она говорит слишком громко, выглядит слишком ярко или специально делает что-то еще «слишком». Она так поступает, чтобы почувствовать себя в безопасности. Она ему нравится, когда безмолвна, когда ее руки покорно лежат на коленях. Она уже редко напевает себе под нос. Глаза ее вечно опущены. Рот закрыт. Ты видишь сестру реже, но когда видишь, то понимаешь, что она стала очаровательней прежнего. Искусно заколотые волосы, украшенные драгоценными камнями. Изящное красное платье. Медоцвет и медоуказчик меж тем где-то гниют. Ей нравятся подарки, но эти она не трогает. Стоящие по центру гладкого, дубового стола, они хищно блестят. Однажды утром ты обнаруживаешь, что все они покрыты муравьями. Насекомые пришли, чтобы напитаться их сладостью. Это не ты. Это никогда не будешь ты.

Ты собираешь цветы у озера, когда сталкиваешься с ним. Ничего особенного. Собачьи фиалки и катран перистый. Грубый клевер. Ты принесешь их домой и подаришь букетик Браун, а потом и Тремблинг. Испечешь сестрам хлеб. Чего ты только не умеешь. Он окидывает тебя пристальным взглядом с головы до ног, и ты чувствуешь, как из глубины твоей души поднимается что-то дикое. Ты выпрямляешься в полный рост, наклоняешь голову. Улыбаешься ему. В его глазах ты видишь, что ему это не нравится. Его руки хватают тебя за локоть, обхватывают талию. И ты чувствуешь холодное прикосновение его меча к твоей ноге. У мужчин есть оружие. У мужчин вообще много вещей. Женщины же пока только учатся.

Ты целуешь его в щеку. Задаешь ему вопросы. Где он бывал? Откуда он? «Мы будем по ней скучать, когда она уедет с вами», – говоришь ты. Его рука обжигает тебе шею. Поцелуй гадюки. Он щедро дарит его, а ты позволяешь ему касаться тебя. Не запираешь в клетке острых зубов его язык.

Когда ты была маленькой, у тебя была кормилица. Она была тебе как мать, вот только ей платили за то, что она кормила тебя. Она ушла, когда Тремблинг отлучили от груди.

Твой отец винил ее во всем. Считал, будто в ее молоке было что-то дурное, что навредило Тремблинг. Он не верил, что все те качества, которые отец считал дурными, малышка Тремблинг унаследовала от него или его жены-королевы. «Посмотрите на Фэйр, – вздыхал он. – И посмотрите на Браун». Кормилица могла бы сказать то же самое. Но не сказала. Все равно никто бы не услышал. Однажды она рассказала тебе историю. О мужчине, который отправился в желудок кита. Жил там некоторое время, а потом выбрался. Ты думала, что это не самое плохое место на свете. Снаружи бушует океан, а внутри спокойно и тепло.

Ты притягиваешь его к себе, он удивлен. Прижимаешься к нему. Его пальцы сжимают твои волосы и немного тянут. Ты не возражаешь. Ты думаешь о Тремблинг, которая морщится, когда ты ее расчесываешь. Она ненавидит, когда ее касаются, даже слегка. Она подпрыгивает, как ужаленная, и может даже оцарапать. А если она оцарапает его, то что будет тогда? По воде идет рябь, тут и там виднеются водовороты… Слабо тянет в сторону. Течение удерживает вас на середине реки. Плотина коварная, а цветы яркие. Говорят, монстры могут принимать разные формы. И один из них прячется внутри реки. Вот почему она пенится, как если бы кипела. Человекоподобное существо, которое хватает мужчин, тянет их вниз и удерживает под водой… Должно быть так. В любом случае мужчины не могут тонуть от недостатка силы.

Его губы все еще на твоих, он двигает руками перед тобой. Ищет завязки на твоем платье. Крючки и петельки. Маленькие застежки, которые позволяют тебе сохранить скромность. Когда встречаешь мужчину, не смотри ему в глаза. Смотри вниз, смотри вниз, смотри вниз… Когда встречаешь мужчину, ты его не видишь. Ты знаешь, что он мужчина, и все. Его пальцы на твоем животе. Его пояс с мечом упал в высокую траву. Когда гадюки видят свою добычу, то смотрят на нее неотрывно. Ты же не смотришь ему в глаза. Это неважно. Ты – лишь оболочка. Фэйр – это красота. Красота и чрево. И Браун тоже. А Тремблинг? В чем-то чуть меньше, в чем-то – чуть больше, но все равно то же самое.

Ты думаешь во время и после о том, как легко твои руки касались его спины. Ты могла толкнуть его. В водоворот, который утянул бы на глубину. Вода дико плещется, пенится, словно в котле на огне. Ты не ведьма. Просто женщина. Красота и чрево. Ты собираешь цветы.

Подносишь к лицу и вдыхаешь запах. Грубо проводишь пальцами по воде. Браун дремлет в одинокой постели. Тремблинг сидит, взмахивая руками, в уголке, лицо ее слишком прекрасно для смертных глаз. Твое загубленное тело бодрствует.

Ты одна из трех.

Твое имя Фэйр.

Когда ты была маленькой, ты была очень красивой. Люди всегда говорили, что ты похожа на нее. Имея в виду, конечно, королеву. Твой отец звал тебя принцессой. Ты ей и была. А он был королем. Но там, откуда ты родом, у всех есть королевства. И как же хорошо, когда твоя кожа бела, как снег, на щеках играет румянец, а волосы такие темные, что расчески из черного дерева теряются в них, как будто растворяются без следа.

Ты выросла.

Твой отец снова женился. И она была прекрасной и энергичной, гладкой и мягкой. По возрасту ближе к тебе, чем к нему, но это не удивительно. Он стар, как деревья. Как леса. Планеты. Миры.

Плащ. Корона. Этого мужчине достаточно.

Она была служанкой. Но это не важно. И важно одновременно. В ней есть наглость. Хватка. Жажда. А по твоим венам течет королевская кровь отца и покойной матери. Ты всегда знала, что слуги не для дружбы. Что надо держать дистанцию. Быть леди. Имей в виду. А потом ее плоский живот надулся вдруг, как шарик. Источая самодовольство, она с какой-то особой гордостью теперь носила горностаевую мантию. Хотя была просто сосудом. Даже не человеком. Обычная. И кровь у нее сама обычная. А в ее чреве живет твой соперник.

Эта женщина была всех цветов радуги. Тебе было дано всего четыре. Белый. Красный. Синий. Черный. Это были твои цвета. Ее – красный и белый, розовый и пурпурный. Коричневый и желтый. Зеленый, серый и синий.

Большинство твоих и много ее собственных. Она выглядела такой здоровой. Полной сыновей. Надутых и важных маленьких принцев.

И ты подумала про себя: не здесь.

Когда ты была маленькой, мама дарила тебе подарки. Добавляла в еду особые травы. Видишь ли, у нее в голове жил твой образ, такой, какой она тебя видела. Когда она вынашивала тебя, она выглядывала из башни и думала: «Это те цвета, с какими будет жить мой ребенок. Формы, которые она примет». И она всегда была права. У тебя были ее глаза. Все равно что частички зимнего неба. Или осколки сияющего льда. Она пришла из другого царства, была родом из тайных, волшебных мест. Оттуда, где женщины учатся определенным трюкам. Тем, что запрещены их мужчинам. А здесь и вовсе запрещены всем.

Однажды она держала тебя под водой, пока ты чуть не утонула. Ты широко распахнула глаза. Свой красивый розово-красный ротик. Когда ты вынырнула, она спросила тебя, видела ли ты, и ты ответила: «Да». Ты неуверенно ответила: «Да». Потому что на самом деле видела. А потом она прижала тебя к себе.

Твоя мать любила тебя. Но иногда преподавала тебе уроки.

Ты щуришь глаза от мягкого света, который источает новая жена твоего отца, она смешалась с ним, как зелья в котле. Вскрывать нарывы – вот чему тебя научила мать. Но эта женщина не фурункул. Она что-то другое, более страшное. Все равно что опухоль. Опасная для жизни штука, источающая угрозу. И она могла бы снова родить, если первой на свет появится дочь. Он окидывает внимательным взглядом ее неизменно изящное тело. Как будто она картина или украшение. Ценная вещь. Хотя она всего лишь женщина. Ты же нечто большее.

С самого рождения.

Твоя мать умерла в день равноденствия. Пришло ее время. Они сами выбирают свое время, женщины в том царстве. Они болеют и погибают по своей воле. И она была намного старше твоего отца. Она любила тебя, но хотела, чтобы жизнь ее наконец прекратилась. Она спросила, посидишь ли ты с ней. Тогда ты пересказала все секреты, которые она тебе рассказывала. Снова и снова шептала ей на ухо. Держала ее за руку всю ночь до самого рассвета. А когда наступило утро, поняла, что она холодна, как лед.

Они положили ее в ящик, наполненный цветами. Их аромат должен был заглушить запах разлагающейся плоти. Он попрощался и поцеловал жену в губы. Ты тоже поцеловала мать и почувствовала несвежий привкус его дыхания на ее мертвых губах. Ты смотрела, как слуги подожгли ящик. Так у вас провожают в последний путь. Ты знаешь, как это происходит. Твоя мать тебе рассказала.

В детстве ты была очень красивой. Но женщиной ты стала необычной. Ты никогда не испытывала влечения к мужчине. К власти – да, но никогда к мужчине. Ты смотришь в зеркала и влюбляешься. Твое лицо… Твоя мать создала это лицо молитвой и священными песнопениями, которые завела в первые же минуты, как только почувствовала приближение схваток. Она дала тебе все оружие, что могла. И тебе это нравится. Твои губы бантиком, как у Купидона. Твои глаза так широко распахнуты, будто ты все время чему-то удивляешься. А ведь ты никогда не удивляешься.

Ты ужинаешь медленно, ешь очень аккуратно, откусывая от еды маленькие кусочки. Но ты не делаешь это, чтобы порадовать других. Это просто твоя манера. Ты любишь жевать осознанно. Обдумывая ту жизнь, которую ты сейчас потребляешь. У коров и овец есть сердца, как у людей. И сейчас перед тобой их части. Их глаза. Их печень. Легкие. Всему можно найти применение. Можно использовать любую часть любого живого существа. В мире полно вещей, которые нужно открыть, изобрести… Его взгляд на ней. Ты чувствуешь его взгляд на ней и наклоняешь голову. Твой голос звучит так ясно, как колокольчик. Серебряная вилка, легко ударяющая по стеклу.

«Отец? – говоришь ты, а затем снова: – Ваше Величество?» Он даже не поворачивается. Во всяком случае, не сразу. Это нужно прекратить. Он не так уж и стар, чтобы не научиться.

Есть кое-какое ремесло, которое ты хорошо знаешь. С помощью которого можно собирать вещи. Маленькие формы, которые ты создаешь в разное время. Стихийная магия. Земля и огонь, горшки, глина которых смешана с кровью и потом. Воздух и вода, слезы и пряди волос. И другие штуки тоже. Дерево, стекло, песок, пыль и пепел. Тебе не обязательно растить их в утробе. Они твои дети-слуги, а не родственники.

Для тебя, от тебя, никогда из тебя.

Ледяное дыхание твоей матери. Ее умирающее лицо.

Чтобы создать их тела, ты отрываешь кусочки от себя. Маленькие кусочки. Локон волос, черных, как вороново крыло. Алая капля крови, одна из тех, что ты роняешь каждый месяц. Кусочек кожи. Твои цвета. Ты отдала им свои цвета. Это в первую очередь.

А затем ты даруешь им дыхание, ты показываешь им цель. В этом колдовстве нет ничего легкого. Ты должна сделать больше, чем раньше. То, чему научила тебя мать, требует много сил. Все это нужно делать двумя руками. С помощью кусочков своего тела. Нужно шить. Искажать. Формировать.

Да, ненависть, которой ты орудуешь, требует много сил.

Когда их будет семеро, тебе будет достаточно. Когда перед тобой предстанет семь форм, внутри которых таится жизнь.

На это уходит несколько месяцев, она уже на сносях, но и у тебя тоже почти все готово. Ты задаешься вопросом: хватит ли у тебя времени? Ах, если бы у тебя была другая работа. Небольшое занятие. Ты бы не стала этого делать. Выдавливать жизнь из королевской вещи. Как только он покинет брюхо, он обретет королевскую власть. И эта женщина тоже, а ведь она просто вещь, которая нравится твоему отцу. Если бы она была человеком, твой поступок был бы изменой. Это было бы убийством. Конечно, это не остановило бы тебя, но хотя бы заставило задуматься. Ты закрываешь свои ледяные голубые глаза и думаешь о семи маленьких формах. Разные формы. Одно предназначение. Ты их создала. Они проснутся, один за другим. Придут на помощь, когда будут нужны. Когда услышат твой стихийный зов.

Ты сидишь на каменных плитах маленькой часовни, прячущейся в самом сердце леса. Древней. В той, что предназначена для богов, что были до; той, куда никто не ходит. Это место было ее. Убежище в лесу. Ты хорошо теперь ее понимаешь. Ты убираешь помещение. Подметаешь пол. Поешь песни крови, приносишь жертвы на алтаре. Держишь огонь зажженным и ждешь своего часа.

Твой голос сладок, но в нем есть сила. Ты громко и долго повторяешь слова, которым она научила тебя. Вспоминаешь, что сказала она перед тем, как издать предсмертный вздох. Ее голос взвился высоко – «Ах!» – и унесся ввысь. Ты задавалась вопросом: почему на исходе своей жизни она поступила так, как поступила? Что она видела? Какие чудеса и какие ужасы? И она была ничуть не хуже их. Здесь, в вашем лесном доме, ты становишься такой же, какой была она. Ты узнаешь себя. Узнаешь место, которым обладаешь. Место, которое ты бы заняла. Форму. Вес.

Ты читала о матерях, которые иногда приходят навестить своих детей с того света. О тех, кто так сильно заботятся о своем потомстве, что не могут его покинуть даже после смерти. Ты закрываешь глаза. Думаешь о замке. Прошло уже так много времени. С тех пор, как ты потерялась. Ты о многом успела подумать, пока бродила по лесу. Тебе нужно было составить план, дождаться благоприятного момента.

Женщинам не разрешается заниматься этим здесь. Не позволяется обладать силой, произносить запретные слова. Он бы сжег тебя, точно сжег… Он – твой отец. По его щекам лились бы слезы, но он всегда был справедлив. Он делает то, что необходимо, поступает как король. Твоя мать была такой же. Хотя она бы не плакала. Она бы знала, что огонь – это не конец. Не для такой, как ты. Чтобы уничтожить тебя, потребовалось бы нечто большее.

Семь фигурок лежат на алтаре. Ты произнесла вслух свое желание, высказала его в молитве. Иногда важно просто попросить. Оформить мечты в слова: «Ее ребенок мертв. И все будущие дети тоже. Их жизнь – мясо. Их надежды – прах. Она должна знать свое место».

Колеблясь, ты дотрагиваешься пальцами до первой фигурки. Втыкаешь в нее палец и чувствуешь слабое дыхание. У него нет лица, только маленькие дырочки вместо глаз, чтобы впускать воздух. Рта тоже нет. Да им и не нужно говорить. Ты знаешь, о чем думает твое детище. Как и любая мать. Ты окропляешь его лицо водой и выталкиваешь в мир. Желаешь удачи.

Король ищет свою потерявшуюся дочь. Ты слышишь его голос в шелесте листвы. Немало же времени прошло, прежде чем его похотливые глазки заметили твое отсутствие. Эта женщина ослепила его. Зима миновала, снег тает. Но твоя кожа по-прежнему бела, будто скована морозом. Краснеет, словно кровь. Твои глаза голубы, как лед. Твои волосы черны, как крылья ворона.

Твою мачеху находят в ванной. Полной грязной воды, кроваво-красной жижи. Ее лицо не выражает ничего. Оно бело, как снег. Ребенок, вывалившийся из нее, черный, как уголь. Маленький сгусток обугленной, сморщенной плоти. Пустой кожаный мешок. Она, конечно, выжила. Ей нужно жить, чтобы выучить урок.

Когда ты, став сильнее, возвращаешься из лесу, твое лицо выражает страдание. На тебе черная мантия, под цвет твоих волос. Как уголь. Как вороны. Как Ночь. Твоя маленькая сестра.

Тебя встречают, будто королеву, а не принцессу. Как и должно. Все как должно.

Твое маленькое создание приходит к тебе, как только ты остаешься одна. Ты гладишь его лицо и разбираешь по частям. Кусочек за кусочком. Он весь сделан из глины и огня, и ты ссыпаешь его с балкона несколько дней подряд, пока от него не остается и следа. Там, где на землю упал его прах, цветут и тут же вянут цветы. Ты убила своего первого ребенка. Ничего особенного ты не почувствовала.

Каждый раз, когда ты создаешь маленькое существо, нужно что-то преподнести ему в дар. Дать немного своей жизни. Ноготь. Палец. Улыбку или слезу. Второго ты целуешь. И он оживает. Этот сделан из воды и соскальзывает в зеркало, стоящее в твоей комнате. Ты велишь ему ждать там. И в его глазах видишь себя, отражение своего лица. В твоих чертах нет жесткости. Ты выглядишь такой мягкой, будто маленькая тряпичная куколка, настоящая принцесса. Ты гадаешь, когда задумалась об этом в первый раз? Не может ли жестокость оставить глубокие морщины на твоем лице? Проложить глубокую борозду между твоих глаз. Но тебе не стоило беспокоиться. Теперь ты это знаешь.

Она все еще тут. Он навещает ее по ночам, но она больше не светится изнутри. Холодна, внутри нее больше не сияет жизнь. Ничто уже не может ее согреть. Заставить ее почувствовать себя важной. Она смотрит на него как маленькая побитая собака. Она знает, что ей нужно сидеть, гулять, просить, служить – и все по команде.

Ты смотришь на нее так же, как и всегда. Возможно, чуть добрее. Теперь, когда она исчезает. Когда больше не представляет угрозы. Ты видишь, как она складывается внутрь себя, как мятый пергамент. Меняет себя, чтобы угодить ему. Разрезает ему мясо на маленькие кусочки. Теперь он иногда отталкивает ее от себя, прерывает ее. Она разжалована и опять стала прислугой.

Ты считаешь, что это справедливо. Иногда ты сидишь у фонтанов, любуясь серебристой рябью, то и дело пробегающей по водной глади. Ты думаешь, что ты красива. Но когда же начнет происходить хоть что-то? Скоро, надеешься ты. Ты веришь, что это будет скоро. Ты думаешь о своем отце, спокойном и холодном, состоящем из маленьких звездочек и облачков. Ты думаешь о ней, о теплой твари в его постели, которая пульсирует, сжимает вокруг него свои кольца. Хотя сейчас она больше похожа на почти что выжженную бородавку. Скоро корень ее будет уничтожен. Ты понимаешь, что тогда тебе будет одиноко. Когда она уйдет, тебе будет не хватать ее лица. Красивой вещи, которую так приятно уничтожить. Ты оглядываешься вокруг. Синие птицы на деревьях. Они не поют. Ты дитя своей матери. Они не посмеют.

Ты улыбаешься.

Ты думаешь о ней. Старой, как дуб. Безжалостной, как пепел. Тонкой, как лезвие. Вспоминаешь слова, что она говорила. О том, что ты чувствовала, когда она тобой гордилась. Или учила тебя чему-то. Как ее большие руки иногда по ночам лежали у тебя на лбу и ты чувствовала трепет чего-то яркого и быстрого, словно под поверхностью ее кожи проскальзывала змея, и ты знала, что это была чистая, дикая сила.

Ты думаешь о них. О маленьких телах посреди леса. Маленькие существа, которые даже не научились дышать. Они лежат в ожидании, пока тебе не потребуются защита или сила или ты не решишь отомстить. До тех пор, пока тебе не потребуется помощь в другом деле.

Ты думаешь о принцессах в их замках. Девах, ожидающих замужества. Они связывают свои жизни с чужими мужчинами и делают своих отцов богаче.

Но не здесь.

Спокойная, полная довольства жизнь в красивой клетке. Гроб для женщины, в котором та живет.

А ты полна магии и злобы. Чувств, которые имеют значение. Чувств, что могут быть полезны. Ты опускаешь свой белый, как кость, палец в воду. Вращаешь круг за кругом. Вороной локон падает на глаза. Кровавые губы улыбаются. Ты начертила совсем другую карту.

Старая история по-новому, что уведет тебя туда, куда захочешь ты.

Сожри или будь пожранным – Русалочка

Если преуспеешь – Принц-лягушка

Нежный груз – Синяя Борода

Русло реки – Ослиная шкура

Маленький подарок – Гусятница

Красавица и Волшебная доска – Красавица и Чудовище

В воде нет спешки. Твой народ пересекает океаны, озера, реки, лиманы[9] и проливы. Твои подданные спариваются в море, но жизнь их начинается на суше. Родители ждут в вырытых ими ямах своих детей. Удар воздуха в лицо, тело, привыкшее под водой к легкости, ощущается необычно тяжелым. Твой размер на суше совсем иной. Хвост, как у кита, руки тяжелые, как камни. Ты никогда не знала, что твое тело может чувствоваться иначе. Как вода, которую ты вытесняешь, взмахивая хвостом. До того, как хвост разделился надвое, он был знаком принадлежности к королевскому роду. Ты ощущала его вес. Наслаждалась силой. И он мог привести тебя куда угодно, кроме как к нему.

Это неестественно, чтобы хвост разделялся, как щупальца. Однако случилось все на удивление быстро и просто. Она положила руки на тебя. Длинные пальцы дотронулись до мягкого кружева твоего плавника, и ты попалась на крючок. Она начала тянуть. Ты сама просила об этом. Ты потребовала все то, что обречено было рухнуть.

В женском теле живет рыба. Она питается им и ему же она верно служит. Любовь принимает разные формы. Теперь ты это знаешь. Но не всегда об этом думаешь. А раньше и вовсе тебе такие чувства были неведомы. Ты думала о сильной, широкой спине. Мягкой коже. О глазах. Добрых глазах. Ты полагала, что если станешь вести себя хорошо, откажешься от тех вещей, что делают тебя другой, от мира, который был тебе знаком, то этого будет достаточно. Но жертв часто не замечают. Люди не ищут их друг в друге. Они знакомы только со своей собственной. Свои беды они перечисляют с таким же внутренним уважением, с каким церемониймейстер называет титулы на балу. Ты это сделала для него… Сделала для него… Для него… Всегда был твой черед – страдать, желать. Быть разбитой вещью. Отличаться от других. До этого ты всегда считала себя личностью.

«Душа», – говорят они. У созданий, живущих среди волн, нет души. Они не ходят в церковь. Они не познают рая после смерти. Но им не будет вынесен и приговор после смерти. И если у тебя есть душа, то страдание – это что-то прекрасное. Оно формирует тебя, полирует, как морские воды – бутылочное стекло. Оно – самая настоящая драгоценность. Ты смотришь сквозь страдания на свет и знаешь себе цену.

Вот есть рыба, у которой выросли две изящные ножки, и теперь она может жить и в воде, и на суше. У нее две руки, совсем как у тебя, а еще великолепный хвост. Необязательно страдать, чтобы выйти на поверхность. Ты такая же. Но ты знаешь, что они думают о тебе, все эти люди. Ты хотела быть им равной. Держать голову как можно выше. И это всего-навсего рыбка. Ей необходима влага, чтобы дышать. Тебе знакомо это чувство.

Сколько боли ты претерпела, чтобы он захотел тебя. Сначала удалила чешую. Соскребла ее с помощью острого камня. Соленая вода нежно целовала твою окровавленную плоть. Потом в твоем животе появился отвратительный маленький узелок. Люди называют его пупком. А это значит, что ты стала человеком. Это след от раны, которую получают все люди, когда сильные руки повитух отрывают младенцев от чрева их матерей. Они разрезают связующую нить. Потом отчаянно кричащих детей прикладывают к груди. Ты уже видела подобное во дворце. Повитухи и матери. Маленькие человечки пытаются пинаться, но их туго пеленают, и они напоминают детей моря, выброшенных на берег. Беспомощные комочки плоти. Теперь могут двигаться лишь их лица – глаза, пухлые щечки и крошечные губки, которыми они сосут, сосут, сосут. Ты думаешь, что человеческие младенцы похожи на рыб. Но есть отличия. Человеческий голод пугает тебя.

Среди анемонов живут рыбы, не страшащиеся яда своих смертоносных соседей. Напротив, он их защищает. Но другим не так повезло. Кажется, что на полах скоро появятся книдоциты[10]. Как будто твоя смерть неминуема. Ведьма уверила тебя, что боль, хотя и мучительна, но не уничтожит тебя. Страдание, которое она причинила, было поделено на части. Иначе оно бы уничтожило тебя полностью. Ее руки на твоем хвосте, твоих плавниках, твоем языке… Она разложила части твоего тела по банкам – чтобы использовать в будущем. Королевская кровь морской принцессы дорогого стоит.

Дворец выстроен из стекла и мрамора. Твердых белых материалов. Кости. У тебя и у него. Ты видишь их за столом, их откладывают в сторону. Тонкие и прекрасные. Они черпают море в поисках пищи. Рыба. Водоросли. И все же голодные собираются у стен. Они чешутся, трясут мисками. Ты смотришь на них из кареты и поднимаешь голову, чтобы встретиться с ними взглядом. Женщина с грубой, морщинистой кожей, потрескавшейся от солнца. Ее лицо прячется за шарфом, она трясет чашей. Ее ноги широко расставлены. Никакой обуви. Никаких пальцев. Но они и не гладкие. Ты видишь только пять костяных обрубков. Твой принц говорит тебе, что эти люди сами уродуют себя. Чтобы вызвать жалость. Заставить тебя расстаться с деньгами. Твои руки лежат на коленях. Уловка не срабатывает.

Есть рыба, которая может дышать и в воде, и на суше. Она зарывается глубоко в речной песок. Она засыпает в своем грязевом коконе. Река высыхает, но ей хоть бы что. Так рыба может жить несколько лет. Оказавшись в ловушке. Но она все равно живет. Ждет. Надеется.

Пальцы на ногах длинные и изящные, как гребешок из тонких костей трески. «Интересно, есть ли у рыб сердца?» – спрашивает одна дама за обедом. Никто не знает. Все чавкают, едят дальше. Их рты тоже жестоки.

Когда ты была маленькой, бабушка рассказывала тебе жуткие сказки. О девушках и мужчинах с мускулистыми руками, поросшими темными или светлыми волосами. Они забрасывают сети в волны. Ты можешь не заметить их на своем пути. Они тебя вытянут. Они вытащат тебя и будут глазеть на тебя. Ты будешь изнывать в резком свете солнца, станешь задыхаться без воды. А они будут стоять вокруг и пальцем не пошевелят, чтобы тебе помочь. И ты будешь отчаянно дергать хвостом, трепыхаться. Ты не сможешь предложить им ничего, чтобы они отпустили тебя. Они будут рассматривать тебя, станут лапать тебя. И они будут говорить с тобой, издавая гортанные звуки. У мужчин голоса низкие, у женщин – выше, писклявей. Иногда люди бросают своих жертв на берегу, и с приливом несчастным удается вернуться в море. Неполноценные. Искалеченные. Молчащие о произошедшем. Безмолвные, бессловесные вещи. Кто они сейчас? Потерянные. Вот почему со всплытием на поверхность нужно подождать. Это небезопасное место для ребенка. Да и когда вырастаешь – тоже небезопасное. Ты – свидетель. Безжизненные вещи на ножках. Как ты. И не как ты.

Есть рыба, которая может бить током и своих врагов, и своих жертв. Она так защищается и добывает себе пищу. Иногда подводный мир бывает суров. Но не так суров, как мир наверху. Здесь свет резче. Он беспощадно льется с неба все время и все время режет глаза. Здесь почти не бывает темно. Даже ночью они зажигают свечи и маленькие лампы, от которых пахнет старыми, ветхими вещами – аромат смерти. От этой вони голова у тебя болит даже сильнее, чем ноги. Хотя и они очень болят. Она предупреждала, что тебе придется терпеть боль. Ты гадала о ее тяжести. Тебе казалось, что ты знаешь все, но на самом деле ты не знала ничего. Здесь другие правила. Все совсем другое.

Ты смотришь на него. Ты смотришь на него и понимаешь, что любишь его. Ты нема, хотя твой язык на месте. Вот только он странно ощущается во рту. Чужим. Небольшие кусочки пищи, застрявшие между зубами, можно теперь вытащить только с помощью крошечных тоненьких палочек. Так это делают здесь. Специальные приспособления для ухода за жемчугом зубов. Твои губы пересохли. Ты хочешь облизнуть их, но не можешь. Ты хочешь поговорить о нем с другими девушками. Они болтают в ночи, делясь друг с другом незначительными мыслями и крошечными обидами. Но ты молчишь, и твоя немота делает тебя похожей на сундук с сокровищами, покоящийся на дне океана. То, что сокрыто в глубине твой души, нельзя найти, как бы старательно ни искали.

Есть краб, который строит себе дом в сброшенных панцирях других морских существ. Но он растет, и всякий раз ему требуется домик побольше.

Ты спасла его. Это был добрый поступок, но на самом деле тобой двигало любопытство. Ты хотела посмотреть на его форму еще раз. Мужчины, живущие под водой, сбрасывают с себя чешую. Сдирают крошечные частички со своей плоти. Это красиво, но не так, как у него. Он полон жизни. Его кровь горяча. Он любит и ненавидит с силой. Его пальцы в твоих волосах. Он смотрит на тебя. Ты улыбаешься, твои губы медленно растягиваются. Показываются зубы. Это значит, что ты счастлива здесь, наверху. Там, в воде все просто знали это. Ты закрываешь глаза.

Есть рыба, что живет под песком. Прячется там. Если люди наступят на нее, их ноги будут болеть. Ты должна защитить себя, чтобы жить рядом с людьми.

Ты гуляешь по берегу моря и смотришь на воду. Тебе будто снова тринадцать. Или нет? Твои волосы еще никогда не были такими сухими. Ты всматриваешься в волны, ищешь в них сестер, но их там нет. Так же и здесь, на суше, ты ищешь дружбу там, где ее нет и быть не может.

Ты всех потеряла.

Ты попросила ведьму об услуге.

Есть рыба, которая танцует со своим возлюбленным. Они двигаются в унисон прежде, чем решают, как поступить дальше. Такая рыба часто остается рядом со своим избранником до конца. Некоторые думают, что это глупо, но тебе всегда это нравилось. Если же говорить о твоем народе, то пары остаются вместе на какое-то время, а потом расстаются. Год, сто лет – не важно. Там, где есть «здравствуй», неизменно будет «прощай». Но сейчас ты молода и никогда не испытывала такой любви.

Ты чувствовала его взгляд на себе на пляже. Мускулы твоего хвоста напряглись, чешуя встопорщилась, ты была начеку. Обитатели этого замка рассказывают друг другу одну и ту же историю. О принцессе, которая однажды заснула. А потом пришел принц, поцеловал ее. Разбудил ее поцелуем истинной любви. Это произошло прежде, чем ты спасла своего принца. Тогда ты не знала эту историю. Ты вообще никогда не приближалась к человеку. К настоящему, живому, с удивительной для тебя силой сражающемуся за свою жизнь. О, как он брыкался. Твой красивый моряк не хотел умирать.

Ты даже не знала, что он принц, пока он не нашел тебя. Они здесь предпочитают странные цвета. Наряжаются так, что становятся похожи на маленьких ярких рыбок. Ты дотронулась руками до его тела. Ты тыкала, щипала и гладила. Его глаза были закрыты, но он не спал. Однако и мертв он не был. Находился на грани. А потом он закашлялся и выплюнул воду, а ты ему спела. Он моргал, глядя на тебя, и был похож на ребенка. Так же, как ребенок, жаждал оказаться в безопасности и одновременно проявлял любопытство, будучи жадным до интересных историй.

Ты тогда подумала, что у тебя может проявиться особая сила. Что-то новое. Чего никто не предсказывал. Что вместе с этим человеком ты могла бы добиться чего-то большего. Иногда русалки спариваются с китами или тюленями. Вульгарный поступок, что не особо и не осуждается. Но с мужчиной… Как бы ты это сделала с мужчиной? Ты задалась вопросом. На песчаном берегу ты отложила бы яйца и оставила их там, пока не вылупятся ваши дети. Как бы выглядели эти создания, принадлежащие сразу двум мирам? Ты думаешь, что у них, возможно, были бы чешуйчатые ноги. Блестящие чешуйчатые ножки, которые умеют и быстро бегать, и ловко плавать. Вскакивай на них и беги, плыви, живи… У тебя десять пальцев на ногах. Раньше у тебя был хвост. Теперь ты по нему скучаешь, но ты сделала свой выбор.

Есть рыба, способная давать свет. Она использует свое умение, чтобы общаться с другими рыбами. Жить и любить. Но и ее рано или поздно все равно сжирают.

Всех сжирают.

Морская ведьма живет в темноте. Она обитает в глубокой пещере, на самом-самом дне. Посреди бурлящей утробы мира. Океаном это место, где она живет, не назвать. Ты плыла… И плыла… И плыла… Сестрам не стала ни о чем говорить. Ты не смогла подобрать слов, да и мужества на то, чтобы их произнести, у тебя бы не нашлось. Так что язык, от которого ты отказалась, и так особо тебе не был нужен. Но ты бы все равно хотела его вернуть. Ты бы хотела задорно прищелкнуть, а потом спеть своим сестрам песню, пока распутываешь их мягкие волосы, пообещать им много счастья.

Эти существа, чей верх похож на твой, но вместо хвоста у них две ноги… Они выглядят неправильно. Что-то в них не то. Ты часто рассматриваешь их исподтишка. Но иногда устаешь и тогда закрываешь глаза. Их так много. Вообще этого мира как-то слишком много вокруг.

На суше женщина стоит немного. Ты скучаешь по прежней жизни. Или скучала – уже не разберешь. У твоей кожи легкий голубой отлив. Они думают, что это признак знатной леди. Цвет кожи здесь имеет значение. Но откуда ты пришла, что с тобой произошло? Они сплетничают у тебя за спиной. Молчаливый часто кажется безвольным. Они разбалтывают свои секреты, бросаются ядовитыми шутками, пока ты тихо сидишь подле окна. И с тоской смотришь на воду. Все время на одном месте, все как всегда, всегда. А ведь ты должна двигаться. Ты тоскуешь по могучим волнам, по привольному морю…

Здесь принято охотиться на других существ. Люди преследуют их не для еды, а ради развлечения. Твоему принцу тоже нравится мясо. Нравится орудовать ножом. Стрелять. Натаскивать своих собак, чтобы те приносили добычу, впиваясь в нее зубами. Что ж, охотник из тебя знатный. Дома ты ела рыбу. Ела разных живых существ, но убийство всегда было похоже на обмен. Ты хочешь жить, поэтому охотишься и убиваешь. Жуешь, глотаешь. Водоросли. Мальков. Маленьких рыбешек, крабов. Крошечных улиток, что живут в раковинах. Под волнами всегда есть, чем поживиться.

Но не все, что живет внизу, рыба. Ты иногда слышишь пение китов. Стрекот мелких креветок, срежет их хрупких ножек. Шуршание растений. Мягкий полувздох кораллов. Дома ты могла закопаться в песок и закрыть глаза. Твои сестры дышат, двигаясь во сне. Все вы, как одна. Чуть заметные волны мягко ласкают твою кожу. Ты наслаждаешься тяжестью воды.

Такова жизнь под водой. Но для тебя мало и целого океана. Ты хочешь больше жизни. И оказываешься здесь. Люди называют жизнь благословением. Они любят своего Бога – высокого, худого мужчину, одетого в грязные тряпки, обмотанные вокруг тех частей, что на суше принято скрывать. Тело Его испещрено ранами, Он покорно висит на кресте. Их Бог слаб. Он не борется, а просто принимает Свои муки. Они считают такое поведение святым. Но на твой взгляд это просто слабость.

Есть рыба, что не совсем рыба.

Ты навещаешь своего принца в его комнатах ночью. Он смотрит на тебя. Ты трешься головой о его шею. Пытаешься выдавить хоть звук. Но не выходит. Он провожает тебя в твою комнату. Он тебя не хочет. Думает, что ты глупая и слабая, как маленький ребенок. Он бы тобой воспользовался, но, увы… Тебя это даже забавляет, ведь, чтобы стать такой, тебе пришлось приложить немало сил. Пока ведьма резала твой хвост, твой рот открывался в немом крике. Вода стала потемнела от крови, черты ведьмы размылись, слились друг с другом. Так что ты не та, кто будет покорно сидеть и ждать. Ты пробуешь снова. И это делает тебя шлюхой.

Здесь рассказывают о чуде с рыбой[11]. Что-то связанное с насыщением голодающих. Попадись ты этим людям раньше, они бы съели половину тебя. Но женщин здесь потребляют по-другому. Но он тебя не хочет, и это убивает тебя. Ты плачешь, прижимаясь лицом к мягким, чистым простыням. Твои слезы пахнут не так, как их. Соль другая, и они пахнут домом. Ты здесь просто мясо. И женщина, и рыба. Все твое тело создано для потребления. Это твое предназначение. Они прячут свои груди под слоями одежды. Здешние наряды ограничивают твои движения. Они колючие. Тяжелые. Неправильные. Твои юбки развеваются вокруг ног, когда ты танцуешь. Ты думаешь о медузах. Об их щупальцах, скользких телах. В этой одежде ты на них похожа. Вот только жала нет.

Корабль, что качается на волнах, очень большой. Он расписан жизнерадостными цветами: золотым, красным и белым. Яркие краски, которые им так нравятся. Твой принц со своей невестой. И они собираются навестить ее отца. В другом королевстве. Далеко. Это могла быть ваша история. Но она стала ее. Она нашла его на пляже после того, как ты ушла. А он нашел ее. И теперь они женаты.

Она красивая. Ведет себя спокойно. Ее волосы такого же цвета, как и ее кожа. Они называют ее блондинкой. Здесь ценят этот цвет.

Тебя дарят в качестве приза. Ее отец любит хорошеньких женщин. Танцы. Вот только когда ты танцуешь, твои ноги болят нестерпимо, будто ступаешь по битому стеклу, будто ножи разрезают твои ступни пополам. И ты снова вспоминаешь ведьму. И то, что она сделала. С тобой. Что поменяла в тебе. Ведьмы чего только не сделают с женщинами, если те их хорошенько попросят. Это была твоя жертва. И в ней заключена твоя сила. Ты думала, что они посмотрят на тебя и узнают. Твои глаза остались теми же. Твой подбородок не изменился. Твоя царственная осанка прежняя. Ты не думала, что тебе придется танцевать, чтобы он обратил внимание. И все же ты это сделала, но даже это не имело значения.

Животное, вот кто ты. Тупая, дикая зверушка, обладающая, правда, кое-какими способностями. Красивый маленький цветочек в вазе. И он будет наблюдать за тобой, заботиться о тебе, кормить. Даст тебе приют. Станет гладить твои волосы. А ты будешь кусать губу. Смотреть на него и думать о том, как разожмешь челюсть, как твои зубы удлинятся… Представляешь, как выпустишь из-под хвоста чернильное облако, чтобы затуманить его зрение. Думаешь о боли и о побеге. Но это просто мысли. Теперь ты хрупкая вещица – и точка.

Есть девушка, которая снова хочет стать рыбой. Раньше она не знала, что такое земля. Она видела ее только со стороны. Экзотическое место. Другая жизнь. Но здесь так одиноко. Эта девушка одинока. И хотя теперь у нее есть ноги, но болят они нестерпимо, а вместо языка – жалкий обрубок. А еще сердце ее разбито.

Он думает, что ты есть то, что можешь отдать. Подарок. Ты видишь его жену. Вот она личность. Она тебе не нравится, но она человек. Ее горло издает звуки, и он гладит ее по волосам. Его взгляд задерживается на изгибе ее позвоночника. Его пальцы ласкают нежную кожу у воротника.

Есть рыба, которой по вкусу мужчины. Это случается не часто. Но бывает.

Ты здесь застряла. Не знаешь, что делать. Морская ведьма сказала тебе, что ты получишь человеческую душу, если останешься на земле. Ах, если бы он мог любить тебя в ответ. Сначала ты не знала, что такое душа. Здесь говорят о ней так, как если бы говорили об обещании. И если ты согрешишь, то тебя сокрушит кулак Бога. И ты будешь вечно гореть в аду. Да-да, их тощий Бог посылает людей жариться на вечном огне, если они поступают неправильно. Ты представляешь себе, как Его ленивые бледные пальцы медленно складываются в кулак…

Ты проводишь руками по гладкому борту корабля. Полированная древесина. Ты слышишь плеск воды, и звук похож на биение сердца. А потом всплеск. Голова. Несколько голов. Лица твоих сестер. Ты начинаешь плакать. Ты издаешь звуки. Ты и не знала, что можешь. Их волосы исчезли. Они отдали ведьме. Они хотят, чтобы ты вернулась домой. Они хотят, чтобы ты опять была с ними.

Ты смотришь на них. Не произносишь ни слова. Берешь нож. Он спит в своей каюте. Она тоже там. Ты нежно стягиваешь одеяло. Будто ты любовница и решила к ним присоединиться. Ты не хочешь ее будить. Кладешь руку на его бледный живот. На редкую поросль его волос там. Его грудная клетка вздымается, кожа теплая. Ты наклоняешь голову и сосредоточиваешься. Теперь ты чувствуешь.

Движение сердца. И твое стучит у тебя в горле. Закрываешь глаза.

Ты не подарок. Ты не вещь. Ты медленно вонзаешь холодный клинок в его тело. Он не сопротивляется. В том, что ты делаешь, есть что-то ведьмовское. Ты чувствуешь, как унимается боль в твоих ногах. Время бежать. Твои ступни бегут по доскам, занозы вонзаются в плоть. Одежда валяется на палубе, как старые ракушки. Вверх по лестнице, вверх…

Они видят тебя, а ты видишь их лица…

Их сияющие лица.

Ты драгоценность.

Ты идешь домой.

Лягушки появляются из икры. Вырастают из головастиков. У них внутренности закручены спиралью. Они мягкие. Икру следует оберегать. Не вытаскивай ее из озера или пруда. Любуйся разворачивающимся на твоих глазах чудом рождения. Ведь это отпрыски твоего принца. Так уважай же эту связь.

В каждом замке есть тайные комнаты.

Для таинственных женщин с темными секретами.

Эта лягушка благородных кровей однажды была головастиком, заключенным в темные воды безжалостным врагом.

В церкви зажгли свечи в честь Плодородия и Послушания. Ласковые лица святых склоняются к тебе со стен. Фигура у Плодородия дородная, ее рот как открытая рана. Послушание бледное от желания и жажды. Оно слишком совершенно, чтобы просить о том, чего действительно желает. Плодородие сжимает в кулаке идеально очерченный початок кукурузы. У ее груди – младенец. Послушание смотрит вниз, ее взгляд похож на надрез. Тонкие губы, большие уши. Нет нужды больше ни о чем говорить. Свечи полыхают. Тихие молитвы убаюкивают не хуже колыбельных.

Дородное тело. Глаза навыкате. Ты слышала истории о том, что грядет. Раздвоенный язык. Конечности, аккуратно поджатые под тело. Кожа пупырчатая, сморщенная, грязно-зеленая на спине. А на животе розовая, гладкая, как у ребенка. Но прозрачная. Замри, и ты почувствуешь биение его маленького сердечка. Когда он на тебе, то, говорят, ты обязательно его почувствуешь.

Забери мое бремя,

Дай мне силы нести его.

Пожалуйста, дай мне силы быть хорошей,

Милой и послушной.

Я буду хорошей.

(Повторять в меру необходимости.)

Амфибии могут жить и на суше, и в воде. А могут и на границе двух миров. Но некоторые виды предпочитают что-то одно.

В ночь перед ритуалом ты спишь в молельне. Орошаешь лицо семью пахучими маслами. Погружаешь руки в святую воду. Когда вытаскиваешь их, слышится тихий всплеск. Но ты не готова. Тебе нужны навыки, которыми ты не обладаешь. Однако времени нет.

Ты должна обращаться к нему согласно его титулу. Не встречаться с ним взглядом до тех пор, пока он не начнет двигаться. Он может высунуть свой клейкий язык и попробовать твою кожу на вкус. Не отстраняйся. Ты его невеста.

Твои волосы вымыты и высушены.

Вода для чистоты.

Воздух для непорочности.

Твое лицо покрыто ярко раскрашенной глиной.

Земля для плодородия.

Твои брови нарисованы черной краской, чтобы выделялись.

Огонь для защиты.

Ведьма может дотронуться до человека – и изменить его. Нужна ведьма, чтобы превратить принца из холодного в теплого. Изменить его сущность. Спасти королевство.

Ты с детства была отмечена, знала о своем предназначении. Была заточена в монастырь с остальными. В этом месте есть хорошо спрятанные, тайные комнаты, где тренируют дев. Для вашей безопасности устроены тайные переходы. За всю свою жизнь ты видела лишь несколько мужчин. Тебя прячут. Ты цветок, предназначенный не им.

Они знают, что ты – его. Но мужчины легко поддаются искушению. Тебе необходимо прятаться, чтобы обезопасить свое тело. Тело, принадлежащее ему. Вернее, тело, которое будет ему принадлежать. Ты всегда знала, что ждет тебя впереди. Каждый год выбирают нового ребенка. Из благородных и простых семей – это не важно. Прорицатели говорят, что мнения расходятся.

Его кожа склизкая. Королевский секрет, который он выделяет, может попасть на тебя. Вытереть его – оскорбление. Не тро гай его, а если вдруг нужно прикоснуться, то улыбайся, будто перед тобой золото.

Ты всегда остаешься девочкой. Неизменно привлекательна и чуть сердита. Беспокойная, голодная маленькая кокетка… А вдруг ты отпрыск настоящей ведьмы?

Он может обратиться к тебе своим надтреснутым лягушачьим голосом. Он может это делать на разные лады. И ты должна слушать.

Ты не помнишь, кто твои родители. Ведьмы происходят от всех и ни от кого сразу. Тебя вырастили в стенах замка. Ты овладела определенными навыками. Им нравятся деликатные женщины, этим принцам. Он повернется к тебе своей маленькой пупырчатой спиной, если ты будешь ему не по вкусу.

Он отрастил еще одну ногу. Не пялься на нее так откровенно. Не упоминай ее никоим образом. Ни в коем случае не называй ее хвостом. Это не хвост. Это нога.

Маленькую цепь с замком надели на тебя, когда ты была еще ребенком. После того, как выбрали. Звенья вокруг шеи добавляют каждый год, пока растешь. Если ты растешь слишком быстро или становишься слишком толстой, то она впивается тебе в кожу. Перекрывает воздух. Каждый вздох тогда как битва. Ты проводишь пальцами по давным-давно изученным вдоль и поперек звеньям, оцениваешь тяжесть. Каково это, жить без нее?

У него перепончатые лапы. И ты склонишься, пока он будет открывать замок. Это может занять часы. Не издавай ни звука. Твой принц тебя освободит. И ты должна ему это позволить.

Сфера – прекрасна, украшенная мистическими символами, инкрустированная ляпис-лазурью и перламутром. Если ты погрузишь ее в воду, то позволь ей упасть и утонуть, его влажные серые руки все равно подхватят ее. Сквозь толщу воды он протянет ее тебе. Когда вы с ним прикоснетесь к ней одновременно, то раскроется, как бутон, и ты засунешь пальцы глубоко в ее золотую сердцевину. Там ты найдешь ключ. Ты отдаешь его принцу, а он отопрет замок на цепи вокруг твоей шеи. И тогда начнется брачная церемония.

Его кожа может принять окрас, схожий с твоим платьем. Это плохой знак – в тебе он чувствует угрозу. Церемония на этом завершится, как и твоя жизнь.

Запах ладана и тихое, ритмичное пение. Ты вдыхаешь. Говорят, что это затуманивает разум.

Когда он ест с твоей тарелки, ты должна есть вместе с ним. Должна класть в рот то, до чего он дотрагивался. Еда будет иметь его вкус. Ты не должна морщиться или выражать какие-либо иные эмоции, кроме наслаждения.

Король гладко выбрит по такому случаю. Седые волосы на висках обрамляют корону. Твои глаза опущены. Ты идешь к нему, размышляя. Тебе нужно быть проницательной, сообразительной. Твой разум должен быть остер, как тонкий клинок. Его руки большие и морщинистые, немного волосатые. Ты чувствуешь их тяжесть на своих плечах. Голова опущена. Ты медленно вдохнула.

После того, как он выпьет из твоего кубка, немедленно тоже сделай большой глоток. Если потом он приблизится, то ты должна провести пальцем по его спине. Помни, ни в коем случае не вытирай после этого руку.

Ты берешь сферу.

Приближаешься к колодцу.

Он может забраться к тебе на колени. Останется пятно в форме его тела. Ты должна улыбаться, слушать его. Тебя может охватить паника, но держи себя в руках, если же не можешь полностью совладать с собой, притворись возбужденной. Он тебе поверит. Он принц.

Священник рассказывает историю ведьмы. Той, что прокляла Его Высочество. О ее преступлениях и наказании, которому ее подвергли.

Ночью он заберется к тебе в постель. Его тело проползет по твоему. Не поощряй, но и не противься. Ты его. И так, возможно, будет снято проклятье.

Ты отпускаешь ее. Чуть слышный плеск холодной воды.

Через некоторое время возможно ты понесешь. Это будет сгусток золотых сфер. Тебе не нужно знать, для чего они. Если он не вернет себе прежний облик, то ты просто девушка. Ты будешь свободна, станешь жить в монастыре вместе с остальными. Впрочем, тебя хорошо подготовили, да и другой жизни ты не знаешь.

Ты встаешь на колени. Закрываешь глаза. Ждешь, когда он заберется на бортик чаши…

Принц.

Лягушка.

Твой муж.

Но если он снова станет прекрасным принцем, если примет свою прежнюю форму, тогда, дитя мое, всем станет ясно, что ты самая настоящая ведьма. И тебя непременно сожгут.

Мы созданы из необычных, ярких вещей и из воды. В наших сердцах несколько комнат. Их стены из плоти, по полу их струится кровь, а прячутся в них секреты. А еще жены и мужья, страдания – сладкие и непереносимые, любовь и потери.

И любовь… И потеря…

И потеря…

Ты выходишь за него замуж так быстро, как только можешь, на седьмую ночь после того, как тебя настигает кровавое проклятье. Ты третья дочь, наименее красивая из всех и самая тихая. Корсет впивается в твое тело, когда ты идешь к алтарю и берешь его за руку. Твой отец обвязывает ваши запястья яркой алой лентой. Оборот за оборотом. Завитки такие же крутые, как и кудри в его бороде. Алое… Синее…

Эта лента – самая яркая вещь, что ты когда-либо носила.

Ты слышала о нем, о Синей Бороде, прежде чем тебя просватали. Конечно, слышала, ведь у него были жены до тебя, и много жен. Этот брак может довести тебя до могилы. Ты смотришь на его бесстрастное, чуть обветренное лицо. «Он как-то чересчур молодо выглядит для такого старого, действительно старого мужчины», – думаешь ты. Он выглядит слишком безмятежным для человека, пережившего столько жен. Может, их не было вовсе? Но люди говорят, что они были. Должно быть, это все-таки правда.

Ты закрываешь глаза. Веришь в то, что говорят другие. Его руки уверенно держат твои. Ты чувствуешь их тепло, пока отец связывает ваши кисти. Соединяет судьбы незнакомого мужчины и родной дочери. Мужчины, который отныне будет рядом с тобой и на тебе. Они вывешивают окровавленные простыни на стенах замка на следующее утро. Контракт заключен. Нет пути назад. Его рука на твоей талии направляет тебя к карете. Голубые вены под твоей кожей странно пульсируют.

Он часто улыбается тебе. Его зубы похожи на кусочки мрамора, который раскрошился во рту. Они такие белые, что его кожа от этого кажется темнее. Все равно что ночное небо, на котором ярко сияют звезды. Борода у него действительно синяя. Тебе хочется к ней прикоснуться, но ты еще пока не знаешь его достаточно хорошо. Тебе не знаком этот мужчина. Хотя ты ему и принадлежишь.

В первую ночь ты так сильно впиваешься ногтями в ладони, что и на утро на них видны следы в форме полумесяцев. Ты чувствуешь его рот, его руки на своем теле. Твои глаза плотно закрыты. Ты не показываешь, нравится ли тебе то, что происходит, или ненавистно. Да ты и сама не знаешь. Ясно одно: для тебя это в новинку.

По дороге ты слышишь голос матери. Она перечисляет правила, которые помогут тебе уберечься от беды. Оградят тебя от опасности. Будь умеренной во всем. Выжди, посмотри на лицо мужа, после реагируй. Если не знаешь, что сказать, промолчи. Лучше пусть он думает, что ты глупа и медлительна, чем своенравна.

Медлительной быть несложно. Мир такой быстрый, такой удивительно прекрасный, но вместе с тем и такой предсказуемый. Ты живешь в нем и должна смириться. Плыть по течению до тех пор, пока оно не утянет тебя на дно. Всем телом ты ощущаешь полотно дороги – ухабы, камни. Твоя нежная кожа, должно быть, к концу путешествия покроется синяками, не спасет даже плотная кожа сидений. Принцесс растят такими, чтобы они чувствовали все особенно остро. Чтобы боялись мира, который может их ранить. Чтобы закрывали чуть что глаза. Слушались. Соглашались. Но все равно получали тяжелые раны. Пальцами ты водишь по причудливым узорам своих юбок. Одежды у тебя плотные и тесные.

Ее пальцы на твоих плечах сжимают, гладят. Ее руки водят по твоим волосам, распутывают колтуны. Твоя мама нежна и тверда одновременно, и так во всем. Она была единственным человеком, кто трогал тебя с любовью, теперь еще есть он. Странное ощущение. Его рука на твоей. Его взгляд на твоем лице.

Он мужчина.

Твой странный новый дом далеко от мест, где ты жила раньше. Их разделяют озера и реки. Обширные земли, разделенные на маленькие участки. Твоя семья, твой отец, мать, братья и сестры, далеко. Чтобы навестить тебя, им понадобится несколько дней.

У тебя шесть братьев и пять сестер. Твоя мать хорошая, плодовитая жена. Тебе нужно пить те травы, что она дала с собой. Нужно держать ноги высоко запрокинутыми. Двигать ими так, как тебе указали, после того, как он закончит с тобой. Маленькие уловки, чтобы помочь зачать как можно скорее. Каждый ребенок как звено цепи, приковывающей тебя к этому миру. Клятвы могут быть нарушены, ленты расплетены. Но только родив детей, ты окажешься в безопасности.

У него, у твоего мужа, раньше были жены, у человека, который смотрит на тебя сейчас таким мягким взглядом. Ты слышала о них. Люди шепчутся о пропавших женщинах. Никто не знает точно, куда они подевались. А ты не решаешься спросить. Мягкое покачивание кареты убаюкивает. Юбки чуть слышно шуршат в такт. Этот звук похож на шорох опавших листьев…

Муж плетет слова, как заклинания. Этот мужчина, кто он? Он рассказывает о своем замке у озера. О том, что, стоя на самой высокой башне, ты можешь наблюдать за тем, как восход отражается в водной глади, а во время заката холмы медленно уплывают за горизонт в последних лучах. А если ты внимательно посмотришь на поверхность озера, когда ее не тревожит ветер, то даже, если повезет, сможешь разглядеть дом своего отца. Темный выступ крепости на горе, маленький, похожий на клеща, такой же полный крови. Он дает тебе связку металлических ключей. «Это твои, – говорит он. – Пользуйся. Кроме вот этого. Если ты разыщешь эту дверь, пожалуйста, не открывай. Или пойди и найди меня, жена, прежде, чем решишь открыть».

Голос его низкий. Лицо нечитаемо.

Ты его жена.

Брак с твоей матерью был седьмым для твоего отца. Другие не сложились. Внутренности его прежних жен скукожились со временем от горя. Есть утробы, не способные выносить ребенка, во всяком случае не полный срок. И если нечто подобное происходит с женщиной, то есть несколько способов разорвать брачный контракт. Можно отослать бесплодную жену обратно к отцу или отправить в монастырь с глаз долой. Или убить. Убить проще всего. Монашки и отцы обычно просят денег.

Ты размышляешь о своем будущем, пока чрево твое пусто. О мире женщин, о доме, что ты знала. Ты не уверена, что он примет тебя обратно. Простыни уже были испачканы кровью, а значит, твоя цена резко упала. Тебя словно вскрыли, сорвав печать.

Но есть что-то, о чем ты не подозревала раньше. Ты борешься с желанием ночью протянуть к нему руку и погладить его спину. Понюхать его, как сука нюхает своих щенков. В тебе прячется маленький звереныш. Он виляет хвостом, когда просит на что-то разрешения, ждет. Ты отвечаешь ему. Не встречаешься с ним взглядом без необходимости.

Дома ты так уставала, вечно уставала. Так много вещей делают из нас тех, кто мы есть. Усталость была одной из них. Потеря и недостаток тяготили тебя. Ты просто не хотела выходить на улицу. Но и сидеть взаперти было невыносимо. Тебе не хотелось, чтобы на тебя смотрели. А хотелось бы съежиться, сжаться в незаметный комочек. Если бы ты только могла стать меньше, превратиться в маленькую, ничего не значащую вещицу. Красться по дому незаметно и быть такой же пыльной, как моль, и такой же незаметной. Но даже мелкие монетки можно потратить, даже самую никчемную вещь пустить в дело. И, как бы ты ни пряталась, они подняли коврик и нашли тебя.

Здесь ты тоже устаешь, но что-то в твоем мозгу заработало, проснулось. Начало приспосабливаться. Учится выживать. Однажды вечером, после ужина, он просит прогуляться с ним. Ты идешь в лес со своим мужем. Когда вы возвращаетесь, уже ярко светит луна. Ты слышала визги лисиц и уханье сов. «За нами всегда есть кому следить, – говорит тебе муж. – Куда бы мы ни отправились, повсюду есть глаза». Его большой палец выводит круги на твоей руке. И ты смотришь прямо на него. Вскидываешь голову, чтобы впитать каждую его деталь.

Ты начинаешь тщательнее выбирать платья по утрам. Перебираешь свои наряды. Размышляешь, какую ткань хочешь почувствовать на своей коже сегодня? Какой цвет принесет большее удовольствие, когда ты опустишь взгляд к коленям? Он сворачивается рядом с тобой в постели. Ты привыкаешь к его теплу по ночам. Однажды утром просыпаешься, а твоя нога тесно прижата к его. И сделала ты это не из чувства долга или страха. Нет, ты чувствуешь что-то иное. Вот только названия этому чувству не знаешь. Может быть, это и есть магия. Результат какого-то заклинания.

Прогулки и разговоры продолжаются, как же иначе? Ты проводишь время в библиотеке с книгами. Ты можешь пощупать каждую из них, большую и маленькую, насладиться тяжестью кожаных переплетов. Они все для чтения. Тебе нравится видеть пометки на полях, маленькие подписи. Замок Синей Бороды постепенно становится для тебя родным. Шум кухни, лиловый оттенок стен гостиной – все уже так хорошо, до мельчайшей детали знакомо. Вот только все комнаты здесь в разных стилях. Ты пересчитываешь их и думаешь о его женах. О тех, кто был до тебя.

Тебе не нравится думать о них, о тех женщинах, что его знали. Что его имели. От них остались следы… Пыльная мандолина и ноты. Незаконченная вышивка в корзинке. Рыжие волосы на расческе, запах чайной розы от набора для письма в кабинете. Они – коллекция красивых, изысканных вещиц.

Ты разглядываешь себя в зеркале. Свое лицо, фигуру, глаза. Ты средненькая, даже ближе к некрасивой. В твоих формах нет изящества. Вкус твой не изыскан, а сама ты не слишком умна. Тебе никогда не хотелось заслужить одобрения или получить мужское внимание. Ты не владеешь женскими уловками. Твой смех не звучит как перезвон серебряных колокольчиков, твои руки не пахнут духами. Но он никогда не говорит о них, других женщинах. А тебе хотелось бы набраться смелости и спросить.

Ты не знаешь, как бы он поступил в этом случае. Ты представляешь руки своего отца на шее своей мамы, на ее лице. Есть немало способов, помогающих за закрытыми дверями воспитать женщину. Так спрашивать или не спрашивать? Тебе не хочется быть предметом поучений. Не хочется бояться его рук. Ты едешь на лошади вокруг замка. Смотришь на стены. Какие они толстые и крепкие. Покинуть такое место сложно. Будет неимоверно трудно вернуться домой. Твои руки лежат на мягком животе. Сегодня опять потекла кровь. Тебе нужно взяться за дело.

Ты просишь слуг подготовить другую комнату, но он приходит и спрашивает, почему. Ты, запинаясь, объясняешь, используя метафоры. Сады, цветки, стены… Он смотрит на тебя. Говорит, что привычен к виду крови. И ему бы хотелось твоей компании сегодня ночью. Он не сразу покидает комнату. Ты начинаешь собирать свои вещи, чтобы пойти за ним. Его рука сжимает твой локоть.

«Мне бы хотелось твоей компании, – снова говорит он, – но я ее не требую. Если тебе хочется поспать одной, то…»

Он делает паузу и показывает на кровать. Его щеки очень розовые в контрасте с бородой. Ты улыбаешься ему. Понимаешь, что он смущен. Ты снова улыбаешься. Его лицо как книга, которую ты научилась читать. И это приносит наслаждение. Чувство теплоты. И власти. Ты касаешься рукой до его щеки. Твой муж улыбается.

Перед тем, как лечь спать, ты расчесываешь волосы, заплетаешь их в тугую косу. Муж останавливает тебя. Расплетает косу. Начинает заново. Аккуратно завязывает ленту. Твоя коса мягко падает на одно плечо, мелкие и крупные пряди переплетаются в кажущемся беспорядке. В таком же, как и его борода. Он спрашивает, нравится ли тебе, и да, тебе нравится. Ты улыбаешься его отражению в зеркале. Его глаза искрятся такой же теплотой, какая исходит от него в постели.

Каждый человек делает свой выбор. Ты чувствуешь, как выбираешь, что тебе нравится этот мужчина. Твоя ладонь на его теплой спине, когда он спит. В нем так много крови, думаешь ты. Особенно по сравнению с тобой. Твоя кожа прохладная, как мрамор. Ты всегда была чуть холодна. Твои руки перемещаются на твою собственную плоть. Совсем не так приятно. В себе самой не найдешь уюта.

Ты начинаешь тщательно исследовать замок. Комнату за комнатой, осматриваешь их снизу доверху. Погреба, полные вина, старые темницы… В них нет цепей. В доме отца висят цепи, которые используют до сих пор. Здесь же стены чистые и пустые. Есть обитые железом двери, но они открыты. Ты пробираешься внутрь, сидишь на низкой перекладине.

Дверь закрыта. В ее середине маленькое отверстие. Ты не чувствуешь себя как-то иначе. Все так же. Ты встаешь, разглаживаешь складки на платье. И продолжаешь. Ключ за ключом, ключ за ключом. Ты редко находишь запертую дверь в замке. Иногда тебе кажется, что заперто, но ты быстро выучиваешь одну уловку – особый способ, которым нужно потянуть за ручку, подергать, чтобы замок наконец щелкнул и дверь открылась. Бесполезная связка ключей бренчит на талии.

Он спрашивает тебя за ужином: «Что ты делала, жена?» Ты отвечаешь. Он спрашивает, что ты видела. Ты рассказываешь о том, как сидела в темнице. О мягкой тишине винного погреба. О жестком поле кухни. О приятных запахах. Он говорит, что, похоже, тебе здесь нравится. И это правда. Тебе нравится. Ты улыбаешься ему.

В следующий раз, когда ты отправляешься исследовать комнаты замка, он идет с тобой. Рассказывает тебе истории. О том или ином жителе. О гостях, что к нему приезжали, о том, что они приносили, что любили, что ели, говорили, что замечали. Ты видишь комнаты глазами сразу нескольких людей. Как будто он сделал из тебя насекомое с фасеточными глазами, чтобы ты посмотрела на вещи с разных сторон одновременно.

В некоторых комнатах он говорит о своих женах. Называет имена. Персефона. Гортензия. Селия и Мэри. Уинтер. Бэт. Он говорит о них в прошедшем времени. Ты замечаешь это, и каждый раз как будто кость застревает у тебя в горле.

Его глаза на них. Им он улыбается своей кривой улыбкой. Они чувствуют его жар. Ты не та, кого желают люди. Ну, или, по крайней мере, ты к этому не привыкла. Ты рада, что он тебя желает. Говорит с тобой о разных вещах. Ты чувствуешь, как вопросы поднимаются в твоем горле, как рвота, но подавляешь позыв. Перед глазами встает лицо отца. Его руки на ремне. Лучше не спрашивать того, что не нужно, и не желать вещей, тебе недоступных. Но твое сердце вопрошает, а тело желает.

Пока ты спускаешься по лестнице, то замечаешь, что эти прогулки становятся длиннее. Ты используешь металлические ключи, исследуешь шкафы. Узнаешь о своем муже все больше и больше. Однажды спрашиваешь, что стало с женой, о которой он отзывается с большой теплотой. Его глаза полны грусти. Он говорит, что не уверен. Надеется, что сейчас она в лучшем месте. И ты веришь ему, хотя и не понимаешь.

Ночью он спит, а ты таращишься на балдахин кровати. Вышивка в свете свечи кажется черной, как железная поковка. Ты знаешь, что она цветная, но то днем. Сейчас же тени собираются под потолком, и твои мысли путаются. Что случилось с его женами, и случится ли то же самое с тобой? Ты и вполовину не так хороша, как другие женщины, и ты знаешь это. Всегда знала. Твои волосы, твои зубы, твое лицо. Когда пришло первое кровотечение, в комнату зашел твой отец и осмотрел тебя. Ты стояла перед ним, трясясь в одной сорочке. Он обошел тебя кругом. Указал на все твои недостатки. Слуги их записали.

Ноги волосаты.

Лицо напуганное.

Нос клювом, с перемычкой странной формы.

Мелкие зубы.

Губы потрескались.

Кожа рябая.

Бедра мраморные (слишком ярко проступают вены).

Живот непропорциональный.

Пупок несуразный.

Ягодицы и груди ассиметричные.

Он не спрашивал, как ты училась. Ты знала, что ты лишь вещь на продажу. Советники записали все его замечания. Твою одежду перешили так, чтобы она скрыла те недостатки, что могут скрыть наряды. Твои плечи тяжелы, живот – пуст. В тот день от ужаса ты даже есть не могла.

Когда он касается тебя так нежно, как будто ты бесценная вещь, ты ждешь, что он раскроет наконец глаза и увидит тебя такой, какая ты есть. Ты думаешь о других его женах, их волосах и запахах. Ты гадаешь, кем они были, как выглядели. Ах да, ты их ненавидишь. За то, что были чем-то большим, и это тогда, когда ты чувствуешь себя ничтожной.

Вы уже исходили замок вдоль и поперек, но последний ключ так и не нашел своего пристанища. Он не упоминает о нем, и ты тоже. Вы хорошо проводите время. Вместе гуляете, разговариваете или молчите. Ты все меньше и меньше думаешь о его женах и все больше о своем будущем. Тебе бы хотелось научиться управлять таким домом, как этот. Ты наблюдала за экономкой и горничными. У тебя есть несколько идей. Ты спрашиваешь у него, он смотрит на тебя и кивает. Ты начинаешь учиться и понимаешь, что это радует тебя. Ты тихо расставляешь вещи в соответствии со своим вкусом. Тебе не хочется анфиладу комнат, украшенных портретами и цветами. Ты хочешь, чтобы в каждом бельевом шкафу была веточка лаванды. Ты жжешь шалфей в спальне. Пытаешься защитить то, что твое. А этот замок теперь твой. Это ты высекла его из камня. На это ушло время.

Ключи на твоем поясе. Около бедра. Ты могла бы запереть его в комнате или запереть ворота замок, оставив его снаружи. Все, как тебе захочется. Ты заплетаешь его бороду в косы по утрам, твои руки теряются в темно-синих прядях. Он выглядит все меньше и меньше как пират, все больше и больше как друг. Он олицетворение уюта, которого ты раньше не знала. Твое лицо спрятано у него на груди. Вы так близко. У тебя есть он, и ты держишься за него, пока плывешь по течению.

Проходит время.

Дни и месяцы.

И даже годы.

За окном темно, когда он тебя будит. Мелькает перед глазами, поднимается с постели и одевается в мгновение ока. Ты натягиваешь платье. Он тянет тебя за руку. Ты никогда не видела у него такого лица, будто никогда его не встречала. Перед тобой старый, грустный незнакомец. Но ты любишь этого мужчину. Он говорит тебе, что пришло время. Ты не знаешь, что это значит. Ты не понимаешь. Он смотрит на тебя. Протягивает к тебе открытую ладонь, на которой лежит крошечный ключ. Ты берешь его за руку, он тянет тебя к маленькой винтовой лестнице, ведущей наверх, потом еще к одной. Так вы оказываетесь почти под самой крышей. Ваш путь заканчивается невысокой дверью. Муж дает тебе ключ – очень холодный и размером с сережку. Его дыхание прерывисто, а голос мягок: «Тебе нужно открыть ее, любовь моя. Мне жаль».

Ты открываешь, ожидая, сама не зная чего. Сломанные жены-вещи исчезли задолго до этого дня, ты знаешь, что за человек твой муж. Как он способен околдовать женщину. Как он помогает тебе почувствовать себя храброй. Есть вопросы, которые ты задала, а есть те, что ты замолчала. Ты позволила себе расслабиться. Ты забираешься в узенький проход, он ступает за тобой, согнувшись в три погибели. Когда проход расширяется, ты понимаешь, что у тебя вспотели ладони. Ты вытираешь их о свою юбку и практически чувствуешь пятно, которое осталось после этого.

Потом он зажигает свечи, одну за другой. Они обрамляют комнату. Глубокую и темную. И кровавую. Все равно что зияющая пасть.

И одно за другим ты различаешь тела. Висящие на крюках и в толстых петлях под потолком, безжизненно раскинувшиеся в креслах. Шесть… нет, семь тел в глубине. Они похожи на гроздья винограда, темные и пустые.

– Что это? – спрашиваешь ты его. – Что это такое?

Ты видишь, что у тел его глаза. Его нос. Его лицо.

Он смотрит на тебя. Его лицо очень спокойное и очень грустное.

– Я надеялся, что тебе никогда не придется этого увидеть.

Ты просишь его:

– Расскажи мне.

И он рассказывает про смерти, одну за другой, которые он претерпел от рук людских.

– Моя мать была ведьмой. Во мне ее черная кровь. Я всегда возвращаюсь. Сам не знаю почему. Это неправильно. Что-то во мне неправильно. Я постоянно умираю и вместе с тем не могу окончательно покинуть этот бренный мир.

В первый раз, когда это случилось, он был женат на одной прекрасной девушке. Они были молоды. И очень счастливы. Ее отец пришел, чтобы уладить земельный вопрос. Они начали драться, его ранили, он упал без сознания. Очнулся в комнате рядом с трупом.

А когда он посмотрел, то узнал в нем собственные черты. Это был он сам. Тело было его, глаза открыты, а на голове зияла страшная рана.

Во второй раз это был яд. Он снова проснулся, а на губах трупа пенилась слюна. В третий раз повешенье. Тогда за него взялись сразу несколько человек. В четвертый – огонь. Пятый – снова меч, но только в спину. Они отрубили ему голову в шестой и седьмой разы. В восьмой – утопили, держали голову в бочонке, пока он дергался, брыкался, пытался вдохнуть в последний раз.

Девятый раз был долгим. Он назвал это пыткой.

Ты закрываешь ему рот рукой, прежде чем он расскажет про десятый. Ты не можешь больше это слушать. Тебе невыносима его боль. Эта тяжесть его обиды. И эта жуткая комната, полная безжизненных тел… Они лежат стопкой, до потолка, совсем как бревна у камина. Снова и снова он умирал. И умрет опять. Твое сердце на миг остановилось, а потом забилось с бешеной силой, стало огромным, застряло в горле. Кажется, еще немного, и оно лопнет, разлетится на крошечные ошметки…

И как так произошло, что ты полюбила мертвеца? Да не одного, а сразу нескольких. Но он же человек. Твой муж человек. Ты не можешь объяснить происходящее.

«Непогребенный», – произносишь ты свои мысли вслух. Он говорит, что пытался. Пытался и пытался. Но всякий раз он неизменно возвращается. Всегда в одно и то же место. В эту комнату. Полный сил и мокрый от крови. И в конце концов он прекратил пытаться. Он не знал, что еще можно сделать. Он приходил в себя, выходил из комнаты и запирал за собой дверь. Жил как прежде. Женился. И это случалось снова. От разных рук, разные смерти. Иногда, говорит он, способы были похожи, но ощущения всегда разные. Жестче. Мягче. Медленней.

– Твои жены? – спрашиваешь ты.

– Мои жены превращались в моих вдов. Они уезжали из замка, когда видели мою смерть. Ни одна из них не решила остаться.

– И они… – ты обводишь рукой комнату, указываешь на груды тел, – это ты?

Он смотрит на тебя. Его глаза пусты.

– Да, – говорит он. – Каждый из них – это я. Другая любовь. А после и другая смерть.

Ты знаешь, что твой муж имеет в виду другое убийство. Ты не думала. Не знала, что искать. Жены. Отсутствие детей. Ты думала, что опасность прячется внутри. Руки твоего отца на горле твоей матери. Сжимают. Сжимают все крепче. Люди в комнате, что отводят взгляд. Тяжелый горностаевый воротник у ее шеи. Фиолетовые отметины от пальцев, такие яркие, так хорошо различимы на коже. Ты закрываешь глаза. Тебя переполняют чувства и одновременно ты не чувствуешь ничего. Ты не можешь даже плакать. Ты стоишь на месте, не двигаясь, и сморишь, смотришь, смотришь. Запоминаешь все до мельчайшей детали.

Его мать была ведьмой. И в нем самом есть что-то колдовское. А значит, его стоит сохранить.

– Ты помнишь тот миг, когда просыпаешься? – спрашиваешь ты.

Твой муж кивает. Ты хочешь удержать его на месте, но движения его стремительны, а в глазах плещется безумие. Его рука на твоей спине подталкивает тебя к противоположной стене комнаты, пока вы не доходите до совсем другой двери. Он здесь не для того, чтобы размышлять о разных смертях. Кровь на полу и кровь на темном подоле твоей ночной рубашки. Ты прижимаешь руку к животу. К мягкой припухлости. К месту, в которое малышка будет, дай бог, скоро пинаться. Туда, где он касался тебя. Ты жила внутри своего тела с этим мужчиной, а его снова и снова убивают. Столько крови. Столько костей, белых и желто-серых. Жира. Обнаженных мышц. Его тело выплескивается изнутри наружу. Ты не можешь смотреть на это снова… снова… снова… Ты сжимаешь его крепче. Прижимаешься к его животу и груди, стискиваешь руками спину. Ты вдавливаешь голову в его тело.

– Ты не обязана оставаться, – говорит он тебе. – Есть лошади. Кареты. Деньги. Я бы хотел избавить тебя от этого. Но не могу. А значит, ты можешь избавиться от этого сама. Ты можешь уйти.

Ты привычно оказалась на перепутье.

Но ты говоришь ему «нет».

Он смотрит на тебя. Его глаза такие грустные. Его руки лежат на массивной двери. Еще одна лестница. Вы покидаете мавзолей, в котором покоятся тела твоего мужа. Оставляете их боль, но забираете с собой свою. Поднимаетесь наверх. Башня, о которой он рассказывал, когда ты приехала сюда. Откуда можно увидеть твой дом. Вернее, то место, что было твоим домом.

Ночь холодная. Из ваших ртов вырываются облачка пара. Твоя голова прижата к его груди. Вы смотрите на звезды. На зеркало озера. На отражение замка в нем. Ваши пальцы переплетены. Его пульс быстро стучит, совсем как копыта лошадей.

Ты смотришь на него. Ты думаешь о своих шести братьях, их лица – живое воплощение войны. Думаешь о своем отце, вечно ищущем драки, старающемся прибрать к рукам все соседние земли. Одной рукой он дает, но в другой сжимает оружие. Тебе не нужно спрашивать мужа, кто будет на этот раз. Ты и сама это знаешь. Слова пульсируют у тебя в горле. Но ты не можешь найти в себе сил, чтобы произнести их. Ты смотришь на него. Его плечи расправлены. Глаза широко распахнуты. Он не удивляется, когда они появляются на горизонте, шесть всадников. Ты смотришь на лицо, которое так любишь. Его борода синяя.

Тебе не нужно спрашивать, что он сделал. Ты знаешь, что ничего. Твоему отцу не нужна причина. Мир хочет украсть даже те крошки, что тебе посчастливилось подобрать. Твоя любовь погибнет и переродится. Вот только воспоминание о боли останется. Прилипнет к нему навечно. И ты никогда не позволишь себе забыть, что эти люди сделали с твоим мужем.

Ты держишь его за руку. Ты буквально видишь, как конские копыта взрывают землю у озера. Неумолимое дыхание вечности все ближе к свече твоей жизни. Ты не умеешь обращаться с оружием. Ты закрываешь глаза. Чувствуешь, как под веками собираются слезы, словно гной в нарыве, горячие и отвратительные. Накатывают как тошнота. Ты любишь колдуна. А когда ты любишь колдуна, ты должна быть ко многому готова. Например, к тому, что кто-то придет за ним. И найдет его. И уничтожит. Ты сосредоточиваешься на обреченном лице своего мужа.

– Ты вернешься, – говоришь ты. – Ты обязательно вернешься.

Он говорит тебе, что да, но не сразу. Может быть, пройдут годы. Твоя рука – в его. Ты говоришь ему, что будешь ждать. Говоришь, что останешься. Тебе ненавистно покидать свой дом. Тебе тут хорошо. Ты заботишься об этом мужчине. О своем единственном друге.

Злость, смешанная с любовью, пронзает тебя копьем. Шаги на лестнице, нет способа предотвратить неминуемое. Кто-то всегда придет, всегда убьет его. Найдет причину. Все, что ты можешь делать, это слушать, ждать и любить.

Ты чувствуешь его жизнь. Его жизнь на твоих руках. Ее тепло. Нежное биение его крови.

Их руки оттаскивают тебя прочь.

Твое сердце продолжает биться.

Сильнее, чем раньше.

Мой отец женился на красавице. Моя мать сияла. Но сияющие вещи всегда привлекают алчных людей. Она умерла, когда я была очень маленькой. Я помню ее смерть во всех подробностях. Красный цвет крови на белоснежных простынях. Светло-серый цвет ее кожи. Она казалась слишком бледной, почти цвета пепла. Цвета потухших углей. Оттенка погасшего огня.

Что ж, все ведьмы сгорают.

Мой отец нашел мою мать плавающей в лесной речке, и как же она в тот миг была счастлива. Она была похожа на красивый цветок, на сияющую драгоценность. Он забрал ее к себе, в свой замок.

И она говорила с ним так, как никто не мог. Он любил ее за это, ценил ее прямолинейность. Она настаивала на том, чтобы кормить меня самой. Это было необычно. Богачи всегда хотят, чтобы их дети пробовали других людей на вкус сразу же после рождения. Но со мной было все не так. Я их единственный ребенок.

Моя мама спала, свернувшись калачиком, зарывшись в простыни. Похожая на жемчужину в раковине. На лесной орех в скорлупке. Я вижу ее отражение в тех вещах, на которые она была похожа. Моя пухленькая маленькая ручка и ее, длинная и изящная, нежно расчесывающая мягкую серую гриву осликов в конюшне. Помню забавный звук, который они издавали, эти упрямые, милые животные, которых мы так любили.

Ослы умеют сопротивляться, мягко, но настойчиво. Они созданы для работы. Но им это не нравится. И я их уважаю за принципы. Когда мне холодно или одиноко в замке, когда мне страшно, я часто оказываюсь в конюшнях и глажу их до тех пор, пока они разрешают. А это долго. Они мне доверяют. Я это заслужила. Росла доброй и нежной.

Я вытягиваюсь к небу. Луна высоко. Говорят, что я похожа на нее.

Это приводит меня в ужас.

Иногда горе делает людей сильнее. Иногда люди ломаются под его тяжестью. Мой отец, да пребудет он в мире, переломился, словно ветка, когда мама умерла. Он так и не стал прежним. Королевством управляют его советники. И они жадные люди. Мой отец тоже жадный человек, но не до денег. Он жаден до красивых вещей. Драгоценностей, произведений искусства. Местных девушек из близлежащих деревень и поселений. Он приводит их сюда, в наш замок, и платит им, когда они уходят. Иногда люди шепчутся, что он женится снова. Что он нашел новую невесту. И она так же, как моя мать, плавала в лесной реке…

Я прячу лицо, когда иду к нему. Размазываю по нему грязь, режу кожу, растрепываю волосы так сильно, как только можно. Оборачиваю вуаль вокруг своего рта и носа. Тыкаю пальцами в глаза, чтобы те налились кровью. Мои черты – это ее черты. Они – ее, понимаете? И он не должен об этом узнать. Никогда. Иначе он захочет мною обладать.

Он поклялся, что он, будь благословенно имя его, женится только тогда, когда найдет кого-то столь же прекрасного, как его покойная жена. Мне было тринадцать, когда я в первый раз заметила, что он смотрит на меня. Так, как мужчины смотрят на женщин. Моя служанка тоже это заметила и поспешно увела меня прочь. Мы вместе вышли из замка и пошли к конюшням, туда, где нет секретов. Она посадила меня на моего ослика. Отвела к реке в лесу. К месту, где он нашел ее. И рассказала мне обо всем.

О клятве моего отца.

Да улыбнется ему Господь, его сердце было разбито. Я понимаю. Половина его сердца разлетелась на миллионы крошечных осколков, да правит он еще тысячу лет, и теперь он ищет ее. Когда умерла моя мама, он завыл от горя. Он разорвал свои одежды, выдрал свою золотую бороду. Она отросла заново, но уже полностью белой. Он поклялся, что женится только в том случае, если найдет женщину с лицом моей матери.

«Он женится на вас, – сказала мне служанка. – Возьмет в свою постель. Запрет в своих покоях. Он будет глазеть на вас, как будто вы фрукт, предназначенный ему на съедение. Вы побледнеете. Зачахнете. Еда будет на вкус для вас что пепел. Вам будет одиноко. Вы будете растить его детей в своем чреве. И вы будете любить их, а он станет ревновать вас к ним. От его кулаков почернеют ваши глаза. И вы попробуете уйти, вернуться к той жизни, что у вас была. Но маленькие ручки ребенка удержат вас на месте. Эта связь прикует вас к ненавистному дому крепче самой толстой цепи. Вам нужно уходить, – сказала она мне. – Бежать. Как можно скорее.

Найдите место, где вы можете спрятаться, укройтесь там и никогда не возвращайтесь», – ее лицо было бледным, когда она обняла меня.

Я же хотела жить своей жизнью.

Прошло время. Я крала золото. Собирала его в маленькие мешочки. Прятала по всему замку. О некоторых тайниках забывала. Но сложно украсть время. Я люблю свое королевство, но у меня лицо моей покойной матери. Многие уже это замечают. Я не могу прятаться вечно. Вот только мне нужно уехать далеко-далеко. Так далеко, чтобы он меня не нашел. И даже еще дальше.

Она плыла вниз по реке, и он нашел ее. Откуда была моя мама? Каким было ее племя? Люди говорят, что ничего о ней не знают. Но я вижу, они что-то скрывают. А еще меня мучает предчувствие.

Я глажу мягкий бок ослика в конюшнях. И шепотом рассказываю ему свою историю, передаю свои чувства не через слова, а через прикосновения. Кожа к коже – так легче поведать правду. И так я получаю утешение. Мой отец, да не будет он нуждаться ни в чем ни дня, хочет забрать меня в свою постель. Подарить мне детей. Приковать к себе. Я же хочу, чтобы он умер. Тогда я бы правила королевством. Я люблю эти земли. Мне тяжело их покинуть.

Я просыпаюсь посреди ночи. Он в моей опочивальне. Я закрываю глаза. Он долго стоит у моей кровати. Я слышу его дыхание. Треск его свечи у моего изголовья. И он увидел мое лицо. Теперь он знает. Он знает! Мое сердце стучит где-то в горле, я в ужасе. Мне нужно покинуть это место как можно скорее. Мне нужно бросать все и уходить.

Утром, когда я просыпаюсь и пытаюсь выйти из комнаты, дверь не поддается. Моя служанка приносит мне воду и платье. Оно золотое, как рассвет. Ткань тяжелая и зажимает мне талию в тиски. Глубокое декольте. Она застегивает пуговицы на моих туфлях.

Я не могу в них нормально ходить. Только ступать мелкими шажками. Один шажок за другим. Мои ступни будто сложили пополам. Мое лицо чистое. Мои волосы намаслены и уложены в косы. Точно так же, как она носила свои. Мне нужно уходить. Река за окном серо поблескивает. Словно лента, пробегает сквозь деревню, через лес. Стремится к горам. Там все поросло травой, а дальше – голые камни. Там есть пещеры. Это место, где можно спрятаться.

Река берет свой исток в горах и стекает в океан. Я думаю о течении воды. Можно налить себе чашку. Другую. Но река все равно будет на своем месте. Ты можешь перекрыть ее русло, но таким образом просто поднимется уровень воды. Нет никакого способа остановить ее. Вода – это не жизнь. Во всяком случае, не моя жизнь. В тронном зале мой отец, да живет он долго и пошлет ему Господь много сыновей (но только не со мной, Боже, пожалуйста), берет меня за руку. Улыбается толпе.

Но я не она. У меня другое сердце. Я не люблю его.

Если бы во мне было больше меня… Мои волосы зачесаны назад, убраны от лица, которое кажется мне обнаженным. Он смотрит на меня и улыбается. А боги улыбаются ему. Его руки на моем лице. Я не могу вспомнить ни разу, когда он держал меня на руках ребенком. Это всегда делали слуги или мама. Он протягивает мне кубок, я пью. Он улыбается мне. У него не так много зубов, как у меня. И они широкие, как плитки мозаики.

Их любовь, говорит моя служанка, была на самом деле не любовью. Выглядело все иначе. Это скорее была ненависть. Огонь, что поглотил его целиком.

Ведьмы испокон веков горят на кострах, и иногда мужчины сгорают вместе с ними. Моя мать читала по картам. Знала свою судьбу. Наши руки на колоде. Мои маленькие, ее – побольше. Будущее не определено до тех пор, пока ты сама его не напишешь.

Я не выйду за него. Не стану королевой. Только не так. Я спускаюсь к конюшням. Отправляюсь с осликом на прогулку. Три солдата следуют за мной. Их взгляды не встречаются с моими. Все всё знают. В замке невозможно хранить секреты. Совершенно ясно, что вскоре должно случиться. И это неправильно.

Он наш король, да процветает он долгие годы. Да забудет он мое лицо. Да сгинет он! Мои глаза жжет, но я не плачу. Я не порадую их слезами. Я принцесса, и я поднимаю лицо к солнцу надо мной. Блики мерцают на быстрых водах реки. Маленькие серебряные рыбешки мелькают у поверхности. В мире столько секретов. Вот бы их все разгадать. Кровь короля течет во мне, но во мне немало и крови ведьмы. А значит, я не сдамся. Мои руки на толстой, мягкой, волосатой спине. Бархатные ноздри то сжимаются, то расслабляются. Кровь пульсирует под шкурой ослика. Он медленно жует сырую траву.

Если бы я могла поменяться телом с этим тупым животным… тогда желание моего отца было бы и вовсе невозможным. Я поднимаю свои глупые, тяжелые юбки и еду обратно в замок. Проезжаю по подъемному мосту, ворота раздвигаются передо мной, как ноги невесты в брачную ночь.

Я смотрю на него и говорю: «Я не приму тебя. Я не даю своего согласия». Я говорю это при всех. Придворных. Слугах и солдатах. Мой отец, да будет к нему судьба благословенна, встречает мой взгляд. Ему все равно. Я впиваюсь ногтями в свои ладони. Они короткие, но я способна поцарапать до крови. Если он продолжит издеваться надо мной, я буду рвать на себе волосы. Я исцарапаю свою кожу. Выбью себе зубы. Но я не буду выглядеть как она. Больше никогда.

Я не кричу. Я просто констатирую факты. Меня отводят в мою комнату. Они связывают мне руки и ноги. Я провожу так несколько часов. Но они не могут связать мой разум.

И я думаю. Размышляю, пока не засыпаю. Мягкая серая кожа, упрямо бьющееся сердце… Мои руки, ее руки… Река…

Тут скрыт секрет. Что-то, что я не могу расшифровать. И мой отец, да познает он мир и мудрость, закатывает истерики, так он теперь нуждается во мне. Приходит служанка, чтобы умыть мое лицо. На ее собственном лице застыло решительное выражение. Она моет меня, красит меня так, чтобы я понравилась ему. Он врывается. Развязывает мои руки, пытается надеть золотое кольцо на палец. Оно не пролезает через костяшку. Нацепить его можно, но тогда оно сдерет кожу. Лицо моей матери – мое. Мои руки – его. Во мне есть королевская сила. Я пристально смотрю на него и говорю, что я его не приму.

И он уходит.

Я провожу в кровати несколько дней. Слуги приходят умыть меня. Втолкнуть ложку в мой сжатый в злобе рот. Я не переставая говорю с ними. Пытаюсь объяснить им, что это грех – то, чего хочет мой отец. Это самый настоящий грех.

Король безгрешен, говорят они мне. Бог говорит с ним, заявляют они. Мне же нужно просто выполнить свой долг. Когда приходит третья ночь, они забирают мой плед. За ней наступает четвертая и пятая…

Плед заменили… на шкуру моего осла. Мягкая ослиная шерсть теперь пахнет смертью. Я слышала его под своим окном. Как он орал, когда с него сдирали кожу. Заживо. Мой ослик был живой, а они забрали его кожу. Он умер этой ночью, говорит мне служанка позже. Приглушенно. Она вытирает слезы гнева с моего холодного лица.

Я принцесса, рожденная от короля и ведьмы. Со мной не будут обращаться таким образом. Руки моей матери на спинке ослика, на картах… Его руки на ее… Течение реки и всполохи огня. «Развяжите меня, – приказываю им. – Я буду говорить с отцом, да не узнает он голода и жажды».

Меня тут же умастили благоуханными маслами, одели в богатые одежды, снова затянули в корсет. Платье на этот раз было светлое и красивое, совсем как луна. Практически свадебное. Шелк. Ему понравится. Я улыбаюсь ему. Хлопаю материнскими ресницами. Я послушна. Я говорю ему, что хочу узнать его получше. Хочу поужинать с ним. Потанцевать. Я стану слушать его рассказы о маме, чтобы научиться его ублажать. Он сжимает меня в объятиях и кружит по комнате. Его губы на моей щеке, старые и влажные. Они пахнут смертью. Омертвевшая шкура моего ослика аккуратно сложена. Лежит под матрасом и ждет своего часа. Напоминание о том, что мой отец сделал с нами.

Мое платье как луна. У меня же есть еще целый месяц. Целый лунный цикл. А потом будет свадьба. Он улыбается мне и думает, что обворожителен. У него рябое лицо. Слуги открывают покои моей матери. Ее окно смотрит на излучину реки. На лес и горы. Солдат за мной держит руку на мече все время. Я нахожу ее карты. Поющую чашу[12]. Зеркало. Забираю их себе. Смотрю и смотрю. Мои маленькие руки, а ее – большие. Его пальцы, наталкивающие золотое кольцо на мой палец. Оно не лезет. Мне больно. Все неправильно.

«У тебя есть дочь? – спрашиваю я солдата, и он в ответ склоняет голову. – И ты бы на ней женился?»

Он не двигается. Этот вопрос – ловушка. Все, что я делаю, все, что говорю. Ловушка для мужчин. Я – ловушка для мужчин. Я тру лицо руками. Мое отец, да улыбнется ему солнце, думает, что он поступает по-доброму. Он мог бы меня заставить в конце концов. Но это не доброта. Даже не отсрочка перед приговором.

Мое лицо, лицо моей матери, слишком красиво. Я всматриваюсь в него в зеркале, и оно кажется мне суровым и будто бы нарисованным. Поющая чаща с речной водой внутри. Карты, разложенные на столе. Каждый раз я узнаю новое будущее. «Шут»… «Король»… «Валет»… «Рот»… «Петух»…

«Король»… «Рот»… «Шут»…

«Король»…

«Рот»…

«Король»… «Шут»… «Рот»…

Я вожу пестом по ободку. До тех пор, пока чаша пронзительно не запоет. Края чаши украшены узором из листьев и морских волн. Рыбок и цветов… Они содрали шкуру с моего ослика заживо. И теперь он мертв. Это королевство – мой дом. Мой отец, да будет его правление долгим и справедливым, забирает его у меня, кусочек за кусочком. До тех пор, пока я не останусь обнаженной, пока не стану молить его о пощаде, пока окончательно не превращусь в вещь, целиком зависимую от его желаний и его любви. Но я такой не стану. Не позволю себе стать такой.

Я укладываю косы на макушке, как будто это корона. Когда он женится на мне, я буду королевой. Но не той королевой, у какой есть право голоса. Голос чаши становится выше. Я смотрю вниз, на воду. И гадаю. Есть места, где прячутся женщины. Вдали. Далеко. Одно из таких мест – смерть.

Я прошу короля, да познает он вечную жизнь, показать мне место, где он встретил мою маму. Я хочу, говорю я, лучше понять ту любовь, которую он испытывал к ней. Я беру его за руку. Это первое мое прикосновение к нему по доброй воле. Он смотрит на меня. Его глаза почти что добрые. Они сияют надеждой. Мы едем на вычищенных лошадях, держим головы высоко и горделиво. Я думаю о выносливой маленькой спинке моего ослика. О его уверенной походке, ворчливом нраве, о том, как коротко он кивал мохнатой головой. О его грубой серой холке.

Я люблю лес. Вдыхаю воздух. Желаю, чтобы его здесь не было. Желаю, чтобы я вновь стала ребенком. Хочу свернуться в маминой утробе, спрятаться в ней, как орех в скорлупке. Мечтаю вообще не рождаться на свет. Я желаю, чтобы она никогда не встречала этого человека.

Я проглатываю такие мысли. Они несбыточны. Я принцесса, рожденная править. И я буду нести свое бремя с тихим достоинством. Его конь приближается. Он золотой, какой когда-то была его борода. Он улыбается, и я вижу его зубы, частоколом торчащие из десен, длинные и желтые. Я позволяю ему помочь мне слезть с коня. Его рука на моей талии, на моей спине. Я не противлюсь его жадным рукам.

Солдаты молча наблюдают за нами. Я иду к реке. Листья целуют ее серебряную гладь.

– Она спустилась к тебе по реке? – спрашиваю я. – Как она выглядела?

Его жадный рот буквально выплевывает слова, так торопится он поведать мне в деталях обо всем. Он словно видит вдали блеск сокровища, которым когда-то владел.

– Я буду выглядеть так же, – говорю я. – Для тебя. Мы можем начать заново.

Я опускаю взгляд. Передо мной мягкая трава. Есть вещи, которым нельзя противиться.

Ведьма может сгореть. Но иногда она должна утонуть. Он смотрит на меня. Рассветные лучи на его лице нестерпимо яркие. Как будто жизнь вливается в хладный труп, которым он был по сей день. Ему нравится побеждать, думаю я. Это качество, которое унаследовала я, его дочь. Но только один из нас сейчас король.

Я ступаю в прохладные, мягкие воды реки. Чувствую грязь меж своих пальцев. Вижу светло-коричневые и серебристые маленькие тельца рыб, мелькающих, будто язычки пламени свечи. Я опускаюсь на воду. Расслабляю плечи, тело. Чувствую, как начинаю плыть. Подниматься. Он глядит на меня. Я улыбаюсь ему. Я спрашиваю его, кто он и присоединится ли ко мне. Сквозь черты старика на миг проступает лицо молодого мужчины. Отец кивает. Его ботинки шлепают по прибрежной грязи. Солдаты, стоящие на берегу, помогли ему снять плащ. Они держат его корону и мантию, его перчатки и меч. Он ложится подле меня. И я смотрю на него.

И наношу удар.

Когда я возвращаюсь в замок, вода капает на мраморный пол. Слуги торопятся ее подтереть. Я встречаюсь с его советниками и рассказываю о том, что случилось. Солдаты, сторожившие нас на берегу, склоняют головы. Его подданные соглашаются со мной. Мой стареющий отец превратился в рыбу и уплыл.

«Мы все знаем о том, что лес наш – волшебный», – говорю я знати. Они склоняют головы. Мы все склоняем головы. «Он конечно же, – говорю я, – хотел, чтобы я правила вместо него. До тех пор, пока он не вернется, да уберегут его боги».

«Да уберегут его боги», – вторят они мне.

Корона на моей голове. Мои неокольцованные пальцы теперь держат все нити будущего. Мой ум кипит, поет от счастья и нетерпения, столько всего мне предстоит сделать. Я представляю, какие распоряжения стану отдавать, какие законы приму, как все изменю. Горы, словно верные друзья, обступают замок, закрывают его от всех невзгод. Я расплетаю тугие косы. Распускаю волосы. Тру зудящую кожу. И принимаюсь за дела. Налоги. Торговля. Мир. Приказываю сделать мне мантию из ослиной шкуры. Надеваю ее, когда заседаю в тронном зале. У меня женское лицо, но я с легкостью делаю мужскую работу. Сердце у меня по-прежнему ведьмовское. Ведьма может сгореть. Может рассыпаться в пепел. А может утопить короля.

Лицо моей матери и мое. Ее рука на моей.

Мы вместе. Старые кости в воде лежат на каменистом дне, зарывшись в ил.

Обе эти смерти вспоминаются в разных цветах. Красном, коричневом и черном.

Золотом, сером, голубом и зеленом…

И черном.

Река глубокая. Несет меня к океану. Подальше от всего, что я раньше знала.

Я родилась в замке. Никогда не уезжала от него далеко. Это меня беспокоит. Я не знаю, кем был мой отец, но это ложь. Он поймал мою мать, когда ей было пятнадцать, и это была первая ее неделя в замке. Мои волосы прямые и темные. Моя кожа вся в веснушках от солнца, руки потрескались и огрубели от работы. С ранних лет я была рядом с принцессой. Моя мать вынянчила нас обеих. Королева не занимается подобными скучными делами.

Мы были детьми, выросшими в стенах замка, рядом друг с другом. Когда принцесса боялась темноты, я спала у изножья ее кровати, как верный пес. Меня пороли и за мои грехи, и за ее. Мою маленькую руку плотно держали у раскаленной жаровни. Я до сих пор слышу шипение опаляемой плоти. А ее тогда заставили смотреть. И я видела ее глаза, недвижные, на дне их плескалась вина. Прежде чем заснуть, она спросила, что я чувствовала. Она тогда держала мою руку или рассматривала мою спину. Водила по ней пальцами. Соскребала корочки засохшей крови.

Когда нас отлучили от груди, моя мать работала на кухне. Резала, чистила, начиняла, варила, жарила. Я видела ее все реже и реже. Хотя хотела все чаще и чаще. Ее язык был острый, глаза грустные, но иногда она брала меня на руки и говорила, что это не моя вина. То, чем я была. Она велела мне быть осторожной с мужчинами. Никогда не оставаться с ними наедине. «Никогда не наклоняйся, чтобы завязать шнурок или поднять что-то. Садись на корточки. Притворись тенью или вещью».

Я кивала, но не понимала, что она имеет в виду. Мне это лишь предстояло узнать.

Принцесса и я, мы вместе. Веселое приключение. Она встретит своего мужа. Я – свою работу. Она что-то бормочет тихо своему коню. Он отвечает. Они понимают друг друга. Я вижу, как распрямляются ее плечи. Волосы у нее дивного золотого цвета. Этот ее принц… я надеюсь, что он добрый человек. Я надеюсь, что он будет достоин этой славной девочки.

Мы обе в дорожных плащах и под ними в одинаковых простых платьях. Две девочки. Одна яркая, золотая, другая блеклая, скучная. Но это до поры до времени. Я не знаю, что меня ждет. Буду ли я после свадьбы по-прежнему ее служанкой или меня отправят на кухню. Другим слугам совершенно точно не понравится мой голос, мой «надменный» тон. Иногда я его тоже ненавижу. Это все равно что клеймо. Я знаю, что должна покорно нести свой жребий. Многим выпал гораздо более ужасный. Принцесса жалуется на письмо от матери, что лежит у нее в кармане. Письмо, полное правил и нудных наставлений.

– Я не могу им следовать, Рилла, – говорит она мне.

В ответ я издаю неопределенный звук – мне все равно.

Она закатывает глаза:

– Не будь всегда такой услужливой. Мы же одни.

– Я ведь служанка, Ваше Высочество.

– Да, – говорит она. – Да, полагаю, это так.

Ее голос резок. У нее слишком низкий голос для такой маленькой женщины. В нем слышится хрипотца. Но он одновременно и имеет вес. Когда она говорит, люди слушают. А когда она поет… Что ж, это что-то совершенно особенное.

Путешествовать между королевствами не так уж и плохо. Солнце играет на наших волосах. Шумит река. Кричат птицы – защищают свои маленькие лесные наделы. «Мое!

Мое!» – громко заявляют они. Я хотела бы знать, каково это, говорить о чем-то с такой убежденностью. Я хотела бы, чтобы у меня тоже было что-то мое.

Она поворачивается, хочет улыбнуться. Я кривлю губы в ответ. Ее рот красно-розовый. Как маленькое яблоко на закате. Губы мягкие. Я знаю, что они мягкие. Я наносила краску на эти губы. Ее глаза маленькие, но широко расставленные и как будто всегда удивленные. Она их подводит углем. Ее брови темнее волос. Ресницы длинные. Я могла бы нарисовать ее портрет по одним только воспоминаниям, очертить ее фигуру в воздухе двумя руками. Я дотрагивалась до нее ежедневно, ежечасно. До ее тонкой талии, укрытой бархатом, сатином и кружевом. До гордо развернутых плеч, обернутых в мех горностая. До ее волос, таких золотых, что корона тускнеет на их фоне.

Когда мы были маленькие, мы играли в деревенских девчонок. Представляли, что мы сестры. Наш отец был мясником, потому что моя принцесса любит мясо. Она бы ни на что его не променяла. Наша мать была швеей, потому что она любит хорошую одежду. И мы бегали и играли. Она не могла позволить себе запачкать платье, так что снимала его. И я тоже, потому что она просила об этом. Мне нравилось составлять ей компанию. У нее задорная улыбка, обнажающая только верхний ряд зубов. Между двумя передними зубами есть небольшой зазор. Некоторые женщины в замке вставляют между зубами небольшие палочки, чтобы они разошлись и были похожи на зубы принцессы. Люди могут быть так глупы.

Я тоже могу быть глупой. Я проглатываю свои чувства. Мы не друзья. И никогда не были сестрами. Когда они нас застукали, то буквально располосовали мне спину. Теперь ее украшают шрамы. Извилистые реки на моей коже. Штрихи поверх штрихов. Они старые. Но боль не забывается. Она учит.

Правда, я не думаю, что выучила те уроки так, как они хотели. Просто я научилась прятаться. И ненавидеть. Делать свою работу, не лезть на рожон. Медленно кипеть от злости под маской покорного равнодушия. Каждое мое маленькое приключение неизменно заканчивается болью. Иголками под ногтями. Кулаками по лицу. Нет конца боли, что можно причинить бессильным. Я пыталась приложить максимум усилий, чтобы избежать ее. Но не сработало.

Уроки выучены. Когда она говорит со мной, я отвечаю «Ваше Высочество», «принцесса» или «моя принцесса». Никогда не называю ее по имени. Неконтролируемая часть меня растет с каждым днем, когда я позволяю себе маленькую вольность, глоток свободы. Мне нужно удержать ее в границах, чтобы быть в безопасности.

Мы едем через деревни, вдоль реки. С нами нет солдат. Я ее единственный защитник. А она – мой. Есть умения, которые ей нужно держать в секрете. Ее конь – Фалад – что-то шепчет ей. А она ласково расчесывает его гриву. Он говорит только с ней. Только те, в ком течет благородная кровь, понимают его. Я могу понять общий смысл, различить определенные слова. А моя принцесса знает множество языков. Немецкий. Хинди. Французский и английский. Ее научили как думать и как говорить.

Мы разбиваем лагерь. Я разжигаю костер, поджариваю маленькую птицу на ветке. Она указывает на нее. Произносит мое имя – Рилла. Она говорит так, будто это ничего не значит. Будто мы друзья. Я не думаю, что у меня есть друзья. Я застряла между одним миром и другим. Я не знаю, кто я. Но я улыбаюсь ей в ответ. Когда мы наедине, то я прямо встречаю ее взгляд.

Во мне две линии крови.

И они воюют.

– Я бы хотела, чтобы ты села рядом со мной, – говорит она мне. – Нет, не здесь. Придвинься ближе.

– Моя принцесса.

Я не думаю, что она знает, что делает.

И это неправильно.

– С тех пор, как мы были маленькими, ты была мне как сестра. – Она смотрит на меня. – Но ты мне не родня.

Она разворачивает письмо от своей матери. Я читаю его. В нем ничего особенного. Будь осторожна, дочь моя. Свет очей моих. Все в этом роде. Я думаю, что мне бы тоже хотелось ощутить на себе чью-то заботу. Иметь мать. Моя давно ушла. Нашла мужчину, что взял ее замуж, и навеки позабыла о прошлом. Я не думаю, что он догадывается о моем существовании. Этот ее муж. И даже если бы она могла, то не стала бы писать мне.

– Твоя мать очень тебя любит, – говорю я.

Она кивает:

– Недостаточно, чтобы оставить при себе, как видно.

Я смотрю на ее лицо в свете костра. Она ослепительна. Совершенно особенная. Я складываю свои плоские, потрескавшиеся от работы руки на подоле домотканой юбки. Закрываю глаза. Она сияет слишком ярко, чтобы смотреть на нее. Мягкие завитки ее волос струятся по спине, как медовая вода. Такие золотые, что кажется, вот-вот подлетит дракон, схватит ее и унесет в свою пещеру. Она смотрит на меня так, словно я достойна ее внимания. Как будто у меня есть ценность. Ну или хотя бы была ценность.

Делай то, что тебе говорят. Говори только тогда, когда с тобой заговорят. Мои пальцы скручивают нитки в веревку. Плотную, тугую. Я знаю свое место… Я знаю свое место… Наши ступни рядом. Мои чулки штопаны-перештопаны. Ее шелковые, голубые. Я гадаю, каково это, ощущать на своей коже прикосновение шелка. На моей грубой коже… Сглатываю. Ее юбка легко трется о мою. Мягчайший из барьеров.

– Я беспокоюсь, – говорит она мне. – Беспокоюсь, что мне придется делать. С ним.

Моя мать в письме не описывает деталей. Но я кое-что слышала…

Я киваю. Я знаю, чего ждать от мужчин. Моя мать научила меня этому. Сначала их глаза. Потом их руки и рты. Меня еще ни разу не ловили. Я быстрая и чересчур скучная. Голову пониже, волосы пригладить, на лицо выражение поглупее. Но главное, не попадаться им на глаза. Это дерзость. А мужчины наказывают дерзость. Называют это любовью. Во всяком случае тогда, когда благородные делают это друг с другом. Я не думаю, что есть слово, в точности описывающее мужские руки, лежащие на бедрах, их взгляды, блуждающие по женскому телу. Жадные взгляды. Они прижимают женщин к себе и трутся, трутся о них… Мы не обмениваемся такими историями по ночам. Это не то же самое, что обычные сплетни. Такое может разрушить твою жизнь. Такое пристает к тебе, как мясо к костям. Чернила вместо пепла. Эти истории оставляют пятна на тебе. Как только об этом узнают люди, пути назад нет.

– Я никогда не целовала мужчину, – говорит моя принцесса и склоняет свою головку к моей.

Я думаю о мальчишках-конюхах, лапающих меня, языках лакеев, пытающихся пробиться сквозь мои зубы. Я думаю о «Хорошая девочка…». Думаю о «Как ты выросла».

Она сейчас такая же, как я… ну, отчасти. Она высокородна, и это хоть немного защитит ее. Но в итоге мы лишь тела в темноте. Мясо для мяса.

– Это не то чтобы ужасно, – говорю я ей. – Я не знаю толком о той, другой вещи. Но поцелуи не так уж плохи.

Толстые языки и желтеющие зубы… Моя бедная принцесса.

– Ты целовала многих? – спрашивает она меня.

Я с минуты размышляю.

– Я никогда не целовала человека сама, – отвечаю наконец. – Всегда целовали меня. Это не был мой выбор, никогда. Я не решалась.

Конец фразы я выпаливаю без раздумий.

Она сидит так близко ко мне. Дважды в день солнце почти касается земли. Моя кожа ожила. Мое тело стало невероятно чувствительным. Ее рука на моем лице. Ее голубые глаза смотрят в мои, карие.

– Ты такая мягкая, – нежно говорит она мне. – Я надеюсь, что мой принц тоже мягок.

Теперь наши руки переплетены. Пальцы переплелись. Ее лицо у моего. Эта близость беспокоит меня. Выводит меня из равновесия. А потом мы целуемся. Совершаем один поступок и сразу несколько грехов. Я никогда не испытывала столько сильных ощущений сразу. Как будто во мне плотину прорвало. Я узнаю о ней больше. Звук, который она издает. Реакции ее тела, дрожь, трепет, что могут вызвать мои руки. Люди умирают ради этого. Теперь я понимаю почему. Ее руки спускаются все ниже и ниже…

Во дворцах всегда есть некая интрига. Мужчины со служанками, леди с компаньонками, рыцари с рыцарями. Об этом не говорят, о тех вещах, что люди делают друг с другом. Ну или говорят, но по секрету. Если произнесешь вслух – волшебство разрушится. Громкое имя и титул спасают от греха. А за неправильную любовь могут страшно наказать. Они изуродуют тебя, или сожгут, или прогонят прочь. Заставят танцевать перед собой на раскаленных углях. Протащат голым по городским улицам. Засунут в бочку, полную битого стекла. Привяжут к лошадям, и те, когда побегут в разные стороны, разорвут тебя на части. Но кто я такая, чтобы ослушаться свою принцессу?

Она мне улыбается. Мы сворачиваемся, тесно прижавшись друг к другу, у теплого брюха ее коня. Чувствуем, как оно мерно поднимается и опадает, пока не засыпаем. Когда я просыпаюсь, моя рука на ее животе. Я обнимаю ее, как устрица жемчужину, до тех пор, пока она не просыпается. Ее маленькие глаза ярко сверкают, и все это только для меня. Мое лицо первое, что она видит после пробуждения. Любовь накатывает на меня удушливыми волнами. Вот она уже плещется у шеи. А вот накрывает с головой. Я закрываю глаза. Я знаю, что она меня утопит. Вижу, как мои ноги заковывают в раскаленные кандалы. Вижу бочку, хищно сияющую внутри тысячей острых граней. Я даже не думаю о том, что могу осмелиться желать этого. Не думаю вовсе. Мне не приснилось. А если и приснилось, то это были правильно оформленные сны. Я не озвучивала своего желания. Я не знала.

Моя маленькая принцесса. Я расчесываю ей волосы, убираю их с лица. Мы вместе моемся, плескаясь в ручье, как дети, до того, как они познают стыд. Мои плечи, спина, вся я мокрая с ног до головы. Она мне улыбается. Я снова пробую на вкус ее губы. Ее руки на моей талии, и я потеряла себя. Я забыла свое место.

Мы проводим три благословенные ночи вместе. И потом она просит меня занять ее место. Стать женой принца. Отнести соглашение, приколотое к ее мантии. Держать золотой кубок. Чувствовать его руки на своем теле по ночам.

– Я люблю тебя. – Ее глаза наполняются слезами. – Я не могу быть с кем-то другим. Я этого не выдержу.

И как отказать? Я обнимаю ее и говорю, что согласна. Я служанка, она моя госпожа. Из-за этого – и не только из-за этого – я должна повиноваться.

Гусыня в правильном свете может сказаться лебедем. Я держу голову выше, чем когда-либо. Меняю свой голос, чтобы походил на ее благородный тембр. Но я уверена, что они раскусят меня. Ведь я та, кто я есть, я все делаю не так, ем, танцую, праздную. Я знаю. Знаю. Уже чувствую вкус крови. Ощущаю запах горелой плоти. Она говорит мне, что нам придется убить ее говорящего коня.

– Благородные его понимают. А ты не можешь. – Она смотрит на меня.

Ее глаза полны отчаяния. Самого настоящего отчаяния. Ее пальцы гладят его гриву. Она зовет его «любимый» и нежно прощается.

Я знаю особые слова, после которых все случится быстро. Голос благородных как волшебное заклинание. Ты приказываешь, они слушаются. И незамедлительно. Их тренировали, и, конечно, они боятся кнута.

Его безмолвная голова прибита к стене около конюшен. Вот что бывает за непослушание. Я смотрю на него. Он любил ее. Был послушен. И теперь его мертвая грива свисает со стены. Его мертвые зубы выглядывают из-за снежно-белых, некогда мягких губ. Я закрываю глаза. Столько грехов я готова совершить, чтобы сделать ее счастливой. Чем только я ни готова рискнуть. Но мы вместе так счастливы, так чисты, мы такие настоящие. Со мной никогда ничего подобного не было. Ни разу за всю мою жизнь.

Служанке несложно стать принцессой. Она же превращается в мою прислугу. Это приятно. Ее руки на моей шее, пока я укладываю собственные волосы, наношу краску, прикалываю драгоценности на одежду. Распрямляю спину. Мы обе стоим идеально прямо. Ее уверенность. Это нечто особенное. То, как она ходит без защиты короны. Ее руки и глаза.

Я отправляю ее на птичий двор, чтобы уберечь от зла. Она не будет проводить время со взрослыми людьми, только с детьми. У нее будет отдельный маленький домик. Вдалеке от меня. Но я постараюсь ее навещать. Золотые волосы и кожа, мягкая, как шелк. Вещи, стоящие того, чтобы их забрать. Я знаю, что ей будет лучше вдали от людей, которые привыкли иметь вещи. И я делаю этот выбор за нас обеих.

Однако это то, что вызывает неприязнь. Ей приходится тяжелее. Я не могу делать ее работу. Ей нужно научиться, а на это нужны время и силы. Ее руки начинают трескаться. Она уже не радуется всему так, как раньше. Она думала, что служение – это своего рода игра. Я тоже так думаю, это трюк, который она может освоить. Вот только мой подарок ей превращается в обузу. И день за днем его тяжесть растет. Я не могу быть все время рядом, чтобы облегчить боль ее ноющих плеч, растереть ей уставшие ноги, поцеловать ее покрывающееся веснушками лицо.

Я пытаюсь, но я тоже работаю. Я играю свою роль.

Мне тоже приходится трудно, но иначе. Я тружусь по ночам. Он нежен, черты его лица тонки и изящны. По своему он добр. Но я не хочу его. Не хочу и подчиняюсь. Улыбаюсь. Говорю, что люблю. Закрываю глаза. Прячу свои шрамы, отворачиваюсь, когда к глазам подступают горькие слезы. Я думаю, что он считает, что моя неприязнь к постельным забавам – следствие благородного воспитания. Я слишком чиста и хороша, чтобы заниматься любовью с мужчиной и наслаждаться этим. Настоящая принцесса. Если бы он только мог вложить в мое чрево наследника, это сразу обеспечило бы мою безопасность. Хотя бы на некоторое время. Я знаю, рано или поздно меня раскроют.

Гусь может изо всех сил стараться быть лебедем. Скрыть кричаще красный клюв и даже изменить скрипучий голос. Но лебедь гусем притвориться не сможет никогда. Одного желания недостаточно. Лебедям хочется чистого белья и золота. Легкой, красивой жизни. И когда я навещаю ее, глажу ее лицо, я вижу, как ее взгляд останавливается на моих драгоценностях. Она не думает о том, как они тяжелы, их блеск завораживает ее. Она знает, что они должны принадлежать ей. Она хочет их обратно.

Я думаю, что она действительно меня любила. В начале. Пока не возложила на свои плечи бремя служения мне. Лежа в теплой, мягкой постели, ей было легко мечтать о наших объятиях. Я теперь почти каждую ночь напоминаю себе об этом. А потом я сворачиваюсь под одеялом и представляю, как вокруг меня смыкаются мрачные стены темницы. И чувствую резкий привкус смерти на губах.

Гусь может любить лебедя. Обнимать его крыльями, сплетать свою толстую шею с его – длинной и изящной. Сидеть с ним бок о бок на речном камне, скользком от спутанных водорослей. Наша история, как те самые водоросли, сплеталась медленно, несколько месяцев. Постепенно она перестала улыбаться при встрече. Теперь, когда она называла меня «Ваше Высочество», в голосе ее не сквозило веселье. И наконец она нашла выход. Все получилось даже легче, чем можно было себе вообразить. Я же ничего не подозревала. Меня убаюкали ловкие руки служанок, которые расчесывали мои волосы и умащали мое тело благоуханными маслами. Единственное, о чем я мечтала тогда, чтобы нашелся кто-то, кому вместо меня пришлось бы отдавать приказы, кто сказал бы мне, что надо делать. Кто хоть немного облегчил бы мою судьбу.

Она же вскоре претворила свой план в жизнь: сидя в своем маленьком домике, рассказала свою историю печке, и слова ее легко вылетели в печную трубу. Она не могла говорить с принцем напрямую, так как была слишком «скромна», и принцу, стоящему под ее окнами, приходилось изо всех сил прислушиваться. Он завернулся в бархатный плащ и прижался к холодной стене всем телом, пока ее красивые губы рассказывали ему страшную историю. Она горько сетовала на мою жестокость: мол, это я обрекла ее на жизнь простой служанки, и теперь всю оставшуюся жизнь ей придется гнуть свою изящную спину. Она не лгала принцу в лицо. Нет, это он сам подслушал ее горестные стенания. Вот какое одолжение она мне сделала. Что ж, она до конца была предана мне, хоть и в извращенной форме. Во всяком случае, не она накинет петлю мне на шею. Не она взмахнет топором.

Она рассказывает печке историю о том, как я жестоко обманула ее, и все ради замка и драгоценностей. Их блеск ослепил меня, и я забыла свое место. А потом, заняв ее место рядом с принцем, грозила уничтожить ее, стереть в порошок, и ей ничего не оставалось, как держать язык за зубами. Ее горестные слова сплетаются друг с другом, как речные водоросли, и тянутся к замку, оплетают его стены. Ухаживая за ненавистными гусями, в бессильной злобе сидя по вечерам на берегу озера, она выстроила стену из лжи, такую высокую, что мне было уже не спастись. И главное, сама поверила в то, что все это правда. Она расчесывает волосы. Рассказывает свои истории стенам. Она спасает себя.

А ведь это я должна была играть роль спасительницы. Я должна была уберечь свою обожаемую принцессу от ужаснейшей судьбы. И я все еще ее люблю.

Однажды вечером меня зовут в тронный зал. Она тоже там, наряжена так, как ни одна служанка не может и мечтать. Я знаю, о чем принц будет говорить со мной еще до того, как переступаю порог. Способность угадывать мысли господ, которой рано или поздно овладевают все слуги. Без нее нам не выжить в этом мире. Я вижу свою маленькую ручку, вытянутую над раскаленными углями жаровни. Ее голубые глаза. Я страдала за нее с тех самых пор, как была еще совсем малюткой. С чего бы судьбе сжалиться надо мной сейчас?

Я долго смотрю на нее.

Моя принцесса. Она не встречается со мной взглядом. Не смотрит на меня в ответ. Я думаю о ее нежных пальцах на гриве ее коня. О его полных отчаяния, а потом безжизненных глазах.

Принц выглядит шокированным, на лице его застыла легкая гримаса презрения. Я с ненавистью смотрю на него. Мое тело такое же, как другие тела. Я не более грязная и не более чистая, чем все остальные. Я держусь за живот, гадая, могу ли я просить о снисхождении.

Он предлагает мне самой выбрать наказание, мой принц.

Но из его глаз на меня глядит сама смерть – холодная и равнодушная.

Я чувствую, как речные волны гладят меня по спине. Вижу ее холодные, голубые глаза. Слышу его тяжелый, королевский голос.

«Что делают с теми слугами, которые осмеливаются занять место своего хозяина?» – его гулкий голос доносится до меня через зал. Он отдает приказ. И тогда я распрямляю плечи, разгибаю спину. Я знаю так же точно, как собственное имя, что он сейчас говорит обо мне. Я думаю о железных туфельках, раскаленных до цвета закатного солнца, плавящих кожу моих ног, сжигающих мясо, обнажающих кости… О бочке, полной стекла, сияющего не хуже драгоценных камней. Думаю о всех тех способах, которыми можно причинить боль человеку. Я смотрю на него так, будто я и вправду королева.

И когда я отвечаю своим собственным голосом: «Ну что вы, сир. Они должны быть наказаны».

Он предлагает мне ответить, как именно. И мой сильный, полный достоинства голос разносится по залу. Она тонко ахает, когда я произношу эти слова. Что ж, я все еще могу заставить ее ахать. Я все про нее знаю. И я вижу в глазах придворных, что они тоже все знают.

В первую ночь, когда я приехала в замок, я расчесала волосы и нашла несколько золотых прядей, запутавшихся в моих темных. Сплетенных с ними так плотно, как это только возможно. Мои грубые руки пытались удержать ее. И не справились. Я проглатываю свои надежды. Мои крылья продырявлены дробью, вырваны с мясом. Я ползаю по земле, я никогда больше не поднимусь в небеса.

Я провожу какое-то время в королевской темнице. Повторяю те уроки, которые давно уже выучила на зубок. И вот оно.

Они нагружают меня железом и золотом. Зашивают его в мою сорочку. Мои волосы расчесаны до блеска. Принц таращится на меня. На мое грубое тело служанки, замаравшее его. Она входит в комнату, держа его за руку. Ее глаза опущены. Она не смотрит на меня.

«Протяни руку, – думаю я. – Дотронься до моих волос. Пожалуйста, дай мне хотя бы это!..»

Я больше не служанка. Но я и не принцесса. Я человек, который скоро умрет. Умрет за любовь. Я смотрю на нее. Я знала, какая она. Осознавала риски. И все равно решилась. «Своими же устами, – провозглашает царедворец, – вынесла ты приговор себе, выбрала свою судьбу».

И разве это не то, чего хочет каждая женщина?

Он повторяет мои слова.

Но обо мне остались записи в дворцовых летописях. Меня будут помнить. Это уже что-то. Жить на бумаге. Бесплотным духом бродить между слов.

«В таком случае их отводят к реке, – зачитывает царедворец. – В королевской одежде, расшитой драгоценными камнями. Они заходят в нее и остаются там до тех пор, пока жизнь не покидает их. Тела же их после этого следует в реке и оставить – на корм рыбам».

Кожей я чувствую взгляд ее голубых глаз. Вспоминаю, как ее пальцы когда-то блуждали по моим шрамам.

Мои волосы распущены. Хлещут по лицу. Мои тяжелые одежды тянут плечи вниз. Железо и золото.

Я теперь вешу как две девушки, чьи тела переплетены в страстных объятиях.

И она здесь, рядом, ее золотые волосы и нежная кожа ничуть не изменились за эти месяцы. Я чувствую ее жадный взгляд, застывший на моем холодном теле. Ледяной ветер проникает под мое батистовое платье, пронизывает меня насквозь.

Я высоко держу голову.

Я человек, и у меня есть ценность.

Я познала любовь. И я вся горю этой любовью, и она ослепляет ее. Принцесса встречает мой взгляд. Я вижу, как сплетенная ею паутина лжи медленно распутывается.

Мягкое «ох» – и ее рот плотно закрывается. Я захожу в воду. Один шаг, другой… Течение подхватывает меня и тянет вниз… вниз… вниз…

Река глубокая. Ее воды нежно несут меня к соленому океану. Подальше от зла, которое было раньше моей жизнью.

Вместе темном и холодном девушка срывает покров с волшебной доски[13].

Берет ее в руки. Сделана она в форме сердца. В центре – монокль. Маленький диск из стекла. Она прижимает палец к отпечатку на нем. У девушки длинные волосы. Безжизненно лежат на спине, словно у мертвеца. Платье у нее белое. Впрочем, ее платья всегда белые. А ночь – темна. Ее глаза налиты кровью, сеточка сосудов, будто прожилки, рассекающие белоснежный мрамор. Она так устала, так давно и так сильно. Скрежет камня под ногами. В воздухе разносятся чуть слышные звуки, которые испокон веков сопутствуют повседневной жизни людей. Ночью в этом странном месте многое происходит. Всегда. Стены подступают все ближе. Грубые стены кривой башни, что высится над ее головой.

Чтобы создать такую доску, нужно быть настоящим мастером. Дело это непростое. И вот эта доска – она не ее. Получила ее от матери. Или ей кажется, что это было так. Доска лежала в коробке. В широкой и изящно сработанной. Внутри, завернутый в меха, лежал кожаный футляр. А в нем уже, под шелком и кружевами, сама доска. Она оставила и коробку и футляр, и меха и шелка, когда уходила. Мужчинам нравилась ее мать, но это естественно. Все случилось именно так, как и должно было быть, не лучше, но и не хуже. Люди все знали. Знали, что она такое, но не кто. Во всяком случае, до конца ее суть не удалось разгадать никому.

Она росла в замке. Ее воспитывали как леди, вот только ею она на самом деле никогда не была. Также как никогда она не была ребенком, даже в самом раннем детстве.

Бархатные простыни, драгоценности, духи с удушающим ароматом… Коробочки, инкрустированные перламутром. А в них – крошечные руны, хранящие так много смысла, так много знаний. Шелест шелковых ночных рубашек за богатыми расшитыми ширмами, тихие звуки ночи… Быть незаконнорожденной не так-то просто, все, что ей доставалось, – это косые взгляды. А иногда люди и их для нее жалели. Она была невидимкой.

Она провела свое детство, наблюдая за жизнью, забившись в дальний угол или примостившись на высоком подоконнике. Почти всегда она бродила по замку одна, но никогда не бывала одинока.

На самом деле мы никогда не бываем одни.

Она знала это сызмальства. О том, что бывают разные виды жизни. И быть частью этого мира можно по-разному. Наполовину здесь, наполовину там. Медленно скользить между мирами, присасываться к их границе, будто клещ к полнокровному телу. Она впитывала в себя краски других людей, пока не наедалась досыта. Но вскоре опять испытывала мучительную жажду. Пожалуйста, ну пожалуйста, хоть еще один глоток…

Она красива, но сторонится людей. Ее мать знала себе цену и понимала, что красота опасна. Тяжело быть той, на кого приятно смотреть.

Маленькие дети часто напоминают женщинам о тяжелых, полных волнений днях. О раздувшемся животе или истекающей молоком, тяжелой груди. Солнечный свет, преломляясь через оконное стекло, впивается в ее голубые глаза. Лучи отражаются в радужке, и кажется, будто она разделена тончайшей сеткой. Похожей на сетку от насекомых, что накидывают на кровать по ночам. Сетка эта необходима. Вдруг твое нежное тело придется по вкусу крошечным, ненасытным тварям? Груз забот слетает с ее плеч. Она чувствует, как люди бездумно отталкивают ее. Она не возражает. Она знает, что таким образом избежит страшной опасности. А еще она знает, что за ней всегда следуют дýхи… и ее мать.

Некоторое время они лежат вместе, завернутые в красивые ткани. Большая кукла, маленькая кукла. Перья в волосах, с которыми можно играть. Накрашенные губы, милые безделушки. Крошечная ручка в маленькой руке. Они заботятся друг о друге. Большая и маленькая. Яркая. Темная. Но всегда случается что-то ужасное. Они думают, что готовы ко всему. Но на самом деле нет.

Когда она была еще девочкой, ее мама разозлила кого-то важного. И люди навечно замуровали ее в собственной комнате, а ее забытый всеми ребенок превратился в призрака.

Кто это?

Дочь ведьмы.

Той шлюхи, которую замуровали в собственной комнате?

У нее был ребенок.

Тихое маленькое существо, которое боится людей.

Не в своем уме.

Прижимает ухо к стенам, слушает, прячется за занавесками.

Скрежет ногтей за стеной – иногда она его слышит. Говорят, что так бывает. Может, это крысы. Она часто касается холодных плоских камней и ждет, пока они не потеплеют. Тогда в ее тело проникает что-то неуловимое, какое-то знание. Иногда она вздрагивает. Может быть, это не сквозняк, а отголосок прежней любви? Может, это призрачная рука матери провела сейчас по волосам?

Люди говорят, что она выросла красивой. Это комплимент. И одновременно угроза. Она не знает, что значат эти слова на самом деле. Но люди теперь все чаще и чаще смотрят на нее. Отводят взгляд, а потом смотрят исподтишка. Лежа в холодной постели, теплыми руками она ощупывает края матраса, набитого соломой. Только здесь она чувствует себя в безопасности. Они хорошо ее одевают. Одевают и кормят. Но все равно она им чужая.

Утренняя воскресная служба. Священник целует книгу. На алтаре лежит мумифицированная рука. Она принадлежала святому. Когда он умер, его почитатели отрезали ему руку. Показывали всем, позволяли прикасаться к ней другим людям. «Дотронься и исцелись, – говорили они. – И искупи грехи». Эта книга ей знакома. Она часто брала ее в руки. Может процитировать слова Писания. Она встает и преклоняет колени. Позволяет положить себе в рот кусочек божественной плоти. Наблюдает за превращением вина в кровь. Однажды ночью она просыпается женщиной. Она не чувствует, будто изменилась, но на самом деле это не так. Она пытается скрыть произошедшее, но замок уже все знает. Стены, полы и окна – все имеет уши и глаза. Внутри теплится надежда, что люди оставят ее в покое. Что пройдет время, о ней окончательно позабудут, она проживет тихую жизнь и незаметно для всех уйдет в мир иной. Она хочет остаться невидимой навсегда. Она желает быть призраком. Ну или хотя бы быть похожей на него.

В саду, в самой дальней его части, есть пруд. Там живут рыбы и яркие стрекозы, сидящие на кувшинках. Вода в пруду теплая. А на дне – сплетение водорослей. Совсем скоро рыба начнет задыхаться. Вода зацветет. Она опускает маленькую руку в воду. Кровь, струящаяся по ее венам, будто манит кого-то. И она ощущает холодные губы на своей мягкой ладони. Страх медленно ползет по телу. Но, может, и не стоит боятся. Просто это еще один призрак, совсем, как она сама.

Но нет, это нечто иное.

Во внутренних покоях замка то и дело появляются маленькие принцы и принцессы, вылупляются там, будто из яиц. Они носятся повсюду, ходят колесом, шесть золотых головок видят то здесь, то там. Взрослым нет до них никакого дела. Они вечно заняты, то на свадьбах, то на войнах. Она бормочет молитвы, пока мертвые губы целуют ее пальцы. И ощущает вкус жизни. Ах, как много времени прошло! Ее рука холодна уже несколько дней. Будто отлита из воска, гладкая, словно высечена из алебастра. Выглядит она по-прежнему, но ощущается иначе, словно не из плоти и крови. Она не понимает, где могильный холод заканчивается и начинается теплое человеческое тело. При этом она не считает произошедшее чем-то необычным. Просто знает, и все.

Она опускает взгляд, когда они приближаются. Так принято. Призрак ее матери вечно будет маячить за ее спиной, судьба матери лежит несмываемым пятном на ее судьбе. Она помнит мать яркой, дикой. Полной силы и добра. Она была умной женщиной. Лучшим, что было в ее тогда еще совсем короткой жизни. А потом ее убили. Таковы люди. Сначала они отбирают у тебя что-то хорошее по частям, а потом, когда им надоедает возиться, забирают все сразу и целиком. Она не стыдится своего происхождения. Но все твердит ей о том, что она должна. Она прислушивается к мягкому биению своего сердца. Пульсации крови. В коридорах, если поднимешь голову и встретишься взглядом с проходящим мимо мужчиной, велика вероятность, что он до тебя дотронется. А она хочет быть неприкосновенной. Хочет, чтобы их руки проходили сквозь нее, а на коже их после этого оставались ожоги. Она хочет покоя. Так что следует правилам. Они хорошо ее обучили. И сейчас ее глаза опущены. В неясном свете свечей она наклоняется вперед. К доске. К волшебной доске. Умение пользоваться ею – настоящее искусство. С ее помощью можно приглашать в этот мир самых разных существ. Вот она, дверь. Нужно только постучать.

Когда она была маленькой, то жила в комнатах матери. Комнаты становились меньше, по мере того как мать старела. А когда умер король, то вместе с ним умерла и часть души ее матери. «Твое сердце выбирает человека, и ты его любишь, – говорила мать ей. – Это и безотчетное чувство, и осознанный выбор. Ты растишь свою любовь, как зерно. А если потребуется, то вырываешь росток с корнем, убивая. Больше не думаешь о нем, а ведь твои мысли для любви, все равно что вода для посевов. Ты моришь это проклятое чувство голодом, как заключенного. Не прикасаешься к ростку, пока не убедишься, что он мертв. Требуется немало сил, чтобы убить такое чувство, как любовь… – Она с силой сжимала ее маленькую руку, будто она ничего не чувствует, будто она просто кусок мяса. – Послушай, дитя, это важно. В тебе его кровь. И это придает тебе особую ценность. А ценная женщина всегда находится в опасности. В твоем чреве тикают часы».

А затем она показала дочери, что нужно делать. Поделилась своими знаниями и умениями. Научила призывать духов. «В мире какие только люди не живут, – говорила она. – Они обращаются к своему Богу, чтобы сделать тебя такой же, как они. Но как есть мир горний, так есть и мир подземный. И ты можешь использовать населяющих его существ. Они когда-то были ангелами, до того, как пали. Они знают наш мир лучше нас самих. И если ты предложишь им хорошую цену, то они обязательно защитят тебя. Произноси слова заклинания, сидя между двумя зеркалами. Используй доску. Она даст тебе ответы на все вопросы.

Продумай хорошенько все детали. Как будто ты заключаешь важный договор. Сними одежду. Вырежи на теле нужные символы и позволь кровавым ручейкам стекать на пол. Пусть текут свободно, извиваясь, переплетаясь, как водоросли в речном течении. Проси только тогда, когда находишься в отчаянии, когда испробовала все прочие средства. Проси только тогда, когда будущее будет пугать тебя неизмеримо больше, чем вечный голод этих существ. Помни, память может ошибаться. Но кровь не ошибается никогда».

Голод притупляется и обостряется одновременно. Она снова чувствует холод в пальцах. Совсем как тогда, в первый раз у пруда. Вспоминает чудовище, живущее на его дне. Пахнет илом. Стоячей, холодной водой, источающей запах гниения, и чего-то еще – ей не хватает опыта, чтобы распознать. Возможно, так пахнет щука. Многозубая рыба. Вечно голодное создание. Ее кровь сворачивается, превращаясь в слизь. Доска леденеет, ее поверхность постепенно становится все более и более податливой. Совсем как плоть. Она как будто дышит.

Она сидит на мокром полу, и ей кажется, будто она завернута в собственную кожу, как в плащ. По источающим леденящий холод стенам ползет густой туман. В призрачном свете свечей то тут, то там поблескивают темные лужицы. Она не останавливается, чтобы подумать, почему все вышло так, как вышло. Костяшки ее пальцев побелели, они холодны, как сама смерть. Она призрачное существо с человеческими глазами и губами. Волосами. Органами и кровью. И мыслями. И именно их она озвучивает в темноте.

– Они хотят выдать меня замуж за старика, – шепчет она. – Я его не знаю и не хочу. Говорят, что он жестоко обращается с женщинами. Что любит юную плоть. Но я не та, кого можно просто использовать.

Доска дрожит, как рыба на крючке. Она читает:

Н. А. С. В. С. Е. Х. М. О. Ж. Н. О.

И. С. П. О. Л. Ь. З. О. В. А. Т. Ь.

Девушка проводит пальцем по своим длинным, темным волосам. Они намокли и повисли некрасивыми сосульками, приклеились к ее мокрой коже.

– Это так, – соглашается она. – Но я бы предпочла сама использовать себя.

В комнате становится теплее, туман – гуще. Буквы на доске трудно различить.

Ч. Т.О. Т. Ы. Х. О. Ч. Е. Ш. Ь. О. Т. М. Е. Н. Я.

– Я тебя знаю, – говорит она водному созданию. – Я думаю, что знаю тебя уже давно. Моя мать научила меня любви. Но научила меня и гневу.

После того, как король умер, комнаты матери стали еще меньше. Но она все равно ходила по дворцу, гордо вскинув голову, выпрямив спину. До тех пор, пока у нее не забрали все подчистую, даже ее достоинство. До тех пор, пока ее не замуровали заживо, бросив умирать в муках от голода и жажды, мучимую дикими видениями. Никто не знает точно, где она нашла свой последний приют. Девочка провела годы, стуча в стены. Царапая камни, прячущиеся за гобеленами. Даже тогда, когда последняя надежда оставила ее, в глубине души она все-таки надеялась. Получить ответ. Найти останки. Обрести могилу матери, которую можно было бы посещать. Хотя бы примерно угадать место, где можно было бы продолжать искать…

О. Н. А. У. М. Е. Р. Л. А. К. Р. И. Ч. А.

В. О. Д. И. Н. О. Ч. Е. С. Т. В. Е.

Девушка склоняет голову и шепчет доске, как другу:

– Я знаю, – она облизывает губы, сглатывает. – Моя мать, хотя и практиковала темные искусства, была связана любовью. Она любила меня. И любила короля, моего отца. Сейчас они оба мертвы. Теперь у меня никого нет. А в моей душе нет места для любви. Я убивала ее, медленно, в течение многих лет, и наконец вывела подчистую. У меня остались лишь надежда и ненависть. Так что я предлагаю тебе сыграть в игру надежды и ненависти.

Диск легко, медленно скользит по доске, как морская улитка. На буквах остается слой слизи.

Я. С. Л. У. Ш. А. Ю.

Своими розовыми губами и темными глазами девушка рисует картинку мужчины. Некоторые за его жестокость зовут его Стервятником. Он влиятельный человек. Его жизненный путь усеян обломками женских судеб. Они отводят девушку в комнату. Там сидит королева. Она подписала договор. Вокруг одни мужчины. В руках у них камни и ведра с раствором. Они предложили ей выбрать свою судьбу. И она сделала свой выбор. Заключила сделку. Стервятник приехал, чтобы забрать ее в свой замок. Он непременно причинит ей боль – и ее телу, и ее душе. Она слышала, как люди шептались о девушках, что были до нее. За кровь, что они пролили, было уплачено золотом. Но цена постепенно падает. Интересно, сколько стоит она, сколько монет он отдаст за капли ее крови?

– Я не могу сбежать, – говорит она туману.

Н. И. К. Т.О. Н. Е. М. О. Ж. Е. Т.

– Так что я пришла к тебе. Предложить тебе свою компанию. Свою кровь. Моя мать предупреждала меня быть осторожной с гостями, которых может позвать доска. Велела использовать ее лишь в крайнем случае.

Голос девушки смягчается, когда она говорит о матери. Металлический привкус во рту, перед глазами – изъеденные ракушками корабли, лежащие на дне моря. Старая кровь моряков мешается с темной водой. Кристаллики соли вырастают вокруг ее ноздрей. В существе, что явилось на ее зов, живет дух океана. Его дыхание – туман.

– В этом мире тоже много зла. И как бы ни был он ужасен, я буду еще хуже.

Девушка откидывает волосы с глаз. Они взлетают ввысь и теряются в густых клубах тумана. От него исходит тяжелый, чуть сладковатый запах, и он такой плотный, что сам уже почти отбрасывает тень. Ее руки не отрываются от диска, она смотрит туда, где, по ее мнению, находятся глаза призрачного гостя.

– Я почувствовала твой голодный взгляд на мне. С детства чувствовала твой холод. Ты создание иного мира. Чудовище без дома. Я знаю, каково это. И я могу разделить с тобой свое тело, дать тебе место.

Снова диск двигается, на этот раз нежнее, легче, ползет, как угорь.

Дух говорит:

Я. С. Л. У. Ш. А. Ю.

– Живи во мне. В моем мозгу, в моем теле. И если мужчина, которому меня продали, дотронется до меня хоть одним своим свинячьим пальцем, выплывай на поверхность. Можешь поиграть. Научи его вещам, которым мир обычно учит женщин. И убедись, что он выучил урок хорошо.

Доска молчит. Но туман пульсирует вокруг, будто ледяная кровь бежит по его призрачным венам, будто он дышит.

– Я знаю, каково это – жаждать жизни. И я разделю с тобой свою, чтобы сохранить ее остатки.

Д. А. Ж. Е. С. Ч. У. Д. О. В. И. Щ. Е. М.

– Я знаю свой разум. Как и ты узнаешь его вскоре, – девушка улыбается. – Я умею немногое. А твоя сила почти безгранична. И ты поделишься ими с этим стареющим существом, которое хочет получить в свою постель кусочек свеженького мяса. Но я не очередное угощение, которое должны подать к столу. Если он попробует откусить от меня хоть кусочек, я вырву его зубы и заставлю его их сожрать.

Я. С. Л. У. Ш. А. Ю.

На этот раз она подпрыгивает, как дельфин, ее сердце полнится надеждой. Чудовище желает этого. Хочет этого, думает девушка, уже долгое время. Сейчас она в этом уверена. Годы одиночества тяготят ее. Она знает свой разум. Каково это, разделить его с кем-то еще?

Девушка сглатывает:

– Я не боюсь тебя, чудовище. Я знала тебя еще ребенком. Но я больше не ребенок. Я взрослая женщина. И я зла.

Т.О. Г. Д. А. Я. С. О. Г. Л. А. Ш. У. С. Ь.

И он через ноздри, через маленькие слезные отверстия просачивается в ее тело. Крошечные хрящики в ее ушах стынут… Еще мгновение – и от тумана не остается и следа, вокруг нее самая обычная, хоть и немного мрачная комната.

Но волосы ее потемнели, стали иссиня-черными. Глаза же, напротив, потеряли свой цвет, и сквозь карий теперь нет-нет да и мелькнут всплески речной воды. Порезы затянулись, будто их и не бывало, кожа снова гладкая, как озерная гладь в безветренный день. Настолько гладкая, что будто сделана из фарфора – ни одной поры не видно. Они проводят руками по их новому лицу, и оно им нравится. Они поднимают свою белую сорочку, покрытую разводами крови и соли. Их белые зубы осторожно касаются их красных губ. Розовый язык шевелится во рту – целый, острый, ровный. Они выбираются в залитый лунным светом коридор, шествуют, нагие, через самые опасные места без капли страха. Их дикая красота холодна и ослепительна одновременно.

Что-то тикает в них, как часы.

Их тело готово к битве, их глаза сверкают жизнью. Навечно вместе.

Сказка, древняя, как сам мир.

Они готовы…