Richard Paul Evans

THE NOEL DIARY

This edition is published by arrangement with

Sterling Lord Literistic and The Van Lear Agency LLC

Copyright © 2017 by Richard Paul Evans

© А. Нусхаева, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Не раз в каком-то полузабытьи, где-то между сном и явью, передо мной представал образ молодой женщины с длинными черными волосами, которые переливались на солнце словно обсидиан. Во сне я совсем малыш, она крепко прижимает меня к груди, что-то напевает и нежно смотрит на меня миндалевидными глазами. Женщина всегда одна и та же. Не знаю, кто она и почему так часто всплывает в моем сознании. Не знаю даже, существует ли она, но во сне кажется настоящей. Почему-то в глубине души я тоскую по ней. Кем бы она ни была, она меня любит. Или любила. А я люблю ее.

Это история о том, как я нашел эту женщину. А между тем нашел и любовь.

7 декабря, среда

ЧИКАГО

В «Данкин донатс» вошла журналистка газеты «Ю-Эс-Эй тудей». Она выглядела обеспокоенной и измотанной, как, впрочем, почти все в центре Чикаго. Мой агент договорился об интервью на два часа в кафе недалеко от Миллениум-парка. На часах было уже десять минут третьего.

Девушка огляделась и, увидев меня, торопливо двинулась вперед.

– Извините, что опоздала, мистер Черчер, – выдохнула она, бросив сумку на свободный стул между нами. Размотала шерстяной шарф, скрывающий шею и подбородок. Щеки и нос ее покраснели от мороза. – Надо было ехать на метро. Припарковаться в центре Чикаго так же непросто, как найти в этом городе честного политика.

– Ничего страшного, – окинул я ее взглядом. На вид ей было двадцать два, может, двадцать три, от силы двадцать пять лет. С каждым годом они все моложе и моложе. Или это я старею. Пока она стягивала с себя зимнюю обертку, я отпил кофе.

– Как же холодно. Теперь я понимаю, почему этот город прозвали ветреным.

– Погода тут совершенно ни при чем, – возразил я. – Как-то раз нью-йоркский редактор «Сан» обозвал Чикаго городом ветров, потому что посчитал местных жителей хвастунами. Мол, любят пускать пыль в глаза.

– Не знала, – удивилась моя собеседница.

– Заказать вам кофе?

– Нет, спасибо. И так уже порядком вас задержала.

Пройдя через полсотни интервью для прессы, я понял, что с журналистами всегда надо быть начеку, как с бродячими псами. Может, они и безобидны, но в целях собственной безопасности не стоит забывать, что любой из них может укусить. Еще усвоил то, что слова «только между нами» означают не что иное, как «не забудь включить диктофон, детка, потому что сейчас ты услышишь всю ту грязь, которую так ждала».

– Как поживаете? – наконец-то устроившись, поинтересовалась девушка.

– Неплохо, – ответил я.

Она вынула из сумки диктофон и положила его на стол.

– Вы не против, если я буду записывать наш разговор?

Стандартный вопрос. И каждый раз меня так и подмывает сказать «нет».

– Да, конечно.

– Отлично. Тогда начнем. – Она нажала на кнопку, и на приемнике замигала красная лампочка. – Я беру интервью у автора бестселлеров Дж. Черчера. Для праздничного выпуска нашей газеты. – Подняла глаза на меня: – Мистер Черчер, могу я называть вас Джейк?

– Как вам удобно.

– Джейк, вышла ваша новая книга. Она еще не успела занять первые строчки рейтингов, но уверена, что победа не за горами.

– Не люблю загадывать, – отрезал я. – Но сегодня среда, значит, уже днем мы все узнаем.

– Вы, без сомнения, пробьетесь в лидеры.

– Вряд ли, но будем надеяться.

– Расскажите, что для вас значит это время года?

Я отпил кофе, поставил кружку и обвел рукой пончиковую.

– Вот это все. Разъезды. Интервью. Много кофе. Много автографов.

– Вчера вечером вы подписывали свои книги в…

– В Нейпервилле.

– Точно. Как все прошло?

– Неплохо.

– Много ли на встрече было читателей?

– Сотен пять или шесть. Все как обычно.

– Сколько городов вы объехали на этот раз?

– Кажется, двенадцать. Нью-Йорк, Бостон, Цинциннати, Бирмингем, Даллас… Остальные не помню.

– Вы, должно быть, устали. Когда завершится тур?

– Это последняя остановка. Через четыре часа лечу домой.

– Значит, отправляетесь обратно в Айдахо?

– В Кер-д’Ален, – уточнил я, будто бы город был самостоятельным штатом. – Я лечу в Спокан.

– Домой на праздники. Как проходит Рождество в доме Черчера?

Я замешкался.

– Вы правда хотите знать?

– Это центральная тема статьи.

– Как правило, скучно.

Она засмеялась.

– Вы проводите это время с семьей, с друзьями…

– Нет. В полном одиночестве. Открываю подарки от агента и издателя, выпиваю пару стаканчиков эгг-нога с виски и смотрю футбольные матчи, которые пропустил за время поездки.

Очевидно, мои слова слегка огорчили девушку.

– У вас есть рождественские традиции?

– Да, я вам их только что перечислил.

Она расстроилась еще больше.

– А каким было ваше Рождество в детстве? Есть какие-то особенные воспоминания?

Я медленно выдохнул.

– Что значит «особенные»?

– Было ли такое Рождество, которое навсегда осталось в памяти?

– Было, – мрачно улыбнулся я.

– Не расскажете?

– Поверьте, это не то, что вы хотите услышать.

– И все же.

– Ну, ладно. Рождественский день. Мне семь лет, в комнату входит мать, я сижу на полу и играю с подарками. Она злится, кричит на меня за то, что я устроил такой бардак. Заставляет сходить на кухню и принести тяжелую деревянную ложку. Потом спускает с меня штаны и бьет. В нее будто демон вселяется. Она бьет и бьет, пока ложка не ломается.

Потом запихивает в чемодан мои вещи, выволакивает меня на улицу и говорит, чтобы я искал себе другое жилье. Я простоял там почти три часа, дрожа от холода. Понятия не имел, как быть, не понимал, что должно произойти. Потом решил, что матери всегда так поступают с детьми, которые им больше не нужны. Я просто ждал и надеялся, что кто-нибудь пройдет мимо и заберет меня с собой.

Прошло три часа, уже больше часа, как стемнело, я замерз и хотел есть. В конце концов, я подошел к двери и постучал. Она открыла только через пять минут. Встала в дверях и уставилась на меня. Потом спросила: «Чего надо?»

Я невнятно спросил, можно ли мне вернуться, если я пообещаю хорошо вести себя.

Не сказав ни слова, она развернулась и ушла в дом. Но не прогнала, не захлопнула передо мной дверь, и я расценил это как приглашение войти. Прошел в свою комнату, забрался под кровать и уснул.

Ну и как вам такая рождественская история? – поднял я глаза.

Журналистка с ужасом глядела на меня.

– Хорошо. Наверное, этого хватит. – Она торопливо сгребла все свои вещи в сумку и накинула пальто. – Спасибо. Материал выйдет где-то за неделю до Рождества, – и выскочила на мороз.

«Издатель меня возненавидит», – пронеслось вдруг в голове.

Читатели знают меня под псевдонимом Дж. Черчер. Полное же имя звучит так: Джейкоб Кристиан Черчер, или Иаков Христианский Служитель[1]. Только в старших классах до меня дошла вся его нелепость, и я тогда подумал, что, видимо, родители просто пошутили: бывают же такие чокнутые, которые называют детей Айма Хогг[2] и Робин Грейвс[3].

Кристиан Черчер. Джей Си Черчер. Вдвойне глупое имя, потому что родители ни разу не водили меня в церковь.

Вы наверняка думаете, будто автор любовных историй должен быть и сам хорош в делах сердечных. Отнюдь. По крайней мере, не в моем случае. Возможно, это как раз тот самый классический пример, когда человек учит (ну, или, как я, пишет), а сам смыслит в этом не больше, чем свинья в апельсинах, – к тридцати четырем годам в моей жизни была лишь сплошная череда неудачных отношений. Но я не сдавался.

Говорят, что только дурак будет биться головой об стену и ждать от этого действа иного результата. Должно быть, я и есть тот самый дурак, но, как по мне, все не так просто. Такое ощущение, будто я изнутри запрограммирован на то, чтобы портить любые отношения.

А может, как в песне поется: я не там ищу любовь[4]. Еще на заре моей писательской карьеры один опытный автор дал мне мудрый совет: «Не встречайся со своими читательницами». Я снова и снова гнал его слова прочь, заводил знакомства на автограф-сессиях и завязывал интрижки, которые длились не дольше, чем аромат от жвачки.

Проблема в том, что женщины влюбляются в главного героя, созданного мной супермена. Но не встретив такого человека в реальной жизни (а я желаю вам все-таки его встретить), они иногда заменяют его мной. С этими женщинами я и встречался. Рано или поздно все они понимали, что я такой же сломленный и неполноценный, как любой другой мужчина. А может, даже и хуже.

Но на все, конечно же, есть причина. Мой мир начал рушиться, когда я был еще совсем мал. Виной тому стали два события. Умер брат, и развелись родители. Мне было четыре – возраст, когда быстро все забываешь. 4 августа 1986 года. В этот день не стало Чарльза. После этого все изменилось. Мама стала другой.

Моя мать, Рут, страдала душевной болезнью. Естественно, ребенок не мог этого знать. Много лет я был уверен, что жизнь и должна быть ежедневным кошмаром с побоями и пренебрежением со стороны взрослых. Когда растешь в психбольнице, сумасшествие становится нормой. И только став подростком, я открыл наконец глаза и посмотрел на свою жизнь со стороны – жуть невообразимая.

Но мать не всегда была жестокой. Иногда в ней просыпалась любовь и нежность. Такие моменты были редки, но очень дороги для меня. И чем старше я становился, тем они случались все реже и реже. Чаще всего мать просто жила в каком-то своем мире.

Ее мучили головные боли, и она много времени проводила в постели, в темноте, сняв с телефона трубку и спрятавшись от света и мира. Я стал не по возрасту самостоятельным. Сам себе готовил, сам собирался в школу, даже стирал в ванной одежду, когда она пачкалась.

Когда мать ложилась спать, я заходил в ее темную комнату проверить, все ли хорошо. Она часто просила меня почесать ей спину. Для этого у нее был специальный карандаш с двумя приклеенными к нему зубочистками, которыми я должен был водить вверх и вниз по спине, шее или рукам. Иногда часами. Это единственное, что заставляло верить, будто она меня все-таки любит и я ей нужен. Порой, пока я чесал ее, она нежно разговаривала со мной, и я жадно, словно воздух, глотал каждое слово.

В одиночестве я жил не только дома. В школе тоже всегда держался сам по себе. Был одиночкой и до сих пор остаюсь им. Возможно, потому что чувствовал себя старше детей моего возраста. Был замкнутым и серьезным. Мне говорили, что я слишком много думаю. Кроме того, у меня совершенно не оставалось времени на друзей – надо было следить за мамой. Она не раз пыталась покончить с собой и даже впутывала меня в свои планы. Однажды, сунув мне разделочный нож и электрическую точилку, она попросила наточить его так, чтобы он мог порезать запястья.

В другой раз – я уже был старше, – вернувшись из школы, я увидел машину: к выхлопной трубе был подсоединен садовый шланг, другой его конец был просунут в заднее окно, все остальные стекла наглухо закрыты. Мать была без сознания. Я вытащил ее и уложил на бетонный пол гаража. Потом у нее ужасно болела голова, больше она никак не пострадала. Я же переживал это событие еще много лет.

К тринадцати годам мне наконец-то удалось перерасти мать, и она перестала меня бить. Может, потому что я больше не плакал, а может, боялась получить сдачи. Хотя я вряд ли бы поднял на нее руку. Несмотря на все тяготы, которые мне довелось пережить, я не стал жестоким. Нет ничего хуже насилия. До сих пор не выношу.

Воспоминания обо отце очень расплывчатые. Знаю о нем только то, что рассказывала мать, что ему было плевать на меня. Матери верить, конечно, нельзя, но отрицать его отсутствие было бы смешно – он никогда не пытался стать частью моей жизни. В какой-то степени на него я злился даже больше, чем на мать. Почему его не было? Что за причина? Если я был дорог ему, то как он мог оставить меня в таком месте?

Последний день дома был поразительно будничным. Мне было шестнадцать. Вернувшись однажды вечером с работы из «Тако тайм», я увидел все свои вещи на газоне перед домом. Даже подушку. Дверь была заперта. Не знаю, в чем провинился в тот раз. Да это было и неважно. Во мне что-то щелкнуло. Пришло время уходить.

Я взял с газона самое необходимое и вернулся в закусочную. Там я работал с девушкой по имени Карли, которая всегда хорошо ко мне относилась. Она была чуть старше меня и водила двухцветный, черный с бронзовым, «Шевроле Цитатион». Я рассказал ей, что мать вышвырнула меня из дома, и Карли предложила пожить у нее, пока не найду что-нибудь подходящее.

Карли тоже вылетела из своего сверхрелигиозного дома, когда родители застукали ее за распитием спиртных напитков, поэтому теперь жила с сестрой Кэндис и ее мужем Тайсоном. Я помог подруге прибраться в зале и поехал вместе с ней, все еще не веря, что мне позволят остаться. Тайсон был мощным самоанцем, покрытым татуировками, и внушал неподдельный ужас. Таких огромных людей я еще не встречал.

Но бояться было нечего. Тайсон оказался совсем не страшным, а очень даже добрым. Он так заразительно улыбался, а от его смеха сотрясался весь дом. Кроме того, Тайсон был набожным христианином, и вместе с Кэндис они посещали многоконфессиональную христианскую церковь. Раз в неделю он ходил на утренние уроки Библии. Узнав, что мать вышвырнула меня из дома, Тайсон негодовал. Он сказал, что я могу остаться у них, пока не встану на ноги. Учитывая мой возраст и обстоятельства, предложение было необычайно щедрым.

Они жили в небольшом доме – не больше шестидесяти квадратов, подвал находился в недостроенном состоянии, а стены в ванной когда-то давно были выкрашены в ярко-розовый цвет. Лишней кровати не оказалось, зато нашелся огромный матрас, который мы разложили на полу в подвале. Вот так у меня и появился новый дом.

Днем Кэндис работала секретарем в адвокатской конторе. Тайсон занимался продажами в международной телефонной компании и уже в половине шестого был дома. Почти каждый вечер после ужина он усаживался рядом со мной и расспрашивал, как прошел день.

Здорово было оказаться в мужской компании. Непривычно, но мне нравилось. Кажется, и он проводил это время с удовольствием, потому что Кэндис не разделяла его интересов: регби, острые куриные крылышки и мотоциклы «Харлей-Дэвидсон».

Хоть я и ушел из дому, школу не бросил. Если честно, на учебе настояли Тайсон и Кэндис, но я бы и так продолжал учиться. Школу, правда, пришлось поменять. Теперь она находилась в другом районе. Новая школа пришлась мне по вкусу, особенно английский и уроки творческого письма. Во многом благодаря преподавателю – хорошенькой вчерашней студентке, Джанин Даймонд. Вы наверняка слышали, как ученики влюбляются в своих учителей – так получилось и со мной. Не знаю, в курсе ли была мисс Даймонд о том, что происходит в моей жизни, но думаю, подозревала. А может, тоже в меня влюбилась (так я себе фантазировал). Как бы то ни было, но она проявляла ко мне особенный интерес и все время подбадривала. Говорила, что я пишу на университетском уровне и вполне могу стать профессиональным писателем. Мне было странно, что кто-то положительно отзывается о моих успехах. Я часто оставался после уроков и помогал ей проверять работы.

Писать для меня было так же естественно, как говорить, даже легче. Намного легче, если честно. Стоя перед аудиторией, я чувствовал себя не в своей тарелке – в голове, словно попкорн в микроволновке, бесполезно скакали слова и мысли.

Я уверен, что пережитые тяготы не мешают, а, наоборот, способствуют нашему успеху. Моя трагедия стала вдохновением для моих историй и развила во мне эмпатию. Чтобы выжить, приходилось постоянно фантазировать. Немало времени я провел в вымышленных вселенных – бежал от реального мира и всей этой боли.

Не сказав мне, мисс Даймонд отправила одну из моих работ на районный литературный конкурс. Я занял первое место. На вручение награды пришли все: Тайсон, Кэндис и Карли. Меня вызвали на сцену и вручили почетный значок, блокнот в кожаном переплете и фирменный набор «Кросс» – ручку и карандаш. Никогда в жизни у меня не было ничего подобного. К тому же это была моя первая награда, если не считать капкейка во втором классе за победу в грамматическом конкурсе.

Через год и три недели после того, как я стал жить с ними, Тайсон объявил, что его переводят в Спокан, штат Вашингтон, и через два месяца, как только я закончу школу, мы переезжаем. Мы переезжаем. Ни у кого даже не возникало вопроса: поеду я или нет. К тому времени мы уже были семьей.

По иронии судьбы Карли осталась за бортом. Она закончила первый курс университета Юты и решила перебраться к друзьям в Солт-Лейк. Мы дружно собрали вещи в коробки, потом Тайсон, Кэндис и я сложили все в прицеп, а оставшееся в фургон, слезно попрощались с Карли и двинулись в путь – больше тысячи километров от Солт-Лейка до Спокана – Тайсон и Кэндис в своем фургоне, я в подержанной «Тойоте Королле», которую купил полгода назад.

Может, кому-то покажется странным, что я не оповестил мать о своем переезде в другой штат, но у меня не было никаких причин думать, будто ей это небезразлично. За все это время она ни разу не пыталась меня найти. Поэтому сообщать ей, пожалуй, не было смысла. Все равно что говорить бездомному, по какому каналу идет твое любимое шоу. Напрасная трата времени.

Уже через неделю после того, как мы обосновались в Спокане, я устроился доставщиком в «Карузос Сэндвич и Пицца Ко». У меня были неплохие чаевые, и их вполне хватало на питание для всех нас, что очень выручало. Невостребованные в мою смену пиццы я приносил домой, и Тайсон с удовольствием уминал их на ночь.

Когда лето подошло к концу, я поступил на литературный факультет университета Гонзага. Учился хорошо, получил грант. Мне нравилась студенческая жизнь. Она не походила на ту, что показывают по телевизору: никаких диких вечеринок с членами братства, где пиво льется рекой. Я держался особняком, что меня вполне устраивало. Много времени проводил в библиотеке, написал с десяток рассказов, некоторые из них напечатали в школьном журнале «Отражение», посвященном искусству и литературе. Немного подрабатывал статьями для школьной газеты «Известия».

Впервые в жизни я знал, чего хочу. Я хотел быть писателем. Появилась заветная мечта: писать книги и печататься. Один из моих преподавателей публиковался. Знаменитым он не был, но своего читателя нашел. Лучшей жизни я себе и представить не мог.

В двадцать три года я получил степень бакалавра по литературе. В последний год учебы мне довелось проходить практику в споканской больнице «Диконесс», где я составлял еженедельную новостную рассылку и писал статьи для сайта. После окончания университета меня взяли на полную ставку.

В финансовом плане дела шли как никогда хорошо. И я наконец-то съехал от Тайсона и Кэндис. Друзья никогда меня об этом не просили и даже немного расстроились, но после всего, что они для меня сделали, я просто не мог дожидаться, когда меня попросят. К тому же после нескольких лет неудачных попыток Кэндис наконец забеременела, и стало понятно, что теперь им надо устраивать свою жизнь.

Я переехал в небольшую квартирку в цокольном этаже, всего в километре от Тайсона и Кэндис. Так что как минимум раз в неделю мы ужинали вместе. И время от времени я продолжал заносить Тайсону его полуночную пиццу.

Я встречался с несколькими девушками, но ничего серьезного. В моем одиночестве был один плюс. Предоставленный сам себе, по ночам я был свободен. Через год после выпуска я начал писать первую книгу, запутанную историю разрушенной семьи. При этом никому ее не показывал. В двадцать шесть лет взялся за вторую книгу. Она вышла лучше первой, но похвастаться все еще было нечем. И я начал сомневаться в своем писательском мастерстве.

К счастью, страсть оказалась сильнее сомнений. Спустя еще год появился первый настоящий роман. Я называю его своим первым «настоящим» романом, потому что он и вправду вышел достойным, и его уже не стыдно было показывать людям. Роман назывался «Долгая дорога домой» – история о молодом человеке, который искал мать. Не надо быть Фрейдом, чтобы сложить мозаику и понять, откуда я черпал вдохновение.

Закончив книгу, я сделал несколько копий и дал почитать коллегам. У одной из девушек, Бет, была кузина, Лори, совладелица литературного агентства в Нью-Йорке. Прочитав книгу и не сказав мне ни слова, Бет отправила мою рукопись своей родственнице. Так же, как когда-то мисс Даймонд без моего ведома отправила мое сочинение на районный конкурс.

Никогда не забуду тот день, когда позвонила Лори. У нас состоялся такой разговор:

Лори: «Мистер Черчер, это Лори Лорд из “Стерлинг Лорд Литеристик”. Вы можете говорить?»

Я: «Кто это?»

Лори: «Меня зовут Лори Лорд. Я из нью-йоркского литературного агентства “Стерлинг Лорд Литеристик“. Это вы написали “Долгую дорогу домой?”»

Я: «Да».

Лори: «Чудесная книга, Джейкоб. Могу я называть вас Джейкоб?»

Я: «Да. Откуда у вас моя книга?»

Лори: «Мне прислала ее моя кузина Бет. По всей видимости, вы вместе работаете».

Я: «Бет Чемберлейн?»

Лори: «Да. Она не говорила вам, что отправила книгу?»

Я: «Нет…»

Лори: «Так вот, она отправила. Книга великолепна. Я бы хотела передать ее издателям. Сейчас я представляю интересы тридцати двух авторов, семь из которых известны во всем мире. Я бы хотела, чтобы вы стали восьмым. Если вам интересно, я с удовольствием прилечу в Спокан, чтобы встретиться».

Я: «Да… конечно».

Через три дня я встретился с Лори Лорд, женщиной, которая вскоре стала моей «профессиональной женой». Я подписал контракт с ее фирмой, и она приступила к работе – разослала рукопись по крупным издательствам. Книга приглянулась семи из них, поэтому был объявлен аукцион – я получил четверть миллиона долларов в качестве задатка – стоит ли говорить, что сумма для первой книги неизвестного автора весьма внушительная.

Уже через месяц права на экранизацию выкупила крупная кинокомпания. Потрясающее было время, полностью изменившее мое представление о мире. Внезапно жизнь заиграла приятными красками.

Словно молнией, все разделилось на до и после. Книга имела не только коммерческий, но и литературный успех. Обозреватель «Нью-Йорк таймс» поставил высший балл. Так же высоко книгу оценили в «Паблишерс уикли», и даже беспощадный критик из «Киркус» дал роману зеленый свет.

Я подписал с издательством контракт еще на три книги и уволился из «Диконесса», чтобы полностью посвятить себя писательству. О такой карьере мечтали миллионы начинающих авторов. Интересно, читала ли мою книгу мама?

Следующий контракт принес мне четыре миллиона долларов. Жизнь изменилась. Годом ранее Кэндис родила мальчика, пять кило (с ума сойти!). В то Рождество, чтобы отблагодарить друзей за все, что они для меня сделали, я выплатил за них ипотеку и купил Тайсону «Харлей-Дэвидсон Фэт Бой», о котором он так мечтал. Было здорово помочь им, для разнообразия. Кэндис поцеловала меня, а Тайсон не смог скрыть слез, хотя очень старался.

– Это уже слишком, старина, – всхлипнул он.

– Ничего подобного. Вы спасли мне жизнь, – обнял я его в ответ.

Я купил дом в Кер-д’Алене, тихом курортном городке в получасе езды от Спокана. Дом стоял на берегу озера, был чудесен, но, как и во всех богатых районах, изолирован от всего мира. Одиночество накрывало меня с головой.

Прежде чем умереть от передозировки, Дженис Джоплин сказала: «На сцене я купаюсь в любви двадцати пяти тысяч зрителей, а потом одна иду домой». Чаще всего я чувствовал себя именно так. Не то чтобы мне не поступало предложений. Помню первый город, в который я полетел, – меня ожидала там симпатичная сопровождающая. Когда она регистрировала меня в гостинице, портье поинтересовался:

– Сколько ключей?

– Хватит одного, – ответила она. – Он приехал один. – Потом повернулась ко мне: – Если, конечно, вы не хотите, чтобы я провела ночь с вами.

Я сделал вид, что не расслышал.

– Одного ключа достаточно.

Такой была моя жизнь. Миллион фанатов. И все это время где-то в сердце жила та женщина, преследовавшая меня во сне. Неуловимая, словно ангел. Однажды я пытался поймать ее на страницах книги, но она ускользнула даже оттуда. История так и не увидела свет – неудачная попытка превратить быль в сказку.

Моя жизнь погрязла в рутине и стала предсказуемой, как поезд токийского метро. Целый год я писал книгу и в полном одиночестве разъезжал по стране первым классом, встречался с читателями, раздавал автографы и интервью.

И вот однажды, за три недели до Рождества, раздался звонок, и все изменилось.

7 декабря

По дороге в О’Хару позвонила моя агент Лори.

– Черчер, ты еще в Чикаго?

– Еду в аэропорт.

– Счастливчик. Знаю, что ты не любишь летать. Как прошло интервью с «Ю-Эс-Эй тудей»?

– Кто его знает?

– Звучит зловеще.

– Так и было.

– Понятия не имею, о чем ты толкуешь, ну да ладно. Передо мной список «Таймс».

– И?

– Поздравляю! Ты третий.

– А первые два кто?

Лори застонала.

– Ну, тебе не угодишь. Рождество на носу, ты идешь ноздря в ноздрю с чемпионами, Черчер. Кинг, Спаркс, Паттерсон, Робертс и Гришэм – у всех новые книги. Радуйся, что ты третий. Продажи снова растут. Это хорошо. Твой единственный конкурент – ты сам.

– Скажи это тем двоим.

– До свидания, – выпалила она, не скрывая раздражения. – Хорошо долететь. И мои поздравления, плевать, принимаешь ты их или нет. Позвони, как будешь в настроении. Постой-ка, – вдруг вспомнила Лори, – еще кое-что. Знаю, что ты не любишь летать, но…

– Нет, не люблю я брюссельскую капусту, а летать я ненавижу.

– К несчастью, ты живешь не в том конце страны. Нам надо запланировать твою поездку в Нью-Йорк. Издатель хочет знать, когда мы можем встретиться.

– Не знаю. Перезвоню, как подействует успокоительное. Пока.

– Чао. Позвони потом.

Я уже хотел было положить телефон, как он зазвонил вновь. Я посмотрел на экран. Неизвестный номер, начинается на 801, что-то знакомое из детства. Юта. Спустя столько лет от одного вида этого кода у меня подскочило давление.

– Алло.

– Это мистер Джейкоб Черчер? – раздался незнакомый голос.

– Кто это? – резко оборвал я.

– Мистер Черчер, меня зовут Бред Кэмпбелл. Я адвокат из «Стрэнг и Коуплэнд», Солт-Лейк-Сити.

– Кто со мной судится? – промычал я.

– Насколько я знаю, никто. Я звоню, потому что являюсь исполнителем завещания вашей матери.

Мне потребовалось время, чтобы осознать эти слова.

– Завещание матери?

– Да, сэр.

– Мама умерла?

На этот раз замешкались на том конце провода.

– Простите. Вы не знали?

– До этого момента нет.

– Она умерла две недели назад. Мне очень жаль, я думал, вы знаете.

– Нет, не знал.

– Вы хотите что-нибудь узнать о ее смерти?

– Ничего конкретного. Похороны уже были?

– Да.

– Как прошло?

– Народу было немного.

– Не удивлен.

Адвокат прокашлялся.

– Как я уже сказал, я исполняю завещание вашей матери, она все оставила вам. Дом, немного денег, все.

Я молчал.

– Вы еще здесь?

– Извините. Просто… это так неожиданно. – Полная неожиданность. Такая же неожиданность, как поймать такси в дождливый вечер после бродвейского шоу. Не то чтобы я думал, будто она никогда не умрет. Скорее, я просто вытеснил мать из своей памяти, и сейчас она так внезапно вломилась в мою жизнь, что нарушила ее привычное течение, вылилась на меня, словно ушат холодной воды.

– Сэр?

Я выдохнул.

– Простите. По всей видимости, мне придется приехать в Солт-Лейк.

– Было бы неплохо, если бы вы сами увидели свое наследство. Вы же живете в Айдахо, верно?

– Да, в Кер-д’Алене. Где мне взять ключ?

– Мой офис недалеко от дома вашей матери. Если хотите, можем встретиться, и я принесу кое-какие документы на подпись. Когда вы планируете подъехать?

– Пока не знаю. Созвонимся на следующей неделе.

– Отлично. Можно задать вам один вопрос?

– Слушаю.

– Вы случаем не тот самый Джейкоб Черчер? Писатель?

– Он самый.

– Моя жена ваша большая поклонница. Не подпишете несколько книг при встрече?

– Без проблем.

– Спасибо. Она очень обрадуется. До встречи.

Я повесил трубку. Мама умерла. Я не представлял, что делать. Как вести себя? Стыдно признаться, но первая мысль, которая пришла в голову: «Динь-дон, ведьмы больше нет». Понимаю, что выгляжу черствым, если не сказать безумным, но именно так я и подумал. Несмотря на почти два десятилетия, что мы с ней не виделись, мне вдруг показалось, что мир стал добрее.

Я перезвонил Лори.

– Нью-Йорк придется отложить.

– Что случилось?

– Мне надо съездить в Юту.

– В ту самую Юту?

– Есть какая-то другая Юта?

– Что там в Юте? Не считая твоей матери и плохих воспоминаний?

– Она умерла.

Последовала длинная пауза.

– Соболезную. Как ты?

– Пока не понял. Еще перевариваю.

– Ты едешь на похороны?

– Нет. Похороны уже прошли. Она умерла две недели назад. Надо уладить дела с домом.

– Уверен, что это хорошая идея?

– Ты о чем?

– Ехать туда. Меня пугает мысль, что тебе придется ворошить весь этот пепел. Никогда не знаешь, какой пожар из него может разгореться.

– Не собираюсь я устраивать никаких пожаров. Ну если только сожгу все к чертям. Отправлюсь, пожалуй, в пятницу утром.

– Сколько там пробудешь?

– Не знаю. Пару дней. Может, три.

– На самолете?

– Конечно, нет.

– Конечно, нет, – повторила она. – Это было бы слишком легко и быстро.

– Мне нужна будет машина.

– Вообще-то существует прокат.

– Я люблю свою машину.

– Я знаю, что ты любишь свою машину. Хочешь, чтобы я приехала?

– Нет. Спасибо, я в порядке.

Лори вздохнула.

– Ладно. Прости. Надеюсь, все будет хорошо.

– Все будет хорошо. Просто съезжу, улажу все дела.

– Этого-то я и боюсь.

9 декабря

Кер-д’Ален, Айдахо

Лори была права. Уже собравшись выезжать в Юту, я подумал, что, возможно, возвращаться домой – не такая уж хорошая затея. Я даже не понимал, почему после стольких лет мне вдруг так срочно приспичило туда ехать. Видимо, все происходило на уровне подсознания, потому что разумом я не понимал, зачем все это. Но стоило немного поразмыслить, и картинка сложилась. Мне кажется, что большую часть своей жизни я живу просто по инерции. Может быть, все так живут.

Последний раз я ехал по шоссе из Кер-д’Алена в Солт-Лейк, но только в обратном направлении, пятнадцать лет назад вместе с Тайсоном и Кэндис. На дорогу у нас ушло почти четырнадцать часов, но сейчас я был уверен, что управлюсь за десять. Во-первых, мой мочевой пузырь повместительнее, чему у Кэндис. А во-вторых, тогда приходилось подстраиваться под скорость Тайсона, который тащил за собой прицеп с вещами. В этот раз я сидел за рулем «Порше Кайен Турбо» – это настоящая ракета, скрывающаяся под кузовом внедорожника. Не помню, когда в последний раз мне доводилось ехать на максимально допустимой скорости.

Я приготовил себе тост и кофе и около девяти утра вышел из дома. Двинулся на юго-восток, через Бьютт, штат Монтана, по I-15[5] до Айдахо-Фолс и Покателло, через голые, покрытые снегом пейзажи на границе с Ютой, потом еще два часа по Солт-Лейк-Сити, и лишь только стемнело, прибыл на место. Поездка заняла у меня чуть больше десяти часов – один раз останавливался пообедать в Бьютте и заправился в Покателло, штат Айдахо.

Город уже украсили к праздникам, деревья перед отелем «Гранд Америка» были увешаны мерцающими белыми и желтыми гирляндами. Дороги расчищены, но по обочинам метровые сугробы. Город стал больше, чем мне помнилось. Пока меня не было, Солт-Лейк заметно разросся, особенно это бросалось в глаза после жизни в таких городках, как Спокан и Кер-д’Ален. Машин на дорогах, несмотря на столь поздний час, было много. Наверное, из-за баскетбольного матча.

Я не стал подъезжать к воротам, проехал мимо парковщиков в униформе и остановился за территорией гостиницы. Терпеть не могу просить, чтобы подогнали машину.

Отель «Гранд Америка» был не менее грандиозным, чем его название. Просторное фойе, мраморный пол и яркие светильники из муранского стекла. Внутри все тоже нарядили к праздникам: пышные гирлянды, венки и фонарики.

Добравшись наконец до номера, я тут же позвонил адвокату Кэмпбеллу. Он ответил после первого же гудка. Мы договорились встретиться утром, в десять часов, в доме матери.

Я заказал ужин – салат из свеклы и клубники, и кусочек лосося – и откинулся на роскошную кровать. Гостиница была шикарная, как и все, в которых я останавливался. Со времен матраса на полу в недостроенном подвале и моей жизни в Солт-Лейке я проделал немалый путь.

Я так и не понял, что именно привело меня назад. Определенно, не завещание. От матери мне ничего не надо было, да я и не хотел ничего. Полагаю, внутри меня все еще было что-то темное, что-то болезненное, будто осколок стекла, все глубже и глубже проникающий в душу. И инстинктивно я знал, что он никуда не исчезнет, если не обращать на него внимания.

Какой бы ни была причина, что-то подсказывало мне, что я должен был вернуться.

Спал я плохо. Всю ночь снились чудные сны. Мать в свадебном платье. Я одет как жених. Проснулся весь в поту, пришлось постелить на кровать полотенце – не просить же в два часа ночи горничную менять простыни.

10 декабря

Когда я проснулся, солнце уже давно встало. Я спустился в тренажерный зал отеля, позанимался, затем вернулся в номер, принял душ и оделся. На телефон пришло сообщение от Лори.

«Удачи сегодня!»

«Удача мне пригодится», – подумал я.

Завтракать не стал, сразу спустился вниз. Сегодня «Порше», словно машина времени, перенес меня в те места, которые, как мне казалось, давно исчезли с лица земли и оставались только в моей памяти.

Чем ближе я подъезжал к дому, тем сильнее накатывали самые разные чувства. Проезжая по старым улочкам, я будто слушал исцарапанные виниловые пластинки на патефоне – шорох иглы, скользящей по поверхности пластинки, был неотъемлемой частью музыки, как и сами песни.

После переезда из Юты я так ни разу и не бывал в этом доме. Да что уж говорить, я и в Юту вернулся впервые. Не то чтобы у меня не было возможности, скорее, не было в этом потребности. Местные газеты, «Дезерт ньюс» и ее заклятый враг «Солт-Лейк трибьюн», часто писали обо мне, называя меня «сыном Юты», хотя я никогда не претендовал на такое звание. Я не давал интервью ни той, ни другой газете, отказывался устраивать автограф-сессии или выступать, хоть мне и сулили немаленький гонорар, только потому, что это была Юта.

И вот я здесь, не за деньгами, не для прессы, не под фанфары, крадусь тихо, словно вор в ночи. Или, может, лучше сравнить меня с солдатом, который один возвращается на поле боя, где был ранен. Мой собственный Юта-Бич.

Во всем районе царила разруха. И, похоже, в ближайшем будущем никто его облагораживать не собирался. Почти на каждом доме висел американский флаг или алая буква «U», символ университета Юты. Большинство дворов были огорожены проволочной сеткой или снежными насыпями. На подъездных дорожках стояли настолько старые автомобили, что их уже можно был причислять к коллекционным – скорее всего, они ни разу не меняли владельца. Некоторые из них мне даже показались знакомыми – я помнил их с детства.

Приближаясь к дому, я чувствовал нарастающую во мне тревогу. Куда ни глянь, отовсюду ползли воспоминания, по большей части неприятные. Как вот этот покосившийся дом с пластиковыми фламинго, скаредная хозяйка которого каждый день кричала на меня, когда я шел из школы, чтобы не наступал на ее газон. Или вон тот, через два дома отсюда, где жил старик, который как-то раз жег листья, когда я проходил мимо, а потом обвинил в поджоге меня и грозился вызвать полицию. Возможно, это был просто бедный район, но мне всегда казалось, что он насквозь пропитан желчью.

Подъехав еще ближе к дому своего детства, я увидел высокий кряжистый дуб, где погиб мой брат. Я видел тогда, как Чарльз взобрался на дерево, а потом случайно схватился за высоковольтный провод, и его ударило током. Послышался громкий треск, и брат упал на землю в нескольких метрах от меня. Я был единственным свидетелем и сломя голову бросился домой за помощью. Даже сейчас мне стало дурно от одного вида этого дуба.

Наконец я подъехал к дому. Как и все вокруг, он тоже стоял в запустении. Это был простой одноэтажный дом из красного кирпича с белыми облезлыми рамами и одним чердачным трехстворчатым окном. На крыше с полметра снега, с водостока по всему периметру свисали сосульки. Одна, с южного угла дома, доросла до земли, образуя столб, будто в пещере сталактит слился со сталагмитом.

Засыпанные снегом бетонные ступеньки поднимались к небольшому крылечку, на которое выходила белая парадная дверь, скрывающаяся за алюминиевой решеткой.

Все казалось намного меньше, чем в детстве. Я слышал, так бывает, когда возвращаешься в места своей юности. Может, когда ты маленький, все видится большим. А может, просто наш мозг работает по принципу зеркала заднего вида, только не уменьшает, а увеличивает.

Огромный почтовый ящик так и стоял на своем месте, весь покрытый льдом. В детстве я часто думал, что мог бы легко в него поместиться. Лет в шесть несколько раз даже был готов наклеить на себя марку и залезть внутрь. Мне кажется, это кое о чем говорит.

Палисадник окружала переросшая изгородь из пираканты, на фоне снега алели яркие гроздья ягод.

Перед домом стоял двухместный серебристый «Мерседес-Бенц», внутри сидели двое. Водитель увидел меня в зеркало заднего вида. Когда я заглушил мотор, он вышел и направился ко мне. Невысокий мужчина с блестящими, аккуратно уложенными волосами. Розовое поло, джинсы и легкие туфли. Я вышел навстречу.

– Мистер Черчер? – поприветствовал он меня.

– А вы, должно быть, Брэд Кэмпбелл, – пожал я ему руку.

– Рад встрече, – произнес адвокат и как бы между прочим взглянул на дом. – Ну как? Нахлынули воспоминания?

– В машине ваша жена? – вопросом на вопрос ответил я.

– Да, – замялся он. – Ее зовут Кэти. Простите, упросила меня взять ее с собой. Она так надеялась увидеться с вами.

– Так в чем же дело? Скажите, чтобы выходила, – предложил я.

Брэд повернулся к машине и махнул рукой. В тот же миг с пассажирского сиденья, словно на пружинах, подскочила его жена. С собой у нее была неподъемная холщовая сумка. От моего вида лицо ее перекосило то ли от страха, то ли от ужаса.

– Добрый день, Кэти, – сказал я.

Кэти Кэмпбелл поставила сумку с книгами на промерзшую землю и протянула руку.

– Мистер Черчер, не представляете, как я рада вас видеть.

Честно сказать, я представлял. На ногах у нее почему-то были разные кроссовки. Может, это такая мода здесь, в Юте.

– Благодарю, – взял я ее за руки. – Я тоже очень рад нашей встрече.

– Это вы только так говорите, – проговорила она дрожащим от волнения голосом. – Уверена, вас уже тошнит от всего этого. Могу ли я попросить вас подписать мне несколько книг?

– С превеликим удовольствием.

– Я и ручку захватила, – Кэти протянула мне маркер «Шарпи», потом наклонилась и принялась вытаскивать содержимое сумки. Всего было пять книг, которые она стопкой держала теперь в руках. – У меня и другие ваши книги есть, но я не хотела слишком докучать, поэтому принесла только самые любимые.

– Пойдемте к машине, – предложил я, взял у нее книги, положил на багажник «Мерседеса» и принялся подписывать.

– Огромное спасибо. А можно с вами сфотографироваться? – спросила она, когда я закончил.

– Конечно, – не стал противиться я.

Она достала телефон.

– Брэд, сфотографируй нас.

Брэд смущенно подошел к нам. Взял телефон и направил на нас камеру.

– Подними повыше, – предупредила его жена. – Всегда держи камеру выше, чтобы спрятать подбородок.

– Знаю, знаю, дорогая, – он несколько раз щелкнул. – Сделал три снимка.

Кэти отодвинулась от меня.

– Еще раз больше спасибо, мистер Черчер. Подруги обзавидуются. – Она сложила книги обратно в сумку, бросила на меня последний взгляд и вернулась в машину.

– Мне так неловко, – промямлил Брэд. – Она вас обожает, – он глубоко вздохнул. – Ладненько, приступим к делу. – Из переднего кармана брюк адвокат вынул связку ключей на металлическом кольце, пробежался по ним пальцами, отцепил один и протянул его мне. – Не возражаете, если я тоже войду? Хочу убедиться, что все в порядке.

– Не возражаю. – Я повернулся к дому и по растрескавшейся бетонной дорожке направился к крыльцу. – Осторожно, здесь скользко. Не упадите, – улыбнулся я ему. – Если честно, не хочу, чтобы вы меня потом засудили.

– Да что вы, – воскликнул он, – жена меня после такого тут же бросит.

С дороги кирпичный дом выглядел так же, как раньше, хотя, как и я, был немного потрепан и заметно постарел. Однако внутри все кардинально изменилось. Увиденное повергло меня в ужас.

Шторы плотно задернуты, но даже в тусклом свете я видел, что вся комната завалена хламом. Правда, завалена – это мягко сказано. Скорее, погребена под грудами барахла. Комната напоминала домашнюю свалку. Куда ни глянь, отовсюду вздымались пирамиды покрытого слоем пыли скарба. Я повернулся к Брэду.

– Мать страдала патологическим накопительством?

– Это определенно тот самый случай. – Он с любопытством взглянул на меня. – Разве при вас у нее не было такой мании?

– Нет. Даже наоборот. – Я нащупал выключатель и включил свет. Одна на другой высились коробки, повсюду лежали газеты, тут и там виднелись черные мешки для мусора. Что в них, определить было невозможно, не считая открытых коробок, откуда торчала одежда, старые бумажные книги – целая кипа дешевых любовных романов – и стопки кассет для видеомагнитофона. Я поднял одну.

– Кассета. Неужели она думала, что они еще когда-нибудь пригодятся?

– Видимо, поэтому она и не разрешала мне заходить, – предположил Брэд.

Я огляделся.

– Похоже, она никогда ничего не выбрасывала.

«Не считая меня», – подумал я.

– Накопление – это очень интересная патология, – начал мой спутник.

Я посмотрел на него.

– Интересная – в смысле странная?

– Это навязчивая идея. Любое компульсивное влечение можно назвать странным.

– Только посмотрите на весь этот хлам. Это же болезнь.

– Как-то раз я имел дело с барахольщицей. Женщина подала в суд на свою же церковь. Ей делали операцию по замене коленного сустава, и пока она лежала в больнице, друзья из Общества милосердия навели в ее доме порядок. Женщина хранила у себя все, что можно. В гостиной даже фарфоровый унитаз стоял, я не шучу.

Волонтеры из церкви заполнили ее барахлом два двадцатикубовых мусорных контейнера. Когда закончили, прочистили паром все ковры и даже немного подкрасили стены.

Все ждали, как она удивится и обрадуется, выписавшись из больницы. Женщина действительно удивилась. Упала в обморок. У нее был настоящий нервный срыв, и еще месяц она провела в психиатрическом отделении. Она подала иск к церкви на три миллиона долларов.

– Что за Общество милосердия? – поинтересовался я.

– Женская организация в мормонской церкви. Название в данном случае звучит несколько иронично. Никакого милосердия, по мнению пострадавшей, ей не выказали.

– Вы были на стороне истицы?

– Я представлял церковь.

– Выиграли?

Брэд серьезно посмотрел на меня.

– Я всегда выигрываю.

Я пробрался немного вглубь комнаты.

– Здесь холодно. Похоже, отопление отключили?

– Нет. Законы Юты не позволяют этого сделать посреди зимы. – Он ткнул пальцем в ближайшую стену. – Там есть термостат.

Я подошел к прибору. Датчик показывал тринадцать градусов.

– Тринадцать, – констатировал я. – Теперь понятно, почему так холодно. – Я повернул регулятор на двадцать четыре и услышал, как включилось отопление.

Мать проложила тропинку между завалами, которая петляла через весь дом. Брэд неотступно следовал за мной по этому лабиринту. Мы будто первопроходцы исследовали новые земли. Нам только факелов не хватало. Хотя, если бы у меня был факел, я бы вряд ли удержался от искушения сунуть его в этот хлам и сбежать отсюда.

– Здесь ужасно пахнет, – пожаловался я. – Зря мы не надели маски или респираторы.

– Не могу не согласиться. Скопившееся старье очень опасно для здоровья. Собственно говоря, на этом я и выстраивал свою защиту в суде против той женщины. Я настаивал на том, что она создает биологическую опасность для общества, не говоря уже о пожароопасной обстановке. То, что сделали прихожане церкви, вычистив ее дом, мало чем отличается от закрытия наркопритона. Она подвергала опасности не только себя, но и соседей.

– Присяжные с вами согласились?

– Да. К счастью для нас, она не вызывала особой симпатии. Постоянно называла суд «кучкой идиотов», а всех, кто участвовал в уборке у нее в доме, хотела на всю жизнь упечь за решетку.

Я продвинулся еще дальше и добрался до гостиной – ироничное название, учитывая, что, кроме плесени, гостей в этом доме не бывало. Здесь были вещи, которые я помнил еще с детства. Вышитая картина бабушки Мозес и небольшая копия «Поцелуя» Родена.

Когда-то рядом с камином стояло пианино. Честно признаться, я не мог понять, на месте ли оно сейчас – кругом возвышались коробки.

– Мне кажется, где-то там должно быть пианино, – предположил я. – «Стэйнвей». Оно досталось ей от дяди.

– «Стэйнвей Модель О» 1914 года. Стоит тысяч сорок.

Я посмотрел на адвоката.

– Откуда вы знаете?

– Оно указано в завещании. На нем уже двадцать лет никто не играл. Если здесь покопаться, уверен, найдутся и другие сокровища.

– А можно просто поднести спичку.

Брэд упер руки в бока.

– Знаете, есть компании, которые специализируются на разборе таких завалов. Они приедут и наведут порядок. Могу порекомендовать одну.

Я продолжал разглядывать кучи мусора.

– Может, потом. Не сейчас. Сначала сам хочу разобрать.

– Тогда могу подсказать, где взять баки для мусора.

– Вот это мне пригодится.

– Телефон 801-555-4589. Я скину вам эсэмэской.

Я вопросительно поднял на адвоката глаза:

– Зачем вы держите в памяти этот номер?

– Они проходили в качестве свидетелей по тому делу, – пожал плечами Брэд. – И я легко запоминаю цифры.

– А не забыли ли вы о своей жене, которая все это время сидит в машине?

– Да ничего страшного. Наверняка читает вашу книгу. У нее не так много любимых авторов, так что, если нет ничего нового, Кэти читает вас. Самое смешное, что она никогда не помнит, чем все закончилось, поэтому каждый раз как впервые. Клянусь, эта женщина может сама себе устраивать сюрпризы.

Я улыбнулся.

– Буду благодарен за баки.

– Я сам с ними созвонюсь. За ними должок. – Он взглянул на часы. – Сегодня уже, наверное, поздно, а завтра воскресенье. Узнаю, смогут ли они подвезти баки в понедельник утром.

– Спасибо.

– А ведь с домом могло быть еще хуже, – вставил Брэд.

– Разве может быть хуже?

– Хорошо, что она не держала кошек. – Он почесал голову и сказал: – Я пойду. Звоните, если что.

– Никакие документы подписывать не надо?

– Надо, но не сейчас. Завещание еще не подтверждено. Я зарегистрировал его через день после смерти вашей матери. Так что придется подождать еще недели три-четыре.

– То есть дом пока не мой, – констатировал я.

– Не ваш. Но поскольку других наследников нет, то в соответствии с политикой нашей фирмы мы обязаны связаться с будущим владельцем, чтобы вы заранее могли привести дом в порядок. У нас были случаи, когда дома сгорали до передачи прав наследникам. Это был какой-то юридический кошмар.

– Понятно. Спасибо.

– Вам спасибо. Вы на целый день, даже на месяц, да нет же, на целый год осчастливили мою жену. – Брэд засмеялся. – Черт возьми, вы осчастливили ее на всю жизнь. – Он развернулся и опрокинул груду коробок. – Простите. – Вышел из дома, закрыл за собой дверь и оставил меня одного посреди хаоса.

Я пристроил пальто в относительно чистый уголок и стал отодвигать коробки с того места, где, по моим предположениям, должно было стоять пианино. Процесс напоминал игру в пятнашки, задача которой передвигать по одной фишке на свободное место, пока не соберется картинка. Переставив часть коробок, я не смог устоять – любопытство взяло верх – и открыл самую верхнюю. В ней были сложены потрепанные журналы «Нэшнл географик».

Раскопки продолжились. Еще через несколько коробок показалась черная ножка скамейки. Сверху и снизу также стояли коробки. Я отодвинул их и расчистил пианино. Мать сложила вещи даже на клавиатуру. Освободив ее, я нажал на клавишу. Несмотря на закрытую крышку и стоящие сверху коробки, комната заполнилась чудесным звуком.

Я поднялся и пошел на кухню. Там было не чище, чем в гостиной, а пахло и того хуже. Смешно, но кругом валялись чистящие средства и инструменты – насколько можно было судить, некоторые имелись даже в нескольких экземплярах: скребки, губки, мыло для мытья посуды. Был даже освежитель воздуха. Я брызнул, по крайней мере, попытался, но ничего не вышло. По всей видимости, пустые бутылки она тоже собирала. Пришлось приоткрыть окно, чтобы хоть немного проветрить комнату.

На небольшом кухонном столе с пластиковой столешницей громоздились тарелки, миски, контейнеры и пустые баночки из-под творожного сыра. Зачем? Насколько я знаю, она жила совершенно одна. Для чего ей столько посуды?

Под раковиной нашлась нераспечатанная упаковка мешков для мусора. Я взял один и начал складывать туда все, что без сомнения подлежало утилизации: стопку крышек от баночек со взбитыми сливками и внушительную коллекцию пакетиков с кетчупом и горчицей, которые дают в автомобильных закусочных.

За пять часов я вычистил полкухни. На заднем дворе появилась огромная куча заполненных мешков. Сам я был весь в пыли и жирных пятнах.

На одном из выдвижных ящиков кухонного гарнитура виднелась длинная царапина. Моих рук дело. Помню, мне было восемь. Я решил, как на санках, скатиться в нем с лестницы. Пострадал тогда не только гарнитур, я умудрился сломать еще и руку. Мать наверняка побила бы меня за это, если бы я не кричал от боли.

Я немного чувствовал себя археологом, который раскапывает осадочные слои и мало-помалу пробирается в прошлое. Но не в чужое, а в свое прошлое. Видимо, еще и поэтому я не хотел никого нанимать и до сих пор не сжег дом.

Может, когда-нибудь я так и сделаю, по крайней мере образно, но только после того, как найду то, что ищу. Я не понимал до конца, что именно, но в том, что это что-то существует, был уверен.

Когда закончил, за окном уже стемнело, и я вспомнил, что целый день не ел. В доме было полно продуктов, но ничего съедобного. Я открыл холодильник и тут же захлопнул дверцу – оттуда вырвался такой запах кислого молока и заплесневевших пластиковых контейнеров, что меня чуть не вырвало.

Помыв в раковине руки по самые локти, я закрыл заднюю дверь, еще раз обвел взглядом комнату, выключил свет и вышел через парадный вход. По дороге в отель остановился съесть суши. В то время, когда уезжал из Юты, еще и слыхом не слыхивал о таком. И даже не помню, был ли тогда здесь этот ресторан.

Той ночью мне снова приснилась молодая темноволосая женщина, только на этот раз сон был особенно ярким. Так ясно я ее еще никогда не видел. Мы были в кухне моей матери. Вдвоем, и она стояла у раковины. Что-то было не так. Она наклонилась, и ее рвало. Я испугался, что она заболела и может умереть. Но вдруг женщина повернулась ко мне и улыбнулась.

– Ничего страшного, – сказала она.

11 декабря

Меня разбудил телефонный звонок. Солнце уже вовсю светило в окна. Я перекатился на другую сторону кровати и взял трубку. Это была Лори.

– Разбудила?

– Нет.

– Врунишка. Во сколько ты лег?

– Не знаю. Я плохо спал.

– Прости. Просто хотела узнать, как дела. Ты уже видел дом?

– Да, вчера.

– Ну и как?

– Интересно. Готовая история для книги.

– Я так и думала.

– Мать собирала хлам.

– У нее просто беспорядок или она была настоящей барахольщицей, как по телевизору показывают?

– Как по телевизору. Все комнаты завалены мусором.

– Когда ты был маленьким, она тоже страдала накопительством?

– Нет. Для меня это оказалось новостью.

– Я читала, что накопительство – это своего рода защитный механизм, который приводится в действие после какого-то трагического события. Люди собирают вещи и тем самым отгораживаются от мира, им начинает казаться, будто все под контролем.

– Значит, трагедия? Смерть моего брата, например?

– Возможно. Только ведь после его смерти вы еще жили вместе.

– Больше десяти лет.

– Может, конечно, это какая-то запоздалая реакция, но, скорее всего, случилось что-то еще. – Лори вздохнула. – Все еще не хочешь, чтобы я приехала?

– Нет. Пока справляюсь.

– Ну, ладно. Если что, звони. В эти выходные планирую заняться уборкой.

– Я пришлю тебе фотографии и покажу, что такое настоящая уборка.

– Пришли обязательно, – согласилась она. – Удачи тебе. Смотри, поосторожнее там. Кстати, ты же в «Гранде» остановился?

– Да.

– Попробуй яйца бенедикт. Это что-то неземное.

– Ты здесь бывала?

– Останавливаюсь у них каждый раз, когда бываю в Юте. Там живут два моих автора.

– Почему ты мне об этом не рассказывала?

– Потому что это все равно что сказать Джону Маккейну, что едешь отдохнуть во Вьетнам.

– Жестоко. Ладно, удачи с уборкой.

– И тебе. Созвонимся завтра.

Я повесил трубку, набрал обслуживание и заказал яйца бенедикт, яблочное пирожное и стакан свежевыжатого апельсинового сока. Не успел выйти из душа, как в дверь постучали. Я накинул на себя гостиничный халат и открыл. На пороге стояла женщина, рядом с ней сервировочный столик, накрытый белой скатертью.

– Доброе утро, мистер Черчер, – поприветствовала она меня. – Можно войти?

– Прошу вас, – пропустил я ее.

Женщина вкатила в номер столик.

– Где будете завтракать?

– На диване, – ответил я.

– Как проходит ваш день?

– Пока хорошо. Только что проснулся.

Она приготовила для меня столик, убрала со стакана с соком целлофан и сняла с блюда металлическую крышку. Я подписал чек, и женщина ушла.

Лори оказалась права. Яйца были превосходны. Я позавтракал, оделся и вновь отправился на борьбу с хаосом, который устроила моя мать.

Утро выдалось ярким и ясным. Словно оказавшийся в плену айсберг, на горизонте вставал Уосатч. Я успел позабыть, какими большими и протяженными были эти горы. От хребта Уосатч на востоке до гор Окер на западе они крепостной стеной окружали город.

Солт-Лейк-Сити насквозь пропитан религией, поэтому в шаббат машин на дорогах немного. Я заехал в супермаркет «Смитс фуд кинг» купить бутылку воды, резиновые перчатки, ведро, швабру, тряпки и дезинфицирующее средство. Потом заскочил в «Старбакс», взял себе большой стакан мокко и направился к дому.

Внутри заметно потеплело по сравнению со вчерашним днем, но почему-то казалось, что хлама стало еще больше, если такое вообще возможно. Я пронес кофе и весь свой чистящий арсенал на кухню и принялся за работу. В одном из шкафов нашлись коробки с хлопьями «Черепашки-ниндзя» и «Квисп» – не удивлюсь, если мои ровесники. Не знаю, что в них было такого особенного, но меня охватила ностальгия. Может, я унаследовал собирательские инстинкты от матери, но выбросить их так и не решился. Протерев все столешницы, я взял кофе и вдруг услышал:

– Здравствуйте.

От неожиданности я чуть не поперхнулся. В дверях стояла пожилая женщина: с седыми волосами, маленького роста, хотя и не сутулилась. Ясные, приветливые глаза.

– Простите, надо было постучать, но, если честно, я уже шесть лет вхожу без стука, поэтому даже не подумала. – Она с удивлением оглядела кухню. – Вы порядок наводите? Ваша мама бы с ума сошла. – Снова посмотрела на меня. – Вы ведь Джейкоб?

– А вы кто?

– Не узнаете? – спросила женщина. – Я Элис Фостер. Живу в двух домах отсюда. Мы с вашей мамой дружили.

Почему-то от этих слов я напрягся. Враг моего врага – мой враг? Что за человек будет водить дружбу с моей матерью?

– Не знал, что у мамы были подруги.

– Не много, но были. Сколько вам лет, Джейкоб? Тридцать четыре? Тридцать пять?

– Тридцать четыре, – ответил я.

– Чарльзу было бы тридцать восемь.

Упоминание брата застало меня врасплох.

– Вы знали Чарльза?

– Дружочек, я вас обоих знала как своих родных. – Элис нахмурилась. – Ты правда меня не помнишь?

Я помотал головой.

– Не помню.

Она подошла ближе.

– Я всегда говорила, что у тебя от девчонок отбоя не будет. Ты был таким красивым мальчиком. А глазищи какие были. А какие кудри. И не ошиблась. Настоящий красавчик получился.

Мне стало неловко от такого комплимента.

– Спасибо.

– Ты книги пишешь, – то ли спросила, то ли констатировала она.

– Пишу.

– Неудивительно. У тебя всегда было богатое воображение. – Она снова обвела взглядом кухню. – Все меняется, когда они уходят. Тебе не кажется?

– Кто уходит?

– Хозяева. Будто душа их покидает не только тело, но и дом. – Женщина жалостливо посмотрела на меня. – Тяжело тебе, наверно, возвращаться после стольких лет.

– Очень тяжело.

На мгновение воцарилась тишина. Спустя минуту я глубоко вздохнул и процедил:

– Приятно было познакомиться. Мне надо работать. У меня еще много дел.

Она продолжала стоять.

– Не стоит так презрительно ко мне относиться, Джейкоб. Мы с тобой не «знакомимся». Я – часть твоей жизни, и куда бо`льшая, чем ты думаешь.

Ее прямота удивила меня. Ко мне давно никто так не обращался. Когда становишься богатым и знаменитым, люди перестают так с тобой разговаривать. Только если им что-то нужно.

– И я знаю, у тебя есть вопросы.

– С чего вы взяли?

– Потому что они были бы у любого, кто оказался в такой ситуации. – Она внезапно понизила голос. – Возможно, я буду твоим единственным свидетелем.

Я не нашелся, что ответить, поэтому промолчал.

Элис первой нарушила тишину.

– Сколько ты еще пробудешь в городе?

– Пока не знаю. Несколько дней.

– Ночуешь здесь?

– Нет. Я остановился в центре, в «Гранд Америка».

– «Гранд», – повторила она. – Раньше были только «Литл Америка» и отель «Юта». А теперь вот «Гранд». Я еще зайду. Дам тебе время все переварить. Добро пожаловать домой, Джейкоб. Рада снова видеть тебя здесь. Я надеялась, что ты вернешься домой.

– Это не мой дом.

– Нет, – поморщилась она, – конечно, нет. До свидания. – Она развернулась и пошла к выходу, но вдруг остановилась посреди гостиной и произнесла: – Ты же знаешь, что говорят о правде, Джейкоб.

– Что именно?

– Правда освобождает, – закончила она, вышла из дома и аккуратно закрыла за собой дверь.

Я вернулся к работе. Слова соседки не шли у меня из головы. Мой единственный свидетель?

В районе двух я сделал перерыв на обед: поехал в закусочную «Арктик серкл». Мальчишкой я часто туда заходил. У них были тридцатисантиметровые хот-доги и вкуснейшее ванильное мороженое в рожке, политое шоколадом. «Арктик серкл» – сеть закусочных Юты, именно там придумали «фрай-соус», на удивление вкусную смесь кетчупа и майонеза. В моей молодости было две закусочных родом из Юты – «Арктик серкл» и «Дис драйв-инс», правда, последняя давно канула в Лету. В Спокане я тоже видел «Арктик серкл», но ни разу там не бывал. Не знаю почему. Может, потому что она напоминала мне о доме.

После обеда я снова взялся за уборку, и около семи уже покончил с кухней. Набралось еще с десяток мешков мусора, которые я выволок на задний двор и пристроил рядом с остальными.

Помыв пол и продезинфицировав все поверхности, я уселся на стол и оглядел кухню. Некогда здесь кипела жизнь. Помню, как Чарльз попросил испечь панкейки в виде Микки Мауса, и мама приделала им шоколадные глазки. Это было всего лишь мимолетное воспоминание, но как много оно для меня значило. Мама улыбалась.

Понедельник

Утром пошел снег. Вернувшись к дому, я увидел огромный металлический контейнер. Он загораживал всю подъездную дорожку. Вероятно, его доставили незадолго до моего появления – на снегу еще виднелись свежие следы шин.

Я прошел на задний двор, притащил оттуда тринадцать мешков мусора и затолкал их в бак. Затем открыл дверь и вошел в дом.

Следующей по плану была моя комната. Она оказалась не такой запущенной, как кухня. На стене все еще висели те четыре постера, что я повесил незадолго до того, как покинул дом: «Матрица», Эминем и два баскетболиста, Карл Мэлоун из ютовского «Джаза» и всем известный Майкл Джордан в прыжке.

Удивительно, что постеры до сих пор оставались на месте. Почему-то я думал, что мать порвала их, как и все, что напоминало обо мне. Но комната почти не изменилась с тех пор, если не считать коробок и непонятного хлама типа старого кулера для воды, игрушечного автомата для сладкой ваты и с полсотни пустых бутылок из-под колы.

Я захватил с собой блютус-колонку, чтобы слушать музыку с телефона. Выбор пал, конечно же, на «Ред хот чили пепперс» и Эминема, которые возглавляли хит-парады тех лет.

Мать не только ничего не тронула в моей комнате, но еще и заправила постель и сложила в комод всю ту одежду, что я оставил на лужайке, когда уходил из дома. Бессмыслица какая-то. Зачем она занесла мои вещи и разложила все по местам? Неужели надеялась, что я вернусь?

Я как раз перебирал комод, когда в дверь позвонили. На пороге стоял Брэд Кэмпбелл. В руках он держал пластиковый стаканчик, из которого в морозный воздух поднимались клубы пара.

– Брэд, – встретил его я. – Входите.

– Спасибо, – дыхание его замерзало на холоде. Он вошел в дом. – Дай-ка, думаю, заскочу, узнаю, привезли ли мусорный бак.

– Еще до моего приезда. Ваши друзья – ранние пташки.

– Они выходят на работу около пяти утра, пока еще на дорогах не так много машин. – Адвокат протянул мне стакан. – Вот, принес вам горячий шоколад с мятой.

– Спасибо.

– Прогресс налицо, – заглянул он в кухню.

– Движется потихоньку. Целый день вчера провозился.

Кэмпбелл понимающе кивнул.

– Теперь походит на кухню. – Он сунул руки в карманы. – Ну, не буду вас отвлекать. Если что надо будет, звоните.

– Вряд ли мне еще что-то понадобится, но все равно спасибо.

– Не за что, – он слегка кивнул, развернулся и вышел. Я выволок из комнаты мешки, погрузил их в бак, вымыл руки и снова поехал в «Арктик серкл». На этот раз взял их знаменитый ранч-бургер и малиновый коктейль, поел и снова вернулся в дом.

Коридор возле моей спальни почти до потолка был заставлен коробками. Главный проход, соединяющий все части дома, оказался не так загроможден, как остальные комнаты, – не то, чтобы здесь было меньше хлама, просто он был чуть лучше организован.

Я принялся разбирать коробки. В одной из них нашел свои тетради: начиная с детского сада и заканчивая седьмым классом. Удивительно, что мама их сохранила.

На коридор ушло около трех часов. Почти во всех коробках лежали какие-то официальные бумаги. Последние лет пятнадцать мать собирала всю финансовую документацию и счета. Таких тяжелых коробок поднимать мне еще не приходилось. Несмотря на ежедневные тренировки на эллипсоиде, я совершенно выбился из сил, пока таскал их до контейнера.

Дальше настала очередь ванной комнаты в конце коридора. Она была небольшая, но сама ванна заполнена всевозможным мусором: какие-то мамины недовязанные носки и свитера, два абажура и старый, ржавый женский велосипед со спущенными колесами и без седла. Даже не представляю, почему велосипед стоял в ванной, да и вообще в доме, но я уже давно перестал искать логику в этом хаосе.

Вытаскивая из ванной велосипед, я услышал стук. Дверь открылась, и вошла Элис Фостер. На волосах снег, а в руках картонная коробка, слишком тяжелая, чтобы нести ее по такой погоде.

– Я подумала, вряд ли в доме есть что-то съестное, поэтому принесла тебе горячий ужин.

– Давайте сюда. – Я поставил велосипед и взял у нее коробку. – Проходите.

Элис сделала несколько шагов.

– Я приготовила томатный суп. Ты всегда его любил. Особенно с крекерами.

– Я и сейчас люблю, – согласился я. – Мой агент всегда смущается от этой моей привычки, когда мы с ней ужинаем в каком-нибудь модном ресторане Нью-Йорка. – Я понес коробку на кухню, соседка посеменила следом.

– Тут еще немного крекеров. И несколько булочек с маслом, и кусочек шоколадного торта.

– Не стоило так беспокоиться.

– Разве это беспокойство? Садись, поешь. Ты с обеда из дома не выходил, наверняка проголодался.

Откуда она знает? Я достал из шкафа две тарелки.

– Здесь хватит на двоих.

– Я уже поела, – возразила она. – Не хочу навязывать тебе свою компанию.

Я вернулся к столу, скрутил с термоса крышку и налил себе суп.

– Вы не навязываете, – успокоил я ее. – Садитесь.

– Спасибо. – Она села напротив, развернула крекеры и положила их передо мной. – Здесь стало намного лучше. Как продвигается дело?

– Работы еще много.

– Неудивительно. Она собирала все это целых пятнадцать лет. – Элис окинула кухню взглядом и помрачнела. – Как много боли в этих стенах.

– В этих стенах много боли, – парировал я, приложив руку к своей груди.

– Знаю. Прости.

Я посмотрел на нее.

– Вчера вы что-то говорили о моем единственном свидетеле.

– Ну, да.

– Что это значит?

– Я хотела сказать, что только я знала тебя до того, как все изменилось.

– Изменилось? В смысле, до того, как я стал знаменитым?

Она помотала головой.

– Нет. До того, как изменилась твоя мать. Она не всегда была такой, как ты ее помнишь. Она изменилась после смерти Чарльза.

– Мне тогда было всего четыре.

– Знаю, поэтому и сомневаюсь, что ты помнишь, какой мама была раньше.

Я обдумал ее слова.

– Вы говорили, что у меня могут появиться вопросы.

– У любого бы появились в такой ситуации. – Она озабоченно смотрела на меня. – Ты даже не представляешь, как сильно я переживала за тебя все эти годы. Твоя мать была больна. И я рада, что ты сумел преуспеть в этой жизни.

Я нахмурился.

– Не так уж и преуспел, как вы думаете. Поэтому и пишу.

Она тихонько кивнула.

– Знаю. Читала твои книги.

– Читали? – удивился я.

– Так за тобой и следила. Я узнаю многие места и людей, описанных тобой. В нескольких книжках даже нашла себя, хотя ты, вероятно, этого и не осознаешь.

Я внимательно посмотрел на нее.

– Насколько хорошо вы меня знаете?

– Ты и правда не помнишь? – с горечью спросила она.

– Простите, но нет.

– Хотя что тут удивляться. Сознание часто блокирует тягостные для нас воспоминания. Я всегда покупала шоколадные звездочки, и ты почти каждый день приходил за угощением.

– Их омню. Так это были вы?

– Каждый раз, как у твоей матери начиналась мигрень, я забирала тебя к себе. А когда у меня гостил племенник, ты жил у нас по несколько дней кряду. Я, как могла, старалась вытащить тебя из этого дома.

Внезапно в памяти всплыл мальчик, с которым мы иногда играли. Сам он был приезжий, но его тетя жила в нашем районе. Помню, как мы пускались в приключения на заднем дворе, воображали себя путешественниками или пиратами. А бывало, приходили к его тете и играли там в разные игры. Мы как будто играли каждый сам по себе, но в то же время вместе. Когда мне было лет семь или восемь, мальчик приезжать перестал.

– Его звали Ник, – вспомнил я.

– Значит, не забыл.

– Вы его тетя.

Она кивнула.

– Он гостил у меня каждое лето, пока тебе не исполнилось семь. Его отец был военным, и их перевели в Германию. Больше ты не играл в моем доме. Поэтому, наверное, и не помнишь.

– Я никак не мог понять, почему он больше не приезжает.

– После этого твоя мать еще больше замкнулась в себе. И мы стали видеться все реже и реже.

– Вы знали моего отца…

– Да, я хорошо знала Скотта.

Как странно было слышать его имя.

– Я знаю лишь, что он меня бросил.

Она нахмурилась и покачала головой.

– Нет, это не так. Не совсем так.

– Что значит «не совсем»?

– Он ушел, но не по своей воле. Когда умер твой брат, мама почти год не выходила из спальни. Закрылась ото всех. Отец винил себя в смерти сына, и она не упускала случая уколоть его этим.

– Почему он винил себя?

– Насколько я поняла, он должен был присматривать за Чарльзом, когда все это произошло. Твоя мать во всем винила Скотта. Мне кажется, он и сам винил себя – так он был убит горем. Она разлюбила его. Они прожили вместе еще два года, но ему было очень тяжело. И они развелись.

Она удрученно посмотрела на меня.

– Пойми, твоему отцу было нелегко. Он тоже потерял сына. Только при этом его еще и давило чувство вины. Нет, я не защищаю, но понять его можно.

– Я больше никогда его не видел.

– И я до недавнего времени. Он никогда не возвращался.

– Значит, бросил меня.

Она сочувственно кивнула.

– В каком-то смысле да.

Меня разозлили эти слова.

– В каком-то смысле? Он ушел и не вернулся.

Она бесстрашно подняла на меня глаза.

– Если ты хочешь видеть только черное и белое, дело твое. Но жизнь намного сложнее. Значит, у него были на то причины. Он этого не хотел. И не он это придумал. Случалось ли тебе совершать такое, после чего теряешь всякую веру в себя?

– Начнем с того, что я в себя никогда не верил.

– Не может этого быть, какая-то вера в тебе все равно есть. – Она на миг отвела глаза, а потом добавила: – Я расскажу тебе, что такое вина. Тридцать шесть лет назад мой брат покончил с собой. Он был очень умным и способным акушером. Но однажды во время родов что-то пошло не так. И мать, и ребенок погибли. Спасти их было невозможно. Но муж той женщины обвинил моего брата в халатности и подал в суд. И неважно, что брата оправдали и что за него вступились коллеги. – Она посмотрела мне в глаза. – Знаешь, кто чаще всего совершает самоубийства?

Я не понял, был ли это риторический вопрос или она ждала моего ответа. Но через секунду решил предположить:

– Подростки?

– Врачи, обвиняемые в халатности, – поправила меня Элис. – Потому что смысл всей их жизни ставится под сомнение. И неважно, виноват врач или нет. Просто мы так устроены. В каком-то смысле то же самое можно сказать и о твоем отце. Неважно, что он пытался помочь тому, кто нуждался в этой помощи. Неважно, что смерть Чарльза была несчастным случаем и что он мог умереть, даже если бы отец был в тот момент рядом. Но его не было, и ребенок погиб. Такие мысли могут сломать любого, – она медленно и протяжно вздохнула. – Я слишком много говорю. А ты еще не съел суп. Наверняка он уже остыл.

– Подогрею в микроволновке, – я посмотрел в глаза этой постаревшей женщины. Она выглядела такой усталой. – Спасибо, что поделились.

– Учитывая тему разговора, не скажу, что сделала это с удовольствием. Но спустя столько лет приятно было с тобой пообщаться. Я и правда волнуюсь о тебе. – Элис встала. – Как же я рада, что ты вырос хорошим человеком.

– Считаете, что хорошим? – цинично поинтересовался я.

Она не ответила.

– Термос заберу как-нибудь потом. Спокойной ночи. – И она аккуратно стала пробираться к двери.

Я поставил тарелку в микроволновку и нажал кнопку, но ничего не произошло. Микроволновка не работала. Я достал суп и съел его холодным вприкуску с крекерами. Пока ел, вновь проиграл в уме наш разговор. Впервые, сколько себя помню, мне захотелось увидеть отца.

Покончив с супом, я вернулся в ванную, закончил уборку и сложил все мешки в мусорный контейнер. Пошел снег – не сильный, лишь одинокие, заблудшие снежинки то тут, то там, кружась, опускались на землю.

По дороге в отель я заехал в бакалейный магазин, взял несколько бутылок воды, мешки для мусора. В номере на автоответчике мигало сообщение. Звонил портье, спрашивал, не хочу ли я продлить пребывание в гостинице. Я и так оставался здесь уже дольше запланированного срока. И, похоже, задержаться придется еще надолго.

13 декабря

Едва проснувшись, я сразу понял: что-то не так. В номере царила какая-то особенная тишина. На часах уже восемь утра, но почему-то темно. Я встал с кровати, подошел к окну и раздвинул шторы. На улице бушевала метель. Город накрыло беспросветной белой мглой.

С моего одиннадцатого этажа хорошо просматривалась Пятая южная улица, ведущая на шоссе I-15. Сегодня ее полностью завалило снегом, и она будто исчезла с лица земли. Лишь несколько отважных водителей плелись со скоростью не больше десяти километров в час, с трудом удерживая автомобили в нужном направлении. В квартале к востоку от гостиницы виднелись полицейские огни: на пересечении со Стейт-стрит столкнулись две машины.

Вдруг раздался телефонный звонок. Это была Лори.

– Почему не звонил? – спросила она.

– Когда?

– В воскресенье утром. Ты говорил, что позвонишь завтра, то есть позавчера.

– Прости. Закрутился. Все хорошо?

– Как погода?

– Метет.

– Да, я видела прогноз. Уборку закончил?

– Нет, на это уйдет еще какое-то время.

– Сколько?

– Не знаю.

– Узнай, пожалуйста, у нас работа стоит.

– Я тебе позвоню.

Лори вздохнула.

– Ладно. Будь осторожен. Чао.

Я вернулся к окну и выглянул на улицу. Не часто можно увидеть замерзший город. Потом оделся и спустился в фитнес-центр, где провел несколько часов. Неудивительно, что зал был переполнен, – все мы оказались в плену у стихии.

Когда я вернулся в номер, вьюга уже утихла, и за окном неспешно валил снег. Внизу, словно игрушечные, одна за другой сплошной вереницей шли снегоуборочные машины, мигая оранжевыми огоньками и очищая центральные улицы города от снега. Вслед за ними другие машины, будто рисом на свадьбе, посыпали дороги солью.

Движение теперь было куда оживленнее, чем с утра. Жители Солт-Лейка привыкли к снегу, и погода, в которую южанин и носа из дома не высунет, едва ли заставит надеть свитер обитателя Уосатч-Фронта. Уроженцы Юты, как, впрочем, и жители любого другого холодного региона, искренне этим гордятся.

Приняв душ, я заказал завтрак, что лучше было бы сделать заранее, так как обслуживания пришлось ждать целый час – сегодня все решили поесть в гостинице.

Я включил ноутбук и открыл книгу, над которой работал, но сосредоточиться так и не смог. Я написал всего лишь пару сотен слов, когда в дверь постучали. Женщина торопливо вкатила в номер тележку с завтраком.

– Много работы? – задал я риторический вопрос.

– Чуть больше, чем обычно, – ответила она. – Из-за вьюги многие остались в номерах.

Я подписал счет, и она ушла.

Завтракать я закончил почти к полудню. Снег к тому времени совсем прекратился. Я понимал, что в первую очередь будут чистить автомагистраль и центральные улицы, поэтому рассудил, что ехать в пригород, где располагался родительский дом, смысла пока не было. Но у меня появилась другая идея. Я взял пальто и спустился в фойе.

– Не могли бы вы вызвать мне такси?

Молодая женщина за стойкой ответила с британским акцентом:

– В этом нет необходимости, сэр. У парадного входа ждут несколько машин.

– Спасибо. – Я вышел через вращающуюся позолоченную дверь. Мне тут же кивнул молодой человек в зеленом пиджаке и цилиндре.

– Могу я помочь вам, сэр?

– Мне нужно такси.

– Да, сэр. – Он достал свисток и свистнул. К нам тут же подъехала темно-красная машина. – Прошу вас, сэр, – молодой человек открыл передо мной заднюю дверцу. Я сунул ему пять долларов и забрался в такси.

– Куда? – спросил водитель.

– Городское кладбище, – ответил я.

Таксист вырулил с огромной круглой стоянки перед гостиницей на Вторую западную. Машин на центральных улицах по-прежнему было мало.

– Ну и пурга была сегодня утром, – заговорил водитель. – Пришлось немного дома посидеть.

– Удивительно, как быстро все закончилось и все вернулись к своим делам.

– Такая уж в Солт-Лейке погода. Это все озеро. Не нравится сейчас, пережди немного. – Он взглянул на меня в зеркало заднего вида. – Не уверен, что дорогу на кладбище уже почистили.

– Рискнем.

Минут через десять мы уже въезжали в угловые ворота кладбища. Было видно, что снегоуборочная техника прошла здесь совсем недавно.

– Теперь куда? – спросил водитель. – Кладбище огромное. Хотите любопытный факт? Это самое большое действующее городское кладбище в стране.

– Знаете, где похоронен Лестер Вайр?

– Лестер Вайр?

– Который изобрел светофор.

– Хм. Нет, но могу поискать. – Он остановился на заваленной снегом обочине узкой дороги и полез в смартфон. – Лестер Фарнсворт Вайр. Изобретатель электрического светофора. Здесь говорится, что он выбрал красный и зеленый цвета, потому что дело было в Рождество и у него под рукой оказалась электрическая гирлянда. – Таксист отложил телефон. – Его могила на северо-восточной стороне. – Мы двинулись дальше. – Теперь я знаю, в чей адрес слать проклятья, когда попаду на три светофора подряд. – Он снова взглянул на меня. – Родственник?

– Нет. Мой брат похоронен рядом.

– Понял.

Мы продолжали петлять по улочкам кладбища, пока наконец не выехали к возвышающемуся над снегом бетонному памятнику, и водитель остановился.

– Вот он ваш человечек. Точнее, его могила.

– Вернусь через несколько минут, – предупредил я и вылез из машины. Хоть мы и были всего в десяти минутах езды от гостиницы, но поднялись выше, и здесь уже было заметно прохладнее. Чтобы окончательно не замерзнуть, я поплотнее запахнул пальто.

Мой брат был похоронен в двадцати шагах справа от трехметрового обелиска с цементным шаром наверху. Надгробный камень лежал вровень с землей, поэтому его занесло снегом. Я подошел к могиле, нащупал памятник носком ботинка, опустился на колени и сгреб снег с гранитной поверхности.

Я был на этом месте столько раз, что теперь уже и не сосчитать. Даже по прошествии многих лет мне без труда удалось отыскать занесенную снегом могилу. По всей видимости, традиция эта появилась давно – смутно помню, как в день рождения Чарльза мать с отцом зажигали бенгальский огонь и втыкали его в землю. После развода мы с мамой приходили сюда вдвоем. Три раза в год. В день рождения Чарльза, на Рождество и в августе, в годовщину его гибели.

Но вот прошло семнадцать лет. Я стоял и смотрел на надгробие.

– Ты не должен был умереть, Чарльз. Где бы ты сейчас ни был, я надеюсь, тебе там лучше, чем мне здесь.

Еще несколько минут я постоял у могилы и вдруг подумал, что, возможно, мать похоронена где-то рядом. Сделав несколько шагов к востоку от могилы брата, я нащупал еще одно надгробие. Расчистил ногой снег и прочитал:

Я вздохнул. Потом вернулся к такси и уселся на свое место.

– Обратно в отель.

Видимо, что-то во мне изменилось, потому что водитель всю дорогу не проронил ни слова.

Я не стал подниматься в номер. Вместо этого прямо из такси направился на стоянку к своей машине. Подождал несколько минут, пока прогреется двигатель, и поехал к дому матери.

Южной окраине Солт-Лейк-Вэлли повезло еще меньше, чем центру. Район, где жила мать, насколько я мог судить, почти на метр утопал в снегу. Вся округа казалась какой-то заиндевевшей деревней, а машины больше походили на иглу, нежели на автомобили.

После снегоуборочной техники дорога выглядела словно тоннель без крыши, по обеим сторонам ее высились полутораметровые сугробы. Тем несчастным душам, что оставили машины на улице, теперь долго придется откапывать своих железных коней.

Я остановился у дома матери. Чтобы попасть во двор, пришлось прокладывать путь через глубокий снег.

Когда я приехал, уже смеркалось. Дом стоял, погруженный в темноту, а по дорожке к парадной двери вели чьи-то следы. Совсем свежие и хорошо различимые: небольшие, женские, на маленьком каблучке. Неужели приходила Элис? Хотя вряд ли. Она бы увидела, что моей машины нет. К тому же для пожилой женщины переход через такие сугробы чреват переломом бедра. Но кто еще мог прийти в такую погоду, ума не приложу.

Я отпер парадную дверь и вошел. Включил свет, пробрался к термостату. Повернул его на двадцать пять, включил на телефоне музыку и принялся за гостиную, которая пугала меня больше всего.

Разбирая завалы, я думал о Чарльзе, о том дне, когда он умер, о том, как мы с матерью ходили к нему на могилу. Невозможно было предугадать, как она поведет себя в следующий раз. Иногда мать падала на колени и выла. Бывало, просто сердито глядела на землю. То были самые ужасные моменты в моей жизни. Непредсказуемость этих дней, дней Чарльза, наводила на меня панический страх.

Уборка заняла часов пять, закончил я уже после десяти. Сегодняшняя цель была достигнута – мне удалось полностью разгрести пианино. Я протер влажной тряпкой стул, снял перчатки и сел. Начал играть. Пианино было расстроено, но звучало вполне сносно.

Мать заставляла меня брать уроки игры на фортепиано, что я исправно делал, пока не ушел из дома, где оставил и инструмент. Если не считать пары вечеринок, я не садился за пианино много лет. Я вычеркнул музыку из своей жизни, наверное, потому что она принадлежала не мне. Это Чарльз хотел научиться играть. А через год после его гибели эту ношу возложили на мои плечи. Пианино никогда меня не привлекало, поэтому я всей душой ненавидел уроки музыки. И все же она была частью моего прошлого. Частью меня. И хотя я противился, получалось у меня неплохо.

Я заиграл «Звуки тишины» Саймона и Гарфанкела. Помню, как-то вечером мать зашла в гостиную, как раз когда я играл эту композицию. «Сыграй еще разок», – нежно попросила она, когда я закончил.

Это была последняя из выученных мной песен, наверное, поэтому и осталась в памяти. А может быть, потому что это была сама грустная из всех написанных человеком мелодий.

Я играл, и слезы катились по щекам. Впервые после известия о кончине матери утрата ощущалась так остро. Я с силой ударил по клавишам, опустил голову на крышку и заплакал. Но что оплакивал, я не знал. Может, мать. Может, мать, которой у меня никогда не было. Может, потерянное детство. А может, все разом.

И вдруг я кое-что вспомнил. Встал и заглянул под сиденье. Надпись все еще была там. Когда-то Чарльз вывел черным маркером:

Через пять лет я добавил:

Я выпрямился, закрыл инструмент, запер дом и поехал в отель.

14 декабря

Утром я проснулся около девяти. Вчера по пути в отель решил, что оставлю пианино себе, поэтому сразу полез в интернет найти того, кто поможет его перевезти. Двое отказались, когда узнали, что везти надо в Кер-д’Ален. Третий с удовольствием согласился взяться за работу.

Из отеля выехал рано. День обещал быть красивым, голубое небо напоминало таитянскую лагуну. Я заехал в «Старбакс», взял большой кофе с черничным печеньем и поехал в дом.

Впервые с моего приезда в Солт-Лейк старый район ожил. Жители выбрались на улицу и расчищали подходы к домам лопатами и снегоуборщиками, из которых дугой летели белые брызги снега. Механической щеткой чистил машину мужчина.

Следы на дорожке, которые я заметил вчера, теперь покрылись коркой льда и выглядели словно зимние окаменелости. Я вошел в дом и продолжил уборку в гостиной. Местами начал проглядывать ковер, и я вспомнил этот ворс цвета авокадо, который устарел еще до моего рождения. Говорят, будто мода повторяется, просто нужно немного подождать, но как по мне, так до былой популярности этого оттенка пройдет еще не одно столетие.

Через несколько часов я наткнулся на коробки с елочными игрушками и украшениями, которые в детстве казались мне волшебными. Волшебными они показались мне и сейчас. Я не стал ничего выбрасывать, а уселся поудобнее и принялся аккуратно разворачивать свои сокровища. В одной из коробок хранились пластинки с рождественскими песнями – такая себе сборная солянка, как и сам этот праздник. «Рождество Чарльза Брауна» Винса Гуаральди, «Чудеса» Кенни Джи, «Белое Рождество» Бинга Кросби, «Рождественский портрет» Карпентеров, «Наступает Рождество», «Рождественская песня» Нэта Кинга Коула, «Рождественский альбом Перри Комо» и «Рождественский альбом» Герба Алперта.

Я продолжил разгребать завалы, пока не нашел, что искал, – мамин проигрыватель. Я не пользовался таким уже несколько десятков лет. Видел старые виниловые пластинки, которые снова входят в моду, в книжных магазинах, где проводил автограф-сессии. И как-то раз даже хотел купить несколько альбомов, но так и не собрался.

Я стер пыль с проигрывателя и включил его в сеть. Покрытый коричневым фетром диск тут же начал вращаться. Я убедился, что скорость стоит на 33 оборотах в минуту – просто удивительно, что я до сих пор это помню, – вытащил из конверта «Рождество Чарли Брауна» и положил пластинку на диск. Отсчитав на пластинке дорожки, я осторожно поставил иголку на четвертую композицию, «Линус и Люси»[6]. Как только зазвучали знакомые ноты, лицо расплылось в улыбке. Рождественская музыка исцеляет всегда, даже в самые тяжелые времена.

Во второй половине дня зазвонил телефон. Это была Лори. Я убавил громкость на проигрывателе и взял трубку.

– Как дела?

– Ты четвертый, – сказала она.

– Четвертый что?

Лори помолчала.

– Ты что, шутишь? Твоя книга, болван.

Я совершенно забыл про рейтинг.

– Вот это да. Уже среда.

– Да, среда, и опубликован новый рейтинг, и ты в нем четвертый.

– Отлично, – ответил я.

– Что там у тебя?

– Я занимаюсь уборкой.

– Да знаю я, знаю, но куда подевался мой автор? На прошлой неделе, когда я сказала, что ты третий, ты мне чуть голову не оторвал. Сегодня я полчаса собиралась с духом, чтобы тебе позвонить. Боялась, как бы в петлю не полез. Думала, успокою тебя, сказав, что ты потерял позиции только потому, что вышли три громкие книги, включая Даниэлу Стил.

– Я не расстроился.

– Ты меня пугаешь. – Пауза. – У тебя там что… рождественские песни?

– Да.

– Так, значит, ты уже закончил?

– Почти, – сказал я.

– Что это значит?

– «Почти» значит практически, примерно, приблизительно…

– Я знаю. Я хочу знать, что это слово значит конкретно в твоих условиях.

– Осталась только гостиная, и все. Пианино заберут в пятницу.

– Ты оставляешь его себе?

– Да, это же «Стэйнвей».

– Кто-то из твоих знакомых играет на пианино?

– Я сам играю.

– Еще одна тайна из прошлого. Значит, дождешься в пятницу грузчиков и летишь домой?

– Еду, – поправил я.

Лори застонала.

– Забыла, что ты не летаешь. Твой издатель уже замучил меня со следующим контрактом. Я хотела попросить тебя залететь сначала в Нью-Йорк, а потом уже домой. Но, видимо, так не получится.

– Я могу вылететь из Спокана. Просто мне надо несколько дней, чтобы прийти в себя.

– Тогда скажу им, что, возможно, на следующей неделе точно. – Передразнила она меня. – Вернемся к тебе. Как ты?

– Хорошо.

– Нашел что-нибудь интересное?

– Тут полно всего интересного.

– Ну, тогда нашел, что искал?

– Знать бы еще, что я ищу. Видимо, нет. Ничего особенно. Может, здесь и искать-то нечего.

– Ну ладно, – стала прощаться Лори. – Не забывай про меня.

– Не забуду. Пока.

– Пока.

Я положил телефон на скамейку перед пианино и снова добавил звук на проигрывателе. Теперь я слушал рождественские альбомы. Когда зазвучала «Рождественская песня» и Карен Карпентер запела: «Жарятся на костре каштаны…», в дверь постучали. Я выключил музыку, подошел к двери и открыл.

Вопреки моим ожиданиям на пороге стояла не Элис, а молодая женщина. Примерно моего возраста, может, на пару лет моложе. Симпатичная. Миндалевидные глаза, из-под вязаной шапочки винного цвета выбиваются темно-каштановые волосы. Вокруг шеи длинный шарф, на руках варежки, тоже винного цвета. Было в ней что-то знакомое.

– Простите, что беспокою, – неуверенно начала она. – Здесь живут Черчеры?

– Да. Что вы хотели?

Девушка растерянно посмотрела на меня. Ее всю трясло – то ли от волнения, то ли от холода. Мне уже приходилось видеть подобное во время автограф-сессий, из чего я сделал вывод, что передо мной очередная фанатка. Интересно, откуда она узнала, что я здесь?

– Вы Джейкоб Черчер?

«Ну, точно фанатка», – подумал я, а вслух ответил:

– Да.

– Рут Кэрол Черчер ваша мать?

– Да.

– Хорошо, – сказала она. – Меня зовут Рейчел Гарнер. Я… – она запнулась. – Простите, я немного волнуюсь. Я так долго пыталась кого-нибудь здесь застать и совсем не ожидала, что вы откроете дверь.

Я с недоумением смотрел на нее.

– Кого вы ищете?

– Я ищу маму. Ваша семья ведь живет здесь уже тридцать лет?

– Больше тридцати пяти, – уточнил я. – Я родился в этом доме.

Она кивнула.

– А вы не знаете, жила ли здесь около тридцати лет назад молодая женщина? Беременная?

– Беременная женщина? – удивился я. – Нет.

Рейчел опустила глаза, видно было, что она расстроилась.

– Может, вы просто забыли?

– Мне тогда было всего четыре, но такое я вряд ли бы забыл, по крайней мере, точно бы об этом знал.

Она расстроилась еще больше. Даже выглядела какой-то сокрушенной.

– Заходите в дом, – пригласил я ее. – На улице холодно.

– Спасибо.

Девушка вошла, и я закрыл за ней дверь. По выражению лица было видно, как удивил ее царящий в доме хаос.

– Извините, здесь жуткий бардак. Я не знал, что мать так захламила дом. Вот, навожу порядок. Предложил бы вам сесть, но… – я показал на гору коробок, скрывающих диван. – Но пока некуда.

– Ничего, – торопливо вставила она. – Я постою. Спасибо, что согласились поговорить. Знаю, вам сейчас нелегко.

– Почему нелегко?

Она нахмурила лоб.

– Разве ваша мама не умерла?

– Ах, да. Конечно, – я смутился оттого, что не веду себя, как убитый горем сын.

– Мне очень жаль, – повторила девушка.

– Мы не были так уж близки.

– И это тоже печально, – сказала она и потерла руки. – Как же в Солт-Лейке холодно.

– Вы не местная?

– Нет. Я из Сент-Джорджа. А вы?

– Родился здесь, но живу в Кер-д’Алене.

Она огорченно посмотрела на меня.

– Могу я взять вашу куртку?

– Да. Спасибо.

Я помог ей раздеться и положил верхнюю одежду на скамейку у пианино – единственную чистую поверхность в комнате.

– Вы вчера тоже заходили? – поинтересовался я, вспомнив следы на снегу.

Она кивнула.

– Днем. И вот решила, что стоит попытаться еще разок после вьюги.

– Откуда вы узнали о смерти мамы?

– Несколько недель назад увидела некролог в газете и подумала, что смогу здесь застать кого-нибудь, кто бы ответил на мои вопросы.

Было в ней что-то такое, что подогревало мой интерес. Может, беззащитность. А может, красота.

– В кухне уже порядок. Можем посидеть там. – Мы прошли, я выдвинул для нее стул, а сам уселся напротив. – Вас зовут Рейчел?

– Да, Рейчел.

– Почему вы решили, что ваша мама была здесь?

– Мне говорили, что, возможно, она жила здесь, когда я родилась.

– Вы уверены, что не ошиблись адресом?

– Уверена. Скотт и Рут Черчер?

– Так звали моих родителей.

– Мне кажется, что моя мать – моя биологическая мать – жила с ними. Меня удочерили в младенчестве, а несколько лет назад я решила навести о ней справки, попробовать ее найти. Обращалась в архив, но они не разглашают никакие данные. Моей матери отправили запрос: не хочет ли она со мной встретиться, но ответа так и не последовало. Я не знаю, жива ли она или просто не хочет иметь со мной дела.

Года четыре назад подруга познакомила меня со своим парнем, который работал в архиве. Я спросила, не сможет ли он мне помочь, и молодой человек обещал посодействовать, но через несколько дней позвонил и сказал то, что я знала и без него: это конфиденциальные данные. По его словам, за разглашение секретной информации грозит увольнение, уголовное преследование и гражданский иск. И я решила, значит, не судьба. Но потом он выяснил кое-что для меня новое. Мать родила меня в семнадцать и была на тот момент не замужем. Согласно архивным записям, она проживала с семьей по фамилии Черчер. Возможно, родители выгнали ее из дома, когда узнали о беременности.

Я с любопытством рассматривал свою собеседницу.

– В каком году это было?

– Я родилась в 1986-м.

Я на мгновение задумался, а потом сказал:

– Мне было всего три или четыре года. Я вполне мог что-то забыть. К тому же это были непростые времена. В тот год погиб мой брат.

– Мне очень жаль.

– Вы знаете, как зовут вашу мать?

Рейчел нахмурилась.

– Не знаю.

– Конечно же, не знаете, – опомнился я. – Моя мать наверняка знала. Как жаль, что вы не пришли раньше, когда она еще была жива.

– Я приходила. Раз десять, не меньше, и звонила в дверь, но никто не открывал. Хотя дома точно кто-то был, но… – Девушка вздохнула. – Я даже выяснила номер телефона и звонила, но, опять же, никто не отвечал.

Я нисколько не удивился, что мать не брала трубку. Даже когда мы еще жили вместе, она редко отвечала на звонки, а в последние дни так и вовсе, видимо, закрылась от мира.

– Когда я наткнулась на некролог вашей матери, то подумала, что если у нее есть родные, то они сейчас наверняка должны быть в доме.

– И вы надеялись встретить того, кто знал вашу мать.

Она кивнула.

– Надеялась.

Я глубоко вздохнул.

– Простите. Я бы очень хотел вам помочь.

Глаза ее наполнились слезами. Она на мгновенье отвела взгляд, а потом спросила:

– Может, у вас есть братья, или сестры, или родственники, которые что-нибудь знают?

– У меня был только один брат. А мать была единственным ребенком в семье.

– А отец?

– Здесь тупик. Мы с ним не общаемся. Я даже не знаю, жив ли он.

Она стерла со щеки слезинку.

– Простите. – Она уже не могла сдерживать слез, и было видно, как сильно она волнуется. Вдруг девушка встала.

– Я отняла у вас столько времени. Простите, что побеспокоила.

– Постойте, – меня вдруг осенило. – Ко мне недавно заходила одна пожилая женщина. Лучшая подруга моей матери. Она жила здесь еще до моего рождения и наверняка что-то знает. Она живет всего в паре домов отсюда.

Лицо Рейчел засияло.

– Нельзя ли у нее спросить?

– Можем пойти к ней прямо сейчас.

– Спасибо вам.

Я помог ей одеться, натянул на себя куртку, и мы вышли из дома.

– Осторожнее, – предупредил я. – Здесь скользко.

– Знаю. Я упала, когда пробиралась через те сугробы. Хорошо, никто не видел.

Мы спустились по подъездной аллее, я помог ей перебраться через снежную насыпь вдоль дороги и перебрался сам. Перешли улицу и наконец добрались до дома Элис. Я нажал кнопку. В доме задребезжал звонок, но дверь не открыли. Не снимая перчатки, Рейчел постучала.

Я взглянул на нее и рассмеялся.

– Так громко, будто котенок упал на подушку.

– Чудесное сравнение, – улыбнулась она.

– Работа такая. Я писатель. – Снова позвонил в дверь, потом постучал. Тишина.

– Что пишете? – спросила она.

– Книги. В основном.

– Как здорово, – воскликнула она. – На это можно жить?

Я улыбнулся.

– Некоторые умудряются. У меня вот получилось.

– Меня восхищают люди, которые готовы рискнуть всем ради своей мечты.

– Рискую изо дня в день, – согласился я. Мне было приятно, что она не знала, кто я такой.

– Смотрите-ка, – вдруг вернулась она к делу. – На дорожке лишь одна пара следов от шин. Должно быть, она уехала.

– Здорово подметили, – сказал я. – Идемте обратно.

Мы вновь пересекли улицу. Войдя в дом, я снял куртку и предложил:

– Знаете что? Давайте номер своего телефона, и как только я с ней поговорю, тут же вам позвоню.

– Спасибо. Есть где записать?

– Внесу сразу в телефон. – Я ввел ее номер и спросил: – Вы говорили, что здесь ненадолго…

Она нахмурилась.

– Да. К субботе надо вернуться в Сент-Джордж.

– Работа?

– Нет. Пока в поисках подходящего места.

– А чем занимаетесь?

– Работала медсестрой в стоматологическом кабинете, но врач ушел на пенсию. Я запросто найду новое место, но пока есть время, решила еще разок попытать счастья. Правда, моего жениха это напрягает. Говорит, что я чокнутая.

Почему-то новость о женихе меня расстроила.

– Жених?

– Да. Брэндон. Мы наконец-то назначили свадьбу на будущий апрель, поэтому он переживает, что я не работаю и не откладываю деньги.

Я лишь кивнул.

– Сказать по правде, он считает все это пустой тратой времени.

– Что именно?

– Поиски матери. Он всегда говорит: «Ну и найдешь ты ее, и что? Все равно ничего не изменится. Что ты ей скажешь? Привет! Я ребенок, от которого ты отказалась». Настоящий прагматик.

Я бы не назвал его прагматиком.

– И что бы вы ей сказали?

– Не знаю. Слова сами придут, когда настанет время. – Наши глаза встретились. И я увидел, какой же она была красавицей. – Вам все это, наверное, кажется глупым.

– Ничуть, – возразил я. – Я прекрасно понимаю, зачем вы ее ищете. По той же причине миллионы людей стремятся узнать свою родословную. Ищут подсказки, чтобы понять, кто они такие. По той же причине я привожу в порядок дом своей матери.

Рейчел расслабилась.

– Спасибо, что поддерживаете. А то я и сама уже стала думать, что схожу с ума.

– Жаль, что ваш жених вселяет в вас подобные мысли. Это неправильно. – Я тяжело вздохнул. – Пожалуй, надо возвращаться к уборке.

Она обвела взглядом комнату.

– Хотите, помогу?

Я удивленно посмотрел на свою гостью.

– Хотите помочь разобрать всю эту свалку?

Рейчел пожала плечами.

– Почему нет? Сейчас мне надо идти, но завтра я совершенно свободна. И мы сможем поговорить с вашей соседкой, когда она вернется.

Не знаю, из каких побуждений она предложила помощь, но идея побыть вдвоем мне понравилась.

– Буду полным дураком, если откажусь.

Она улыбнулась.

– Значит, завтра. Во сколько начинаем?

– Обычно я приезжаю сюда утром, часов в десять.

– Буду в десять, – кивнула она и улыбнулась. – Мне пора.

Я проводил ее до двери. Она посмотрела мне в глаза и снова показалась такой беззащитной.

– Спасибо, что не остались в стороне. Не знаю, зачем вам это, но в любом случае спасибо.

– Не за что. Увидимся завтра.

– Да. До свидания.

Она осторожно прошла по дорожке, неуклюже перебралась через сугроб. Я стоял в дверях и взглядом провожал ее до машины. Прежде чем сесть, она еще раз оглянулась. Улыбнулась и помахала рукой. Я помахал в ответ. Было в ней что-то такое, что отличало ее от всех знакомых мне женщин. Она была какой-то домашней, какой-то уютной.

То, что хранила моя мать, не поддавалось никакому объяснению. Старые тарелки, кастрюли, недовязанные вещи, стопки всевозможных журналов, книги в мягких обложках (ни одной моей), магнитофонные кассеты, фарфоровая гавайская танцовщица.

Я узнал столько нового о матери. К примеру, у нее была потрясающая коллекция троллей. Она занимала целых три коробки. Все куклы были в идеальном состоянии, выбросить их не поднималась рука, поэтому я сложил игрушки в коридоре, чтобы потом отдать на благотворительность.

Я еще не обедал и только собрался съездить перекусить, как в дверь снова постучали. На это раз пришла Элис. Опять покормить меня.

– Принесла тебе обед, – сообщила она.

– Входите, – впустил я ее.

Соседка прошла сразу на кухню и выложила еду на стол.

– Вот, вернулась с похорон. В моем возрасте только по этому поводу и выходишь в люди. Помогала родственникам готовить на стол. Стандартное похоронное меню: жареная курица, погребальная картошка, заливное с тертой морковкой, клубничный салат и картофельные рулеты. Рулеты магазинные, поэтому ничего особенного.

– Погребальная картошка? – переспросил я.

– Да уж, жутковатое название, – согласилась Элис. – Будто ее из гроба накладывают. Но на самом деле вкусно.

– Вы меня окончательно заинтриговали. Что за блюдо такое?

– Самое обыкновенное. Мормонское блюдо. Вообще-то это картофельные оладьи, политые куриным крем-супом, посыпанные сыром и сверху кукурузными хлопьями.

– Кукурузными хлопьями?

– Кукурузными хлопьями, – подтвердила она и обвела взглядом комнату. – Дело, смотрю, продвигается.

– Медленно. Не думал, что так долго придется возиться с гостиной.

– Да уж, только тут наберется целый контейнер хлама.

– Я нашел старый проигрыватель и несколько пластинок.

Она заулыбалась.

– Потрясающе. Найти старые записи – все равно что встретить давнего друга, правда ведь?

Я кивнул.

– Да, здорово. Не возражаете, если я поем?

– Конечно, нет. Для этого и принесла.

Достав тарелку, столовые приборы, я выложил еду и поставил все это на стол.

– Присоединитесь?

– Боже упаси. Целый день только и делаю, что набираю калории.

– Спасибо, что и обо мне не забываете.

Элис подождала, пока я усядусь, и спросила:

– Ну, как тут дела?

– Все заняло больше времени, чем я думал.

– Да уж. Когда ты сказал, что задержишься всего на пару дней, я сразу поняла: ты даже не представляешь, что тебя ждет.

Я подцепил содержимое тарелки вилкой.

– Значит, погребальная картошка?

– Погребальная картошка, – снова подтвердила соседка.

Попробовал. Вкусно.

– Хорошо хоть двор в порядке.

– Еще несколько лет назад двор был очень ухожен. Твоя мать много времени проводила в саду. Мне кажется, для нее это была своего рода терапия. У нее был чудесный двор. До того, как она перестала выходить на улицу. А после… – Элис не договорила.

– Кусты пираканты вышли из-под контроля.

– Но красные ягоды на фоне белого снега просто великолепны, разве нет? По весне птицы напьются пьяны.

– Птицы напьются?

– Они летают кругами, словно моряки в увольнительной. Забавное зрелище, – поделилась она. – А летом, когда цветы высыхают, на ягоды прилетают пчелы.

– Однажды мать послала меня собирать ягоды пираканты, чтобы приготовить из них желе, – начал я. – Не знаю, специально или нет, но она не сказала мне, что ягоды ядовиты. К счастью, они оказались такими горькими и невкусными, что я съел всего лишь горсть, а потом меня вырвало.

Элис нахмурилась.

– Уверена, что не специально, – тихо ответила она. – Я как-то делала из них желе. Если готовить правильно и добавить достаточно сахара, то желе на вкус получается как яблочное, а все токсины вывариваются. С сахаром все становится съедобным.

– Кстати о съедобном, картошка восхитительна.

– Рада, что тебе понравилось. Забыла сказать, там еще яблочный пирог. Я завернула его в фольгу. Пришлось припрятать кусочек для тебя, иначе бы его весь съели. Почему-то на похоронах все всегда такие голодные.

Меня очень удивила ее забота.

– Обожаю яблочный пирог. Еще раз спасибо, что вспомнили обо мне.

– Не за что, – ответила она. – А зачем ты заходил ко мне?

Я поднял глаза.

– Откуда вы знаете?

– У наших соседей слишком много свободного времени. Мне сказали, с тобой была молодая особа.

– Была.

– С такими соседями и камеры не нужны. Если бы ты подъехал к моему дому, мне бы тут же сообщили номер машины. Так что ты хотел?

– Хотел кое-что спросить. Не знаю, помните ли вы, но когда я был маленький, с нами, возможно, жила беременная женщина.

Элис задумчиво сдвинула брови.

– Беременная женщина? Нет, – медленно помотала она головой. – Я, конечно, могу ошибаться, но мне кажется, вы всегда жили вчетвером. – Ее ответ меня расстроил. – А почему ты спрашиваешь?

– Девушка, с которой я приходил, искала того, кто помнит, как ее мать жила здесь. Она думает, что в то время ее мать как раз была беременна ею.

Внезапно выражение лица Элис изменилось.

– Постой-ка, постой-ка, недолго с вами и вправду жила какая-то женщина. Симпатичная, с темными, почти черными волосами. Помнится мне, она появилась здесь за несколько месяцев до гибели твоего брата.

– Почему она жила с нами?

– Не знаю. Может, потому что у нее была слишком религиозная семья и они не хотели ставить себя в неловкое положение. В те дни такое часто случалось. Она жила здесь до самых родов, а потом уехала, оставив ребенка. И никогда не возвращалась. Ума не приложу, как я могла такое забыть, правда, и времена тогда были непростые, как раз скончался твой брат.

– А вы не помните, как ее звали?

Элис снова наморщила лоб.

– Нет. Столько времени прошло. Да я и не видела ее толком. Она редко выходила, а если и выходила, то только когда стемнеет, будто пряталась от кого. Мы с ней встречались, только когда она открывала дверь. Она помогала по дому, мыла посуду, готовила. Присматривала за тобой. – Соседка посмотрела на меня. – Твой отец наверняка знает. Для тебя это важно?

– Это важно для моей знакомой.

– Возьми да позвони отцу.

Мне показалось странным такое развитие событий. Во времена моей одинокой юности он всегда представлялся мне неким мифическим существом.

– Мы ни разу не общались с ним с тех пор, как он уехал. Я даже не знаю, где он живет.

– Он живет в Аризоне, в Месе. Это пригород Феникса.

– Я там бывал, – вспомнил я. – Несколько раз. Во время турне. Там рядом, в Скоттсдейле, есть известный книжный магазин «Отравленное перо».

Удивительно, как близко я бывал рядом с отцом и даже не подозревал об этом.

– У меня есть его адрес, – сказала Элис. – Мы встречались на похоронах твоей матери. Он дал мне номер телефона. И попросил позвонить, если я увижу тебя.

Не знаю, что удивило меня больше: то, что он приезжал на похороны, или то, что спрашивал обо мне.

– Вы звонили?

– Еще нет. Решила, что сначала лучше переговорить с тобой.

– Не дадите мне его номер?

– Конечно. С собой у меня его нет, но если ты дашь мне свой, то я позвоню тебе из дома. Ох уж эти новые смартфоны. Я знаю, что там можно как-то делиться контактами, но совершенно в этом не разбираюсь. Так что мне проще позвонить.

– Я запишу, – сказал я, нашел в шкафчике ручку и записал ей свой мобильный. – Вот, держите, – протянул я листочек Элис.

Она взглянула на него и улыбнулась.

– Ну надо же, личный номер Джейкоба Черчера. Не продать ли мне его в Сети, а?

Я улыбнулся в ответ.

– Ради бога, если вам будет от этого хоть какая-то польза.

Элис засмеялась.

– Какой же ты молодец. Ну, ладно, мне уже пора. Целый день сегодня на ногах, пора бы и отдых им дать.

Я поднялся вместе с ней и проводил до двери.

– Спасибо за ужин, – поблагодарил я. – И за информацию.

– Пожалуйста. Ты когда-нибудь задумывался о том, что люди в нашей жизни появляются неслучайно?

– Не могу сказать, что много об этом думал.

– Ну, тогда поразмысли на эту тему. – Она развернулась и вышла из дома. Я закрыл дверь.

Голова шла кругом. Как же я мог забыть маму Рейчел? Опять же, в силу возраста у меня были другие заботы. И тут меня осенило: а вдруг это та женщина, что мне снится? Может, поэтому Рейчел показалась такой знакомой?

Покончив с трапезой, я помыл посуду и вернулся в гостиную, чтобы решить: продолжить уборку или сослаться на вечер и закончить на сегодня. Пришло сообщение от Элис.

Увидев адрес отца, я нестерпимо захотел его увидеть. Я даже решил было съездить в Аризону, прежде чем вернуться в отель, но тут же отказался от этой затеи.

Ночью мне снова снилась женщина. Никогда еще сон не был таким реальным, как в этот раз. Я чувствовал ее нежные ладони у себя на лице. Как ее губы касались моей щеки. Я плакал. Не знаю почему, но плакал. А она ласково шептала мне, что все наладится.

15 декабря

Проснувшись, я не находил себе места – так мне хотелось рассказать Рейчел обо всем, что удалось узнать. По крайней мере, мне казалось, что причина в этом. Я уже давно не встречался с женщинами: ни с помолвленными, ни со свободными.

К дому подъехал рано, даже несмотря на то, что по дороге заехал купить два латте. Возле почтового ящика уже стояла красная «Хонда Аккорд» Рейчел. Увидев меня, она заглушила мотор и вышла. В руках у нее тоже было две чашки кофе. Рейчел засмеялась:

– Похоже, мы сегодня получим хорошую дозу кофеина.

Мы зашли в дом и сразу прошли на кухню.

– Не знала, что тебе больше нравится, – сказала Рейчел, снимая куртку. На ней были синие джинсы и черная футболка с V-образным вырезом, которая подчеркивала ее небольшие, но выразительные формы. – Поэтому взяла сладенького – их фирменный горячий шоколад – и горький мисто.

– Сладкий или горький. Выбор очевиден, – я взял кофе. Сейчас она казалась мне еще привлекательнее, чем вчера. – А я остановился на латте с ароматом тыквы.

– Здорово. Выпьем их все. И работа пойдет быстрее.

– Но сначала мне нужно кое-что рассказать. Тебе лучше присесть.

– Как банально, – усмехнулась Рейчел и села. Видно было, что она нервничает. – Что-то не так? Я что-то не то сделала?

Во втором вопросе мне послышался какой-то упрек.

– Нет. У меня хорошие новости. Та пожилая дама, о которой я тебе говорил, вспомнила твою мать.

Рейчел закричала от восторга. Оббежала вокруг стола и бросилась мне на шею. Отпрянув, она поглядела мне прямо в глаза.

– Что, что она сказала?

– Что за несколько месяцев до гибели моего брата с нами жила некая беременная девушка.

– Она знает, как ее звали?

– К сожалению, нет.

Радость сошла с ее лица.

– Значит, у меня снова ни одной зацепки.

– Но по ее словам, это должен знать мой отец.

– Ты же говорил, там тупик.

– Был. Но Элис дала мне адрес. Он живет в Месе, Аризона. – Я глубоко вздохнул. – Я решил туда съездить. Видимо, пришло время нам встретиться. Заодно расспрошу его о твоей матери.

– Спасибо. – Она на мгновение отвела взгляд и вдруг выпалила: – Можно с тобой?

Я с удивлением посмотрел на нее.

– Хочешь поехать со мной в Аризону?

– Хочу сама поговорить с твоим отцом.

– А жених возражать не будет?

Рейчел нахмурилась.

– Будет, придется с ним поговорить. Ему точно не понравится эта идея.

– Ты уже полжизни ищешь свою мать. Неужели он за тебя не порадуется?

– Просто я обещала вернуться сегодня. А он человек-план, не любит спонтанных решений. К тому же он проводит благотворительный ужин и хотел, чтобы я помогла с готовкой. – Она раздраженно выдохнула. – Я с ним поговорю. А пока у нас много дел. За работу. – Она схватила кофе и направилась в гостиную.

В хорошей компании комната уже не пугала. Мы только принялись за уборку, как Рейчел воскликнула:

– Какое красивое пианино? Это и правда «Стэйнвей»?

Я кивнул.

– Настоящая жемчужина в этой старой раковине. Мамин дядюшка оставил после своей смерти. Я тогда был еще совсем маленький, поэтому не помню жизни без него.

– Ты умеешь играть?

– Немного, – ответил я. – Раньше неплохо получалось.

– Сыграй что-нибудь.

– С удовольствием. – Я устроился на скамейке и заиграл «Пламя и дождь» Джеймса Тейлора. – Ну как? – закончил я.

– Замечательно, – сказала она. – Обожаю эту песню.

– И я. В ней есть душа.

– Как и в тебе, – заметила Рейчел.

Мы вернулись к уборке.

Под руку мне попались три коробки с нотами, большая часть которых все еще хранилась в моей памяти. Я их обтер и сложил рядом с пианино, чтобы, как и инструмент, отправить домой.

Нашлось еще несколько виниловых пластинок из детства. Саундтреки из мюзиклов «Юг Тихого океана» и «Камелот», «Взбитые сливки и другие удовольствия» Герба Алперта. Некогда от вида девушки на обложке мои мужские гормоны начинали рвать и метать. Я поднял альбом Герба Алперта, чтобы показать его Рейчел.

– Видела такой? Легендарная обложка.

Она отрицательно покачала головой.

– Симпатичная. Послушаем?

– Конечно. – Я поставил пластинку, и комната заполнилась звучанием духовых инструментов.

– От музыки у меня поднимается настроение, – отозвалась Рейчел.

Я взглянул на это искренне счастливое лицо и тоже улыбнулся.

Около часа дня Рейчел уехала в ближайший гастроном, чтобы купить что-нибудь на обед. За это время я успел заполнить мусором еще три мешка. Увидев Рейчел в окно, я поспешил открыть ей дверь.

– Спасибо. – Она прошла на кухню и поставила продукты на стол. – Извини, что так долго. Там такая очередь была. Я взяла нам по коле, – она протянула бутылку.

Мы сели за стол и Рейчел склонила голову в молитве. Мгновение спустя она подняла глаза и улыбнулась мне.

– Ты всегда молишься? – спросил я.

– Я всегда благодарю, – ответила она.

Я попытался вспомнить, когда последний раз читал молитву, но так и не смог.

Мы приступили к еде. Через минуту Рейчел сказала:

– Я позвонила Брэндону, пока стояла в очереди.

– И?

– Он не обрадовался, – еле слышно вздохнула она. – Мягко говоря. Вообще-то он разозлился. Пытался меня отговорить.

– Из-за меня?

– Нет. Просто хотел, чтобы я вернулась. И переживает, что много денег уйдет на бензин.

– Его волнует стоимость бензина? А то, что ты едешь в Аризону с другим мужчиной, его не волнует?

Она смущенно посмотрела на меня.

– Про тебя я ему не рассказывала.

– Ясно, значит, его волнует бензин, а не то, что ты едешь одна в другой штат?

– Ему не все равно, – возразила она. – Просто мужчины не умеют правильно выражать мысли.

– Не стоит обобщать, – возмутился я. – В большинстве своем мужчины очень заботливые.

– А ты бы на его месте не расстроился?

– Я бы на его месте поехал с тобой.

Рейчел бесшумно выдохнула.

– Мы все равно поедем. Со своими отношениями я разберусь потом. Не надо было ему звонить. Лучше просить прощения, чем разрешения. – Она нахмурилась. – Дело в том, что мной легко манипулировать, потому что я постоянно чувствую себя виноватой. Во всем. Ничего не могу с собой поделать. Мне даже последнее печенье с тарелки стыдно взять. – Девушка покачала головой. – А Брэндон никогда себя ни в чем не винит. Однажды я спросила его, почему так, а он лишь посмеялся в ответ.

– Уверена, что хочешь поехать?

– Уверена. И знаю, что не должна позволять ему мешать мне. Если упущу этот шанс, то, возможно, никогда себе этого не прощу. Никогда его не прощу. А может, так и буду всю жизнь на него злиться. Для семьи это плохо.

– Согласен, – ответил я. – Ехать нам часов девять. Если к полудню выдвинемся, к ночи будем на месте.

– Можем выехать пораньше.

– Дождемся грузчиков, я отправлю домой пианино, и сразу двинемся в путь.

– Хорошо. Я соберу вещи.

К шести мы вычистили больше половины комнаты. Закончили на маминой коллекции кукол – почти шесть полных коробок «Американ герлз» и аксессуаров к ним. Не знаю, когда они появились, но поскольку у нее были только сыновья, значит, покупала мать их специально для себя. Рейчел сказала, что заберет кукол, если они мне не нужны.

Мы устали и проголодались, поэтому я закрыл дом и повез Рейчел ужинать в итальянский ресторан, мимо которого проезжал несколько раз. Я рассудил, что ресторан должен быть неплохим – всегда полная парковка и в зале много народа.

Официантка провела нас к небольшому, освещенному свечами столику в углу зала. Я выдвинул стул для Рейчел, а сам сел напротив. Она казалась немного встревоженной.

– Ты в порядке? – спросил я.

– Все хорошо, – ответила она, но, открыв меню, помрачнела еще больше.

– Точно?

Она неубедительно кивнула.

– Тебе неловко быть со мной на людях?

Рейчел отложила меню.

– Нет. Напротив, я впервые еду куда-то с совершенно незнакомым мне человеком.

– Я не совершенно незнакомый человек.

Она усмехнулась.

– Разве?

– Чисто теоретически, разве мы знаем кого-нибудь в совершенстве?

Она засмеялась.

– Будешь рассказывать мне об экзистенциализме? У нас с тобой нет истории.

– Мы только что вместе прошли через десятилетия.

– Верно.

– И нам обоим нравится Джеймс Тейлор.

– Да. С этим не поспоришь.

– Что тогда тебя беспокоит?

– Если честно, здесь очень дорого. Может, пойдем в другое место?

– Нет, нет. Здесь хорошо.

– Разделим счет пополам.

– Я сам все оплачу, – возразил я.

– Я не могу пользоваться твоей добротой.

– Что-то новенькое.

– Что?

– Хоть кто-то не хочет мной воспользоваться.

Рейчел на секунду задумалась.

– Мне кажется, такими людьми, как ты, часто пользуются.

– Какими такими?

– Добрыми.

Я глубоко вздохнул.

– Да, ты действительно плохо меня знаешь.

Она улыбнулась, снова открыла меню, пробежала глазами.

– Ты когда-нибудь пробовал – не могу прочитать – ни-ок-ки?

– Ньокки. От итальянского слова nocchio, которое дословно переводится как «деревянный сук».

– Произносится сложно, а на вкус как?

– Обычно вкусно. Правда, в американских ресторанах их не всегда правильно готовят.

– Пожалуй, рискну. А ты что будешь?

– Я буду спагетти алле ванголе, то есть с моллюсками. Тебе рекомендую взять бокальчик «Кьянти».

– Хочешь произвести на меня впечатление?

Я положил меню.

– Хочу. Получается?

– Еще как. Я ведь простая провинциальная девчонка. Макаронная фабрика в Сент-Джордже – единственное в нашем городке, что имеет хоть какое-то отношение к Италии.

К нашему столику подошла официантка, принесла воду и хлеб. Мы сделали заказ.

– Расскажешь мне о себе?

– Что бы ты хотел узнать?

– Все. – И я не лукавил. Мне действительно хотелось знать об этой женщине все.

– Ладно. С чего начать?

– С начала, – ответил я. – Потом переходи к середине и закончи концом.

Рейчел улыбнулась.

– Как ты уже знаешь, живу я недалеко от Сент-Джорджа, в Айвинсе. Ты когда-нибудь слышал об Айвинсе?

– Нет.

– Маленький городишко. Родители переехали туда четверть века назад. Сейчас там красиво – красные горы, парк «Сноу каньон», а в то время жили лишь бедняки да фермеры. Мы были бедняками. Скорее всего, родители решили осесть именно там, потому что так было дешевле, да и место казалось уединенным.

Теперь все изменилось. В регионе крутятся огромные деньги, вокруг нас все развивается и растет. Мы привыкли жить в глуши, а теперь по соседству стоят богатые коттеджи. У них гаражи больше нашего дома. Стариков потихоньку вытеснили, на их место пришли новые люди.

Отец постоянно ворчит по этому поводу. Но больше всего его заводит то, что город превращается в какой-то анклав художников. «Образованные идиоты» – так он их называет. Я купила ему наклейку на бампер: «Я жил в Айвинсе задолго до того, как он стал таким крутым». Но он так и не приклеил ее на машину.

Я улыбнулся.

– У тебя есть братья или сестры?

– Нет. Я единственный ребенок. Родители уже в возрасте. Оба на пенсии, обоим под восемьдесят. Своих детей у них не было, поэтому они взяли меня, когда им было уже за сорок. Меня удочерили сразу после рождения. Родители не особо разговорчивые люди и все держали в тайне, поэтому до шестнадцати я и не знала, что мы неродные. Сомнения были, но я никогда не спрашивала.

– А почему сомневалась?

– Мы совсем не похожи. Особенно мои глаза…

– У тебя чудесные глаза, – вставил я.

Она застенчиво улыбнулась.

– Спасибо. Ты меня в краску вгоняешь. Но все равно спасибо.

– Пожалуйста.

Рейчел казалась немного смущенной.

– Так вот, мы совсем непохожи внешне, но это еще ничего, у меня совершенно другой характер. Не знаю, что сильнее: наследственность или воспитание, но что касается характера, то здесь я абсолютно другой человек. Во мне живет дух свободы, а они излишне религиозны. Мама вполне могла бы стать монашкой, а папа ведет аскетический образ жизни.

– Тебе, должно быть, нелегко было расти в такой семье.

– Я часто их разочаровываю. Видимо, отсюда и идет мой комплекс вины. Даже мое имя.

– Рейчел – очень даже красивое имя, – возразил я.

– Нет, просто это библейское имя. Оно означает «овца». Меня назвали в честь животного.

Я рассмеялся.

– Пусть и так, но имя-то чудесное.

– Спасибо. Они назвали меня так, потому что в Евангелии от Матфея есть строчка: «И поставит Господь овец по правую Свою сторону, а козлов – по левую».

– Козел – это я.

– Ну, если я и овца, то черная. Как-то лет в четырнадцать мы с подругами гуляли по торговому центру в Сент-Джордже, и один мужчина дал мне визитку, спросил, не хочу ли я попробовать себя в модельном бизнесе, сниматься для журналов и в рекламах. Как же я тогда была счастлива. Но когда мать увидела карточку, то просто взбесилась. Сказала, что я должна покаяться, что тщеславие от дьявола, а все модели попадают в ад.

– Может, в этом и есть доля правды, – сказал я.

Рейчел посмотрела на меня, не понимая: шучу я или серьезно.

– Шутка, – успокоил я ее. – Но мне доводилось встречаться с моделями…

Она заулыбалась.

– Ну, тогда ты знаешь наверняка.

Я засмеялся.

– Да уж, я еще тот эксперт. А когда ты узнала, что тебя удочерили?

– В шестнадцать. Как-то школьная подруга спросила, сколько мне было, когда меня удочерили. Я ответила, что никто меня не удочерял. А она посмотрела на меня как на чокнутую и спросила: «Правда? Ты в этом уверена?» Тем же вечером этот вопрос я задала родителям. Им и отвечать не пришлось. Все было написано на их лицах. Я спросила, почему они не рассказали мне раньше, а мать объяснила, что, мол, они ждали, пока я повзрослею, потому что боялись, что я неправильно все пойму, буду думать, что не нужна была родной матери.

– Поэтому ты стала искать биологических родителей?

– Не совсем. Я расспрашивала о них своих родителей, но удочерение было тайным, и даже они не знали, кем была моя мать. Сказали только, что это была незамужняя женщина, а отец так и вовсе не при делах. – Рейчел усмехнулась. – Какую-то роль он, конечно, тоже сыграл. Вряд ли я результат непорочного зачатия.

– Скорее всего, нет, – согласился я.

Я посмотрел на нее, мгновение помолчал, а потом спросил:

– Зачем ты ее ищешь?

– Хороший вопрос, – ответила она. – Не уверена, что смогу выразить это словами. Это как поиски себя. – Рейчел взглянула на меня. – А что с твоей матерью? Ты говорил, вы не были близки.

– Не были. Я съехал от нее, когда мне было шестнадцать. И вот впервые с тех пор вернулся.

– Ты не виделся с матерью до самой ее смерти?

– Да.

– Жалеешь об этом?

Я задумался.

– Не знаю. Часть меня жалеет. Часть меня хотела бы встретиться с ней и услышать от нее извинения. Но скорее всего, я бы в очередной раз разочаровался. Она бы спросила, кто я такой.

– Мне жаль.

Я вздохнул.

– Ерунда. Не ерунда, конечно, но все уже в прошлом.

– Зачем тогда заниматься домом, раз это доставляет столько боли?

– Ищу подсказки.

– Какие подсказки?

Я задумчиво посмотрел на нее.

– Я не все тебе рассказал. Много лет мне снится сон: я ребенок, меня на руках держит женщина, она любит меня. Мне всегда было интересно, кто она и существовала ли на самом деле, – я сглотнул. – Теперь мне кажется, что это была твоя мать.

К нам подошел официант.

– Ньокки в масле с шалфеем, – он поставил тарелку перед Рейчел. – И спагетти алле ванголе для вас, – поставил тарелку передо мной, потом снова обратился к Рейчел: – Не желаете ли посыпать сверху пармезаном?

– Да, пожалуйста.

Официант натер сыр, посыпая им ньокки.

– Готово. Что-нибудь еще?

– Принесите бокаль «Кьянти», – попросил я.

– Одну минуту, пожалуйста.

– Буон аппетито, – сказал я.

Какое-то время мы ели молча. Рейчел заговорила первой.

– Очень вкусно. Хочешь попробовать?

– С удовольствием.

Она подцепила парочку ньокки и протянула мне свою вилку. Я съел.

– Вкусно. Попробуешь мое?

Рейчел взглянула на мою тарелку и сказала:

– Не люблю устрицы.

– Это не устрицы, а ракушки.

– Для меня одно и то же, – ответила она.

– Тогда съем своих ванголе сам, – посмотрел на нее и добавил: – Ванголично.

Рейчел рассмеялась.

– Ужасный каламбур.

– В этом и соль каламбура – чем ужаснее, тем лучше. Если каламбур плохой, значит, он хороший.

– Почти выкрутился, – сказала она. – Теперь понятно, почему ты писатель.

Официант поставил на стол бокал.

– Ваше вино, сэр.

– Спасибо.

Молодой человек ушел. Я сделал глоток и поставил бокал на место.

– Любишь вино?

– Никогда не пробовала.

– Ты ни разу не пила вино?

– Нет. Говорю же, у меня были… строгие родители. Никакого спиртного.

– Неужели не было ни единой возможности? Пока никто не видит?

– На выпускном в школе я пробовала пиво, – призналась она.

– Ну все, ты точно попадешь в ад.

Рейчел засмеялась.

– Вкус действительно адский. Мне не понравилось.

– Нужна привычка. Как и к… ракушкам.

– И устрицам.

– Как говорится, смелым был тот мужчина, кто первым съел устрицу.

– С чего ты взял, может, это была женщина?

– Женщины не такие безрассудные. – Я сунул очередную порцию пасты в рот и сказал: – Расскажи мне о Брэйдоне.

– Его зовут Брэндон.

– Прости. Как его приняли родители?

– Приняли? Мне кажется, его они любят больше, чем меня.

– Почему?

– У них много общего. Он такой же… жесткий. – Она посмотрела на меня. – Зря я так. Брэндон хороший парень.

– Чем он занимается?

– Работает в спортивной компании.

– Спортсмен?

Рейчел покатилась со смеху.

– Нет. Бухгалтер. Мы с ним на одной социальной ступени. К сожалению, зарабатывает он не так много, поэтому и расстраивается оттого, что я не работаю. Но однажды он мечтает открыть собственный магазин.

– Тоже спортивный?

– Нет. Магазин видеоигр. Он много играет. Расслабляется таким образом.

– А ты?

– Терпеть не могу эти игры.

Я рассмеялся.

– Да нет же, я про работу спрашиваю.

– Мне нравится быть помощником стоматолога. Однажды я хочу стать матерью. Звучит непритязательно, да?

– Миру нужные хорошие матери.

– А ты? – спросила она.

– Из меня выйдет ужасная мать.

Рейчел прыснула.

– Я про работу. Знаю, что ты писатель. Этим и зарабатываешь на жизнь или еще где-то трудишься?

Я подавил улыбку.

– Раньше я работал в медицинской компании, составлял для них новостные рассылки, писал пресс-релизы. Но сейчас мне вполне хватает денег с продажи книг – крыша над головой есть.

Она кивнула.

– Как бы я тоже хотела зарабатывать на жизнь творчеством. Но для начала нужно иметь талант. – Немного поела и добавила: – До отъезда надо будет купить подарки на Рождество. В Солт-Лейке столько хороших магазинов. А ты уже закупился подарками?

– Даже не начинал. Займусь этим по возвращении в Нью-Йорк.

– Зачем тебе в Нью-Йорк?

– Чтобы встретиться с… – я запнулся. – С другом.

– Ясно. – Она посмотрела на меня. – Или с подругой?

Мне послышалась нотка ревности в ее голосе. А может, только показалось.

– Можно и так сказать.

На секунду воцарилось неловкое молчание.

– Никогда не была в Нью-Йорке, – мечтательно протянула она.

– Замечательный город. Особенно в Рождество. Толпы народа, но такой энергетики больше нигде нет. – Я помолчал и добавил: – Ну, разве что в Айвинсе.

– Это точно. Всегда мечтала увидеть Нью-Йорк. Боюсь только, что потеряюсь там.

– Просто нужен хороший проводник, – подсказал я.

– Как ты?

Я улыбнулся.

– Верно, как я.

Ужинать мы закончили ближе к десяти. Время работы ресторана подошло к концу, и работники с нетерпением ждали нашего ухода. В конце концов они даже стали демонстративно намывать пол. Доехав до дома, я остановился у машины Рейчел и заглушил мотор. Рейчел повернулась ко мне.

– Отличный был ресторан. Хоть нас и пытались всеми силами оттуда вытурить, – усмехнулась она.

– Да и компания была неплохая.

Рейчел улыбнулась.

– Спасибо тебе, – поблагодарил я.

– Рада была помочь.

– Я и не рассчитывал на компанию, когда все это затеял. С тобой… нескучно.

– Нескучно?

– Сегодня мне не было так горестно.

– Горестно и нескучно совсем не одно и то же.

– Верно.

Рейчел захохотала.

– По поводу завтра. Ты точно не против, если я поеду с тобой?

– Конечно, не против. Говорю же, мне с тобой хорошо. Ты сама не передумала?

– Нет. Просто мне бы хотелось быть откровеннее с Брэндоном, чтобы он не злился по каждому поводу. – Она посмотрела на меня. – А ты как? Волнуешься перед встречей с отцом?

– Немного. Даже не представляю, как все пройдет. Надеюсь, не пожалею.

– Когда заберут пианино?

– Грузчики должны быть здесь в одиннадцать. Но я приеду пораньше. Хочу еще немного поработать до того времени.

– Скажи во сколько, – потребовала она.

– В восемь не рано?

– В восемь так в восемь.

– Захвачу с собой кофе, – предупредил я. – И маффины?

– Обожаю маффины. Спасибо. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – в свою очередь пожелал я.

Рейчел потянулась ко мне, будто хотела поцеловать, но передумала. Даже в сумерках я видел, как зарделись ее щеки.

– Прости, не знаю, зачем я это сделала.

– Просто привычка, – приободрил я ее. – Все нормально.

– Прости. Увидимся в восемь. – Она смущенно вылезла из машины и пошла к своей. Обернулась и улыбнулась на прощание. Я еле заметно помахал ей в ответ. Рейчел завела двигатель, развернула машину и уехала.

Глядя ей вслед, я понял, что испытываю к ней какие-то чувства. Хорошо это или плохо, но мне было жаль, что мы не поцеловались.

16 декабря

Проснулся я рано. Даже слишком рано. Без четверти пять. Спал беспокойно. Мысли крутились, словно колесо рулетки, и шарик беспорядочно и непредсказуемо перескакивал с одной ячейки на другую, открывая моему взору то отца, то мать, то дом, то маму Рейчел, то саму Рейчел.

Полчаса спустя я сдался и пошел в фитнес-центр. Там целый час провел на беговой дорожке, потом поднялся обратно в номер и собрал вещи для предстоящей поездки. Еще через час вышел из отеля и направился к дому.

По дороге заехал в «Старбакс», взял кофе и черничные маффины. Хоть до восьми было еще двадцать минут, Рейчел уже приехала, из выхлопной трубы ее машины поднимался дымок.

Увидев меня с кофе и маффинами в руках, она заулыбалась.

– Доброе утро, – донеслось до меня. – Как спалось?

– Ужасно, – ответил я. – Мучили дурацкие сны.

– Какие?

– Да всякие, – я протянул ей кофе, и она сделала глоток.

– Сочувствую, – кивнула Рейчел. – И у меня были дурацкие сны. Правда, хорошие.

– Какие?

– Да всякие, – лукаво ответила она. Развернулась и вперед меня пошла через снег к крыльцу. Дойдя до двери, я отдал свою кружку Рейчел, вынул из кармана ключи и отпер дом. Первой вошла Рейчел, я за ней.

В комнате было тепло, гудел термостат. Я включил свет, прошел и раздвинул шторы.

– Сегодня пахнет куда лучше, чем вчера, – сказала за моей спиной Рейчел.

– Магия «Лизоля».

– У нас есть целых три часа до приезда грузчиков. Вполне реально все закончить. – Она поставила свой кофе на чистый край стола. – После ужина я приехала в отель и решила поискать твои книги на «Амазоне».

– И?

– Нашла целых пять, все бестселлеры с тысячами и тысячами фанатов. Потом зашла на твою страничку в «Фейсбуке». У тебя почти миллион подписчиков. И мне стало так неловко.

– Отчего?

– Оттого, что спрашивала, чем ты зарабатываешь на жизнь. Я же не знала, что ты такой знаменитый и твои книги расходятся миллионными тиражами.

– Если тебе приходится говорить, что ты знаменит, значит, не так уж ты и знаменит.

Она рассмеялась.

– Ну, мне-то ты мог сказать.

– Зачем? Чтобы ты стала по-другому ко мне относиться?

– Нет. Потому что это ты.

– Нет, на самом деле это не я, а всего лишь образ. Мои читатели никогда не узнают меня так, как узнала меня ты, пока разбирала весь этот хлам.

Рейчел кивнула.

– Верю.

– Знаешь, как приятно быть просто Джейкобом, а не писателем Джейкобом Черчером.

– Понимаю, – согласилась она. – Прости. Надеюсь, я ничего не испортила.

– Все по-прежнему, – улыбнулся я в ответ. – У нас надежный фундамент.

– Хочешь сказать, что я полюбила тебя до того, как узнала, что ты знаменит?

Мне понравились эти слова.

– Ну, что-то типа того.

– А если так: ты нравишься мне, несмотря на твою известность.

– Так еще лучше, – отозвался я.

Она улыбнулась.

– Да. Так и есть. На этом твои пятнадцать минут славы закончились. Теперь за работу.

Я хихикнул.

– Ты говоришь, как мой агент.

Сидя на полу рядом со скамейкой для пианино, я разбирал новогодние игрушки, и вдруг Рейчел сказала:

– Смотри-ка, что я нашла.

Я оглянулся. В руках она держала открытую коробку.

– Что это?

Она протянула находку мне.

– Это дневник.

Я взял коробку. Внутри лежала записная книжка в кожаном переплете, размером с один из моих карманных романов. Тиснеными золотыми буквами на обложке переливалось слово «ДНЕВНИК». Я открыл его. Старая линованная бумага была исписана изящным женским почерком, преимущественно красными чернилами. Я начал читать.

– Ноэль, – повторил я и посмотрел на Рейчел. – По-моему, твою маму звали Ноэль. Кажется, это дневник твоей матери.

Рейчел поднялась.

– Моей матери? – она чуть ли не бегом ринулась ко мне. – Ее звали Ноэль?

В дневнике оказалось три фотографии. Я их достал. На первой моя семья. Мама, папа, я и Чарльз. На вид мне около четырех, значит, снимок сделан незадолго до смерти брата. Родители еще молоды. Я сижу на коленях у матери. Она выглядит совсем не такой, какой я ее помню. Мать не только моложе, у нее блестят глаза. Родители улыбаются, но кажутся какими-то чужими.

На другой карточке молодой человек лет девятнадцати или двадцати сидит верхом на мотоцикле. У него длинные черные волосы. Одет он в кожаную куртку. Глаза светятся уверенностью.

– Интересно, кто это, – пробубнил я.

Достал следующий снимок и оцепенел. Это была она. Женщина из моих снов. Настоящая, прямо передо мной, как живая. Рядом мой отец. Они на кухне, и он готовится задуть свечи на именинном торте. За столом девушка со слегка выпирающим животом. У нее на коленях сижу я.

Рейчел ахнула.

– Это она. Это мама…

Я отдал снимок ей.

– Боже мой… – на глаза у нее навернулись слезы. Она закрыла рот рукой и заплакала.

Я выждал немного, а потом приобнял ее одной рукой.

– Ты в порядке?

– Не могу поверить, что это она. Мы с ней так похожи. – Рейчел, будто зеркало, держала перед собой фотографию и не могла оторвать от нее глаз.

– У вас одинаковые черты лица.

Рейчел вытерла слезы.

– Не могу поверить. – Прижалась к моему плечу и разрыдалась. Я обнял ее, нежно поглаживая по спине и успокаивая. А она не переставала повторять:

– Настоящая. Настоящая.

Я снова вернулся ко второму снимку.

– Похоже, это твой отец.

Она взяла у меня фотографию и стала пристально ее разглядывать. Потом развернула. На обратной стороне тем же почерком, что и в дневнике, было выведено одно-единственное слово:

Питер

Я посмотрел на фото, потом на Рейчел.

– Какое-то сходство есть, – заключил я.

Глаза ее снова налились слезами. Справившись с ними, она сказала:

– Я должна с ней встретиться. У меня к ней столько вопросов.

Я глубоко вздохнул.

– Теперь я знаю, почему при первой нашей встрече ты показалась мне такой знакомой. Та девушка из моих снов – это твоя мать.

Девушка из моих снов действительно существовала. В каком-то смысле мы с Рейчел испытали одинаковые эмоции: почти всю жизнь мы искали одну и ту же женщину, и вот внезапно она нашлась, запечатленная на пленку фотоаппарата. Невероятные ощущения – все равно что увидеть снимок снежного человека или лох-несского чудовища.

Я начал вслух читать дневник Ноэль.

Я взглянул на Рейчел, она слушала, раскрыв рот, и явно ждала продолжения. Я перевернул страницу.

Мне, как писателю, странно было читать о себе в третьем лице, будто я был героем чужой истории. И все же написанное воскрешало в памяти какие-то далекие и туманные образы.

В дверь постучали. Я выглянул в окно и увидел огромный белый грузовик с рисунком фортепианных клавиш вдоль всего борта. Я протянул дневник Рейчел.

– Похоже, это грузчики, – я встал и пошел открывать дверь. На крыльце стоял широкоплечий смуглый мужчина. На нем была черная вязаная шапка, толстовка с капюшоном и кожаные перчатки. В морозном воздухе его дыхание превращалось в пар.

– Мы приехали за пианино.

– Все верно, это здесь. Входите.

Он прошел в комнату.

– Большое, – сказал мужчина. – «Стэйнвей». Круто. – Он снова вышел на крыльцо и махнул своему напарнику. Водитель вырулил на дорогу и сдал назад к подъездной дорожке. Грузовик немного газанул, перевалил через небольшой сугроб, образовавшийся на въезде, и остановился метрах в трех от мусорного контейнера. Водитель заглушил двигатель.

– Захвати лопату, – крикнул мужчина напарнику, когда тот выбрался из машины.

– Простите, – извинился я. – Надо было заранее все почистить, но нечем. Я здесь не живу. Просто приводим в порядок дом.

– Пустяки, расслабьтесь.

Около часа грузчики обворачивали пианино пленкой и уплотнителем, устанавливали его на тележку, вывозили из дома и грузили в кузов. Я дал им свой адрес и номер горничной, Лилии, чтобы они позвонили ей, когда заедут в город. Потом я позвонил ей и попросил подготовить место в гостиной для пианино, встретить грузчиков и пустить их в дом.

Когда они ушли, я повернулся к Рейчел.

– Ну что, поехали?

Все это время она не переставая читала дневник.

– Можно, я возьму его с собой?

– Конечно.

Она аккуратно сунула дневник под мышку.

Я погасил свет на кухне, закрыл заднюю дверь и выключил термостат. Когда вернулся в гостиную, в дверь снова постучали. На морозе стояла Элис. На ней было длинное красное шерстяное пальто и сапоги.

– Как хорошо, что я тебя застала, – с порога начала она. – Я видела грузовик.

– Они просто забрали пианино. Увезут его ко мне домой.

Соседка остановилась и посмотрела на Рейчел.

– Мы еще не знакомы.

– Рейчел Гарнер.

Элис протянула руку.

– А я Элис Фостер. Живу здесь по соседству. Кажется, это вы ко мне заходили.

– Да, мэм.

– Помню, ваша мама была такой же красоткой.

– Вы помните мою мать?

– Немного. Она жила здесь совсем недолго, к тому же прошло столько лет.

– Проходите, – пригласил я Элис.

– Спасибо, – улыбаясь, она прошла к дивану. – Всегда любила этот диван. – Элис взглянула на меня. – Когда увидела отъезжающий грузовик, испугалась, что ты уже уезжаешь.

– Вообще-то так и есть.

Она изменилась в лице.

– Возвращаешься домой?

– Нет. Еду в Феникс встретиться с отцом.

– А, – задумчиво протянула она. – Он обрадуется.

– Надеюсь.

– Точно тебе говорю.

– Откуда вы знаете?

– Потому что он говорил, что расстроился оттого, что тебя не было на похоронах. – Элис натужно улыбнулась. – Что скажешь ему при встрече?

– Понятия не имею. Подумаю, пока еду. – Я бросил взгляд на Рейчел. – По крайней мере, точно спрошу у него, где искать маму Рейчел.

– Может быть, он и знает, – подтвердила Элис, взглянув на новую знакомую.

– Посоветуете что-нибудь? – спросил я. – Как лучше подступиться к отцу?

Она на секунду задумалась, а потом ответила:

– Будь милосерден.

Я вопросительно посмотрел на нее.

– Думаете, он достоин милосердия?

– Если бы был достоин, то это было бы уже не милосердие, разве нет? – она посмотрела на меня. – Легко судить со стороны. Он не знал, в каком состоянии была твоя мать. Еще несколько лет после развода она не показывала никаких признаков болезни. Они бы никогда этого не допустил.

– Вы так уверены?

– Я знаю его. Он всегда защищал вас, мальчишек. Поэтому его так сломила смерть Чарльза. – Элис вздохнула. – Ладно, не буду вас задерживать. Ты потом вернешься или сразу поедешь домой?

– Вернусь. Надо решить юридические вопросы.

– Вот и хорошо. Тогда зайдешь ко мне и расскажешь, как все прошло. Буду молиться, чтобы все было хорошо, чтобы вы нашли, что ищете.

– Спасибо.

Она перевела взгляд на Рейчел.

– Удачи тебе, дорогая. И счастливого Рождества.

– Спасибо. И вас с Рождеством.

Элис развернулась и вышла за порог. Я помог ей спуститься со ступенек, и вернулся в дом. Рейчел сидела на диване.

– О чем задумалась?

– Милая женщина. Как странно думать, что она видела мою мать. Знаешь, это все равно как люди, пережившие клиническую смерить, потом рассказывают, что видели Бога.

– Уверяю тебя, твоя мать не Бог.

– Нет. Но у них есть что-то общее.

– И что же?

– Я никогда не видела ни ее, ни Бога.

Я переложил чемодан Рейчел из ее машины в свою, и мы по отдельности поехали в центр города, к отелю «Гранд Америка». Моя спутница осталась наверху, а я припарковал ее автомобиль в подземном гараже и на лифте вернулся к ней.

Она стояла посреди просторного фойе, рядом с огромной цветочной экспозицией и с интересом разглядывала бесчисленные рождественские украшения. Молоденькая арфистка исполняла английскую народную песню «Зеленые рукава»[7].

– Какой замечательный отель, – восхитилась Рейчел. – Ты всегда здесь останавливаешься?

– Я с шестнадцати лет не был в Юте. В то время этого отеля и в помине не было.

– Как же здорово они украсили все к Рождеству!

– Да, там дальше по коридору превосходные праздничные витрины и огромный имбирный домик. Можем полюбоваться на них, когда вернемся.

– Вот было бы здорово, – обрадовалась она.

– Тогда устроим свидание, – подмигнул я.

Рейчел укоряюще взглянула на меня.

– Ну, не совсем свидание. Скорее, деловую встречу.

– Деловая встреча звучит чересчур сухо, – возразила Рейчел. – Встретимся, чтобы поддержать наши отношения.

– Ну уж нет, отношения у тебя уже есть. Предлагаю все же остановиться на свидании. Закрутим, так сказать, платонический роман.

– Ты настоящий мастер слова.

– Пообедаем до отъезда или съедим что-нибудь по пути?

– Лучше возьмем в дорогу, – решила она. – Надо добраться до темноты.

Мы вышли, забрали ключи у парковщика, и я объявил:

– В путь.

Выезд на трассу I-15 был всего в нескольких кварталах от отеля. Мы двинулись в южном направлении через долину Большого Соленого озера, проехали округ Юта через Прово – почти сто шестьдесят километров и остановились заправиться только в Нифае. Говорили мало – Рейчел всю дорогу читала дневник своей матери, и я не хотел ей мешать.

Наполнив бак, я купил две банки энергетика и соленые орешки и вернулся в машину.

– Уже третий час. Неплохо бы перекусить, – предложил я. – Есть пожелания?

– Мне без разницы, – отозвалась Рейчел. Рядом с заправкой не оказалось ничего приличного, одни забегаловки. Однако неподалеку мы заметили одиноко стоящий ресторанчик. – Может, сюда? «У Дж. К. Микельсона»?

– На парковке стоят машины, – заметил я. – Значит, должно быть вкусно.

– Инициалы такие же, как у тебя, – обратила внимание Рейчел. – Хороший знак.

Внутри заведение оказалось не менее колоритным. По периметру ресторана по подвесной железной дороге ездили игрушечные поезда.

Я заказал сэндвич по-французски с запеченным картофелем и коктейль «Арнольд Палмер». Рейчел взяла суп, салат и домашнюю лепешку с медовым маслом, которая послужила поводом для короткого разговора. То, что в Юте называют лепешкой, на самом деле всего лишь жаренное во фритюре тесто – на юге его называют слоновьими ушами, а в остальной части страны жареным хлебом, оладушками или пампушками. Как бы они ни назывались, Рейчел принесли две штуки к супу, и она благородно поделилась со мной.

На дорогу мы вернулись уже в пятнадцать минут четвертого. Наш маршрут пролегал на юг по I-15, мы проехали почти двадцать километров после Бивера (где рекламный билборд сообщил нам, что здесь самая вкусная вода во всей Америке), затем на восток по I-20 через Медвежью долину на I-89, далее снова на юг мимо съездов на Брайс-Каньон и национальный парк Зайон, через город Канаб, потом на восток и через границу в Аризону, город Пейдж, где мы и остановились заправиться. В начале девятого мы решили поужинать. Переезд через границу подарил нам дополнительный час.

Прежде чем двинуться дальше на юг по 89-му шоссе через резервацию индейцев навахо в город Флагстафф, мы заехали в небольшой мексиканский ресторанчик.

Хотя от Флагстаффа до Феникса оставалось не больше двух часов, я все же решил, что расстояние это слишком большое. Был уже второй час ночи. Рейчел давно спала, а заряд энергетика подошел к концу.

Я притормозил у первого же попавшегося отеля, которым оказался «Холидей Инн». Пока я парковался под яркими огнями главного входа, Рейчел проснулась. Очень забавная на вид – слегка растрепанные волосы и еще сонные глаза.

– Где мы? – спросила она скрипучим голосом. Утренним голосом.

– Флагстафф, – бросил я. – Надо отдохнуть, мне тяжело ехать.

Я открыл дверь.

– Побудь здесь. Пойду узнаю, есть ли у них места. – Я выбрался из машины и пошел в отель. За стойкой никого не было, поэтому пришлось звонить в колокольчик. Почти сразу же на мой зов вышел заспанный портье. Глаза красные – видимо, я его разбудил.

– Чем могу помочь?

– Есть два номера?

– Конечно. С одной или двумя кроватями?

– Без разницы. Лишь бы было тихо.

– С этим проблем нет.

Я протянул ему кредитку и удостоверение личности, он мне – два пластиковых ключа.

– Спасибо, – поблагодарил я и вернулся к Рейчел. – Места есть. – Я припарковал машину и достал с заднего сиденья наши чемоданы. Рейчел шла как во сне. Скорее даже как пьяная.

– Идем, – я помог ей дойти до лифта, который поднял нас на второй этаж. Первый номер был всего в нескольких шагах: 211. Я поставил сумки, открыл дверь и включил свет. – Проходи. Располагайся и отдыхай.

– А ты где будешь спать? – сонно спросила она.

– В соседнем номере.

– Можно было и в одном переночевать, – невнятно пробормотала Рейчел. – Сэкономил бы.

– Все нормально, – успокоил я ее и завел в комнату. В номере стояли две односпальные кровати. Я уложил Рейчел на дальнюю, опустился на колени и снял с нее обувь.

Она заулыбалась.

– Какой же ты хороший. Я уже говорила тебе, какой ты хороший?

– Только что сказала, – ответил я и откинул для нее одеяло. – Все, ложись.

– Останься, пожалуйста.

– Хорошо, что ты не пьешь, – усмехнулся я. – Спокойной ночи. – Наклонился и поцеловал ее в лоб. Она обхватила меня руками.

– Спасибо, – поцеловала в щеку и замерла.

– Перестань, пожалуйста, – ласково попросил я. – Пора спать. – Осторожно убрал ее руки. – Давай, поспи.

Она захихикала.

– Мне надо почистить зубы.

– Твои вещи здесь. Я буду в соседнем номере. Позвони утром, когда проснешься. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, красавчик.

– Сладких снов.

Надеюсь утром она ничего не вспомнит. Зная ее, я был почти уверен, что завтра Рейчел будет сгорать от стыда. Оказавшись у себя, я снял ботинки и свалился на кровать. Так и уснул, не раздевшись и не расправив постель.

17 декабря

У меня опять было странное видение. Все было как наяву, и я проснулся в надежде, что это все-таки сон. Снова снилась та девушка, только на этот раз между нами стоял отец, загораживая ее от меня и не позволяя к ней прикоснуться. А она тянулась ко мне.

Утром, когда я проснулся, солнце уже вовсю заливало комнату. Я не сразу понял, где нахожусь. Сел, протер глаза и зевнул, потом встал и подошел к окну. Несмотря на то, что это была Аризона, на земле лежал снег. Флагстафф – единственный крупный город штата, где есть все четыре времени года.

Мне приходилось наводить справки об этом городе – вот откуда я это знаю. Один из моих героев ехал по шоссе 66. Известная автомагистраль проходит как раз через Флагстафф, который славится не только тем, что в среднем в нем выпадает два с половиной метра снега в год, но еще и тем, что город является самой высокой точкой маршрута.

Я взглянул на часы. Почти девять. Неудивительно, что я так долго проспал. Вчера пришлось встать в пять утра, а лечь удалось лишь без двадцати два ночи. Вдруг зазвонил мобильный. Это была Лори. Я сел на кровать и взял трубку.

– Ты уже дома?

– Нет, в Аризоне.

Длинная пауза.

– Что ты делаешь в Аризоне?

– Греюсь.

– Мог бы просто надеть свитер. Уверена, что добрался ты туда на машине.

– Конечно, на машине.

– Можно спросить, каким ветром тебя занесло в Аризону?

– Я ищу отца.

Лори еле слышно вздохнула.

– И когда ты собирался мне об этом рассказать?

– Когда нашел бы, – ответил я.

– Сколько же с тобой проблем…

– Я стараюсь. Поэтому мои книги и продаются. Люди любят читать о чужих проблемах. Это я злорадствую.

– Злорадствует он, – передразнила она. Я прямо видел, как она закатила в этот момент глаза.

– Можно тебя кое о чем попросить? – начал я.

– Валяй.

– Забронируй, пожалуйста, для меня пару номеров в «Фенишиане».

– Рождество на носу, ты же знаешь, что у них уже все продано.

– Знаю. Поэтому и прошу тебя. Ты же волшебница.

– Только ради тебя, – замычала Лори.

– За это я тебя и люблю. Скажи, когда все устроится.

– Чао, – простонала она.

– Пока. – Я отключился и набрал номер Рейчел. Она ответила после первого же гудка.

– Наконец-то, – услышал радостный голос.

– Это ты должна была мне позвонить.

– Знаю, но я не хотела тебя будить. Тебе надо было выспаться. Давно встал?

– Только что, – сообщил я. – А ты?

– Почти час назад. Уже готова ехать.

– Мне еще душ надо принять. Буду готов через полчаса. Постучусь, как соберусь.

– Хорошо, жду.

Я помылся и оделся полегче, чем вчера. В футболке, конечно, еще не походишь, но по сравнению с Ютой здесь была настоящая жара. Когда я вышел из номера, Рейчел уже выволакивала в коридор чемодан.

– Доброе утро, – поздоровался я.

– Привет! – застенчиво произнесла она, убирая с лица волосы. – Здесь предлагают бесплатный завтрак.

– Отлично. Кружечка кофе мне бы не помешала. А лучше две.

Я подхватил ее сумку, и мы спустились на главный этаж. Вход в небольшой ресторанчик был прямо из фойе. Я взял омлет с петрушкой, гренки и швейцарский сыр, а Рейчел – овсяную кашу и английские маффины, которые она щедро намазала апельсиновым джемом. Если не считать пожилого мужчины, который смотрел новости по Си-эн-эн, в ресторане больше никого не было.

Устроившись наконец за столом, Рейчел спросила:

– Во сколько мы вчера сюда приехали?

– Где-то в половине второго, может, чуть позже.

– Ого, – удивилась она, немного замешкалась и снова вернулась к своей овсянке.

Я подождал, пока она съест несколько ложек, и поинтересовался:

– Все хорошо?

Рейчел смущенно подняла на меня глаза:

– Вчера я вела себя непристойно, да?

– Да нет.

– Не верю.

– Просто была несколько… любвеобильна.

Она застонала.

– Прости меня, пожалуйста. По ночам я схожу с ума.

– Ночью сходить с ума лучше всего, – подбодрил я ее.

– У меня так всегда. Когда хочу спать, превращаюсь в совершенно другого человека. Часто даже не помню, о чем говорила. Пожалуйста, не рассказывай никому.

– А кому я могу рассказать? – дернул головой я. – Хотя постой-ка. Можно рассказать твоему жениху.

– Добром это не кончится.

– Или могу написать об этом в книге.

– Ты не посмеешь.

– Ты даже не представляешь, на что я способен.

Рейчел посмотрела на меня, будто сомневалась, серьезен я или шучу.

– Но ты же этого не сделаешь, правда?

– Конечно, нет. Это же прямая дорога в суд. – Я решил сменить тему. – Сегодня я видел какой-то жуткий сон. Опять твоя мать, только на этот раз между нами стоял мой отец, будто хотел защитить ее от меня.

– Не думаешь же ты, что он помешает нам с ней встретиться?

– Даже не знаю.

– Вам с ним есть о чем поговорить помимо моей матери.

– Единственное, что меня интересует, так это почему он оставил меня с матерью, которая меня унижала, и ни разу не навестил.

– Может, он не лучше ее.

Я глотнул кофе.

– Может, и так. Хотя я ничего такого не помню. Но все возможно. Невыполнение родительских обязательств – это тоже своего рода насилие. – Я вдруг мрачно улыбнулся. – Походит на «Мальчика по имени Сью».

Рейчел непонимающе посмотрела на меня.

– Что за мальчик?

– Ты правда не знаешь?

Она покачала головой.

– Это старая песня Джонни Кэша. Отец называет сына Сью и бросает его. Мальчику с девчачьим именем приходится учиться драться и защищать себя. Став старше, он решает найти и убить отца. Но при встрече отец признает, что назвал его так, чтобы тот вырос сильным, потому что знал, что не сможет быть рядом.

– Бессмыслица какая-то. Он назвал сына девчачьим именем, чтобы тот стал сильным?

– Да. Когда он находит отца, между ними происходит потасовка, сын побеждает и готов убить обидчика, и в этот момент отец говорит ему: «Прежде чем я умру, ты должен сказать мне спасибо за твердый нрав и силу духа».

– Почему он просто не сменил имя?

Я засмеялся.

– Тогда бы песни не было.

Рейчел откусила маффин и задумчиво произнесла:

– Почему мы всегда выбираем самый тяжелый путь?

У меня завибрировал телефон. Пришло сообщение от Лори.

Я поднял голову.

– Что там?

– Мой агент. Просил ее снять нам жилье.

– Серьезно? Она и это для тебя делает?

– Она делает все необходимое.

– Необходимое для чего?

– Для того, чтобы я был счастлив.

– Как это мило.

Я посмотрел на часы.

– Почти половина одиннадцатого. Если выехать сейчас, то к часу уже будем в Скоттсдейле.

– В Скоттсдейле?

– Лори забронировала для нас номер в «Фенишиан резорт». К сожалению, только один. Люкс. Пришлось даже воспользоваться связями. Ты не против пожить в одном номере или поищем что-то другое?

– Не против, – согласилась Рейчел. – Я тебе доверяю.

– После вчерашнего, – усмехнулся я, – вопрос лучше ставить по-другому: доверяю ли я тебе?

Она почесала лоб.

– Мне так стыдно. Пожалуйста, не напоминай больше.

Я засмеялся.

– Все, забыл.

– Спасибо.

– Значит, зарегистрируемся в гостинице, пообедаем. Время будет уже около трех.

– А Меса далеко от Скоттсдейла?

– Минут двадцать, не больше. Думаю, лучше поехать туда к вечеру, так что у нас остается лишнее время.

– Можно съездить в Седону, – предложила Рейчел. – Всего час езды. Всегда хотела там побывать. Говорят, там хорошая энергия. Что-то типа вихревого поля.

– От дополнительной энергии я не откажусь.

– Поэтому пьешь энергетики?

– При любой возможности.

Мы выписались из отеля, погрузили обе сумки в машину и выехали из города. В Флагстаффе шоссе I-89 превратилось в I-17, и мы продолжили свой путь на юг, сменив не только высоту, но и широту.

Молча проехав несколько километров, Рейчел вдруг повернулась ко мне:

– Сложно писать любовные романы?

– Я пишу не романы, а любовные истории.

– Есть разница?

– Любовные истории более универсальны.

– В каком смысле?

– Они не просто о том, как мальчик встречает девочку. Истории универсальны, они могут случиться с каждым из нас.

– Роман тоже может произойти с каждым.

Я посмотрел на нее.

– Думаешь?

Она прикусила губу.

– Может, и нет.

– К тому же в любовных историях бывают разные концовки. Ты смотрела «Титаник»?

– Смотрела.

– История любви. Роза влюбляется в Джека – типичный сценарий – богачка и бедняк, но кончается все тем, что корабль тонет и Джек погибает.

– Да уж, паршиво вышло.

Я засмеялся.

– А в любовных романах все шаблонно: мальчик встречает девочку, мальчик теряет девочку, мальчик с девочкой остаются вместе. Вспомни Золушку. Принц танцует с Золушкой на балу, в полночь Золушка убегает, принц находит ее по потерянной хрустальной туфельке. Золушка избавляется от своих злыдней-сестер и живет с принцем долго и счастливо.

– Они всегда живут долго и счастливо?

– В любовных романах да. В историях любви как получится.

– Что значит «как получится»?

Я усмехнулся.

– Значит, что все зависит от того, будет или нет продолжение.

Когда мы проехали первый указатель на Седону, Рейчел спросила:

– Слышал песню «Аризоны нет»?

– Кто поет?

– Джейми О’Нил.

– Не знаю такую.

– Правда? Ни разу не слышал?

– Ой, ну только не надо. Ты никогда не слышала «Мальчика по имени Сью», а Джонни Кэш уж точно будет поизвестнее какой-то там О’Нил. – Я посмотрел на свою спутницу. – Ну, так и о чем там?

– О женщине, чей мужчина уезжает в Аризону и обещает забрать ее к себе, как только устроится. Он шлет ей открытки, но на самом деле все это ложь от начала и до конца. В итоге она решает, что Аризоны не существует.

– Вот откуда название. Грустная история.

– Очень. Это точно не любовный роман.

– Да и на любовную историю не очень походит, – ответил я и взглянул на Рейчел. – Почему ты вдруг вспомнила эту песню?

– Там хор поет: «Аризоны нет, нет красочной пустыни, и Седоны нет».

– Мисс О’Нил ошиблась, – возразил я. – Мы только что проехали указатель.

Когда мы добрались до Седоны, от зимы не осталось и следа. Впереди, словно зубья, вставали красные песчаники щетинистых равнин пустыни Саноры.

Дорога заняла у нас не больше четырех часов. Мы доехали до центра города и прогулялись по Мэйн-стрит, усыпанной уличными кафешками, галереями искусств, ювелирными магазинчиками и туристическими лавками с футболками и местными сувенирами.

Потом решили посмотреть на часовню Святого Креста, возвышавшуюся над долиной. Внутри были в основном иностранцы. Седону не зря называют «Меккой Новой эры», это и правда религиозный город с несметным количеством всевозможных церквей, расположившихся вокруг природных соборов-скал.

Мы могли бы еще долго наслаждаться местными красотами, но у меня вдруг мелькнула мысль, будто я от чего-то бегу, что, без сомнения, так и было. Я мастер отвлекаться, когда что-то не по мне. Просто удивительно, сколько появляется дел, когда не хочешь писать.

В конце концов мы вернулись на шоссе I-17 и проехали по нему оставшиеся два часа до Скоттсдейла. Погода в Фениксе стояла приятная – чуть выше двадцати градусов. Рейчел радовалась теплу – в отличие от меня, она не привыкла к холоду. Сент-Джордж, что рядом с ее домом, расположен в одном из самых теплых районов Юты, и там никогда не бывает холодов. Именно туда жители Солт-Лейка ездят зимой поиграть в гольф или просто сбегают от неуютной серости переменчивого климата своего города.

На пыльной каменной ладони горы Кэмелбэк словно зеленый платок лежал «Фенишиан». Глядя на безупречные улочки, очерченные ровными рядами пальм и ухоженными газонами курорта, Рейчел восхищенно воскликнула:

– Как же красиво. Жить здесь, наверное, стоит целое состояние.

– Недешевое удовольствие, – подтвердил я. – Особенно в это время года.

– Не обязательно было выбирать такое дорогое место.

– Не обязательно, но мне все еще хочется произвести на тебя впечатление.

Она улыбнулась.

– И у тебя до сих пор это получается.

Мы проехали мимо парадного входа к роскошным апартаментам «Каньон сьютс». Пожалуй, я немного выпендривался. Или много. Под колоннами нас встретили два молодых человека в одинаковой униформе – зеленого цвета шортах, кепках и свободного кроя куртках. Один выгрузил на тележку наш багаж и покатил внутрь, другой забрал машину.

Мы с Рейчел вошли в красивое фойе с мраморным полом. Пожилая женщина, стоявшая за стойкой, зарегистрировала нас и вручила ключи от номера.

– Добро пожаловать в «Каньон», мистер Черчер. Простите, если говорю лишнее, но я ваша большая поклонница. Надеюсь, вам и миссис Черчер у нас понравится. Если я хоть как-то смогу сделать ваше пребывание здесь еще приятнее, пожалуйста, не задумываясь, зовите меня.

Только я собирался поправить ее насчет наших отношений, но Рейчел меня опередила.

– Спасибо, Клэр. Я очень надеюсь, что этот медовый месяц запомнится нам на всю жизнь.

– Прошу прощения, – зарделась администратор. – Я не знала, что это ваш медовый месяц. Примите мои поздравления. Я распоряжусь, чтобы вам принесли бутылку шампанского.

– Спасибо, – оторопело поблагодарил я.

Немного отойдя от стойки я вопросительно посмотрел на свою спутницу.

– Медовый месяц?

Рейчел засмеялась.

– Беспокоюсь о вашей репутации, мистер Черчер. Не хочу, чтобы у твоих поклонниц сложилось неверное представление.

Я кивнул.

– Предусмотрительно с твоей стороны. Да еще и шампанское принесут.

Толкая впереди себя по застеленному ковром коридору тележку с багажом, посыльный проводил нас до номера. Я открыл дверь, и молодой человек занес наши вещи.

Это был просторный, красиво обставленный номер – Рейчел от изумления широко раскрыла глаза. Она подошла к двойной стеклянной двери, которая вела на широкую террасу, откуда открывался чудесный вид на поле для гольфа. За окном пестрел кактусовый сад.

– Какой чудесный вид. – Рейчел обошла весь номер и исчезла в спальне. Когда посыльный ушел, я включил кондиционер.

– Тебе нравится?

Рейчел вернулась ко мне.

– Значит, вот как живут те два процента.

Я откинулся на спинку дивана.

– Еще не поздно забронировать что-нибудь на «Эйрбиэнби».

– Не стоит, и здесь неплохо, – парировала она. – Номер и правда очень, очень большой.

– Сто шестьдесят семь квадратов. Больше, чем дом моей матери. Конечно, я обычно занимаю лишь одну комнату.

– Так ты уже здесь останавливался?

– Много раз. В Фениксе есть несколько классических книжных магазинов, где я подписываю свои книги. «Из рук в руки» в Темпи и «Отравленное перо» в Скоттсдейле.

– Как же здорово ты живешь, – восхитилась она.

– Здорово, но одиноко, – ответил я. – Как-то приезжал сюда в самый разгар лета. На улице было под пятьдесят.

– Какой ужас.

– Сначала я тоже так подумал. Но потом все оказалось не так уж плохо. Здесь почти никого не было, поэтому и бассейн, и обслуживание были в полном моем распоряжении. Кстати говоря, можем пообедать у бассейна.

– Мне надеть купальник?

– Если будешь плавать.

– Скоро вернусь.

Через несколько минут она вышла в ярко-красном раздельном купальнике. У нее была прекрасная фигура, которую она скромно прикрывала. Рейчел смотрела на меня, будто ожидая одобрения. Я потерял дар речи.

– Ну и? Как тебе?

– Супер.

– Супер?

– Красиво, – я посмотрел ей в глаза. – Ты красивая.

Она с сомнением взглянула на меня, потом на свой купальник.

– Не слишком… вызывающе?

– Ну, разве что для прошлого века, – выпалил я.

– Прости, мне немного неловко.

– Если бы у тех женщин, с которыми я встречался, была такая же фигура, как у тебя, они бы одевались по минимуму.

– Нет, это не про меня. – Она встала перед зеркалом. – Это же купальник. Он все приукрашивает.

– Передо мной «Мона Лиза» в прекрасной оправе.

Она рассмеялась.

– Прекрати. – Посмотрела на меня и добавила: – Брэндон считает его неприличным.

– Этот купальник?

Рейчел кивнула.

– Я надевала его всего лишь раз, а потом убрала. Иногда мне кажется, будь его воля, он нарядил бы меня в паранджу.

– Это все равно что накрыть горящую свечу сосудом.

Она снова засмеялась.

– Ты переоденешься?

– Ну, – протянул я. Не очень-то хотелось выставлять напоказ свои формы. – Переоденусь. Но предупреждаю, у меня фигура писателя.

– У тебя замечательная фигура.

– Ну все, я окончательно утратил к тебе всякое доверие. Подожди минутку.

Я скрылся в ванной, натянул на себя трусы «Томми Багама», футболку «Грин дэй» и вышел.

– Готово. Идем.

В «Каньоне» был свой бассейн с высокими пальмами по периметру, дорогими деревянными шезлонгами и янтарного цвета беседками. Там отдыхали несколько десятков человек, но детей не было, поэтому в бассейне было спокойно. Мы заняли столик у воды, и к нам тут же подошел официант.

– Добрый день! Будете обедать?

– Да, – ответил я.

Он выдал нам меню.

– Могу я предложить вам что-нибудь из напитков?

– Мне диетическую колу с лаймом, а даме… – я вопросительно посмотрел на Рейчел.

Та в свою очередь взглянула на официанта.

– Мне ананасовый сок, пожалуйста, с капелькой клюквенного сока.

– С водкой?

Она удивилась такому вопросу.

– Нет, сэр.

– Один безалкогольный «Морской бриз» и диетическая кола.

Через несколько минут молодой человек вернулся с напитками и принял наш заказ. Я взял ролл с курицей по-средиземноморски. Рейчел – салат цезарь с курицей и капустой.

За обедом мы говорили о курорте и аризонском климате, сравнивая его с погодой Сент-Джорджа, где Рейчел прожила всю жизнь. У меня не было никакого желания вспоминать, зачем мы приехали в Феникс. Тем более что каждая мысль об этом наводила страх.

Не поторопился ли я? Только ли ради Рейчел я сюда приехал? Мне сложно было представить, как поведет себя при встрече отец. Я не представлял и как поведу себя я. Элис сказала, он хотел меня видеть, но зачем? Загладить вину? А может, это как раз тот случай, когда родитель вспоминает о ребенке лишь после того, как ребенок добился чего-то в жизни? Что, если он попросит денег? Или почку? Понимаете теперь, почему я не хотел даже думать об этом?

Рейчел, впрочем, тоже не поднимала эту тему – может, чувствовала мое смятение и ждала, когда я заговорю первым. Спустя некоторое время она решила искупаться, сначала спустила в воду ноги, а потому и сама соскользнула с бортика. Бассейн был неглубоким – не больше полутора метров, поэтому она могла спокойно стоять и болтать со мной.

– Вода просто класс. Залезай ко мне.

Я улыбнулся.

– Мне и здесь хорошо.

– Знаю, что хорошо. Но здесь еще лучше. Идем же.

– Не могу. Я только что поел. Нельзя плавать сразу после еды, надо полчасика подождать.

– Это миф. Если у тебя начнутся судороги, я тебя спасу. Обещаю.

Я хихикнул.

– Ну ладно. Отговорки закончились. Только не смотри, как я снимаю футболку. От такого зрелища ты можешь ослепнуть.

– Ты меня предупредил, – успокоила она.

Я снял футболку и спустился в бассейн. Вода действительно была замечательной. Рейчел прислонилась спиной к краю бассейна, вытянув руки вдоль цементного бортика.

– Помнишь, о чем мы говорили утром, за завтраком?

– Ты имеешь в виду… – я замешкался, опасаясь снова возвращаться к этой теме, – как ты вела себя вчера ночью?

Она нахмурилась.

– Ты же обещал больше об этом не вспоминать.

– Это не я. Ты же сама заговорила.

– Я вовсе не об этом.

– О чем же тогда?

– Мы говорили про песню «Мальчик по имени Сью». И я спросила: «Почему мы всегда выбираем самый тяжелый путь?»

– Теперь вспомнил.

– Я все думаю об этом. И мне кажется, я поняла почему. Потому что мы не верим, что достойны счастья. Или любви. – Она посмотрела мне в глаза и добавила: – Ну, это я так думаю.

– Понимаю, – принялся рассуждать я. – Мне всегда казалось, мы выбираем не ту жизнь, какую хотим, а ту, которую, по нашему мнению, заслуживаем. Занимаемся, так сказать, самоуничижением, наказываем себя таким образом.

– Зачем нам себя наказывать? – спросила Рейчел. – Разве наказания этого мира нам недостаточно?

Я наморщил лоб.

– А почему нет? Мы живем в мире, где любовь надо заработать. В этом и причина, и следствие. Так учили меня в детстве. Если я буду вести себя хорошо, то, может быть, мама меня полюбит.

Проблема в том, что где-то на середине пути ты понимаешь, что никогда не станешь достаточно хорошим. Это-то меня и добило. Ты доходишь до точки и просто начинаешь кричать: «Люби меня таким, какой я есть, или убирайся из моей жизни».

Мне кажется, именно поэтому меня никогда не интересовала религия. Все, с кем я говорил о Боге, твердили, что Его любовь надо заслужить. Полжизни я пытался заслужить любовь своей матери, и ничего не вышло.

Говорят, что якобы так мы ищем дорогу к Богу. Мне же это представляется иначе: берешь ребенка, бросаешь его посреди Китая и говоришь ему: «Сейчас я исчезну. Твоя задача – найти меня. На своем пути ты встретишь тысячи людей, одни будут посылать тебя не в ту сторону, другие – показывать не ту карту, и ты никогда не будешь знать, кому из них верить. Но если налажаешь, можешь ко мне не возвращаться». Я знаю, каково это, когда любимые тобой люди непонятно за что вышвыривают тебя из дома. Если это и есть Бог, всевышняя версия моей матери, то я не хочу иметь с ним дела.

Рейчел задумчиво смотрела на меня.

– Я уже говорила, какие строгие у меня родители. Они очень педантично выполняют все заповеди Господни. В их понимании Бог – что-то типа вселенского регулировщика. На каждое действие должна быть равносильная и противоположная реакция. За ошибкой следует кара. Поэтому меня постоянно наказывали. Не сосчитать, сколько раз меня били. Но вся горечь в том, что таким образом они выражали свою любовь ко мне. Все так запутанно.

– Родители били тебя?

– Часто. Причем с благими намерениями, иногда даже цитируя Библию. Глава 13, стих 24: «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына». Глава 23, стих 14: «Ты накажешь его розгою и спасешь душу его от преисподней». У них все было записано.

– Мне жаль.

– Да. И мне. Но дело в том, что притчи являли собой лишь подход Короля Соломона к воспитанию. Не знаю, насколько мудрым он был, но его сын Ровоам, занявший место отца, был безжалостным и жестоким правителем, которого все ненавидели и которого чуть не убил свой же народ. Так что своими притчами Соломон хотел сказать: «Я был ужасным отцом, если хотите, чтобы ваш ребенок вырос таким же, как мой, воспитывайте его так же, как я своего».

Я рассмеялся.

– Откуда ты так хорошо знаешь Библию?

– Я читала ее каждый день перед школой.

– Впечатлен.

– Не стоит, – возразила она. – Меня заставляли. Поначалу я воспринимала их учения как единственно верные. Но потом, когда стала старше, поняла, что во все они вкладывали свой смысл и толковали по-своему, поэтому начала изучать, но не чтобы угодить им, а чтобы узнать правду, записанную в Библии. Я стала задавать вопросы.

– И что из этого вышло?

– Они восприняли это как мятеж с моей стороны. Как и для большинства из нас, вера для родителей была важнее истины. Их убеждения противоречили всему, что я читала. Когда мне было шестнадцать, я спросила у них, что значит «милость», и отец ответил, что милость значит делать все, на что ты способен, и только тогда Бог смилостивится и спасет тебя. Его объяснение лишило меня всякой надежды. Я тогда подумала, что ведь это невозможно. Никто не в силах сделать все. Потому что всегда можно помолиться на секунду дольше, всегда можно подать на доллар больше нищему, всегда можно прочесть Библию на одно слово больше. Всегда можно сделать больше. К тому же все люди ошибаются, а значит, делают не все, что в их силах.

Она гневно выдохнула.

– Я видела людей, которые всю жизнь гонялись за этой духовностью, но только выбились из сил. Те, кто верит в Бога-регулировщика, в конце концов либо сгорают от стыда, либо живут в иллюзии собственной праведности. Таковы и мои родители. Про них можно сказать и то, и другое. Спроси их, добродетельны ли они, и услышишь в ответ «нет». А спросишь, грешники ли они, обидятся.

Самое сложное в том, что, однажды вбив себе что-то в голову, очень трудно от этого избавиться. Потому что тебе постоянно кажется, что ты восстаешь против того, что верно, даже если понимаешь, что это неверно. – Рейчел покосилась на меня. – Я несу чушь, да?

Я помотал головой.

– Я давно не слышал ничего более вразумительного, – возразил я. – Теперь я думаю, что, может, и к лучшему, что в моей жизни не было отца.

– Не то чтобы так лучше. Просто по-другому. Нельзя же сказать, что лучше: жестокое обращение или отсутствие внимания. Как ты и говорил, и то и другое – насилие. Только одно из них пассивное.

Я задумался над ее словами, потом посмотрел на часы.

– Кстати, об отсутствии внимания, уже шестой час. Нам пора.

Мы вылезли из бассейна, обтерлись и вернулись к себе в номер. Я пошел переодеваться в ванную, а Рейчел в спальню.

Готовясь к встрече с отцом, я чувствовал себя так, будто первый раз иду в новую школу – никак не мог решить, что же надеть. В итоге убедил себя, что это неважно, натянул футболку, шорты цвета хаки и кроссовки без носков и пошел за машиной. Если он не хочет видеть меня в футболке, то с чего бы ему хотеть меня видеть в пиджаке от Армани?

Парковщик подогнал машину и отдал мне ключи.

– Хорошего вечера.

– Спасибо.

Я заранее открыл пассажирскую дверь, и Рейчел устроилась рядом со мной.

– Ну что, готов? – бросила она.

– Нет, а ты?

– Не-а. Поехали.

Я улыбнулся. Какая же она потрясающая женщина.

Я ввел адрес отца в телефон, и мы с Рейчел двинулись в путь.

Дорога от Скоттсдейла до Месы заняла всего четверть часа. К счастью, была суббота, в любой другой день мы бы встали в пробке. Мы поехали на юг по трассе 101, потом свернули на US 60, по которой двинулись на восток до съезда на южную Гилберт-роуд, потом на север по Гилберту до Бродвей-роуд. Cвернули на восток, чуть-чуть проехали и оказались на Двадцать пятой улице, далее один квартал на юг до Калипсо-авеню, и вот мы уже доехали до района, где жил отец.

Это был простенький пригород для среднего класса с небольшими домиками. Я увидел нужный номер, выведенный на бордюре черной и белой краской – 2412.

Дом оказался одним из самых старых – бледно-желтый оштукатуренный одноэтажный дом с гаражом на две машины и терракотовой черепичной крышей. Незамысловатый дворик усыпан красными вулканическими камнями, в центре – небольшой сад кактусов. Возле главного входа высился большой глиняный горшок с лимонным деревцем, который никак не вязался с рождественским венком на двери. Я подъехал к бордюру и остановился.

– Вот мы и на месте, – объявил я.

– Здесь мило, – сказала Рейчел. – Простенько так.

Я взглянул на нее.

– Что думаешь? Готова с ним встретиться?

– Думаю, мне не стоит идти с тобой. Я, конечно, пойду, если хочешь, но это важный для тебя момент. Своим присутствием я могу все испортить.

Я на секунду задумался и решил.

– Наверное, ты права. Если все будет хорошо, я тебя позову.

– Удачи, – пожелала мне Рейчел. – Я помолюсь за тебя.

Я вышел из машины и направился к двери, ища по дороге хоть какие-то признаки жизни. На крыльце лежал свернутый выпуск газеты «Аризона репаблик».

Я нажал на звонок, в доме залаяла собака. Вернее, затявкала собачонка.

Послышались шаги, и дверь отворилась. На пороге появилась высокая, худая женщина с небольшой проседью в волосах.

– Чем могу помочь? – дружелюбно поинтересовалась она.

– Я ищу Скотта Черчера.

– Скотта нет дома. Ему что-нибудь передать?

– Не знаете, когда он вернется?

Она на мгновение задержала на мне взгляд и спросила:

– Вы Джейкоб?

Я удивленно посмотрел на нее.

– Откуда вы знаете?

– Вы со Скоттом похожи. Войдете?

– Спасибо, но я не один. Когда он приедет?

– Он сегодня в Тусоне, вернется завтра днем. Заедете завтра?

– Конечно, – ответил я.

– Я ему передам. Во сколько вы завтра приедете?

– А во сколько он точно вернется?

– В три. Но если узнает, что вы здесь, приедет пораньше.

– В три подойдет, – уверил я ее. – Буду к этому времени.

– Может, оставите номер телефона?

– Нет.

– Ладно, – любезно согласилась она. – Тогда до завтра.

Не успел я отойти, как она окликнула меня:

– Джейкоб.

– Что? – повернулся я.

– Спасибо, что приехали. Он будет очень рад увидеть вас.

Я слегка кивнул и вернулся к машине.

Я сел в машину. Рейчел нетерпеливо посмотрела на меня.

– Видел его?

– Нет. Он в Тусоне. Вернется завтра после обеда.

– Приедем завтра?

Я завел двигатель.

– Да. – Я вывернул на дорогу, торопясь поскорее уехать от этого дома.

Я молчал, минут через пять Рейчел спросила:

– Ты в порядке?

– Не знаю, – ответил я, продолжая глядеть вперед.

– Мы едем обратно в отель?

Я посмотрел на нее.

– Да. Если только ты не хочешь поехать куда-нибудь еще.

– Не хочу. Может, прогуляемся, когда вернемся?

Я ответил не сразу.

– Посмотрим.

Через двадцать минут мы уже были на месте. Пока я вылезал из машины, парковщик уже открыл дверь Рейчел. Я отдал ему ключи.

– Такой чудесный вечер, – сказала Рейчел. – Так как насчет прогулки?

– Пытаешься отвлечь меня?

– Да.

– Ладно. – Я повернулся к парковщику, который уже садился в мою машину: – Где здесь можно погулять?

– Есть отличная тропа на Кэмелбэк, но сегодня уже поздно туда идти. А вот эта дорожка идет вокруг всего комплекса и проходит мимо сада кактусов. Отличный вариант.

– Спасибо, – поблагодарил я.

– Если пойдете на Кэмелбэк, захватите с собой побольше воды.

– Спасибо за совет.

Мы пошли по дорожке, которая привела нас к главному зданию отеля. По краям росли всевозможные виды кактусов и стояли огромные лиловые изгороди из бугенвиллеи. Все кругом утопало в зелени, но большая ее часть была покрыта колючками, что напомнило мне о тех женщинах, с которыми у меня были отношения в последнее время.

Рейчел не разговаривала, не смея нарушить мое молчание. Полсотни метров мы прошли в полной тишине, потом она снова спросила:

– Ты в порядке?

– Не понимаю, что со мной, – ответил я, не поднимая глаз. – Прости, у меня совсем нет настроения.

– Это нормально. Даже не представляю, как тебе сейчас тяжело.

Мы снова пошли молча. Вдруг у поля для гольфа у Рейчел зазвонил телефон.

– Извини. Забыла выключить звук. – Она посмотрела на экран и ответила: – Привет!

Из трубки закричал мужской голос. Я не мог разобрать слов, но слышал, что человек зол и разгневан.

– Прости, я… – Крик в ответ. – Я забыла… Прости… – Снова крик. – Ну, прости меня. – Опять крик. Глаза ее наполнились слезами. – Знаю. Прости. Пожалуйста, прости меня. – Еще одна вспышка гнева. – Я… я… – Рейчел всхлипнула. – Прости, его не было. – Голос на том конце утих. – Ладно. Я попробую. Позвони попозже. Я тоже тебя люблю. Пока.

Она отключила телефон и повернулась ко мне.

– Все хорошо? – поинтересовался я.

– Прости…

– Тебе не за что передо мной извиняться.

– Извини, – она покачала головой. Казалось, она уже настолько привыкла постоянно извиняться, что не могла иначе.

– Знаешь, сколько раз ты сказала ему «прости»?

Внезапно она рассердилась.

– Сколько? Ты считал?

Я спокойно посмотрел на нее.

– Я тебя не оскорбляю. Просто хочу сказать… – Я вздохнул. – Он всегда так с тобой разговаривает?

Она не ответила.

– Это неуважение. Отношения не должны быть такими.

– Будешь советовать мне, как устраивать личную жизнь? У самого-то она есть?

Меня будто ошпарили. Я ошарашенно посмотрел на нее. Затем процедил:

– Прости. Не мое дело, – развернулся и пошел прочь.

Я успел сделать с десяток шагов, пока она окликнула меня.

– Джейкоб.

Я повернулся. Рейчел шла за мной. В глазах у нее стояли слезы.

– Извини, – она обняла меня. – Прости меня, пожалуйста. Я не хотела. Просто расстроилась.

Секунду спустя я ответил:

– Ничего. Давай вернемся в отель.

Она вытерла слезы.

– Мне надо побыть одной.

Я посмотрел на нее и кивнул.

– Я буду в номере. – Достал из кармана пластиковый ключ. – Возьми. Будь осторожна, – наклонился и поцеловал ее в лоб. Потом развернулся и зашагал по дорожке к отелю.

Я вернулся в номер. Горечь от сказанных Рейчел слов так и не проходила. Правда всегда глаз колет, да? Но больно мне было не только от ее нападок. Я злился на ее жениха. Злился на нее за то, что она позволяла так с собой обращаться.

Размышляя над этим, я понял, что злюсь и на себя тоже. Злюсь за то, что влюбился в нее. Влюбился в женщину, помолвленную с другим мужчиной. Нет, не влюбился, а уже люблю. Уже прыгнул в омут и насквозь промок.

А хуже всего то, что он ее недостоин. Не то чтобы я был в этом уверен. Я его не знаю, и все мои суждения, конечно же, субъективны, я исхожу исключительно из своих интересов. Но я точно знал, что никогда бы не позволил себе такой тон. И чем больше я об этом думал, тем больше приходил к выводу, что надо рассказать ей о своих чувствах.

Я достал из холодильника маленькую бутылочку «Джека Дэниелса», вылил ее в стакан с колой и льдом и отпил. Через несколько глотков я уже думал иначе. О чем я вообще? Эта женщина выходит замуж. Уже заказаны цветы и регистрация. Мы знакомы всего несколько дней. Я не могу ей признаться. Она сразу же отдалится от меня. Нет, пусть лучше все идет своим чередом.

Я схватил пульт, уселся в кресло и включил телевизор. «Аризона Кардиналс» играли против «Денвер Бронкс». Я посмотрел несколько минут. Ни одна из команд меня не интересовала, просто хотелось отвлечься, пока пью.

После второго стакана я вспомнил про дневник Ноэль. Рейчел оставила его на тумбочке возле своей кровати. Я взял его, выключил телевизор, снял кроссовки и улегся на кровать.

За окном уже стемнело, когда послышалось, как повернулась ручка и открылась дверь. Я посмотрел на часы. Пятнадцать минут десятого. Я вышел в коридор. Рейчел снимала верхнюю одежду, стараясь не шуметь.

– Привет.

Она повернулась.

– Ой, привет. Я думала, вдруг ты уже спишь.

– Нет. Я поздно ложусь.

Рейчел подошла ко мне.

– Мне так стыдно за свои слова. Не знаю, что на меня нашло. Я вся на нервах. У меня свадьба через четыре месяца. Зря я сюда приехала. Какая же я эгоистка.

Я поднял на нее глаза. Ее выводы меня огорчили.

– Заботиться о себе – не эгоизм. Особенно если этого не делают другие.

Она выдавила из себя улыбку, хотя глаза оставались все такими же пустыми и грустными.

– Сегодня был долгий день. Мне надо принять душ и ложиться. Спасибо за такой чудесный номер. – Она поцеловала меня в щеку. – Спокойной ночи.

Рейчел ушла в свою комнату, закрыла дверь и щелкнула замком, оставив меня наедине с рвущимися на части сердцем и мыслями. Хотя сердце рвалось сильнее.

Сердце ныло. Я влюбился. Как же это глупо с моей стороны. Когда мои чувства успели переступить эту черту? Я пошел к себе и лег на кровать. Лори была права. Не надо было ворошить прошлое.

18 декабря

Проснулся я рано. Рейчел еще спала, так что я написал ей записку, надел купальные трусы и пошел к бассейну. Сердце до сих пор ныло. Меня душила ревность, но повода думать, что она его бросит, не было никакого. В глубине души я даже не хотел ее видеть.

Народа у бассейна почти не было, а из тех, что были, купался только один.

Я нырнул и поплыл вперед. Где-то через полчаса появилась Рейчел. Она увидела, что я заметил ее, и помахала мне. Я подплыл к бортику. Казалось, ей стало лучше. Выглядела она веселее.

– Не изнуряй себя так, – сказала она, присев на корточки рядом с водой. – Я тут подумала, раз уж у нас есть время, то не подняться ли нам на Кэмелбэк? Как думаешь? Консьержка говорит, два часа туда, два обратно. Она и карту мне дала.

– Только за. – Я выбрался из бассейна и пошел в номер переодеваться. Когда вышел из ванной, Рейчел сидела на диване.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался я.

Она кротко взглянула на меня.

– Мне все еще не по себе от того, что я вчера наговорила. Ты хотел мне только добра. – Она помотала головой. – А я просто переложила свою вину на себя.

– Нам необязательно об этом говорить, – остановил я ее. – Я все понимаю.

Она слегка улыбнулась.

– Ну, хоть кто-то из нас понимает.

Я взял ее за руку и потянул с дивана.

– Идем покорять горы.

Она встала, но руку не отпустила. Потом неловко заулыбалась и разжала пальцы.

– Прости.

Мы заехали в местный магазинчик купить бальзам для губ, солнцезащитный крем и воду. Я выбрал себе шляпу, а Рейчел бандану, которую я любезно повязал ей на голову. Получилось красиво.

Оставив машину у подножья горы, мы вышли на тропу Чолья и двинулись к вершине. Маршрут был хорошо обозначен, а суровые пейзажи скрашивали кактусы цериус, то тут, то там торчащие из камней.

Подъем на скалистую вершину занял у нас чуть больше полутора часов. Перед нами лежал Феникс – квадратики пыльной зеленой растительности, красных черепичных крыш и голубых бассейнов. Вид сверху не давал никаких намеков на приближающееся Рождество. Дул легкий, приятный ветерок, и я уселся передохнуть на широкий, плоский камень.

На вершине было не меньше десятка других таких же туристов, которые щедро делились своей водой. Какой-то мужчина нес с собой целую упаковку бутылок, чтобы просто раздавать их по пути. Он рассказал мне, что пару месяцев назад некий француз умер от солнечного удара, так и не покорив гору. А все потому, что у него не было воды.

Рейчел разгуливала по вершине, и неудивительно, что с ней стали флиртовать мужчины. Она невинно смеялась в ответ на их заигрывания, но почему-то этот смех, словно булавками, покалывал мое сердце. Я терпеливо ждал, когда она присядет рядом, но она продолжала ходить. Наконец я не вытерпел.

– Нам пора возвращаться.

– Подожди, – подошла она ко мне. – Нам обязательно надо здесь сфотографироваться.

Она подозвала одного из своих новых ухажеров и протянула ему телефон. Мужчина был в майке и явно занимался бодибилдингом – его обнаженные мускулистые руки казались толще моих бедер. Он включил телефон и сделал селфи.

– Простите, – извинился качок. – Фото на память. Дарю.

Рейчел скользнула ко мне на камень.

– Ладно, на этот раз сфотографируйте как надо, – попросила она. И хотя Рейчел извинилась за прошлый вечер, я все еще вел себя осторожно и старался как можно меньше к ней прикасаться. А может, это она сторонилась меня, и поэтому я осторожничал. Как бы то ни было, мы стояли скованно и неестественно. В конце концов она прижалась ко мне и сказала тоном, не терпящим возражений:

– Я не обижусь, если ты будешь вести себя так, будто я тебе нравлюсь.

Ничего не ответив, я обнял ее за талию. Рейчел заставила мужчину сделать не меньше десятка снимков. Потом поблагодарила его, села рядом со мной на камень и протянула мне бутылку воды.

– Попей.

– Не хочу.

– Пей, я сказала. Это приказ.

Я взял бутылку, опустошил ее наполовину и протянул обратно.

– Рада?

– А почему мне не радоваться? – вставая, воскликнула она. – Рядом есть ты. – Она взяла меня за руку. – Пошли.

В отель мы вернулись почти в час. Я быстро принял душ. Рейчел уже ждала меня в гостиной. Мы вышли в фойе, и я попросил подогнать машину к главному входу.

– Мне посмотреть еще раз адрес? – спросила Рейчел.

– Нет. Я помню.

Мы выехали с парковки и направились прямиком в Месу.

В воскресенье на дорогах Феникса было заметно меньше машин, чем вчера. К дому отца мы подъехали на десять минут раньше. На этот раз на подъездной дорожке стоял белый «Субару-Импреза».

– Нервничаешь? – спросила Рейчел.

Я выдавил из себя улыбку.

– С чего бы?

Она сочувственно взглянула на меня.

– Что тебя беспокоит?

– Не знаю. Зачем я вообще сюда приехал?

– За тем же, зачем я ищу свою мать. Ты хочешь лучше узнать себя.

– Я – не он.

– Но он часть тебя.

Я тяжело вздохнул.

– Ладно. Покончим с этим. – Я посмотрел на Рейчел и спросил: – Подождешь в машине? Только не знаю, сколько это займет.

– Ничего. Прогуляюсь, если скучно станет.

– Оставлю тебе ключи.

– На случай, если придется срочно отступать, – пошутила она.

– Точно, – усмехнулся я в ответ.

Я вышел из машины и направился к дому. Дверь открылась прежде, чему я успел нажать на звонок. На пороге стоял отец. Я ни секунды в этом не сомневался. Все еще привлекательный мужчина, хоть и совершенно лысый: ни волос, ни бровей, ни ресниц. В голове молнией пронеслось: рак. Умирает? Поэтому так хотел со мной встретиться? Запоздалое раскаяние?

Но, если не считать полного отсутствия волос, выглядел он абсолютно здоровым. Живые глаза и даже небольшой животик, который так складно вырисовывался под брюками цвета хаки и гавайской рубашкой «Томми Багама» с коротким рукавом. Секунду мы оба молчали. Потом в его глазах блеснули слезы.

– Джейкоб.

Я сглотнул, эмоции крутились, словно колесо фортуны, в ожидании, когда же барабан остановится.

– Скотт.

Мы стояли в проходе, и ни один из нас не знал, что делать, пока его жена, вернее, та женщина, с которой я вчера разговаривал, не подошла к нему и, улыбнувшись, не подсказала:

– Скотт, почему бы тебе не пригласить сына в дом?

Ее слова мгновенно привели его в чувство.

– Конечно же. Проходи. Пожалуйста.

– Спасибо.

В доме было прохладно и светло. Современный интерьер, чисто, уютно, через потолочные окна падают солнечные лучи.

– Выпьешь что-нибудь? – поинтересовался Скотт.

– Не откажусь от пива, если есть.

– Я принесу, – спохватилась женщина.

– Это моя жена, Гретчен, – представил ее отец.

– Мы уже встречались, – ответил я.

– Рада снова вас видеть, – с улыбкой вставила Гретчен и повернулась к Скотту: – Ты что-нибудь будешь?

– Пожалуй, тоже пиво. – Он снова обратился ко мне: – Присаживайся, – и жестом показал на светло-серый секционный диван с хромированными ножками и контрастными ярко-малиновыми подушками. На одном из столиков я заметил нашу с ним фотографию в рамке, двадцать на тридцать. Мы стояли на крыльце нашего дома, я в пальто и шапке, отец держит меня за руку.

На стеклянном кофейном столике перед нами, рядом с фарфоровой фигуркой Санта-Клауса, лежала моя последняя книга в твердой обложке. Скорее всего, он положил ее туда по случаю моего приезда. Может, и фотографию тоже поставил специально.

Я сел, он устроился рядом в такого же цвета кресле. Глаза все еще красные от слез. Видно было, как неловко он себя чувствует, но в то же время рад меня видеть.

Мы до сих пор не знали, как начать разговор. Вряд ли существуют проверенные сценарии для таких случаев. Я подумал: жаль, что подобной истории не случалось ни в одной из моих книг. Тогда было бы от чего оттолкнуться.

Первым тишину прервал Скотт.

– Что привело тебя в Феникс?

– Ты, – односложно ответил я.

Он кивнул.

– Как поживаешь? – поинтересовался я в свою очередь.

– Неплохо. – Он показал на свою голову: – Волос вот лишился.

– Рак?

– Да. Яичка. Из-за этой химии все волосы повыпали.

– Помогло?

– Врачи говорят, да. Чувствую себя превосходно, с учетом возраста.

– Это хорошо, – прибавил я.

Отец слегка качнул головой в знак согласия.

– Значит, в Кер-д’Алене живешь?

– Откуда ты знаешь?

– Написано на обложке, – ткнул он пальцем в мою книгу и добавил: – Я их все прочитал. Твои книги. Превосходно написаны. Этот талант у тебя явно не от меня.

В комнату вошла Гретчен с двумя кружками темного янтарного пива.

– Эта его любимая.

– Спасибо, – поблагодарил я.

– Спасибо, дорогая, – сказал Скотт.

Когда она ушла, я сделал глоток и буркнул:

– У вас на столе всегда лежит моя книга?

Он засмеялся.

– Это я к твоему приезду подготовился.

– Честно, – одобрительно кивнул я. – А фотография?

– Нет, она всегда здесь стоит. С тех самых пор, как мы сюда переехали, вот уже двадцать лет.

Я переварил услышанное.

– Работаешь где-нибудь?

– На пенсии, немного занимаюсь социальной работой. Я консультант. Работаю с больницами и психиатрами. Вчера вот ездил в Тусон. Хоть чем-то занят. А ты? Только пишешь?

– Пишу книги, занимаюсь их продвижением и всем, что с этим связано.

– Звучит интересно.

– По-всякому бывает.

Повисла пауза. Мы выпили пива. Затем Скотт откинулся на спинку кресла.

– Спасибо, что приехал. Когда Гретчен сказала, что ты заезжал… в общем, почти всю ночь не спал. Надеялся увидеть тебя на похоронах матери. Нет, я не удивился, что тебя не было, но все-таки надеялся. Слышал, она оставила дом тебе.

– Пришлось наводить в нем порядок.

Он с любопытством взглянул на меня.

– Почему?

– Потому что там полный бардак. Она страдала синдромом накопительства.

– Знаю. Я хотел спросить, почему ты? Ты же занятой человек. Мог бы и нанять кого-нибудь.

– Наверное, просто хотелось окунуться в прошлое. Может быть, найти ответы на вопросы.

– Очиститься, так сказать, – сделал вывод отец. – Помогло?

Я сделал глоток и отставил кружку на салфетку.

– Не совсем. Но иногда полезно встреться лицом к лицу со своей болью.

Он понимающе кивнул.

– Может, у тебя ко мне есть вопросы?

Я на мгновение задержал на нем взгляд. И вдруг слова, словно неконтролируемая рвота, выплеснулись наружу:

– Есть. Почему ты бросил меня там?

Мой вопрос, будто дым, повис между нами в воздухе. Он опустил глаза, и лицо его исказило горечью. Отец сделал глоток, вытер рот, выпил еще. Потом покрасневшими глазами посмотрел на меня.

– Потому что дурак был. Тогда мне казалось, что так лучше, – он тяжело вздохнул. – Дорога в ад вымощена благими намерениями, так ведь? Дело в том, – покачал головой Скотт, – что я и сам был не в себе. Рут винила меня в смерти Чарльза. Я сам себя винил. Думал, что уже отнял у нее одного сына. Забрать и второго ребенка просто не посмел. Да и суд бы мне не позволил. Я понимал, что детей редко оставляют с отцами.

Он медленно выдохнул.

– Когда впервые заговорил о разводе и сказал, что увезу тебя с собой, она закричала: «Хочешь и второго у меня отнять? И его хочешь убить?»

Я сглотнул.

– Я не посмел. Не имел права. Мне разрешили навещать тебя, но я не навещал. Не потому что не хотел – хотя безумно по тебе скучал, – а потому что не мог на тебя смотреть. Меня переполняли горе и вина за все то зло, что я причинил. И я начал пить. – Отец взглянул на меня. – Короче говоря, только через четыре года мне удалось привести себя в порядок. Я снова женился и вернулся к работе.

Мне мучительно сильно хотелось тебя увидеть, но прошло уже столько времени, что я не знал, как это сделать, не причинив тебе боль. – Он посмотрел мне в глаза. – Мне приходилось работать с клиентами, в чьей жизни внезапно объявлялся кто-то из родителей, и от этого становилось только хуже. Боль никуда не уходила, а только нарастала. Мне казалось несправедливым подвергать тебя таким испытаниям. Я не имел на это права.

Отец еще больше помрачнел.

– Пойми, я не знал, в каком состоянии находится Рут. Представить себе не мог, как ты живешь. Несколькими годами позже, когда понял, что, возможно, она тебя обижает, я связался с адвокатом, чтобы оформить опеку. Даже звонил старым друзьям из Управления по делам детей и семьи, пустил в ход связи. А потом позвонил ей. Сказал, что хочу забрать тебя. И зря. Она вышла из себя. И в следующий раз, когда я звонил, тебя уже не было. Ты сбежал.

– Я не сбегал, – возразил я. – Она выставила меня за дверь. Однажды я пришел домой, а все мои вещи на улице.

– Мне так жаль, – посетовал Скотт, качая головой. – Даже пытаясь помочь, я подвел тебя. – Внезапно глаза его наполнились слезами. – Пожалуйста, прости меня за слабость. Понимаю, как абсурдно звучат сейчас эти слова. Слишком мало, слишком поздно. – Он снова посмотрел на меня, по щекам его катились слезы. – Я не надеюсь на твое прощение. И ничего от тебя не жду. Но не сказать этих слов не могу – мне очень-очень жаль.

Меня ни капли не тронули его извинения. Но в комнате повисла щемящая тишина.

Через несколько секунд он сказал:

– Знаешь, я пытался тебя разыскать. Я никогда о тебе не забывал. Просто думал, что поступаю правильно. Мне казалось, надо так и никак иначе. Рут всегда была превосходной мамой. Из нее мать вышла лучше, чем из меня отец. И человеком она была хорошим. По крайней мере, в то время, когда я ее знал.

И она любила вас обоих. Потеря Чарльза стала тяжелейшим для нее испытанием. Понятно, почему она накинулась на меня, – ей нужно было найти виноватого, но я и представить себе не мог, что она отвернется и от тебя.

Тяжело дыша, Скотт продолжил:

– Если бы можно было вернуться назад, я бы остался с ней. Ради вас обоих. Но задним умом мы все крепки, что сейчас об этом говорить?

Несмотря на всю свою боль, я тихонько кивнул. Потом посмотрел ему прямо в глаза.

– Я ненавидел тебя.

– И неудивительно, – спокойно произнес он. – Имеешь полное право. Я предал тебя. И не в моих силах вернуть то, что ты потерял. – Отца передернуло, он вытер глаза и снова посмотрел на меня. – Если я могу сделать что-то для тебя сейчас, я сделаю. – Глаза снова наполнились слезами. – Даже если попросишь меня навсегда уйти из твоей жизни.

В комнате снова повисла тишина. Отец выплеснул из себя все, что накопилось, и теперь настала моя очередь. Голова шла кругом. Не знаю, чего я ждал от нашей встречи, но точно не этого. Где-то в душе я надеялся, что он начнет оправдываться, даст повод для ненависти и злости. Но нет. Он стыдился своих поступков и не боялся в этом признаться. Взял, так сказать, удар на себя.

Сидя на отцовском диване, я вспомнил слова Элис о правде. Меньше чем за час мои взгляды на мир, прошлое, настоящее и будущее изменились. Честно сказать, оказавшись на его месте, я поступил бы так же. Можно было сомневаться в его слабостях, даже в его мудрости, но только не в сердце. Он действительно искренне раскаивался в своих ошибках. И до сих пор страдал. Я не мог изводить его еще больше. И снова в памяти всплыли слова Элис: будь милосерден, будь милосерден.

Теперь я смотрел на отца с совершенно другой стороны. Будто глядел в зеркало. Мы, словно копии друг друга, находились в одном и том же месте, хотели одного и того же – мира и согласия с нашим прошлым. И не было никакого резона тащить это бремя в будущее.

– Кое-что ты мог бы сделать, – наконец решился я.

– Все что угодно, – последовал ответ.

– С тобой хочет встретиться одна девушка. Она здесь, в машине.

Скотт с любопытством уставился на Рейчел, едва мы вошли в дом.

– Это Рейчел, – представил я свою спутницу.

– Очень приятно, – протянул он руку.

– Спасибо. Взаимно.

– Присаживайтесь, прошу вас.

Мы с Рейчел сели на диван. Скотт снова опустился в свое кресло.

– Так вы двое… женаты?

– Нет, – поспешно выпалил я. – Просто друзья.

– Жаль. Из вас вышла бы отличная пара.

Рейчел заулыбалась.

– Не вы первый так думаете.

– Выпьете что-нибудь?

– Нет, спасибо, – отказалась она.

– Джейкоб говорит, у вас ко мне какое-то дело.

– Да, – Рейчел взглянула на меня, а потом снова перевела взгляд на отца. – Жила ли с вами молодая женщина примерно в то время, когда погиб Чарльз?

На долю секунды Скотт опешил, но быстро опомнился.

– Так вот почему вы кажетесь мне такой знакомой. Одно лицо с матерью.

Рейчел шумно выдохнула. Я придвинулся и крепко сжал ее руку.

– Ответ на ваш вопрос: да. Ту молодую особу звали Ноэль Эллис, родом из Логана, штат Юта. Она была уже на третьем месяце беременности, когда поселилась у нас.

Я взглянул на Рейчел, которая еле заметно дрожала.

– Не знаете, где она живет сейчас?

– Ну, прошло уже немало лет. После свадьбы переехала в Прово. На этом мы потеряли связь, но до этого она регулярно звонила.

– Зачем? – удивился я.

Отец посмотрел на меня.

– Наверное, из-за тебя. Она тебя любила. Хоть в то время я еще и был с вами, она наверняка понимала, как тяжело было твоей матери. Видимо, интуиция у нее была получше, чем у меня.

– Раз она вышла замуж, значит, и фамилию сменила, – сообразила Рейчел.

– Точно, – вспомнил Скотт. – Она вышла за парня по фамилии Кинг. Кажется, его звали Кит. Или Кевин. – Он снова откинулся на спинку кресла и допил пиво. Потом добавил: – Ноэль Кинг. Если она не развелась и не уехала из штата, найти ее не составит труда.

– Огромное вам спасибо, – поблагодарила Рейчел.

– Рад помочь.

В комнату наконец-то вошла Гретчен.

– Всем привет, что-то мне стало одиноко. – Она подошла ко мне. – Добро пожаловать домой, Джейкоб.

– Спасибо, – улыбнулся я.

Она повернулась к Рейчел.

– А вас как зовут, дорогая?

– Рейчел, – представилась та. – Приятно познакомиться.

– Вы… – начала было Гретчен, показывая на нас пальцем. – Вы двое…

– Просто друзья, – поторопилась предупредить ее Рейчел.

Мое сердце пронзила секундная резкая боль.

– Ах, – расстроено произнесла Гретчен. – Жаль. Вы так чудесно смотритесь вместе.

– И я так же сказал, – вставил Скотт. – Только без слова «чудесно».

Гретчен приветливо улыбнулась.

– Ну что ж, ужин почти готов. Сегодня у нас жареный лосось, говорят, у меня вкусно выходит. Если останетесь, мы будем только рады.

Я посмотрел на Рейчел.

– Обожаю лосося, – отозвалась она.

– И я люблю, – подтвердил я.

– Ну вот и хорошо. Рейчел, не составите мне компанию на кухне? Поболтаем по-девичьи.

– С удовольствием, – и она встала.

Когда они ушли, я посмотрел на отца.

– Гретчен кажется очень милой.

– Она замечательная женщина, – он опустил глаза. – Мне очень повезло, Джейкоб. Я был женат дважды, и оба раза на прекрасных женщинах. Я благодарен за них обеих.

– Даже после всего, что сделала мама? – с недоумением спросил я.

– А что она сделала? – медленно повторил он. – Она подарила мне любовь. Она подарила мне тебя. – Глаза его снова налились слезами. – Я плакал на ее похоронах, так и знай. Но она умерла еще задолго до этого. Джейкоб, я знал ее такой, какой она была раньше. И все еще люблю ту женщину. И всегда буду любить. – Скотт покачал головой. – Я ей сочувствую, мне жаль, что она стала такой, какой стала, но я вовсе не презираю ее. – Он снова посмотрел на меня. – Она подарила мне тебя и Чарльза. Чего еще я мог желать?

Я радовался, что принял приглашение на ужин, и не только потому, что все было очень вкусно, но и потому, что Гретчен наверняка провела целый день у плиты, питая лишь хрупкую надежду на то, что мы останемся.

Мы начали трапезу с легкого салата с рукколой и авокадо, потом перешли к лососю со сладкой глазированной морковью, чесночной стручковой фасолью и молодым жареным картофелем. На десерт было клубничное мороженое-брюле, как назвала его Гретчен, – напоминает крем-брюле, только крем не заварной и нет карамельной корочки сверху.

После ужина мы просто сидели за столом и беседовали. Скотт достал бутылку «Риоха бланко» четырехлетней выдержки, которую хранил для особого случая. Вино идеально подошло к ужину. Даже Рейчел немного выпила. Совсем чуть-чуть, один бокал, но эффект был моментальным.

– Я почти не пью. Вообще-то, совсем не пью, – призналась она Гретчен.

– Тогда не стоит злоупотреблять, – посоветовала ей хозяйка.

– Еще чуточку, – не удержалась Рейчел.

Отец налил ей полбокала.

– Вот, держите, дорогая.

– Спасибо. Ну я и пьянчужка, – подмигнула она мне.

Все засмеялись.

Вечер прошел замечательно, совсем не так, как я представлял себе нашу встречу. Когда застолье уже подходило к концу, отец спросил меня:

– Скажи-ка мне вот что. Технически вы, конечно, жили когда-то под одной крышей, но никогда при этом не встречались. Как же вы двое пересеклись?

Рейчел взглянула на меня и широко улыбнулась.

– Это все я виновата. Время от времени наведывалась в дом в надежде застать там кого-нибудь, кто сможет рассказать о моей матери. Однажды пришла и встретила Джейкоба. Счастливый случай.

– И правда, счастливый, – повторил я. – Замечательный был день.

– Для нас обоих, – хихикнула Рейчел.

Я прокашлялся.

– Рейчел помолвлена.

Гретчен повернулась к ней.

– Правда? И кто же этот счастливчик?

– Его зовут Брэндон, – сообщила Рейчел. – Он из Сент-Джорджа. Бухгалтер.

– Должно быть, Брэндон потрясающий человек, – заметил отец. – И не только потому что Джейкоб составляет ему достойную конкуренцию, но и ты сама просто находка.

– Вы вгоняете меня в краску, – засмущалась Рейчел. Потом обратилась ко мне: – И ты считаешь меня настоящей находкой?

– Еще бы.

Она как-то особенно на меня посмотрела. Кажется, Скотт и Гретчен тоже это заметили, потому что на миг воцарилась полная тишина. Первой заговорила Гретчен.

– Хочет кто-нибудь кофе? Есть без кофеина.

– Нет, спасибо, – отказалась Рейчел.

– Спасибо вам за все, – поблагодарил я. – Но сегодня был длинный день. Нам уже пора возвращаться в отель.

– День был не только длинным, но еще и очень хорошим.

– Согласен, – подтвердил я, поднимая бокал.

Уже у двери Скотт сказал мне:

– Спасибо. За то, что дал мне шанс.

Я слегка кивнул.

– Спасибо за правду. И за надежду, подаренную Рейчел.

– Мне было очень приятно.

– Я тут подумал: то, что ты рассказал о матери Рейчел, – разве тебе можно разглашать такую информацию?

Он покачал головой.

– Нельзя. Это недопустимо.

– У тебя могут быть из-за этого проблемы с законом?

Отец пожал плечами.

– Наверное.

– Но ты все равно рассказал.

– Я же обещал, что сделаю для тебя все, что в моих силах. Времени отказываться от своих слов уже не было. Ты спросил, я рассказал.

– Спасибо. Ты даже не представляешь, как много это для нее значит.

– Ты не представляешь, сколько это значит для меня. Я рад, что смог помочь.

– И я рад.

Он неожиданно вздохнул и, понизив голос, попросил:

– Пусть Рейчел не сильно надеется.

– Почему это?

– Родители Ноэль на многое пошли, чтобы скрыть беременность дочери. Они хотели навсегда сохранить это в тайне. Скорее всего, ее муж не знает о существовании ребенка. Мне не раз приходилось сталкиваться с подобными ситуациями по работе.

Я задумчиво кивнул.

– Я передам ей. Спасибо.

– Когда мы еще увидимся? – спросил он.

– В любое время.

– Ты же занятой человек. Скажи когда, и мы сами приедем. Мы с Гретчен не прочь прокатиться на машине. Никогда не любил летать.

Я довольно закивал.

– Так вот, значит, в кого я такой.

Такой счастливой Рейчел я еще не видел. На улице стояла приятная ночная прохлада, и я на несколько сантиметров приоткрыл в машине окна, впуская свежий воздух. По дороге в отель я радостно объявил:

– Какой замечательный получился вечер. Я ждал чего-то ужасного, а все вышло просто идеально.

– Он был так рад тебя видеть, – поддержала она мое настроение, а потом добавила: – И я рада тебя видеть. – Я взглянул на нее, а она неожиданно расхохоталась. – Как же мне хорошо.

– Это все вино, – улыбнулся я.

– Может, стоит почаще его пить.

– Может быть, но не сегодня.

– Почему это?

– Потому что тебе хватит.

Когда мы подъехали к отелю, Рейчел уже почти не разговаривала. Видимо, алкоголь сделал свое дело, и ей захотелось спать. Я отдал ключи парковщику, взял Рейчел под руку, и мы вошли в фойе.

Рейчел положила голову мне на плечо, я обнял ее, и так мы шли по длинному коридору до самого номера. Уже за дверью Рейчел повернулась ко мне, на лице ее сияла нежная улыбка.

– Спасибо, что помогаешь мне искать мать.

– Пожалуйста, – ответил я. – Мы помогаем друг другу.

Она посмотрела мне в глаза.

– Ты правда так считаешь?

– Что считаю?

– Правда думаешь, что я находка?

– Самая что ни на есть настоящая. И не только потому что безумно красива, но и потому что ты очень хороший человек. Ты очень милая.

Она захихикала.

– Я милая, – и ткнула меня пальцем в грудь. – Я тебе нравлюсь?

– Конечно.

– Мне кажется, Брэндону я не нравлюсь. После свадьбы он наверняка захочет многое во мне изменить. Боюсь, что посадит меня на цепь.

Я фыркнул.

– Ну и дурак будет. А ты точно выпила лишнего.

– Совсем немного же.

– Знаю, но для тебя это много.

В глазах ее появилась какая-то детская беззащитность.

– Ты меня любишь?

В этом вопросе было намного больше смысла, чем она в него вкладывала. В груди у меня бешено заколотилось сердце. Я посмотрел ей в лицо и произнес:

– Люблю.

– И я тебя люблю. Люблю, как не любила еще никого. – Она прильнула ко мне, и мы поцеловались. Сначала боязливо, а потом все смелее и смелее, с нарастающей страстью. Через пару минут Рейчел отпрянула и взяла меня за руку.

– Идем, – она завела меня в свою спальню, и мы опустились на кровать. Нас словно магнитом притягивало друг к другу, ее нежные губы растворялись в моих. Она высвободила руки и стала меня раздевать. Внезапно я опомнился и остановил ее.

– Нет. – Я сел на кровати. – Нам нельзя.

– Конечно, можно, – задыхаясь, пропыхтела она. – Я хочу.

– Нет. Завтра ты будешь меня ненавидеть. Ты помолвлена с другим мужчиной.

– Я больше не хочу быть с ним помолвленной.

– Сейчас ты не в состоянии принимать таких решений. Я не хочу воспользоваться тобой и потерять навсегда.

Она заплакала.

– Ты меня не потеряешь.

– Потеряю. Чувство вины съест тебя живьем. Тебе это не понравится, но так и будет.

Рейчел умоляюще смотрела на меня.

– Разве ты не хочешь меня?

– Хочу, безумно хочу. – Я снова ее поцеловал и, не отрывая от нее глаз, поднялся. – Поговорим утром, Рейчел. Утром мы все решим.

Я вышел не только из ее спальни, но и совсем из номера. Решил немного прогуляться по окрестностям, проветриться. Я хотел ее больше, чем она хотела меня, – это уж точно. Но еще точнее то, что я хотел обладать ей не одну ночь. А после ее последнего срыва было очевидно, что вина поглотит ее, и ей будет нелегко с этим справиться.

Ночью, уже лежа в постели, я вдруг вспомнил слова из «Гамлета»: «Так трусами нас делает раздумье»[8].

19 декабря

На следующее утро я встал с легкой головной болью. Немного проспал. На часах было уже почти девять. Несмотря на похмелье, лицо мое сияло – я улыбался. Мне казалось, я выиграл в лотерею. Рейчел тоже меня хотела.

Я натянул первые попавшиеся шорты и футболку и направился в ее спальню. Слегка приоткрыл дверь, чтобы не впустить слишком много света. Но, к моему удивлению, в окна уже вовсю светило солнце. Шторы открыты, в комнате никого нет.

– Рейчел?

«Наверное, ушла прогуляться», – подумал я и вошел.

– Рейчел.

Заглянул в ванную. Чемодана нет. Ничего нет. Ее нет.

Я снова вернулся в гостиную. На тумбочке возле двери лежала записка.

Я положил записку обратно на тумбочку и что есть силы пнул по дверке.

Пришло время возвращаться домой. Не в Солт-Лейк, нет, а действительно домой. Назад в Кер-д’Ален.

Машин на выезде из города было ничтожно мало. Да и в целом вся дорога до Солт-Лейка наводила невыносимую тоску. Я чувствовал себя так же паршиво, как и в самолете. Даже хуже, в самолете можно было хотя бы поспать и ненадолго забыться, а на машине дорога отнимала в десять раз больше времени. В Фениксе я даже подумывал все бросить и пересесть на ближайший рейс до Солт-Лейка.

Возвращение той же дорогой, какой мы приехали сюда, напоминало повторный показ уже закрытого шоу. Я будто слышал голос Рейчел. Вот тут Рейчел сказала то-то. А вот здесь Рейчел засмеялась. Отвратительное чувство. Но самое ужасное то, что в ближайшее время ничего не изменится и жизнь останется такой же унылой и беспросветной. Потому что женщина, в которую я влюбился, из чувства вины или долга или по религиозным соображениям выходит замуж за жалкого манипулятора и будет несчастна всю оставшуюся жизнь. А я до конца дней своих буду думать о ней и страдать.

Уже много лет не было мне так горько, как сейчас.

Когда я проезжал через Пангич, небольшой городок на юге Юты, позвонила Лори.

– Ты где?

– Еду домой, – ответил я.

– Домой в Кер-д’Ален?

– Нет, в Солт-Лейк.

– Какой-то у тебя голос не такой.

– Что значит не такой?

– Злой, что ли. Будто всех готов расстрелять.

– Я подумываю об этом.

– Значит, встреча с отцом прошла неважно?

– Вовсе нет, даже лучше, чем я ожидал. Но я потерял Рейчел.

– Кто такая Рейчел?

Я помедлил.

– Никто.

Лори не стала задавать лишних вопросов.

– Мне очень жаль. Могу я что-нибудь для тебя сделать?

– Нет. Просто мне надо побыть одному.

– Поняла. Только будь осторожней за рулем. Береги себя. И сообщи, когда вернешься в Кер-д’Ален. А вообще звони в любое время. Я всегда на связи.

– Спасибо.

– Пока. Целую. Береги себя.

– Пока.

Ехал я быстро. И уже в девять вечера был в отеле «Гранд Америка». В Солт-Лейке стояла холодная, промозглая погода, что прекрасно соответствовало моему настроению. Я не знал, что делать. Хотя, на самом деле, знал. Надо вернуться домой, на неделю уйти в запой, а потом жить дальше в надежде, что последние тлеющие угольки моих чувств к Рейчел когда-нибудь совсем угаснут.

Но как бы я ни хотел уехать из Солт-Лейка, сначала надо было доделать дела. Во-первых, подписать бумаги у Брэда, чтобы можно было выставить дом на продажу. А во-вторых, встретиться с женщиной из моих снов. Оба вопроса я хотел решить как можно быстрее и наконец вернуться к прежней, одинокой жизни.

Уже засыпая, я подумал: «По крайней мере, из это выйдет неплохая книга».

20 декабря

Проснулся в девять пятнадцать, кто-то только что звонил. Я перевернулся и проверил телефон. Пропущенный звонок от Брэда Кэмпбелла. Я перезвонил.

– Черчер, – раздался голос адвоката. – Как вы?

– Хорошо.

– В воскресенье я заезжал в дом, но не застал вас.

– Я был в Фениксе.

– Везет же. Я бы тоже с удовольствием отдохнул от такой погодки. Может, найдется как-нибудь повод слетать в Феникс. Или в Сент-Джордж.

Упоминание Сент-Джорджа тут же воскресило в памяти Рейчел. И боль.

– Документы уже готовы?

– Готовы. Могу привезти их в отель, если хотите.

– Было бы неплохо.

– У вас будет время пообедать? В «Гранде» отличный ресторан.

– Конечно, – сказал я. – Только попозже.

– Насколько позже?

Я задумался.

– В два. Сегодня я уезжаю.

– В два часа меня вполне устраивает. Едете домой, а?

– Да, закончу только одно дело до отъезда.

– Очень приятно, что вы побывали в нашем городе. Надеюсь, путешествие вам запомнится.

– Еще как, – отрезал я. – Увидимся в два.

Я не пошел ни в спортзал, ни на завтрак, вместо этого съел протеиновый батончик и отправился в душ. Уселся на пол кабинки, подставившись под струи воды. «Что я сделал не так?» Ведь хотел как лучше, пусть это и тяжело. Но все обернулось против меня. Опять же, может, такова судьба, и по-другому никак. Поступи я тогда иначе, представляю, как сильно бы она винила себя сейчас.

То и дело я проверял телефон – не звонила ли Рейчел, но она не звонила. И не собиралась звонить.

Оставив сумки у стойки регистрации, я встретился с Брэдом в «Гарден кафе». Как только нам принесли заказ, Брэд поинтересовался:

– Какие у вас планы на дом?

– Просто продам, – ответил я.

– Нужен риелтор? Местный?

– Было бы неплохо. Есть кто на примете?

– Знаю нескольких. Они все сделают как надо. – Он достал кожаную папку. – Вот документы, – и выложил на стол рядом с моей тарелкой кипу бумаг. На каждом листочке были наклеены стрелки, показывающие мне, где подписать.

– У меня нет ручки.

– Возьмите мою, – адвокат протянул мне черную пластиковую ручку с выдавленным на ней названием его фирмы.

Я подписал документы и передал их ему.

– Спасибо, сэр. На этом наши с вами служебные дела завершены. Если вдруг понадобится адвокат, вы знаете, где меня найти.

– Ваш номер уже у меня в телефоне, – улыбнулся я и показал ручку. – И здесь он тоже есть.

– Главное, не потеряйте, – предупредил он.

Я потянулся за счетом, но Брэд опередил меня.

– Я заплачу. Производственные расходы.

– Спасибо за обед. Спасибо за все. Особенно за то, что присматривали за мамой в последние дни перед смертью.

Он взглянул на меня и как-то особенно улыбнулся.

– Вы тоже немало сделали, не правда ли?

Мы попрощались, я подогнал машину к главному входу и попросил коридорного вынести мои вещи. Открыл багажник, и он уложил чемодан туда. Я расстегнул молнию и вытащил дневник в кожаном переплете. Закрыл дверцу и протянул коридорному чаевые в десять долларов.

– Приезжайте еще, – поблагодарил он.

– Это вряд ли, – ответил я. – Хорошего вам дня.

Я сел в машину, включил радио, нашел рождественскую музыку, выехал с гостиничной парковки и двинулся на юг в поисках Ноэль.

Найти Ноэль Кинг не составило особого труда. В Соединенных Штатах было всего две женщины с таким именем, и только одна из них проживала в Юте.

Из Прово она давно уехала. После свадьбы Ноэль переехала на пятнадцать километров южнее, в городок под названием Спэниш-Форк. Чуть больше восьмидесяти километров по I-15 от центра Солт-Лейка, всего час езды. По иронии судьбы по дороге в Феникс мы с Рейчел уже проезжали мимо.

Население Спэниш-Форк насчитывало всего около тридцати пяти тысяч человек. Дом Кингов нашелся быстро. Помимо существования в моих мечтах на протяжении последних тридцати с лишним лет, Ноэль Кинг проживала на самой настоящей улице с чудесным названием Вулф-холлоу-драйв, по южную сторону от местного Столетнего парка, уютно расположившегося как раз между единственным городским кладбищем и единственной же в городе средней школой.

Дом был еще меньше, чем у матери, – облицованная плиткой коробка с крутой скатной крышей и длинным крыльцом.

Снега здесь навалило не меньше, чем в Солт-Лейке, но подъездная дорожка начисто вычищена, как и подход к дому, и тротуар.

Дом был украшен к Рождеству: по стенам свисали разноцветные гирлянды, а на лужайке расположился вертеп из девяти выцветших пластиковых фигур почти в натуральную величину. Иосиф и Мария опустились на колени у яслей с маленьким Иисусом. Рядом три волхва, пастух, верблюд и осел. Величественная композиция для такого дворика.

Я припарковался по другую сторону улицы и все еще любовался сценой Рождества Христова, когда к дому подъехал хозяйственный фургон. На борту красовался мультяшный человечек в короне, в руке, словно скипетр, он держал оранжевый разводной ключ. Слова сбоку от картинки гласили:

Коренастый мужчина в джинсах и полосатой рубашке выбрался из фургона и направился к боковой двери дома.

– Мой ангел замужем за королем сантехники, – чуть слышно произнес я.

Захватив с собой дневник, я вышел из машины и по бетонной дорожке пошел к парадной двери, на которой висел венок из сосновых веток, украшенный красной лентой, золотистыми и синими шарами. Звонок был заклеен изолентой, поэтому я постучал. Через несколько минут мне открыл тот самый мужчина, который только что вошел в дом. Лицо у него было красное, припухшее, с легкой щетиной. На рубашке пришита бирка с именем: КЕВИН.

Первое, что он спросил:

– Это ваш «Порше» стоит по ту сторону улицы?

Я украдкой оглянулся на свою машину.

– Мой.

– Ну надо же, и из «Порше» внедорожник смастерили. Они сейчас из всего готовы внедорожники лепить. Не удивлюсь, если и «Ролс» скоро появится. Сколько вы за него выложили? Пятьдесят, шестьдесят штук?

– Это «Турбо-Эс», поэтому около ста шестидесяти.

Мне показалось, что у него сейчас отвалится челюсть.

– Мать моя… У вас, сэр, похоже, денег куры не клюют. Не в тот, нет, не в тот я бизнес подался. А чем вы занимаетесь?

– Книги пишу. Романы.

– Пожалуй, и мне стоит в писаки заделаться. Историй у меня хоть отбавляй, не сомневайтесь. Чего только сантехник не увидит в чужих-то домах. У вас волосы дыбом встанут. Так что, вы говорите, хотели?

– Я ищу Ноэль Кинг. Полагаю, она ваша жена.

– Зачем вам моя жена? Хотя о чем это я, забирайте ее на здоровье. Меняюсь на «Порше», – и он расхохотался собственной шутке. – Не хотите? Так я и думал. Сейчас я ее позову. – Он повернулся ко мне спиной и заорал: – Но-эль! К тебе тут пришли. – Снова повернулся ко мне. – Не часто к нам чужаки захаживают, только продавцы всякие: то сигнализацию, то водоочиститель навязать норовят. А за последние пару дней уже вот двое. Сегодня вы, а вчера вечером девушка молоденькая.

Рейчел.

– Вчера приходила девушка?

– Симпатичная такая. Потерянная только. Я подумал, что накурилась, наверное, какой-нибудь колорадской дури.

– Почему это?

– Ну, во-первых, спросила, не рожала ли моя жена лет тридцать назад ребенка. Я ей сказал, что тогда у нее и мужа-то еще не было. Ноэль так расстроилась из-за этой девчонки. Извинилась перед ней, говорит, ошиблась, наверное.

Я вспомнил, о чем перед расставанием предупреждал меня отец.

– И что сделала девушка?

– У нее в глазах слезы стояли, и она так долго смотрела на мою жену. Даже как-то неловко стало. А потом ушла. Самое смешное, что она на жену очень походила. Особенно в молодости. Прям как близняшки. Женушка моя, кстати, запечалилась. Всю ночь проревела.

– Вы уверены, что это была не ее дочь?

Мужчина посмотрел на меня как на дурака. Скрестил на груди руки.

– Конечно, уверен. Мы женаты уже двадцать семь лет. Уж я-то бы точно знал о ее беременности. Да Ноэль, черт возьми, вообще бесплодная.

– У вас нет детей?

– Я ж сказал. Не может у нее детей быть. Бесплодная она.

– Бесплодная, – повторил я.

Он расплылся в улыбке.

– Но могу вас заверить, что уж сантехника в этом доме на славу. Я в этом деле мастер.

Я с трудом скрывал нарастающее во мне раздражение.

– Вы же король сантехнических работ.

Он самодовольно захохотал.

В доме послышались шаги, и за спиной хозяина показалась женщина. У меня перехватило дыхание. Это была она. Женщина из сна – из крови и плоти. Выглядела она моложе, чем я ожидал. Ее даже можно было узнать по той фотографии из дневника. Прежняя красота осталась при ней.

Сколько лет я представлял себе этот момент, если он когда-нибудь настанет. В моих мечтах наше знакомство было похоже на встречу с любимым актером или рок-звездой. В жизни, правда, получилось по-другому. Хотя что-то фантастическое в этом все равно было. Но неловкости я не ощущал. Видимо, потому что она не казалась мне чужой. Да и как такое могло быть? Все эти годы она была рядом со мной.

Ноэль с любопытством взглянула на меня, и во мне забрезжила надежда: а вдруг она меня узнает? К сожалению, ее муж никуда не уходил, а продолжал стоять между нами, как навязчивый ребенок, не желающий оставаться в стороне.

– Чем могу помочь? – дружелюбно спросила она.

– Вы Ноэль Эллис?

– Эллис – это моя девичья фамилия, – настороженно улыбнулась она. – А вы кто?

Я протянул ей руку, не сводя с Ноэль глаз.

– Меня зовут Джейкоб Кристиан Черчер.

Она резко отдернулась, будто я ударил ее током. На лице появился испуг.

– Простите, – пролепетала она. – Мы знакомы?

Я посмотрел на сантехника, потом снова на нее. Мне было жаль эту женщину, ведь ей всю жизнь приходилось лгать, даже сейчас.

– Возможно, вы меня не помните, – соврал я ради ее же блага. – Когда-то, недолгое время, вы были знакомы с моими родителями. Я просто хотел сообщить вам, что моя мать, Рут Черчер, умерла.

Она сглотнула.

– Очень жаль это слышать, – произнесла Ноэль. – А ваш отец?

– Отец жив, – ответил я, – и здоров.

– Передайте, пожалуйста, ему мои соболезнования.

– Обязательно, – несколько секунд я завороженно смотрел на нее. Наверняка она меня узнала. И уж точно заметила, что я это понял. Так мы и стояли, словно актеры, разыгрывая на крыльце спектакль перед одним-единственным зрителем – сантехником, подливающим еще больше масла в огонь лжи. Внезапно я почувствовал отвращение к этому человеку.

– Ну, ладно, – наконец заговорил я. – Вот и все, что я хотел сказать. Кстати, вам, наверное, интересно будет знать, как сложилась судьба той девочки, что родилась в родительском доме. Ее назвали Рейчел. Она стала прекрасной женщиной с добрым сердцем. Такой же, как ее мать. Ее мама гордилась бы ей. – Я посмотрел прямо ей в глаза. – Просто подумал, что вам может быть это интересно.

Глаза ее налились слезами. Сантехник смотрел на меня, будто я изъяснялся по-китайски, но Ноэль, это было видно, с трудом сдерживала эмоции, которые предательски выливались слезами.

– Хорошего вам дня.

Ноэль вытерла глаза.

– До свидания, – тихо попрощалась она.

Я собрался было уходить, но вдруг внутри меня что-то щелкнуло. Что-то яростное и неистовое. Что-то, что не могло позволить злому духу прошлого взять верх над настоящим. Я развернулся.

– Ноэль.

Она напряженно взглянула на меня.

– Да?

– Я должен сказать вам кое-что еще.

Она выжидающе продолжала смотреть.

– Сколько я себя помню, мне снилась прекрасная молодая женщина, которая держала меня на руках в тот момент, когда мир мой раскалывался на части. Та женщина продолжала любить напуганного мальчугана, несмотря на то что и вокруг нее весь мир рушился. Женщина из моих снов прижимала меня к себе в темноте, когда мне было страшно. Она оставалась рядом, когда я был одинок. И она любила меня, когда я думал, что любить меня невозможно.

Внезапно из глаз моих покатились слезы.

– В моей жизни не было другой такой прекрасной женщины. И мне плевать, если мир заставил ее жить во лжи, потому что стыд и обман не должны скрывать правду, все должны знать, какая она на самом деле. Я всей душой люблю эту женщину. И поклялся себе, что если когда-нибудь ее увижу, то обязательной ей об этом скажу.

Я достал дневник.

– Это ваше, Ноэль. Он принадлежит вам, не им. Не лжи. Вы писали, что лучше жить честно, а не богато. Но вы заслуживаете и того, и другого. Это ваша жизнь, не их. И вы имеете полное право бороться за нее. – Я протянул ей блокнот. – Пришло время избавиться от стыда и свободно шагать по жизни. Правда освободит вас.

Все замерло. Сантехник оцепенел. Но в ее глазах я заметил какой-то проблеск. Может быть, это было мужество. Может быть, негодование. А может, просто усталость, но она протянула руку и взяла у меня дневник. Свой дневник. Потом подняла на меня глаза и сказала:

– Дорогой мой, любимый мой Джейкоб. Сладкий мой малыш Джейкоб. – Слезы текли у нее по щекам. – Ты не представляешь, как я за тебя переживала. – Она протиснулась вперед и обняла меня. Несколько минут она не могла унять слез. Наконец, справившись с собой, Ноэль взмолилась:

– Прошу тебя, Джейкоб. Рейчел была здесь. Помоги мне найти мою малышку.

Целый час мы с Ноэль проговорили по душам. Кевин, озадаченный произошедшим, то приходил, то уходил, совершенно не понимая, как на все это реагировать. Я рассказал ей, как приехал в Кер-д’Ален после смерти матери и нашел Рейчел, вернее сказать, она меня нашла.

Ноэль призналась, что несколько раз проезжала мимо старого дома. Однажды даже видела мою мать, но не стала ей махать. Она не была уверена, узнает ли та ее. Пока мы говорили, она все время сжимала в руках свой дневник, словно актер долгожданного «Оскара».

– Не верится, что он снова у меня, – повторяла Ноэль.

Когда мы наговорились вдоволь, я сказал, что мне пора.

– Рейчел живет в южной части Юты. В Айвинсе.

– Я знаю, где Айвинс. Рядом с Сент-Джорджем.

Я кивнул.

– Могу написать вам ее адрес.

Ноэль обратилась к мужу:

– Кевин, пойди, принеси мне блокнот из кухни.

– Уже несу, – смущенно вышел из комнаты Кевин.

Без мужа Ноэль немного расслабилась.

– Спасибо, что не поставил на мне крест. Как же я рада тебя видеть. И Рейчел, – она покачала головой. – Я бы сегодня же поехала к ней… – она замолчала и обернулась, – но нам с мужем надо о многом поговорить.

– Я понимаю. Как он это воспримет?

– Не знаю, как он, но знаю, что я этого хочу. – Она посмотрела мне в глаза. – Нет, мне это необходимо. Однажды приходит время, когда ложь начинает приносить больше боли, чем правда, скрывающаяся за ней. Вот и я дожила до этого момента. Просто у меня не было повода признаться.

Снова притопал Кевин, неся с собой записную книжку и ручку.

– Вот, держи, – промямлил он и протянул все жене.

– Спасибо. – Она в свою очередь передала их мне. Я посмотрел в телефоне адрес Рейчел и записал его на листочек.

– Надеюсь, разберете, – вернул я блокнот. – Хоть я и писатель, но почерк у меня ужасный.

– Все хорошо, – заулыбалась она. – В последний раз, когда мы виделись, ты тоже что-то калякал. Никак у тебя не получалось раскрашивать, не выходя за линии.

– Что-то остается на всю жизнь, – подтвердил я.

Мы обнялись. Как же тепло мне стало от ее объятий. Лучше, чем во сне.

– Спасибо, – поблагодарил я.

– Это тебе спасибо. Я люблю тебя.

Я посмотрел на нее и улыбнулся.

– Знаю. Правда, знаю. Я вас тоже люблю.

Вернувшись из Феникса, я тем же вечером навел справки о том, где жила Рейчел. Айвинс, штат Юта, находится к северо-западу от Сент-Джорджа, это четвертый по величине город в Юте. Раньше на территории Айвинса жили индейцы-пайюты, и поселение именовалось Санта-Клара-Бенч, но позже местные жители отказались от этого названия и решили переименовать город в Айвинс, в честь сторонника мормонов Энтони Айвинса, который просил только об одном: не коверкать его фамилию.

Климат в Айвинсе, как и в Сент-Джордже, характерен для пустынных районов Юго-Запада и значительно теплее, чем на остальной территории штата.

Примерно без четверти десять я свернул от Сент-Джорджа в сторону Айвинса и приехал в город уже в одиннадцатом часу ночи. Пейзажи больше напоминали Седону, нежели Солт-Лейк. Спустя двадцать минут я уже был у дома Рейчел.

Как она и говорила, дом был самый старый в округе. Его вид и благоустройство прилегающей территории были выдержаны в едином, очень сдержанном стиле, что неудивительно. Дом одноэтажный, облицован светло-коричневой штукатуркой. Двор засыпан гравием и с обеих сторон огорожен красным забором на шлакоблоках.

Хотя на часах было только начало одиннадцатого, все вокруг уже погрузилось в темноту, только над крыльцом светила одинокая лампа да вдоль дорожки возвышались солнечные фонарики. Через большое панорамное окно, на котором не было ни штор, ни занавесок, можно было разглядеть дом изнутри. К счастью, на подъездной аллее стояла машина Рейчел.

Я подошел, поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Дважды. В коридоре зажгли свет. Я услышал, как кто-то прошаркал к двери. Замешкался на мгновенье, потом отодвинул дверной засов. Над крыльцом загорелись еще две лампы, и дверь открылась, за ней оказался пожилой мужчина в коричневом махровом халате. Он был ниже меня ростом, лысый, на огромном клюве сидели очки в металлической оправе, а черные, лохматые брови напоминали дикий разросшийся кустарник. Ему бы вилы в руки, и он вполне сошел бы за старика из «Американской готики».

Мужчина демонстративно взглянул на часы и сердито проворчал:

– Чего надо?

– Я к Рейчел.

– Ты кто?

– Друг.

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Рейчел уже спит.

– Простите, но я из Кер-д’Алена. Там на час меньше, чем здесь.

Мое оправдание не произвело на него никакого впечатления.

– Сэр, я приехал сюда из Солт-Лейка специально, чтобы увидеться с вашей дочерью.

– Можешь смело езжать обратно.

– Она не преувеличивала, – пробубнил я себе под нос.

– Что ты сказал?

И вдруг я услышал голос Рейчел.

– Пап, кто там?

Мужчина глянул через плечо, потом опять на меня. Я пожал плечами.

– Простите. Похоже, разбудил вашу деточку.

Рейчел подошла ближе и, увидев меня, застыла от изумления.

– Он говорит, что знает тебя, – промямлил старик.

– Это друг.

Я посмотрел на нее.

– Джейкоб, – добавила она чуть слышно.

– Тот самый?

Я уставился на нее.

– Тот самый?

– Нам с ним надо поговорить, – обратилась она к отцу.

Мужчина бросил на меня презрительный взгляд и проворчал:

– Вернулся, как пес к своей блевотине.

Я посмотрел ему в глаза.

– Вы только что обозвали меня псом, а свою дочь блевотиной?

И снова каменное лицо. Он развернулся и прошаркал прочь.

Я перевел взгляд на Рейчел.

– Тот самый?

– Что ты здесь делаешь, Джейкоб?

– Вопрос в том, что делаешь здесь ты?

– Я здесь живу.

– Ты здесь живешь или содержишься?

Она не ответила.

– Я видел твою мать, – сообщил я.

Лицо ее вмиг стало сердитым.

– И я видела. Она знать меня не хочет.

– Знаю, она рассказывала. И ей очень жаль. У нее сердце разрывается.

– Правда? А у меня сердце не разрывается? Ты не представляешь, как это, когда от тебя отказывается собственная мать.

– Вообще-то, представляю.

Она умолкла. Потом, чуть смягчившись, сказала:

– По крайней мере, мой отец-надзиратель не избавляется от меня, как от ненужной вещи.

– Она была всего лишь испуганным подростком, Рейчел. Никогда не поверю, что тебе ни разу в жизни не приходилось делать что-то вопреки своей воле.

Рейчел глубоко вздохнула и медленно выдохнула.

– Чего ты хочешь, Джейкоб?

– Ты знаешь, чего я хочу.

– И что же это?

– Ты ушла, не попрощавшись.

– Я попрощалась в записке.

– Вот тут-то я и запутался, потому что все, о чем я пишу, люди, как правило, искажают и манипулируют моими словами, но если я говорю кому-то, что люблю его больше, чем кого бы то ни было, и думаю, что мой жених…

– Я обручена, Джейкоб.

– …думаю, что мой жених не любит меня…

– Я была пьяна.

– Иногда для честности как раз не хватает чуточку алкоголя.

– Я помолвлена.

– Помолвлена или нет, но я знаю правду. И ты знаешь. Ты не хочешь быть с ним. Ты хочешь быть со мной. А я хочу быть с тобой.

Она заплакала.

– Разве я неправ?

Слезы душили ее. Взяв себя в руки, она выдавила:

– Не важно, чего я хочу.

Я открыл рот от изумления.

– А что тогда важно?

– Делать то, что правильно.

– Выходить замуж за нелюбимого человека – это правильно?

Она промолчала.

– Да брось ты, – нежно произнес я. – Я же тебя люблю. Я буду относиться к тебе так, как ты того заслуживаешь.

И снова в ответ тишина. Наконец я не выдержал.

– Ладно. Ответь тогда мне на последний вопрос, и я оставлю тебя в покое. Если бы тогда, три года назад, ты не сказала ему «да», сказала бы ты это «да» сегодня?

Она молча продолжала смотреть на меня. Затянувшуюся паузу прервал я сам.

– Вот и ответ.

– Я ничего не отвечала.

– Если ты задумываешься о том, хочешь ли выйти замуж за человека, с которым обручена вот уже три года, то ответ очевиден.

Глаза у нее снова наполнились слезами.

– Я взяла на себя обязательство.

– Нет, ты всего лишь пообещала взять на себя обязательство.

– Это одно и то же.

– Нет, не одно и то же. Если бы вы были женаты, я бы здесь не стоял, и ты это знаешь. Ты знаешь, что я бы уважал твой выбор.

Рейчел начала всхлипывать.

– Рейчел…

И вдруг она закричала:

– Да!

– Что да? – оторопел я.

– Да. Я бы и сейчас сказала ему «да».

Казалось, эти слова удивили ее не меньше, чем меня. У меня перехватило дыхание. С таким же успехом она могла бы ударить меня в живот бейсбольной битой. Через мгновение я медленно выдохнул.

– Хорошо, – тихо сказал я. – Хорошо.

Боль от ее отказа пронзила все мое тело. Будто я снова стал тем беззащитным ребенком, который стоит на обочине с чемоданом в руках. Меня замутило.

Рейчел вся затряслась.

– Джейкоб…

Я не мог смотреть на нее. Не мог говорить.

– Джейкоб.

Через силу поднял на нее глаза.

– Прости. Мне пора.

Я развернулся и неспешно пошел к машине. Рейчел продолжала стоять в дверях, вытирая слезы и провожая меня взглядом.

Несмотря на поздний час, я поехал прямо в Солт-Лейк. И до дома матери добрался только к трем часам ночи.

21 декабря

Когда я проснулся, солнце уже вовсю заливало комнату, располосовав лучами мое лицо. Спать я улегся в свою кровать. В детскую. Мне это было необходимо. Так горько было на душе.

Спустя мгновенье я понял, что проснулся от стука в дверь. Я полежал еще минутку, но так как стук не прекращался, встал, натянул штаны и рубашку и босиком пошел в гостиную.

На крыльце стояла Элис и дрожала от холода. С собой у нее был маленький коричневый мешочек. По всей видимости, выглядел я так же плохо, как и чувствовал себя, потому что она озабочено оглядела меня с ног до головы и спросила:

– Ты в порядке?

– Да. Только что проснулся.

– Я читала, что вы, писатели, живете по странному графику. Уже полдень.

– Долгая ночь. – Я потер глаза. – Приехал сюда часа в три.

– Из Аризоны?

– Нет, из Айвинса. – Я взглянул на нее. – Не хотите войти?

– Если можно.

Она вошла в дом, осмотрела комнату.

– Здесь стало мило.

– Спасибо. – Я показал ей на диван. – Присаживайтесь.

– Благодарю. – Она примостилась на краешке.

Я уселся посередине.

– Увидела утром твою машину и обрадовалась. Я уж боялась, ты домой уехал и мы больше не увидимся.

– Уезжаю сегодня днем. Я бы не уехал, не попрощавшись.

– Это не может не радовать. – Она огляделась по сторонам. – Как же здесь все изменилось. Я будто вернулась лет на двадцать назад. – Снова посмотрела на меня. – Ты нашел отца?

– Нашел.

– Как все прошло?

– Хорошо, как вы и говорили.

– И этому я тоже рада, но почему-то ты все равно грустишь.

– Не все вышло, как хотелось бы.

– Та девочка?

Я провел рукой по волосам.

– Она.

Элис кивнула.

– Ох уж эти девчонки. Но, если бы не они, тебе бы и писать было не о чем.

– Эту историю я писать не буду. Но это не важно. Не за этим я сюда вернулся.

Она задумчиво подняла на меня глаза и спросила:

– Зачем же ты вернулся, Джейкоб?

Я глубоко вздохнул.

– Пока не знаю. Я еще не нашел.

– А что ты ищешь?

Я не смог ничего ответить. Она секунду продолжала на меня смотреть, потом сказала:

– Ты никогда не найдешь ответ на свой вопрос.

– А вы знаете, что я действительно ищу?

– Знаю, и наверняка. То же, за чем приезжала сюда твоя подруга Рейчел. Ты хочешь знать, почему оказался недостойным материнской любви.

Я уставился на Элис. Где-то глубоко в душе я знал, что она была права.

– Но важнее не то, что ты ищешь, Джейкоб. А почему ты ищешь. Ты ищешь, потому что внутри тебя до сих пор живет тот маленький мальчик, который боится, что его никто не будет любить. Поэтому он и отталкивает от себя любовь. А иногда старается ее заслужить. Но потом вдруг начинает сердиться на тех, чьей любви так упорно добивался. Потому что иначе не может. Потому что даже этот маленький мальчик понимает, что заслужить любовь нельзя. Настоящая, чистая любовь – это милость Божья. Все остальное – обман.

Позволь мне ответить на твой вопрос, Джейкоб. Почему же никто тебя не любил? На самом деле ты знаешь ответ, но у тебя не хватает смелости поверить в него. Такое бывает: ты вроде бы все понимаешь, но не веришь. А ответ в том, что тебя любили. Ты был любимцем, мальчишкой с озорным взглядом, который озарял своим светом жизни всех, кто был рядом. Даже жизнь твоей матери. Тебя любили, и даже очень. Любили тогда и будут любить всегда. И именно эта любовь сделала тебя таким ранимым.

Она испытующе поглядела на меня.

– Ты все еще он, Джейкоб. Все еще тот милый мальчуган с блестящими глазками. Он до сих пор живет в тебе. И до сих пор любит, и до сих пор беззащитен. Каждый раз, читая ту или иную твою книгу, я чувствую, как из страниц, словной подземный источник, вырывается твоя нежность. И не только я. Это чувствуют миллионы читателей. Поэтому они тебя и любят. Они чувствуют. И поэтому приходят к тебе, и ты наполняешь их чаши. Но, милый мой, пора уже забыть обо всех нас и наполнить свою чашу.

Внезапно меня пробила дрожь. На глаза навернулись слезы. Элис пододвинулась ко мне. Обняла и тоже заплакала.

– Дорогой ты мой, хороший ты мой человечек. Как же тяжело на сердце от твой боли. Как бы хотелось забрать ее у тебя. Но ты уже так долго несешь ее в себе. Настало время отпустить.

Я поднял на нее глаза.

– Рейчел ушла от меня. Сначала сказала, что любит. А потом ушла.

Элис медленно кивнула.

– Все верно. Но это не значит, что она тебя не любит. Это лишь значит, что она, как и ты, боится любви. Как и ты, она боится остаться одна. Иначе зачем бы она вернулась после стольких лет? Она пытается ответить на тот же вопрос, что и ты.

Я вытер выступившие слезы.

– И что мне теперь делать?

– Полюби себя. Начни себя уважать. И обрети веру. Чем старше я становлюсь, тем чаще убеждаюсь, что все складывается так, как и должно. Не всегда, но часто. Просто не тогда, когда мы этого ждем.

Я с благодарностью посмотрел на нее, и она улыбнулась.

– Я кое-что тебе принесла. – Открыла сумку и вынула оттуда целлофановый пакетик. Те самые шоколадные звездочки. Несмотря на слезы, я расплылся в улыбке.

– Вот это да.

– И еще кое-что. – Она снова нырнула в сумку и достала черную полированную коробочку. Я поднял крышку. На ватной подушечке лежал блестящий значок с керамической фигуркой Бэтмена. Меня захлестнули эмоции.

– Я его помню.

– Да. Он очень много для тебя значил. Ты приходил в гости и почти каждый день подолгу его разглядывал.

– Это значок Ника.

– Да. Он оставил его тебе.

– Еще был значок с Робин.

– Его он забрал себе, чтобы вы всегда оставались «Динамическим дуэтом». Даже когда он жил в Германии.

Я потер значок пальцем.

– Удивительно, что такие вещицы могли доставлять столько счастья.

Элис посмотрела на меня.

– И до сих пор доставляют. – Она вздохнула. – Они хранят столько воспоминаний.

Я взял ее за руку.

– Спасибо.

Она неторопливо поднялась, держась за меня для равновесия.

– Ну ладно, оставлю тебя самого разбираться в своей жизни. У тебя есть дела поважнее, чем слушать мои старческие бредни.

– Не думаю, – возразил я.

Она заглянула мне в глаза.

– Можно дать тебе один совет?

– Конечно.

– Когда Рейчел все поймет, не наказывай ее. Будь милосерден. Ей это необходимо так же, как и тебе.

Я проводил соседку до двери. Она выглянула на улицу.

– Опять идет снег. Хорошо, когда на Рождество есть снег. – Повернулась ко мне и улыбнулась. – Счастливого тебе Рождества, Джейкоб. Я так рада, что ты наконец-то дома.

Я принял душ, побрился, оделся и в последний раз обошел старый дом. Один последний круг. Сколько здесь воспоминаний. Они живут в каждой комнате. Их слишком много, чтобы забрать с собой в Кер-д’Ален. Ничего не поделаешь. Какие-то должны остаться здесь, чтобы умереть вместе с домом. Но не все. Ведь были и счастливые моменты, моменты радости и смеха, моменты заботы друг о друге. Моменты любви и нежности. Просто их надо откопать и дать им шанс. Пусть живут рядом с болью. Ведь откопал же я из-под хлама наш дом.

Я стоял в дверном проеме маминой комнаты и смотрел на ее кровать. Думал о тех временах, когда растирал ей ступни и чесал лицо и руки карандашом с воткнутыми в него зубочистками. Она тоже нуждалась в милосердии. Ее тоже надо было оставить здесь.

Со стен своей спальни я снял все постеры, и, когда скручивал их в рулон, снова раздался стук. Я прошел в гостиную и открыл дверь. На пороге стояла Рейчел.

Мгновение я ошеломленно смотрел на нее. Опухшие глаза, на щеках мокрые дорожки. И хотя я знал, что ей больно, мне всем сердцем хотелось ей отомстить, чтобы она страдала так же, как я. Но тут же вспомнились слова Элис. Будь милосерден.

Я глубоко вздохнул.

– Войдешь?

Не сказав ни слова, она кивнула и прошла в комнату. Я жестом показал на диван, и она села. Я устроился напротив. Рейчел с тревогой смотрела на меня.

– Зачем ты приехала? – начал я.

– Хотела тебя увидеть.

– Ты оттолкнула меня. Дважды.

Она опустила глаза, и я увидел, как закапали слезы.

– Мне так жаль.

– Ты сказала, что тебе нужен он.

Она вытерла лицо и подняла голову.

– Ты же знаешь правду.

– Не уверен.

Она посмотрела на меня, и снова лицо ее исказилось от боли.

– Она приезжала.

– Кто?

– Мама.

Я молча осознал услышанное.

– Поэтому ты здесь? Потому что Ноэль попросила тебя встретиться со мной?

– Нет. Я здесь, потому что она мне кое-что сказала.

– И что же?

– Она сказала: «Не совершай тех же ошибок, что совершила я столько лет назад. Я позволила чужим людям писать историю моей жизни». – Рейчел беспомощно взглянула на меня. – Я хотела узнать, не сможешь ли ты полюбить меня снова. Как любил. Чтобы мы могли переписать свою историю.

Я с опаской посмотрел на нее.

– Как переписать?

Она сглотнула.

– Превратить в роман.

– Роман?

– Да, как ты говорил. Мальчик встречает девочку, мальчик теряет девочку… – Она замешкалась. – Мальчик возвращает себе девочку.

Я молча глядел на нее и спустя какое-то время произнес:

– Звучит несколько шаблонно.

– Ну и что.

– И жили они долго и счастливо?

– Счастливый конец должен быть обязательно, – ответила она. – Когда девочка находит настоящую любовь, то все кончается хорошо.

Я снова замолчал, не сводя с нее глаз, а потом заулыбался во весь рот.

– Такое я смогу написать. Но только если ты мне поможешь.

Она тоже заулыбалась, и слезы радости покатились по ее щекам. Рейчел вскочила и обняла меня.

– Помогу. Всю жизнь буду помогать.

Хотелось бы мне сейчас переиграть то предпраздничное интервью, что я давал в Чикаго газете «Ю-Эс-Эй тудей». На этот раз я отвечал бы совсем иначе. И уже не стал бы говорить журналистке, что провожу Рождество в полном одиночестве, пью эгг-ног с виски и смотрю в записи американский футбол между университетскими командами.

В последнюю минуту я созвал всех на празднование Рождества в моем доме в Кер-д’Алене. «Все» – это девять человек: Ноэль и Кевин, мой отец (да, он прилетел-таки на самолете) и Гретчен, Тайсон, Кэндис и их сын Теонай и мы с Рейчел. Еще я приглашал Элис, но она не могла оставить семью.

Мы рассказывали друг другу истории, много плакали и много смеялись. Это было великое празднование auld lang syne[9].

Мы спели несметное количество рождественских песен под мой аккомпанемент. Пианино к тому времени уже настроили. Инструмент звучал превосходно, только я фальшивил. Ведь я так долго не играл старых песен. Но всем было плевать. Даже в плохом исполнении рождественские песни всегда мелодичны. Но одну мелодию я сыграл как надо: «Зеленые рукава». Вернее, ее рождественскую версию «Что за Дитя?»[10]. Ноэль и Рейчел держали друг друга за руки и плакали.

Ноэль была по-настоящему счастлива. Это было видно по ее глазам. Ощущалось по ее объятиям. Я радовался. Она заслужила счастье. После моего визита в тот день она все рассказала мужу. Рассказала так, как и надо было рассказать. Это не было признанием, она не искала прощения. Ноэль просто раскрыла перед ним истинную себя. Она наконец объявила свою жизнь своей, и теперь гордо стояла в свете сказанной правды. Неудивительно, что ее переполняла радость.

В июне мы с Рейчел снова пригласили всех в Кер-д’Ален на свадьбу, которая состоялась в красивейшем отеле на берегу озера. На этот раз приехала и Элис. И конечно же Лори. Все дорогие мне люди собрались вместе. Через два месяца после нашего медового месяца на Бали я отправил Ноэль и Рейчел в Париж, а сам принялся за новую книгу. И назвал ее «Дневник Ноэль».

Я подумал, что именно в Париже они смогут узнать друг друга получше. Хемингуэй ездил туда за вдохновением. И я решил: где, как не в этом французском городе, им начинать писать свою историю?

На следующий год я даже обрел мир со своей матерью. Я понял, что, держась за свою боль, я таким изощренным способом как бы наказываю ее – женщину, которую не видел два десятка лет. Как говорится, таить злобу – это как выпить яд и надеяться, что вместо тебя умрет кто-то другой. Я был готов отпустить свою боль и жить. На следующий День матери я принес на ее могилу цветы. Опустился на колени, поцеловал надгробие и поблагодарил за жизнь. Мы сковываем себя с теми, кого не можем простить. Первый раз в жизни я почувствовал себя по-настоящему свободным. На могилу Чарльза я вылил бутылку шипучки. Его любимой.

В тот год я еще дважды возвращался в Юту. И оба раза бывал на кладбище. Первый раз я приезжал на могилу матери, второй – на похороны Элис. Она умерла в октябре от сердечного приступа. Ее семья пригласила меня сказать речь на похоронах. Я благодарен им за такую честь. Приезжал и Ник, ее племянник. Как же здорово было встретиться с ним снова. Почему-то мне показалось, что мы до сих пор друзья. Как бы грустно мне ни было от ее кончины, я преисполнен непередаваемой благодарности за то, что она была рядом, когда я вернулся домой. Наверное, в таких мелочах и кроется Бог.

Мои сны прекратились. Порой я скучаю по ним, но это, скорее, обыкновенная ностальгия, нежели что-то большее. Мне они больше не нужны. У меня есть Рейчел, которая обнимает меня всю ночь. И дарит мне свою любовь. А когда я просыпаюсь утром, она все еще рядом.

Я по-прежнему писал книги, но вся остальная жизнь менялась квантовыми скачками. Квантовыми скачками. Забавно, как часто я описываю людей или жизнь метафорами из физики: притяжение, черные дыры, магнетизм. Видимо, в конце концов все всегда сходится к физике. Жизнь – это как-никак первый закон движения Ньютона, закон инерции. И закон этот гласит, что тело, находящееся в движении, двигается в одном направлении до тех пор, пока на него не воздействует внешняя сила.

Так мы и живем. Катимся, независимо от того, счастливы мы или нет, в одну сторону, пока не сталкиваемся с тем, что меняет траекторию нашего движения. Иногда столкновение это болезненно, иногда нет, и если повезет, то той самой внешней силой окажется любовь. Любовь. Нет большей силы во вселенной. Нам только надо научиться не уклоняться от нее.

Я хотел бы сказать спасибо и выразить свою искреннюю благодарность всем, кто был со мной рядом, пока я писал эту книгу, а именно Джонатану Карпу, Кэролин Рейди и всему составу издательства «Саймон и Шустер». Спасибо моему редактору Кристине Прайд за прекрасные идеи, удивительное терпение и нескончаемую выдержку. Также спасибо моему агенту Лори Лисс, которая всегда готова прийти на помощь мне и моей семье. Спасибо автору бестселлеров и моей дочери Дженне Эванс Уэлч («Любовь и мороженое») за консультации и помощь в написании этой книги. Мечта любого родителя видеть, как дети превзошли его самого, и Дженна уверенно идет к вершине. Хотелось бы поблагодарить моих сотрудников и друзей – Дайану Глэд, Хезер Маквэй, Бэрри Эванса, Фран Платт, Камилль Шостед и Карен Кристофферсен – за помощь в распространении книги по всему миру.

«Дневник Ноэль», наверное, больше, чем любая другая написанная мной книга, перекликается с моей жизнью. У меня есть своя Ноэль. Я благодарен ей и всем тем, кто помог мне залечить эмоциональные раны и ушибы, а особенно моей храброй жене и подруге, Кери.

И снова спасибо моим читателям. Без вас это были бы лишь бумага и чернила.

Ричард Пол Эванс – автор таких бестселлеров, как «Рождественская шкатулка» и серия книг о Майкле Вэе. Каждый из его более чем тридцати романов попадал в список бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс». По всему миру продано более тридцати миллионов печатных экземпляров его книг, они переведены на двадцать четыре языка. Он был удостоен многочисленных наград, в том числе Книжной премии американских матерей (American Mothers Book Award), Премии за лучший женский романтический роман года (Romantic Times Best Women’s Novel of the Year Award), Золотой премии немецких читателей за лучший роман (German Audience Gold Award for Romance), четырех премий Уилбура Совета религиозных активистов (Religion Communicators Council Wilbur Awards), Премии «Вашингтон таймс» как гуманист века (Washington Times Humanitarian of the Century Award) и Премии добровольцев национальной эмпатии Америки (Volunteers of America National Empathy Award). Ричард Пол Эванс живет в Солт-Лейк-Сити, штат Юта, с женой Кери, неподалеку от своих пятерых детей и двух внуков. Больше информации о Ричарде Поле Эвансе вы найдете в «Фейсбуке» по адресу www.facebook.com/RPEfans или на страницах авторского блога www.richardpaulevans.com.

В дословном переводе с английского языка на русский имя главного героя, Jacob Christian Churcher, звучит как Иаков Христианский Служитель.

Айма Хогг (англ. Ima Hogg) – сочетание имени и фамилии звучит как I’m a hog (рус. «я свинья»).

Робин Грейвс (англ. Robin Graves) – сочетание имени и фамилии звучит как Rob in graves (рус. «Роб в могиле»).

Имеется в виду песня Марка Алмонда (англ. Mark Almond) Looking For Love (In All The Wrong Places).

I-15 (Interstate 15) – межштатная автомагистраль в Соединенных Штатах Америки, длиной 1433,52 мили (2307,03 км). Является четвертой по длине автомагистралью США из числа идущих с севера на юг. Проходит по территории шести штатов.

«Линус и Люси» (англ. Linus and Lucy) – популярный джазовый стандарт, написанный Винсом Гуаральди.

«Зеленые рукава» (англ. Greensleeves) – английская фольклорная песня, известная с XVI века.

Перевод М. Лозинского.

Auld Lang Syne (рус. «Старое доброе время») – шотландская песня на стихи Роберта Бернса, написанная в 1788 году. Известна во многих странах, особенно англоязычных, и чаще всего поется при встрече Нового года, сразу после полуночи. Была переведена на русский Самуилом Маршаком под названием «Старая дружба».

Мелодия гимна «Что за Дитя?» такая же, как у народной английской баллады шестнадцатого века «Зеленые рукава» (англ. Greensleeves).