Фонари гасли. Грубые голоса марширующих солдат звонко и глухо переплетались с ударами их тяжёлых подошв о неотшлифованные камни заброшенной мостовой. В этой части Города солдаты бывали чаще всего: юго-восток считался районом крайне неблагополучным. Здесь процветали проституция, наркомания, сбыт нелегального оружия, воровство и разбой. Не исчезающие с горизонта чернильные тучи и таинственная атмосфера задыхающейся старости лишь способствовали преступлению закона и подталкивали на то даже наиболее добропорядочных граждан, коих в нынешние времена, да ещё в таком месте, было совсем мало. Даже стража, вооружённая по последнему слову техники, боялась проходить по кривым улочкам юго-западного Сектора в количестве менее двадцати человек: местные преступные банды были ловки, хорошо организованны и немало напоминали бродячий воинский отряд со своими уставом и дисциплиной.

— По домам! По домам!

Мало на кого действовали эти приказы, но всё-таки одиночке стоило бы им подчиниться: стражники никогда не тратили время на увещевания, их остро отточенные мечи были их языками и голосом закона.

Лижущие окружающий мрак языки пламени удалялись. Они колебались среди густого, как будто бы прощупываемого руками тумана и танцевали, словно живые. Отсветы удалялись и удалялись, и сидящий за баками человек искренне радовался. Пламя и сияние были неестественны, они ничуть не подходили этому району.

Он вскочил на ноги, как только чернота съела последний огонёк. За годы жизни в Секторе Третьем человек привык к темноте и наверняка ослеп бы, если бы его выбросили на освещённую улицу. Мрак был его лучшим другом и союзником. Он никогда не подводил, если предоставляемыми им преимуществами правильно пользовались, а делать это человек научился уже давно.

Он целеустремлённо отсчитывал лёгкие широкие шаги. Путник не бежал, но и не шёл, пропуская однотипные трёхэтажные хибары мимо. Дома здесь были безликими, и только таблички с фосфоресцирующими номерами и названиями улиц могли подсказать его местонахождение. Но на таблички он не смотрел. Он и так неплохо знал, куда ему сейчас надо.

— Помогите! Помогите!

Не оглядываясь, он быстро прошёл мимо. В соседнем левом переулке какой-то мужчина со зверским толстым лицом прижимал к земле кричащую женщину, грубо задирая ей платье свободной рукой. Женщина кричала и извивалась, её бледное лицо было полно ужаса, а русые пряди липли к покрывшимся испариной щекам.

При виде незнакомца она закричала ещё громче:

— Прошу, помогите! Помогите мне!

— А, Дэраэль, — спокойно сказал мужчина, прижимая жертву к грязной мостовой, — куда идёшь? Не хочешь поразвлечься?

— Нет, — коротко ответил человек и положил руку на эфес меча, пряча свои действия под глухим холщовым плащом. — У меня есть дело у ворот. Там дежурит Самла, как всегда?

— Как всегда, — кивнул бандит, похотливо улыбаясь, — зря ты к ней не пошёл вчерашней ночью, было весело.

— Да, — неопределённо хмыкнул Дэраэль и прошёл дальше под аккомпанемент женских криков и радостных воплей удовлетворённого бандита.

На следующей улице он свернул: под тускло горящей вывеской пивного бара стояла группа из нескольких пьяных стражников. Они потрясали полными кружками и что-то увлечённо обсуждали, бряцая своим оружием. Дэраэль ещё раз прошёлся пальцами по эфесу своего меча и ускорил шаг, хотя он и так практически летел по грязной сбитой мостовой.

Шум воды, стекающей по желобам плохой канализации. Крики детей из однотипных серых домов в три этажа ростом. Чьи-то споры, изредка — драки, мешанина людских тел. Дэраэль видел всё это уже сотни раз.

Сектор третий никак не менялся, но это не было удивительным. Здесь весь мир будто застыл, и лишь числа на календаре периодически вносили какое-то разнообразие в вялую жизнь местных разбойничьих банд. Дэраэль целеустремлённо шагал дальше. Сейчас всё должно было измениться. Обязательно.

Возле ворот, как обычно, едва ли удалось бы застать хоть одну живую душу. Самла не жаловала посетителей, которые её не удовлетворяли, а удовлетворить её, бывшую элитную проститутку, мог только Хамето, бандит, которого Дэраэль видел с женщиной на улице. Насилие и изнасилование здесь были в порядке вещей, и он никогда не вступался за жертв, потому что сам жил вне закона и не хотел зарабатывать неприятностей на свою спину, вступая в конфликты с возможными подельниками. Своя шкура всегда дороже.

Тёмная фигура лежала прямо посредине мостовой. Дэраэль замедлил шаг и настороженно пригляделся. Человек не шевелился. Раскинув руки, он опустил голову в капюшоне на камни, его ноги были странно вывернуты — наверняка сломаны, что подтверждала небольшая лужица засохшей крови под ними. Мёртв? Приглядевшись, Дэраэль понял, что человек дышит. Пока.

Он выглядел подозрительно: в богатых цветастых одеждах, которые, на удивление, с него пока не содрали многочисленные воры и бандиты Третьего сектора; его руки обвивали многочисленные цепочки, а на сломанных ногах красовались богатые сапоги со слегка загнутыми носами. Носы эти были покрыты грязью и пылью, а каблуки сбиты — стало быть, человек проделал немалый путь. Вопрос заключался в одном…

Откуда?

Движимый любопытством, Дэраэль подступил к лежащему ближе и перевернул его лицом кверху. Видел он в темноте лишь глаза — остальные черты человека невозможно было разобрать под плотным тёмным платком. Глаза быстро мигали, выражение в них застыло самое отчаянное и умоляющее. Дэраэль слышал, как какие-то несвязные сухие слова рвутся в воздухе, как произносит их ослабший мужской голос, но он совсем не мог понять, о чём его просит незнакомец. Конечно, легко было догадаться, что тот мог молить лишь о помощи. Судя по одежде, человек мог немалое предложить. Дэраэль просунул руку ему под спину, приподнимая над мостовой и думая заодно, куда можно деться с такой ношей и где её спрятать, чтобы не пришлось делить вознаграждение с другими бандитами.

Мужчина продолжал что-то лопотать; его голос становился всё громче, голова резко качалась, а глаза умоляюще блестели. Дэраэль шикнул на него:

— Заткнись ты! Надо придумать, куда нам теперь идти…

Уцепившись за его руку, мужчина продолжал что-то благодарно шептать. Пальцы его были сухими и жёсткими, словно у мартышки. Дэраэль раздражённо стряхнул эти пальцы и повторил:

— Молчи! Молчи, не то плохо будет!

Раздавшийся над ними глухой стук он сразу распознал как дурной сигнал. Это открылось окно на втором этаже соседнего дома под номером 39, и выглянувшая из четвёртой комнатушки растрёпанная Асиэль заорала, прижимая к груди младенца, прижитого от какого-то наёмника:

— СТРАЖА! СТРАЖА, ЗДЕСЬ ДЭРАЭЛЬ ТАБОЛТ!

«Плохо дело», — сразу понял Дэраэль и, не церемонясь больше, грубо забросил испуганно умолкшего мужчину к себе на спину. Тело было противно тяжёлым и каким-то непозволительно вялым; только одна рука жила, цепляясь за его шею и перекрывая доступ кислороду. Дэраэль выхватил меч и попятился к воротам: он знал способ побега.

Стражники выбежали из-за угла огромной разгорячённой толпой: вероятно, их оторвал от пивных кружек истошный вопль бестолковой шлюхи Асиэль, забывшей, кому она обязана своей жизнью. Стоя у окна, она продолжала верещать, а ребёнок на её руках заходился в плаче.

— Поймать Таболта! Хватайте его живьём!

Толпа набросилась на него, как ощетинившийся мечами агрессивный ёж. Дэраэль вертелся как мог, но слишком трудно было ему одному противостоять двадцати солдатам, когда на спине у него болтался еле дышащий незнакомец, который, однако, всё ещё упрямо цеплялся за жизнь. Клинки скрещивались в тёмном густом воздухе; крики и запах крови наполняли узкую улочку, но жители домов и даже Самла притворялись глухими, слепыми и тупыми: чужие дела их не касались. Дэраэль отбивался от наседавшего на него огромного стражника с воинственно топорщащимися усами, судя по его нашивкам, он был командиром этого отряда.

— Держите Таболта! Не уйдешь, сволочь! — кричал он, размахивая мечом.

Резкий удар, свист и хлюпанье. Всплеснулся кровавый фонтан, и на глазах Дэраэля белая, всё ещё изгибающаяся рука с сухими требовательными пальцами упала на мостовую. Это была рука цеплявшегося за него незнакомца. Послышался короткий сдавленный всхлип, и шумное тело упало следом. Дэраэль едва успел отразить новый удар. Его теснили к ограде, пока командир отряда, склонившись над упавшим, потрясённо всматривался в его лицо, как будто бы видел его где-то раньше. Когда командир выпрямился, его глаза были страшно черны.

— УБИТЬ ТАБОЛТА! — заревел он.

Три клинка сцепились меж собой, река крови пролилась по камням, давно привыкшим к жестоким стычкам. Один стражник с разорванным горлом обрушился наземь; его бледное лицо ещё конвульсивно подёргивалось. Другой потрясённо смотрел на товарища — его клинок прошел насквозь грудь с серебряными знаками отличия, и теперь на швах мундира проступала кровь.

А Дэраэля Таболта уже никто не мог найти: тот бежал по тенистым переулкам Сектора третьего, холодно насмехаясь про себя над глупыми выкриками командира:

— Схватите Таболта! Эту дрянь нельзя оставлять в живых!..

Дэраэль опрокинул ещё стакан пьянящего напитка и поднялся. Замызганные полы старого плаща тёрлись о край грубо отшлифованной столешницы, производя шелест, напоминающий скольжение змеиной кожи по камням. Сидящий напротив разбойник уложил похожие на маленькие булыжники локти на стол, его сморщенное, рассеченное на половины шрамом холодное лицо засияло.

— Ну, рад был повидаться, — сказал он, — мой дорогой покойник.

Губы Дэраэля съёжились в злую точку, его глаза недобро блеснули из-под низко надвинутого тёмного капюшона.

— Не называй меня так, — сказал он, и его плечи неестественно дёрнулись.

Разбойник подался ещё ближе; его локти-булыжники скользили в луже разлитого кем-то пива, которую так и не вытерла ленивая официантка, подрабатывавшая на досуге проституцией, как и многие женщины в Третьем секторе. Маленькие глаза разбойника сверкали, словно снег на солнце, а ухмылка расползалась по его изуродованному шрамом лицу с неудержимой быстротой.

— Боишься наказания богов? — спросил он с явной провокацией.

Дэраэль пожал плечами и снова легко сжал рукоять меча под своим просторным плащом.

— Здесь я себе сам бог и судья, — сказал он, — спасибо, что убил меня, Джересто.

— Обращайся. Я специалист в таких вопросах, — разбойник подмигнул ему левым глазом, не задетым давнишним ударом, и тоже начал выбираться из-за узкого столика, растворяясь в дыму, который нещадно выпускали из трубок курильщики — завсегдатаи трактира. Их отупевшие от тяжкой работы и постоянного приёма наркотиков глаза смотрели в никуда, некоторые даже раскрыли рты, позволяя слюням вытекать на грязные подбородки.

— Не сомневаюсь, — сухо ответил Дэраэль. — Ведь то вчерашнее ограбление склада — твоих рук дело? Хотя я мог бы не спрашивать; мало кому хватит сил с ходу свернуть шею начальнику патруля.

— Я б и тебе её с удовольствием свернул, — прорычал Джересто, вдруг тоже нырнув рукой под плащ, — чтобы ты не пищал здесь зазря!

Дэраэль равнодушно фыркнул:

— Ты и впрямь боишься этих идиотов? Они тебя не слышат, Джересто. Можешь расслабиться. Будь я на твоём месте, я тоже притворился бы покойником и пересидел немного, пока всё вокруг не успокоится.

У входа раздался треск бьющихся бутылок, следом полетели вопли какого-то пьяного посетителя, с размаху грохнувшегося оземь, пронзительные ругательства Мэтэорока, хозяина заведения, и визг двух проституток, сидевших на коленях у широкоплечего наёмника с пронзительным холодным взглядом. Дэраэль и Джересто быстро пожали друг другу руки, ненадолго сдавив ладони с преувеличенной силой, будто бы желая сплющить все кости в них.

— Ну, удачного пути в загробное царство, покойничек, — прошептал Джересто с недоброй усмешкой.

— Помолись сразу, — отреагировал Дэраэль с такой же усмешкой, — боюсь, жандарм вздёрнет тебя без исповеди, едва ты выйдешь на улицу. А там сейчас, кстати, так и шныряют дозорные — всё меня ищут.

— Так будь поосторожнее, — глухо рассмеялся Джересто, — не хорони себя дважды…

На этом они и расстались, пока не улёгся переполох, произведённый упавшим посетителем. Тот с пьяной, но счастливой улыбкой полулежал на полу, будто позируя невидимому художнику, и изредка пытался подняться, но неизменно валился опять, вызывая у Мэтэорока новый прилив ругательств. Две официантки визжали, не слишком умело изображая недовольство от того, что пользующиеся выходкой пьяницы посетители запускают руки к ним под короткие форменные юбки. Даже желающему и умеющему следить человеку крайне трудно было бы заметить, как под надёжной защитой шума и табачного дыма из заведения разными путями выскользнули два человека со спрятанными под капюшонами лицами.

Дэраэль раскрыл глаза с явной неохотой. Было ещё темно, совсем темно, как и всегда, но стражники уже начинали разжигать фонари где-то в конце улицы. Он опёрся на саднящий локоть, приподнялся и слабым голосом крикнул:

— Картес! Картес, сюда!

Затопали быстрые ноги, и вскоре в убогую комнатёнку, где ютился Дэраэль, вскочил мальчик лет одиннадцати: взъерошенные каштановые волосы, быстрые синие глаза, покрытые синяками и царапинами руки. На левой руке у него не хватало большого и безымянного пальцев, а щёку прочертил глубокий белый шрам.

— Да, Дэр? — весело поинтересовался мальчик, проворно пряча увечную руку в отвисший карман холщовых штанов, что были ему уже совсем коротки и нелепо обрывались в районе острых и невероятно грязных коленей. — Дать водички? Нарезался вчера, братец?

— Нет, не нарезался, просто вымотался, — пробормотал Дэраэль, — и вода мне не помешает.

— Снял девчонку, — предположил мальчик, опускаясь на колени в другом углу комнаты и начиная рыться в сваленных там полупустых сумках. — Надеюсь, ты на этот раз не пошёл через мост? Я вчера видел Рейтана, он подцепил какую-то гадость от местной шлюхи.

— Заткнись уже, Картес, — беззлобно осадил его Дэраэль, — я занимался устроением своей смерти.

— Правильно, — согласился Картес, — мало ли, вдруг бы тебя сцапали?

— Меня очень трудно поймать, — покачал головой Дэраэль, — дело здесь в другом. Я хочу, чтобы они прекратили вести мои поиски. Я хочу сделаться для них мёртвым — это лучший способ выиграть себе пару месяцев покоя.

Картес недоумённо повернул к нему взлохмаченную голову, пряча изуродованную руку в один из мешков.

— Пару месяцев?

— Как я ни хотел бы, чтобы стражники оказались идиотами, всё-таки они не поголовно тупые, — с ноткой удивительной весёлости промолвил Дэраэль, — кто-то из них обязательно начнёт доискиваться до правды, и, разумеется, выяснит, что я и не думал умирать. Тогда и грянет самое интересное.

— Тебе весело? Ты ненормальный, братец, — уважительно протянул Картес.

— Я хочу узнать, почему они так сильно возжелали меня убить именно после того, как я бросил незнакомца. Это явно неспроста. Я слишком дорожу своей жизнью для того, чтобы пренебрегать обстоятельствами, при которых меня пытались её лишить. Поэтому я и не стану прятаться слишком надёжно. Мне нужна передышка, чтобы обзавестись деньгами и попытаться разузнать что-то о том человеке. Хотя я сомневаюсь, что у меня это получится: я никогда не видел таких нарядов у наших жителей. Он вообще не похож на секторианцев. Этот парень как будто пришёл из другого мира.

— Глупости, — возразил Картес не слишком уверенным голосом, — кроме Секторов, больше ничего нет в целом мире. Двенадцать Секторов составляют один Город, как двенадцать месяцев образуют год, разве ты не помнишь?

— Слишком многое из того, чему нас учили в школе, на поверку оказывается полной дуростью, — пробормотал Дэраэль, снова заворачиваясь в свой видавший виды растрёпанный плащ. — Может быть, этот человек — какой-то из приближённых к Правительству. Вероятно, он даже является членом этого Правительства. Я не могу сказать точно, пока не повидался с Касиадом.

— Опасно ходить по улицам днём, особенно тебе, — сказал Картес. Нашарив в сумке фляжку, он швырнул ту в руки Дэраэлю, и Дэраэль, быстрым движением отвернув пробку, припал к горлышку иссохшими губами. Картес меж тем продолжал развивать свою точку зрения: — Тебя легко могут поймать, ведь Касиад работает в Отделе писцов, там полно народу! Помнишь, как Асиэль тебя выдала?

— Мне не стоило защищать её тогда, — оторвавшись от фляжки, сказал Дэраэль, — я был слишком уж глупым и добросердечным в своё время. Больше я такого… не допущу.

Сунув фляжку за пояс, он вышел из убогой комнаты стремительным широким шагом.

День на улицах Третьего сектора лишь немногим отличался от ночи. Дополнительный источник света давали тусклые лучи солнца, еле пробивающиеся сквозь толстую, похожую на сборище толстых тёмных кудрей, стену тумана, но освещённости не стало больше. Увеличилось количество народа, слоняющегося от одного строения к другому. В основном это были карманники, проститутки и торговцы разной мелочью вроде кинжалов, кислых иссушенных яблок, плохих сигарет или помятых газетных выпусков, которые в этой части Сектора было трудно достать. Одного такого торговца Дэраэль знал давно: маленький мальчик с бельмами на обоих глазах продавал с лотка газеты, с ловкостью хватая за руку любого бесчестного человека, который попытался бы обокрасть его, воспользовавшись слепотой.

— Один выпуск, пожалуйста, — сказал Дэраэль глухим мужским басом, подступив к торговцу.

— Пять аске, — спокойно бросил мальчик, и его чуткие пальцы быстро подцепили с лотка наиболее приличный на вид номер. В другую ладонь он принял монеты, сунул их во фляжку, болтающуюся на шее, и усмешка исказила его бледные губы. — Удачи, господин!

Что-то в голосе слепого торговца Дэраэлю не понравилось. «Ладно, — подумал он, отходя от мальчика подальше и попутно разворачивая газету, — он слепец, стража ему не поверит, если он вздумает утверждать, будто я жив. Пока я в безопасности. Но мне нужно быть очень осторожным. Если страже так нужно убрать любых свидетелей, встречавшихся с тем человеком, то она будет вести поиски куда тщательнее».

Шагая по захламлённой улице в направлении Властительского центра, где располагался Отдел писцов, Дэраэль одним глазом рассматривал свою газету, а другим следил, не идёт ли кто-либо у него по пятам. Но пока его персона никого не интересовала. Он шёл, как очередная безликая фигурка в массе подобных, и его это пока устраивало.

Пока…

Интересующий его репортаж не пришлось искать долго: тот поместили на первую полосу, снабдив красноречивым заголовком:

На следующей странице Дэраэль обнаружил два портрета, выполненные неряшливой, быстрой рукой неумелого художника. Левый изображал Джересто: огромного плечистого мужчину с диким взглядом крошечных глаз, шрам на его лице куда больше напоминал перекрученную палку кровяной колбасы. Себя же Дэраэль узнал только по мизерной подписи: «Покойный преступник Д. Таболт», — так как ничего общего со своим лицом он в этом корявом наброске не заметил. Быстро пролистав выпуск дальше, он вздохнул и спрятал газетку в нагрудный карман. Усмешка судорожно искривляла его губы.

«Такими темпами стража долго будет ловить Джересто», — иронично подумал он и зашагал дальше.

Из этого выпуска он узнал одну важную вещь. Человек, пробравшийся в Сектор, точно пришёл откуда-то извне. В противном случае его, пусть даже в завуалированной форме, всё-таки осветили бы в газете, но Дэраэль не нашёл никаких упоминаний о нём. Таинственность этой истории всё больше интриговала его, его подогревала злость от осознания того факта, что стража наверняка уже установила и личность этого мужчины, и даже вытрясла из него все возможные полезные сведения, а он по-прежнему блуждал в потёмках. Ему необходимы были знания.

А в Третьем секторе и порядочные граждане, коих сохранилось немного, и закоренелые преступники всегда отправлялись в Отдел писцов, если им требовалось добыть информацию. Там, среди длинных пыльных стеллажей, забитых и заваленных человеческой премудростью, любой нашёл бы то, чего желал, — при том условии, конечно, что он умел искать.

Искать Дэраэль научился уже давным-давно…

Мягкие шаги Дэраэля скрадывали темнота, обволакивавшая обиталище писцов гуще, чем в любой другой точке Сектора, и шум, царствовавший здесь вне зависимости от времени суток и года. Сезоны здесь практически не отличались друг от друга и назывались тёплым и холодным лишь условно, в дань прошлому, когда, как говаривали хранившие изустные легенды старики, всё было по-другому: даже солнце светило и растения процветали не благодаря особым ультрамощным колдовским лампам, а из-за подлинного тепла, которое могло дать только настоящее светило. Дэраэль редко задумывался над тем, какова жизнь за пределами Стены и почему Город обнесён ею, почему никому не дозволяется пересекать черту. В реальной жизни хватало своих забот.

Он свернул направо, в один из широких, неопрятных, как рукава ленивой хозяйки, слабо освещённых коридоров. Здесь посетителей было меньше, и бродили они от одного стеллажа к другому с таким потерянным видом, точно не знали, что именно они ищут. Дэраэль оправил высокий шейный платок так, чтобы тот надёжно укрыл нижнюю часть лица, и смело двинулся к стойке дежурного. По выходным здесь должен был находиться сонный Асимато, который, как и следовало ожидать, в данный момент нагло дремал, уронив растрёпанную голову на раскрытую тетрадь с именами постоянных клиентов. Дэраэль бесцеремонно щёлкнул Асимато по выпуклому, как у телёнка, лбу, и Асимато немедленно вскинулся за стойкой. Вначале на его лице отобразился ужас, затем — полный изумления вопрос.

— Лепат?

— Я, — сухо подтвердил Дэраэль. — Мне нужно к Касиаду, как обычно. Он на своём месте?

Асимато дробно кивнул. Его пухлые короткие ручонки со смешными сарделькообразными пальцами обнимали трясущиеся плечи, блёклые круглые глаза неопределённого цвета слишком часто моргали.

— Он… он на посту, разбирает старые хозяйственные записи, — пробормотал Асимато, не прекращая трястись. — Господин Лепат, прошу, не рассказывайте Старосте о том, что видели…

Дэраэль холодно оборвал его излияния:

— Не скажу только в одном случае: если ты приведёшь Касиада на его рабочее место так, чтобы это не вызвало особенных подозрений.

— Но он не один…

— Я не стану повторять дважды, — с угрозой в голосе промолвил Дэраэль, — приведи Касиада, ты знаешь, как это сделать, и знаешь также, что с тобой случится, если ты вздумаешь спорить.

Асимато тщетно силился проглотить застрявший в горле комок. Покачав головой ещё раз так, что лохматая неровная чёлка рассыпалась по его лбу и прилипла к вспотевшей коже, он выскользнул из-за высокой стойки дежурного и отвесил Дэраэлю почтительный поклон. Асимато казался неправдоподобно маленьким и кругленьким на фоне длинной и узкой стойки; тот, кто видел его на работе впервые, мог бы подумать, что такой толстяк и вовсе там не поместится, а его короткие ножки не сумеют забраться наверх по плохо отшлифованным деревянным ступенькам. Наклонив голову, Асимато покорно шепнул:

— Сейчас сделаю, господин.

— Буду надеяться, — прохладным тоном сообщил Дэраэль и неспешно направился к рабочему столу Касиада — тот располагался в соседнем помещении.

Это помещение представляло собой огромную полукруглую комнату с высокими куполообразными потолками и редкими крошечными окнами, похожими на тюремные окошки. Сходство усиливалось и из-за наличия на окнах помещения крепких решёток. Вдоль стен высились стеллажи, заполненные пыльными книгами и свитками, к которым наверняка уже не один десяток лет не притрагивалась рука человека; под потолком висели, изредка покачиваясь, будто в плавном танце, несколько небольших заколдованных шариков, наполненных горючим веществом, и напротив каждого стеллажа стоял громоздкий стол, заваленный бумагами и перегруженный письменными ящиками. Предполагалось, что к этим столам прикреплено отдельное собрание книг, расположенных на стеллаже, но, конечно, эта прекрасная идея жила лишь на бумаге. Книги были разбросаны в хаотичном беспорядке по всему залу и иногда даже забредали в другие залы, где им вообще не следовало находиться, а писцы примерно представляли себе содержимое лишь первой пары полок своего шкафа.

Именно поэтому Дэраэль так стремился уцепиться за Касиада — тот был, пожалуй, единственным образованным писцом в Отделе. Однако очередей у его стола никогда не наблюдалось, ибо Касиад не демонстрировал своих способностей непроверенным личностям, а если и демонстрировал, то за свою помощь всегда требовал огромной награды. Это правило распространялось на всех — кроме Дэраэля. Они с Касиадом давно знали друг друга; если бы Дэраэль верил в человеческие привязанности, он сказал бы, что считает Касиада своим рассудительным братом-близнецом.

Мягкая поступь, послышавшаяся сзади, известила его о приближении писца. Касиад всегда ходил очень тихо и плавно, будто женщина или подкрадывающаяся пантера, а с его лица никогда не сходила неестественная бледность. Большими, вечно печальными и ищущими что-то глазами Касиад сканировал лицо собеседника, но никогда не выражал своего мнения ни единым изменением в мимике. Он владел собой превосходно, если можно было счесть проявлением сдержанности маску спокойной снисходительности. Уцепившись белыми пальцами за кромку стола, Касиад остановился и тихо сказал:

— Очень глупо было приходить сюда сегодня, друг.

— Мне нужна твоя помощь, — глухо сказал Дэраэль, — я должен разобраться в том, что случилось две недели тому назад.

Касиад устало вздохнул, ероша непослушные тёмные волосы.

— И ты пришёл сюда, — сказал он, — ещё до того, как все, кто пытался тебя убить той ночью, погибли? Ты совсем не похож на себя нынче.

— Мне нужно знать, — упрямо повторил Дэраэль, — я не мог ждать больше. То, с чем я столкнулся… удивительно. Я впервые это увидел. Поэтому я пришёл к тебе. Не считай меня идиотом; я принял меры предосторожности.

— Те самые меры, которые ты всегда принимаешь. — Голос Касиада по-прежнему оставался мягким. — Ещё есть люди, которые хорошо помнят твоё лицо. Ты можешь прятать его под шейным платком и менять голос, можешь прятаться под фальшивыми именами и посылать ко мне своего друга с зашифрованными записками, но ты не отведёшь от себя подозрений. Для всего этого Сектора такой человек, как ты, сейчас выглядит по меньшей мере странно. Не надо спорить со мной и утверждать, что я ошибся.

— Просто помоги мне, — настаивал Дэраэль, — чтобы не получилось так, будто я проделал такой опасный путь зря.

— Я не хочу подвергать риску ещё и себя, — отрезал Касиад всё тем же ласковым мягким голосом, — занимаясь в рабочее время противоправными вещами. Зайди в мою каморку и пережди до тех пор, пока не начнут разжигать свет. Думаю, тебе не стоит напоминать, что тебя никто не должен видеть?

— Достаточно зубоскальства, Касиад, — сурово сказал Дэраэль, — вспомни хоть на секунду, с кем ты разговариваешь.

— Я разговариваю с тем, кто нагло подставляет мою жизнь под удар. Спасение Асиэли я не могу счесть хорошей услугой, потому что эта шлюха пятнает мою репутацию, и мне не было бы ни на йоту её жаль, если бы ты не пленился ею и не спас её от головорезов Сетарана. Я говорю это совершенно искренне и не стыжусь, хоть я ей и брат.

— Меня не волнует Асиэль, — отмахнулся от него Дэраэль, — меня волнует другая услуга, о которой ты постоянно забываешь. Я помог тебе пробраться в Отдел писцов, я не хуже тебя знаю каждый уголок здесь, и единственное твоё преимущество в том, что ты…

— Что я знаю язык древних, верно, — негромко рассмеялся Касиад, хотя его лицо не поменяло выражения, — о да, Дэраэль, именно поэтому мы друг другу полезны. Я расшифровываю для тебя письмена, а ты охраняешь меня от убийств, чтобы ты и дальше мог получать информацию. Ты очень полезный друг, Дэраэль.

— Равно как и ты, Касиад, — спокойно ответил Дэраэль.

— Итак, жди меня в моей комнатушке. Вечером я принесу тебе свитки, если мне удастся что-либо найти.

Ожидание казалось для Дэраэля томительным. Так как он был похож на Касиада лицом и сложением, ему без особенных затруднений удалось пробраться в комнату писца и запереться там наедине с горой свитков, заполнявшей всё крошечное помещение от одной до другой стены. Свитки лежали даже на постели — трёх старых одеялах, наброшенных друг поверх друга. Дэраэлю ничего не говорили значки, которые он обнаруживал на пергаменте, и для него эта комната была такой же пустой, как и какой-нибудь старый туалет на задворках Сектора. Он в нетерпении расхаживал от кровати к двери и часто выглядывал в окно — то тоже было забрано решёткой, как, впрочем, и в любой другой писцовой комнате. Из этого Отдела ничто не должно было пропадать: ни знания, ни люди. Дэраэлю вспомнилось вдруг, что ночью ему придётся возвращаться домой и проходить мимо правительственных комнат — там его легко сумели бы поймать, ведь в первые часы после разжигания факелов чиновники начинали покидать свои рабочие места. Касиад опять подвергал его опасности, но, как это водилось в его привычках, не заострял на своём необдуманном поступке внимания. Касиад мало ценил человеческие жизни, даже те, что обороняли его собственную. Он с детства был самоуглублённым и в высшей степени эгоистичным… но кто в Секторе отличался бы от него?

— Соскучился?

— Не успел, — сказал Дэраэль, оборачиваясь на скрип двери.

Нагруженный свитками, Касиад стоял у порога, прижимаясь к дереву спиной. Вопреки обыкновению, он не хранил вид отрешённого достоинства; напротив, его глаза так сверкали, а губы так неистово дёргались, что он мог бы показаться помешанным. Дэраэль резко спросил, подаваясь вперёд:

— Что ты нашёл?

— Вот.

Касиад бросил пергаментные свитки на пол, разворачивая их в полёте. Эти листы были очень старыми: наверняка Касиаду пришлось с величайшими предосторожностями вытаскивать их с отдалённых полок запретной библиотеки, куда разрешалось входить лишь управляющим отрядами писцов. Краски поблекли от времени, но рисунки, занимавшие, вопреки всем известным Дэраэлю правилам иллюстрирования, всю страницу, ещё оставались довольно чёткими. На каждом из них было изображено одно и то же: золотистые лучи, пробивающиеся сквозь толстую чёрную стену с угрюмыми башнями за ней. Со стороны стены выступали люди в одеждах, похожих на одежды древних обитателей Города, они были бледны и казались мерзкими молями. На стороне солнца стояли люди со странного цвета кожей, а их наряд…

— Как, говоришь, выглядел тот мужчина, которого ты хотел спасти? — спокойно и мягко поинтересовался Касиад.

Он уже пришёл в себя. Его глаза больше не горели, но в уголках губ ещё проскальзывали следы недавнего яростного любопытства. Он наклонялся вперёд так, что достаточно было бы только одного незаметного движения, дабы он рухнул. Его взор безудержно носился от одного рисунка к другому, особенно выделяя солнечных людей, вскинувших вверх свои доисторические копья.

— Именно так, — Дэраэль покачал головой и коснулся пальцем одного из нарисованных много лет назад солнечных мужчин. — Может, какие-то детали и отличаются, но в том, что фасон одежды тут схож, сомневаться не приходится.

— Так я и знал, — Касиад вскинул растрёпанную голову и сдавленно хихикнул. — Дэраэль, друг мой, ты столкнулся с человеком извне. Много лет нам внушали, что разумной жизни за пределами Стены не существует; много лет я сомневался в этом, искал доказательства, но ничего не мог найти. Теперь, благодаря тебе, я уверен, что есть и другие цивилизации, помимо нашей.

— Хуже всего то, — вздохнул Дэраэль, — что правительство об этом тоже теперь знает.

— У правительства нет того, что есть у нас, — фыркнул Касиад, — свободы действий и информации. В любом случае им придётся действовать исподтишка и выманивать сведения об этих легендах. Мы же с тобой можем делать, что захотим, в пределах разумного. Всё это дело представляется мне куда интереснее, чем прежде.

— Если б ты знал, как мне стало интересно… — пробормотал себе под нос Дэраэль.

— Ты не должен никому показывать, что нам известно о существовании жизни за Стеной, — твердил Касиад, — никому!

— Кому, на милость богов, — ядовито огрызнулся Дэраэль, — я буду об этом рассказывать?

— Твой дружок уж очень любопытен, а ты идиотически сильно ему веришь, — совершенно серьёзно промолвил Касиад, торопливо сгребая с пола все разбросанные по нему свитки. — На твоём месте, Дэраэль, я был бы намного осторожнее. Он не должен ничего знать о нашем с тобой интересе. В Кодексе секторианца такое любопытство карается смертной казнью.

— Я отлично знаю Кодекс секторианца, — возразил Дэраэль, — и я нарушил все его положения, кроме этого. По мне давно уже плачет длинная верёвка, так что твои слова меня не особенно пугают.

— Зато по мне она пока ещё не плачет, — сказал Касиад, — и если ты хочешь удовлетворить своё любопытство, то будешь вести себя намного тише! Правительство и так уже наверняка выведало от того мужчины всё, что ему требовалось; оно опережает нас на несколько шагов, и мы должны следить за каждым своим движением, Дэраэль.

— Я знаю, — поднявшись, он ещё раз проверил мечи под плащом. — Я не собираюсь бездумно рисковать своей головой, Касиад, но и сидеть в тени, дрожа за свою жизнь, я тоже не намерен. Я терпеть не могу неизвестность. Если меня что-то интересует, я должен получить ответ на свой вопрос…но к чему мне это тебе объяснять, ты и сам меня неплохо знаешь.

— Будь осторожен, — ещё раз промолвил Касиад, — не приходи больше сюда днём, старайся пробираться ко мне в каморку ночью. Не забывай, что стража и полиция в твоей смерти не уверены. Они будут проверять всех, кто с тобой связан, меня в том числе. Таинственный господин Лепат, скрывающий своё лицо, выглядит очень подозрительно.

— Не беспокойся, я знаю множество тайных ходов, — сказал Дэраэль с улыбкой, — и некоторые из них проводят прямиком в Отдел писцов. Преступники Сектора старались вовсю, и плодами их труда могут пользоваться такие, как я.

— Такие же преступники? — иронично осведомился Касиад.

— Такие же любопытные — в данном случае, — уклончиво ответил Дэраэль. — Ты, может быть, не знаешь, но правительственный сектор тоже оплетён тайными ходами, опутан ими, как паутина. Правда, многие из этих ходов известны политикам, поэтому я не рискну пробираться по ним, чтобы как можно быстрее добыть нужную информацию. Так вот, тот ход, которым я намерен воспользоваться, начинается около пристани, на южной оконечности внутренней стены, и проводит он прямиком в третий зал, где занимаются переписыванием старых исторических свитков.

Глаза Касиада заинтересованно заблестели. Он подобрал с пола последний свиток и заткнул его за пояс, не намереваясь ничем прикрывать, поскольку это была всего лишь подробная карта Отдела. В далёкие времена, когда Сектор только создавался, правительственные помещения и комнатка писцов были неделимым целым и занимали всего несколько метров. С течением лет накапливались свитки с бесценными данными, которые необходимо было где-то хранить, политическая машина укрупнялась, и двенадцать писцов уже не могли поспевать за её работой. Вдобавок члены правительства желали окутать тайной свои махинации, что они и сумели сделать, постепенно отдаляясь от писцов и воздвигая между собой и ними бесчисленное множество дверей и официальностей. Внутренность здания сделалась настолько запутанной, что даже те, кто прожил там всю свою жизнь, частенько терялись — да так и не находили обратной дороги. Байки, которые писцы распространяли в среде новичков, дабы вызвать в тех священный страх, гласили, что и по сю пору изредка обнаруживаются чьи-нибудь заплесневелые скелеты в наиболее отдалённых и глухих уголках отдела.

— Неплохо, — сказал Касиад, — мне нравится ход твоих мыслей, Дэраэль. Ты прав, после тушения факелов в этом зале практически никого не бывает, кроме сторожихи.

— Неужели ты не знаешь способа задурить ей голову?

— Она меня не воспринимает, — Касиад погрустнел, — что хуже всего, она меня ненавидит. Всегда стремится огреть метлой и прогнать с глаз долой, хотя прекрасно знает, что я тут работаю, и часто получает выговоры от начальства за своё самоуправство.

— Я беру девушку на себя, — сказал Дэраэль решительно.

— Не прибегай к смертоубийству! — воскликнул Касиад, вскидывая кверху руки. — Ты сразу испортишь всё дело, если…

— Я давно живу вне закона, — перебил его Дэраэль, — я знаю, как делаются дела, не пугайся. Просто с наличием этой бдительной сторожихи нашу встречу придётся отложить на некоторое время.

— Неужели нет хода, который мог бы вести… скажем, в зал шестой? Ты же помнишь, это зал, где переписывают население… там практически никого не встретишь даже в разгар дня, — голос Касиада звучал практически умоляюще, что было для него удивительным.

Дэраэль сокрушённо покачал головой.

— Нет, такой ход есть, и я даже знаю, как в него пробраться, но он начинается прямо напротив здания полицейского управления, и из левого переулка он хорошо просматривается стражей. Я не хочу рисковать понапрасну. Раньше я пользовался этим ходом, но сейчас, когда весь Сектор стоит на ушах, лучше не подавать виду, будто он существует на самом деле.

— Значит… надеюсь, что ты всё-таки сумеешь справиться с этой женщиной. Она сущая демонесса, ты просто её ещё не видел…

Дэраэль молча завернулся в плащ и выбрался из молчащей каморки. Глаза его, еле видные под низко надвинутым капюшоном, решительно горели.

Майту повертела в руках свою грубую глиняную миску. Улыбающаяся старуха-раздатчица, вопреки своему обыкновению, смотрела на неё практически с нежностью, и это выражение странно смотрелось на её затонувшем среди глубоких извилистых морщин лице. Майту неуверенно приняла миску и смерила ту оценивающим взглядом. В нос ей ударил неаппетитный запах плохо проваренной рыбы, крупно нарезанные куски которой тошнотворными комками возвышались среди ярко-красного соуса. Но в Отделе писцов такой обед был привычным; далеко не каждому удавалось получить и это: чтобы выбить себе место в бесплатно кормящихся, нужно было доказать свою крайнюю бедность, отстоять в очереди года два и основательно полизать башмаки вышестоящим особам. Майту согласилась и на такое унижение: с её точки зрения, лучше было бы перетерпеть пресмыкание в чужих ногах, чем постоянно бегать по помойкам с бурчащим животом, надеяться, что хоть сегодня попадётся съедобный огрызок или не совсем разложившийся труп животного.

— Порция больше обычной, — сказала она, глядя на старуху Масе, — ты точно хочешь отдать мне эти пятьдесят граммов?

Масе молча покачала головой. Майту глядела на неё с возрастающей подозрительностью.

— Может, ты хочешь какую-то услугу взамен? Или мне нужно тебе заплатить? Да говори же! — она закусила губу и сжала руки в кулаки. — Ты же точно чего-нибудь от меня потребуешь сейчас, я тебя знаю!

Толстые губы Масе отлепились друг от друга и снова шлёпнулись, соединяясь.

— Нет, — глухо сказала она, — иди, не задерживай очередь.

Позади Майту исходили от гнева пеной несколько писцов, девушка-уборщица и пожилой охранник. Она состроила им всем милую, слегка виноватую рожицу, поклонилась ниже принятого и поторопилась убраться, пока один из писцов не запустил в неё хлипкой табуреткой, которую он уже оторвал от пола. Она забежала за угол, прильнула к стене и схватилась за сердце. Миска с вонючей похлёбкой дрожала в её руке.

Майту всегда ела в зале, который охраняла: она не желала оставлять его без присмотра даже ненадолго, помня, как однажды Кайла вышла за похлёбкой, осталась в столовой, а, вернувшись, обнаружила в помещении разгром. Несколько весьма ценных документов были утеряны. За такое полагалась смертная казнь, ведь Кайла, подписывая трудовой договор, знала, что обязана защищать государственные бумаги ценой собственной жизни. И её действительно казнили: расстреляли, как только взошло солнце на третьи сутки после её ареста, а вор так и не вернул украденного. Майту не уставала напоминать себе об этом случае, ведь в то время, когда Кайла работала сторожихой, она была второй охранницей этого же зала. Её не наказали только потому, что в тот день её смена ещё не наступила.

Майту затворила за собой дверь и уселась на пропахший плесенью пол. Здесь уже сутки никого не было, как будто бы Правительству вдруг расхотелось переписывать старые свитки и сохранять историю государства. Майту не слишком интересовала политика, она хотела жить спокойно и ни во что не ввязываться. Но следовать своему плану не всегда удавалось.

Она опустила кусок хлеба, украденный на кухне, в миску и тяжело вздохнула. Желудок бурчал отчаянно, его глухие стоны разносились по всему гулкому пространству зала, хотя она уже съела всё, что дала ей бабушка. И тем не менее, хотя его вопли действительно были громкими, Майту всё же услышала тихий отзвук, похожий на шелест, за своей спиной. Это были шаги. Приближающиеся к ней мягкие, кошачьи шаги.

Она обернулась, инстинктивно хватаясь рукой за перевязь. Но та была совершенно пуста: ни свистка, с помощью которого она могла бы известить об опасности, ни короткого кинжала, ничего… Она увидела торжествующий блеск в тёмной глубине глаз склонившегося над нею человека — тот сжимал в руках её кинжал.

— Не это ли потеряла? — мягко спросил он, и лезвие осторожно коснулось её шеи.

Слёзы покатились по её щекам. Она вздрогнула на своём месте и ахнула, набирая в грудь воздуха.

— Помо…

А затем на неё навалилась темнота.

— Где Майту? — испуганно поинтересовался Касиад, пробираясь внутрь зала. Его глаза настороженно ползали по оплетённым паутиной стенам. — Неужели ты её?..

— И не думал, — Дэраэль спокойно махнул рукой влево, в наиболее густое скопление мрака, — она там, присмотрись внимательнее.

— Ты её отключил?

— Усыпил. Скажем так, нынешняя раздатчица работает на меня. На того меня, что носит фальшивое имя, — коротко пояснил Дэраэль. — Итак, что ты успел обнаружить? Касиад? Касиад!

Касиад осторожно подкрался к лежащей на боку Майту. Со стороны она напоминала просто тюк грязного белья, сваленный кем-то из неаккуратных писцов, проведших всю ночь за работой, и даже с близкого расстояния в ней трудно было угадать человека. Она практически не шевелилась: единственными её движениями были равномерное поднятие и опускание грудной клетки. Касиад осторожно дотронулся рукой до её бока и тут же отшатнулся.

— Она не встанет, — проинформировал его Дэраэль, наблюдающий за этими телодвижениями искоса, — в течение этого дня — уж точно.

Касиад тревожно поглядел на него.

— Ты показывал ей своё лицо?

— Да. Но она его не вспомнит: снотворное было уж слишком сильным; все недавние воспоминания вылетят вон из её пустой головки. Но к делу, Касиад, время работает против нас. Что тебе удалось раздобыть?

Лицо Касиада тут же преисполнилось гордости. Он отвернулся от лежащей на полу Майту, мгновенно забывая об её существовании, и извлёк из-под просторного плаща несколько свёрнутых пополам свитков. Свитки были жёлтыми от старости и очень хрупкими, поэтому Касиад, чтобы не повредить их, опутал их тонкой плёнкой, которая несколько смягчала травматизацию от трения о живое человеческое тело. В течение нескольких мгновений Касиад разобрал свитки по одному и расстелил их перед Дэраэлем снова. Тот подступил ближе; мерцающая в его руке свеча отбрасывала пляшущие оранжевые отсветы на тянущиеся по бумаге иероглифы. Это и был таинственный, притягательный и недоступный язык древних, которому обучали только наиболее способных детей в специализированных школах. Попасть в такие школы было невероятно трудно, но подготовка в них вызывала зависть. Выпускники Древней языковой школы могли отправляться на средние правительственные должности безо всяких рекомендаций; из них вырастали хозяева жизни. Касиад представлял исключение, исчисляющееся всего несколькими десятками энтузиастов, которых правительственная рутина не интересовала. Касиада куда больше устраивал контакт с древностью, а не с настоящим, которое он всегда клеймил как подлое отступление от изначального свода Секторианских правил. Этот свод давно уже был забыт и упразднён, но Дэраэль знал о нём от своего товарища и тоже считал, что он был намного справедливее.

Почему же, когда всё пошло не так, когда мир стал… таким?

— Что это? — отвлекаясь от своих невесёлых мыслей, спросил Дэраэль.

Касиад самодовольно суетился вдоль своих свитков. Один из них изображал уже знакомого Дэраэлю мужчину в костюме, напоминающем костюм того незнакомца, которого схватила стража; другие два были испещрены непонятными иероглифическими значками.

— Это довольно интересная информация, — сообщил Касиад, — пока мне не удалось раздобыть больше, но и это… захватывает дух. Слушай, что здесь сообщается…

Дэраэль долго вглядывался в лицо Касиада, пытаясь понять, врал тот или нет, поддельный документ или всё же настоящий. Касиад, в свою очередь, пристально рассматривал иллюстрации, по старинному принципу украшавшие старую желтоватую бумагу, и глаза его, пустые и расширенные, казались стеклянными. Он не двигался с места, и только воск со свечи в плошке, которую он держал над своей головой, мерно шлёпался на красное дно и оставался там застывать беловатой массой.

— Ты понимаешь? — поднявшийся взгляд Касиада был почти безумен. Он полыхал, словно бешеный огонь. — Вот она, правда, которую от нас скрывают! В мире есть ещё государство, мы не одиноки! — его голос взмыл на высокую ноту и зазвенел, как бьющийся хрусталь.

Дэраэль опустил ладони ему на плечи, вдавливая назад в пол.

— Я понял это и сам! А теперь не шуми, нас могут услышать!

— Точно, — поникнув, Касиад опустился на пол.

Ненадолго обоих обволокло молчание. Дэраэль, закусив кулак, тревожно бегал глазами по полутёмной комнате и прислушивался ко всем редким звукам, что производил Отдел писцов в такое позднее время, а Касиад бестолково смотрел на свои скрещенные руки. Свеча в плошке тлела рядом с ним, а он, словно оцепенелый, всё сидел на одном месте и даже дышал редко, словно бы он провалился в глубокий сон.

— Слушай, — вдруг ожив, прошептал Дэраэль, — ну хорошо, мы узнали, откуда пришёл этот человек, но что нам теперь делать?

Касиад встряхнул головой, его взгляд оказался затуманенным и непонимающим. Пряди волос, выбившиеся из-под форменной повязки через лоб, на которой был нарисован иероглиф — первый иероглиф из тех, что слагали название определённого отдела библиотеки. Пряди упали ему на лицо. Он развёл ладонями, бледный и оцепенелый.

— Не знаю, — тихо откликнулся он, — ведь мы даже не знаем, что сейчас происходит за Стеной. Какова гарантия того, что жизнь там лучше, чем у нас?..

Дэраэль метнул на него косой взгляд.

— Я не понимаю: ты хочешь сбежать отсюда?

Не отвечая, Касиад медленно поднялся и прошёлся от одного угла комнаты к другому. Чуть подрагивающие руки его были крепко сцеплены за спиной, а ресницы, прежде сомкнуться, трепетали, скрывая острый блеск в глазах. Гулкий стук его шагов раздавался громко, будто стук капель, падающих с потолка в пещере.

— Знаешь, — промолвил Касиад глухим голосом, — только не надо утверждать, что ты не хочешь того же самого. Здесь ты — преступник, за тобой ведётся охота. Вечно прятаться невозможно: тебя в любом случае поймают, а потом казнят, ты сам так сказал: помнишь, что по тебе плачет длинная верёвка?

— Помню, — пробормотал Дэраэль и резко засунул руки в карманы. — Как же я могу об этом забыть…

— Ну так и что дальше?

Резко повернувшись, Касиад обжёг его горящим взглядом, проникающим будто бы в самую глубь сердца, разрезающим его ножом.

— Там, — промолвил Касиад, — никто не знает о нашем прошлом. Можно начать свою жизнь заново, и если сделать это, а потом никому не рассказывать правды, то ни одна живая душа и не проведает о том, кем мы были раньше!

— Я это понимаю, конечно, — грустно согласился Дэраэль, — но в том и дело, что я это понимаю лучше тебя. Тебе хорошо живётся: ты писец в Отделе, у тебя стабильная зарплата, пусть и маленькая, комнатка, пусть и ничтожная, но всё-таки ты ночуешь не на улице, а это лучше, чем если бы ты жил как большинство жителей Сектора! — Дэраэль отвернулся, сжав руку в кулак, и добавил: — Если бы ты жил как я, ты понял бы… ты понял бы, что твоя жизнь — это ещё рай.

— Но я не могу больше так жить тоже, — возразил Касиад. — Я чувствую, что я достоин большего.

— Чего ты хочешь добиться по ту сторону Стены? — сурово бросил Дэраэль. — Что такого, ты думаешь, есть там, чего не хватает у нас?

— Ты плохо слышал? — усмехнулся Касиад. — Там есть природа. Ты видел тут когда-нибудь солнце? А видел ли траву? Неужели ты не хочешь столкнуться с ними вживую, а не на картинках? Почувствовать тепло на коже? Скажи, неужели ты хочешь навсегда остаться в этой дыре, где для твоей жизни нет никакого просвета; где ты просто ничтожество, обречённое быть повешенным и утопленным в реке, чтобы некому было оплакать твой прах?

Дэраэль стоял у единственного крошечного окна, неподвижным взглядом обводя пространство под стенами Отдела писцов. Касиад молчал, глядя на Дэраэля сердито, с вызовом, и всё-таки с ноткой надежды, костяшки его пальцев, прижавшихся к ладони, напряглись и побелели.

— Я не знаю… возможно, там меня ожидает то же самое, — тихо сказал Дэраэль.

— Так что, нельзя теперь и попробовать?

Касиад потянулся к нему навстречу, призывно и пламенно сверкая глазами. Но Дэраэль, развернувшись, лишь молча побрёл к выходу из помещения. Каблуки его сапог, испачканных в вечной секторианской грязи до голенища, резко и сухо перестукивали по гулкому полу. Чуть скрипнула дверь, качнулось пламя свечи, и Дэраэль обернулся. Лица его снова не было видно: только глаза и узкая полоска кожи проглядывали меж шейным платком и капюшоном.

— Для этого придётся перебраться через стену. Но, к твоему сведению, это не так уж и легко. Нам нужно будет встретиться ещё, чтобы поговорить об этом. Прошу тебя прийти ко мне завтрашним вечером; ты знаешь, где моя берлога. Я не могу больше доверять этому месту.

— Д-да… — радостно запинаясь, откликнулся Касиад. — Конечно, я знаю! Я приду, принесу все планы! Обещаю, что я сам отсюда выберусь и тебя вытяну тоже! А если у нас что-нибудь там не заладится, мы так же тихо вернёмся и попробуем начать здесь новую жизнь.

— Это не так просто, как ты думаешь, — откликнулся Дэраэль и, приоткрыв дверь, выскользнул в коридор, оставив Касиада одного напротив догорающей тонкой свечи, вокруг которой на красном дне блюдечка растёкся уже затвердевающий воск.

Она проснулась в то раннее утро, когда солнце ещё не взошло, а ночная темнота уже понемногу начинает уползать с неба. Учитывая тот факт, что в Секторах солнце никогда не выглядывало из-за горизонта, различить времена суток становилось вдвойне труднее. Тем не менее, Майту обладала этой способностью и поэтому всегда вовремя приходила на работу. Она появлялась в коридорах Отдела первой из охранниц и уходила последней; случалось, что оставалась ночевать во вверенном ей зале. Она никогда не забывала о несчастливой судьбе своей старшей подруги, понимая, что сама может последовать за нею.

Хуже всего было то, что Майту совсем ничего не помнила о своём вчерашнем дежурстве — совсем. Она очнулась лежащей ничком в зале, который ей поручено было охранять, и только кончики её ботинок выглядывали из-за края высокого пыльного стеллажа, а голова её болела, будто бы разрываясь от похмелья. Но Майту была уверена, что ничего не пила: она предпочитала держаться подальше от алкоголя, зная, до какой степени скотства доводит тот людей. Вдобавок, у неё было слишком мало денег, чтобы тратить их на выпивку, и она ни за что не стала бы прикладываться к горлышку во время дежурства. Ей казалось, что она забыла нечто очень важное, и резкая головная боль, возникавшая при попытке вспомнить, ускользающие от взора мутно-тёмные картины подтверждали, что она не ошибается. Её тревожило абсолютно всё, что она видела; не находя себе места от беспокойства, она обошла весь зал по кругу несколько раз, даже сбегала к Дежурным и взяла у них на время несколько новых отточенных кинжалов, пропитанных смертельным и для слона ядом. Кто такие слоны, Майту не знала, поскольку никогда не видела их в пределах Сектора, но разумно предполагала, что это должны быть очень большие и сильные животные. В этот раз начальником Дежурных оказался Тесоро, но даже его присутствие не смогло заставить её съёжиться и отступить, как она это обязательно сделала бы раньше. Майту потупилась перед ним, таким огромным и могучим, чувствуя, как его глухая и настойчивая, мрачная мощь вжимает её в скользкий каменный пол. Обычно в Отделе царствовала беспорядочная катавасия, в эпицентре которой носились старательно притворяющиеся усердными надзиратели и уборщики, но в тех местах, что занимали Дежурные, не было места ни одной пылинке, ни одному лишнему звуку. Дежурные предпочитали молчать — их пронзительных взглядов было достаточно, чтобы заставить даже очень храброго человека испуганно оцепенеть. Они были настоящими хранителями тайн Отдела, они умели многое такое, о чём Майту оставалось мечтать, знали то, о чём она и не подозревала, совершали то, в страхе перед чем она немедленно отступила бы.

По сути своей Дежурные были профессиональными убийцами, нанятыми Главным Надзирателем после казни Кайлы для повышения уровня безопасности в Отделе. С ними был заключён договор, подписанный, как шептались писцы меж собой, кровью Главного Надзирателя. Поэтому Надзирателя называли колдуном и шарахались от него, как только его тучная таинственная фигура показывалась в конце глухого тёмного коридора. Каждый Дежурный носил с собой целый арсенал оружия, их фигуры окутывали тёмные плащи с огромными капюшонами, лица прятались под повязками, и каждый из них имел такой вид, словно готов был проткнуть любого, кто невзначай приблизится к нему. Майту дрожала, стоя напротив Тесоро, и раздумывала, стоит ли к нему обращаться. Он всегда производил впечатление мрачного и злобного комка тёмной энергии, и она испытывала перед ним ужас.

— Тесоро… прошу, одолжи мне оружие.

У неё до сих пор звучали в ушах его злобные свистящие слова:

— Майту… зачем это тебе? Кого ты собралась выслеживать?

— Ни… никого, Тесоро, — она улыбалась жалко и раздавленно. — Я всего лишь чувствую себя немного растерянной и встревоженной. Я боюсь, что не смогу сама защитить весь этот огромный зал.

Тесоро сощурил свои огромные льдисто-голубые глаза, и она обмерла, начиная внутренне жалеть о том, что вообще осмелилась его о чём-то попросить. Он всегда смотрел так, словно желал пронзить своим взором насквозь, как отточенным клинком, попасть в сердце и повалить на пол. Майту пролепетала:

— Мне нужно… чувствовать себя более защищённой.

— Что-то пропало? — прошептал он, и Майту тут же вскрикнула:

— Нет! Совсем ничего не пропало, господин… я просто…

— Если заметишь что-то необычное, сразу обращайся ко мне, — велел ей Тесоро, — я смогу тебе помочь, если тебе понадобится моя защита. Помни, что моё покровительство даёт тебе определённые преимущества, Майту.

Она боялась произносить правду: что она пугается его симпатии, боится вообще всего, что связано с ним и с его опасно горящим прозрачным взглядом. Она не могла ничем ответить ему, зная, что не способна дать положительный ответ и в то же время — что он не примет отрицательного.

Из охраняемого ею зала ничто не пропало, но Майту, тем не менее, чувствовала притаившуюся опасность. Если бы ничего не произошло, Тесоро не обратился бы к ней с таким странным предложением; его взор не горел бы настолько страшно и настойчиво. Если бы всё оставалось как раньше, она не чувствовала бы разлившегося в воздухе запаха чужака. Её внимание не привлёк бы обрывок чёрной ткани, что лежал на полу у стеллажей, где она проснулась этим утром.

Наклонившись, Майту подняла обрывок и присмотрелась к нему, внимательно сужая заледеневшие, как у Тесоро, глаза. Мечи успокоительно позвякивали у неё на поясе, она перебирала пальцами по ладони и напряжённо размышляла.

Кто же это мог быть? Как он сюда проник? Зачем? Почему ничего не забрал с собой?.. И, быть может, он ещё вернётся?

Она должна была быть максимально осторожной и внимательной. Возможно, ей всё-таки стоило бы принять предложение Тесоро, чтобы не лишиться единственного способа к существованию — и самого этого существования также.

Середина месяца выдалась на редкость холодной и мрачной — мрачной даже для Центра Сектора, где располагалось управление кварталами. Из крошечных окон не льётся свет, а подземные уровни надёжно изолированы от внешнего мира. Ничто и никто не может помешать живущим в этом месте творить своё правосудие. Правда, живущие и сами ходят под мечом. Они не знают, когда опасность обрушится на них и уничтожит. Именно поэтому они тихи и настороженны. Они никогда не произносят того, что думают на самом деле. Прежде чем совершить хоть один шаг вперёд, они просчитают все возможные последствия. И всё-таки они боятся, всё равно боятся, что ни делали бы и ни говорили. Не только непосредственные начальники наблюдают за ними, но и нечто большее, что в Секторе никогда не появляется; то, что способно расплющить их одним ударом. А работающие в этих местах люди слишком хорошо знают, кто обитает на подземных этажах, знают также, что оттуда невозможно выбраться, если ты уже посажен за решётку.

Тёмным холодным вечером, когда густой туман опутал и оплёл весь Сектор, снизив видимость фактически до нуля, на подземных этажах начали раздаваться размеренные удары и крики. Удар сменялся воплем, в котором не было уже ничего человеческого: он звучал на одной хриплой ноте, рвался и возобновлялся опять, но никого это не трогало. Потоки крови выползали из-под решётки в самом отдалённом уголке темниц, напрасно эхо множило дикие вопли. Слишком толсты преграды, слишком велико расстояние между узниками. Да и те не помогут, если кричать и молить о помощи; слышат вопли и видят страдания только мучители: а им любая кровь в радость.

Мужчине, припавшему к полу, казалось, не было больше смысла жить, но сердце его упорно билось, выталкивая кровь из сломанного запястья, из культи руки, из многочисленных порезов и ссадин на шее и лице. Он был прижат к одному месту множеством тяжёлых цепей, душивших его, точно змеи, и мог он лишь немного приподнять голову — а этого ему делать не хотелось, потому что он знал: в глазах склоняющегося к нему мужчины с бледным, зверски жестоким лицом он не увидит пощады.

— Ты пришёл оттуда, — в утвердительном тоне произнёс склоняющийся к нему человек, — зачем?

Новый удар, новая полоска крови всплеснулась в воздух. Человек вздрогнул и глухо застонал; больше он сдерживаться не мог — и не хотел. Жалкая культя не двигалась совершенно, сломанная рука лежала, неестественно изогнувшись в запястье.

— Ведь мы же всё равно узнаем, — прошептал человек, примериваясь для нового удара.

Изо рта пленника вылетел кровавый сгусток, и длинная красная полоска потекла из уголка его разбитых губ. Задыхаясь в судорожном кашле, он нелепо бился на полу, пока палач глядел на него в мрачном ожидании. Глаза палача походили на два гигантских чёрных провала, из которых выглядывали серебристые огоньки.

— Тесоро, достаточно, — произнёс высокий, ледяной голос.

Этот человек никогда не выходил из тени, в которой стоял, надвинув капюшон на лицо, он никогда не кричал и не применял силу, но пленник боялся именно его: присутствие этого молчаливого наблюдателя отягощало измученную душу. Тесоро всхрапнул, как рвущийся с привязи конь, дёрнул растрёпанной головой и отвернулся. Раздался негромкий хлюпающий звук: Тесоро спрятал отравленный кинжал, которым он взрезал кожу, чтобы, не убивая, усиливать мучения, в ножны, его фигура несколько отодвинулась.

— Он сейчас и сам скажет, — предсказал человек таким тоном, словно бы ему наперёд была известна развязка истории и сейчас он невыносимо скучал, ожидая, когда всё случится по его предсказанию.

Пленник слабо шевельнулся и сообщил приглушённым голосом, полным глубокого отчаяния:

— Искать… искать… разведать обстановку.

— С какой целью? — прошептал человек, и его голова в капюшоне склонилась к груди.

— Нам не сообщали. Нам всего лишь велели… проведать, как здесь живут люди. Узнать, каковы ваши порядки.

— «Нам»? — в холодном голосе появились нотки заинтересованности. — А он меня немного удивил, признаться… и кого же он послал с тобой? Почему ты один пришёл к нам?

Избитое тело слабо пошевелилось на полу, словно пытаясь встать, хоть цепи, скользкие от свежей крови, не позволили бы ему даже подняться на колени. Человек усмехнулся, ниже надвигая капюшон и словно посмеиваясь:

— Не надейся. Эти цепи для тебя слишком тяжелы, ты их не разобьёшь, особенно в своём нынешнем состоянии. Говори… хотя в этом нет смысла, я, зная твоего господина, представляю, кого он мог отправить с тобой в такое опасное путешествие. Если ты откажешься разговаривать, мы найдём этого человека и убьём его. Вы на нашей территории, и этот человек беззащитен перед всей мощью Сектора, которую я могу натравить на него.

— Да какой мне смысл откровенничать? — пробормотал человек глухо. — Вы всё равно убьёте нас обоих… а возвращаться назад нам нельзя. В любом случае мы покойники. Я не скажу тебе ничего о своём напарнике… и ты не заставишь меня говорить.

Он выгнулся, будто бы в его теле не было костей, весь словно взрываясь изнутри, и медленно, грудой, начал оседать на пол. Тесоро стоял, в ужасе поглядывая на застывшего в углу человека: тот изучал мёртвого, не отодвигая капюшон, не двигаясь, будто бы он ожидал и это. Когда Тесоро смог перевести дыхание, человек подступил к нему на несколько шагов ближе и отстранённо велел:

— Убери это. Я так и знал, что он использует яд. Мой дорогой соперник любит вшивать ампулы в рот своим марионеткам, чтобы те прокусывали их вместе с щекой и умирали, когда чувствуют, что сдались. К счастью, у меня есть свои методы тоже. Ступай к своему отряду, Тесоро, и вели ему хорошенько прочесать весь Сектор. А сам ты понадобишься мне для другого дела. Помнишь, ты говорил о той девушке, Майту?

— Да, господин…

— Перемани её в отряд. Можешь использовать любые средства, лишь бы она дала положительный ответ и не вздумала уходить. Я знаю, что в Секторе присутствует посторонняя сила, а я не для того такими трудами оборонял это место, чтобы всё рухнуло в одночасье по глупой прихоти моего бестолкового соперника. Мне нужна ещё одна кукла. Займись этим, прежде чем получать наказание за свою беспечность.

Могучие плечи Тесоро напуганно, как у мальчика, вздрогнули.

— Да, мой господин… — покорно пробубнил он.

Этот день выдался необычно светлым для Сектора. В разгар выходного дня узкие улицы были заполонены народом, который пытался радоваться, честно притворяясь, будто бы у него есть к тому поводы. Серые, чёрные, коричневые длиннополые одежды мешались друг с другом, как быстрые блёклые пятна, рой голосов с одинаковыми интонациями мутил неподвижный воздух. Касиад, Дэраэль и Картес, настороженные и собранные, стояли у угла дряхлого кабака, ничем не отличающегося от сотен своих собратьев, что процветали поблизости, как зеленоглазые мухи на падали. Картес делал вид, что читает газету, старательно оттопыривая трёхпалую левую руку и посасывая ноготь правой, в которой он держал будто склеенные от сырости листы. Дэраэль и Касиад стоя пили какую-то бурду из невысоких деревянных стаканчиков; бурда называлась «бодрящим напитком» и бодрости не приносила никакой, кроме той, что вызывалась отвращением из-за мерзкого вкуса глотаемой жижи. Та была уныло-серого цвета, как и дома, как и одежды, как и лица жителей Сектора, и смотреть на неё, равно как и на любой предмет из окружающих, не было никакого желания. Однако Дэраэль и Касиад исправно прихлёбывали свои напитки и не забывали сновать острыми взглядами по сторонам. Промеж растопыренных пальцев Картеса тоже то и дело вырывался отточенный следящий взор.

— Ты думаешь, что всё пройдёт по нашему плану? — тихо поинтересовался Касиад.

— Да, — коротко ответил Дэраэль, почти не разжимая губ, — я в этом уверен.

— По-моему, в последнее время за нами стали следить, Дэраэль. Мне кажется, газеты не опровергают твою смерть только для того, чтобы усыпить твою бдительность и позволить тайной полиции скорее тебя схватить. Бесшумно, — прошептал Касиад, почти уткнувшись носом в свою светло-серую бурду.

Брови Дэраэля чуть сдвинулись друг к другу, напряжённо и подозрительно он огляделся кругом, быстро посмотрел на Картеса и, получив от того едва приметный отрицательный кивок, фыркнул:

— Я и сам знаю, что в мою смерть изначально мало кто поверил… я держусь настороже, Касиад, не стоит из-за этого так беспокоиться. Я ещё вчера заметил за собой хвост. Если честно, они могли бы следить и получше.

— Они могли всего лишь отвлекать твоё внимание, — покачал головой Касиад, — пока ты любовался на их тупость, сзади за тобой преспокойно следили настоящие агенты. Не думай, что мы связались с идиотами. Мне кажется, что теперь нас не выпустят живыми, мы узнали нечто такое, о чём запрещено даже в сказках слышать.

— Это не имеет никакого значения, — хмуро сказал Дэраэль, — то, что произошло, уже произошло, этого не изменишь. Остаётся только выяснить, почему нам запрещают знать о Стене и о том, что кроется за ней. В архивах наверняка есть информация об этом… раздобудь её к следующей неделе. А я пока прочешу окрестности, поищу, где может быть самое слабое место в пограничной охране.

— Есть ещё проблема, — не мог угомониться Касиад. Его глаза блестели, он часто облизывал сухие растрескавшиеся губы и кусал их, не замечая, что по подбородку его уже самым подозрительным образом стекает густая кровь. — За мной тоже следят.

Невыразительное лицо Дэраэля не поменяло своего выражения.

— Я и это предвидел, — сказал он, — конечно же, за тобой тоже станут наблюдать, ведь только идиот, в самом деле, не сообразит, что твой таинственный дружок в плаще — это Дэраэль Таболт. Ну так что же, ты догадываешься, кто из Отдела может наблюдать за тобой?

— Тут и догадываться не надо, — Касиад припал губами к светло-серой бурде и прошептал в её гущу: — Майту.

— Майту? — Дэраэль чуть повернулся к нему, приподнимая брови. — Это ты о девушке, которую я оглушил, когда нам понадобился свободный зал, не так ли? Но… но это попросту смешно, она ничтожный противник. Кому только могло прийти в голову дать ей задание наблюдать за тобой? Мне не кажется возможным, чтобы её переманили на свою сторону те, кого действительно следует опасаться. Если она и следит за тобой, то, скорее всего, из-за собственной глупости. Ты ей не нравишься, вдобавок, она недавно после разговора с тобой очнулась в пустом зале, не помня, как туда попала. Не волнуйся, если будешь сохранять спокойствие, она не всполошится и не станет ябедничать.

Касиад задумчиво прикусил кулак. Глаза его по-прежнему не теряли настороженного и сердитого выражения. Засунув кончик мизинца в серую бурду, он поболтал ту обгрызенным ногтем и затем медленно сказал:

— Конечно, Майту сама по себе жуткое ничтожество, и я не думаю её опасаться по-серьёзному. Но я вижу, что она какая-то не такая в последнее время. Тебя это должно насторожить, Дэраэль: слишком часто за эти полтора месяца мне на глаза рядом с ней стал попадаться Тесоро, глава Дежурных в Отделе.

Губы Дэраэля дрогнули, быстро сжимаясь, и значительная часть краски отхлынула от его лица.

— Тот самый… Тесоро? — полушёпотом спросил он. — Верно?..

— Да, я тебе о нём не раз уже говорил, — качнул головой Касиад. — Поверь, этот парень не тот, с кем можно связываться без опасения, что он свернёт тебе шею. Дежурные — садисты и звери по своей природе. Не думаю, что он стал бы появляться рядом с Майту, если бы ему просто была нужда за ней приволокнуться. Такие, как они, берут своё силой. Значит, здесь другая причина.

— Хм-м… — Дэраэль отвернулся от него и сосредоточенно потряс стаканом с бурдой, словно бы её бульканье могло подсказать ему выход из этой странной ситуации. — А вот это уже подозрительно, Касиад. Хоть это и означает, что дела наши плохи, всё-таки мне стало несколько поспокойнее. Сам посуди, если бы у Отдела или Правительства были прямые доказательства нашей виновности, стали бы они через Тесоро действовать так аккуратно и осторожно? Нет, они сразу арестовали бы тебя, затем меня, отволокли бы нас обоих в казематы и поскорей убили бы. Коль за нами ещё пытаются следить, да с такими заморочками, значит, что мы подозрительны, но никаких прямых улик против нас нет.

— Это не значит, что их на самом деле не существует, — сказал Касиад мрачно. — Тебе намного легче, Дэраэль. Хоть за тобой и впрямь следят и вот-вот объявят воскресшим, а то и убьют где-то за углом, ты хотя бы можешь пойти туда, куда желаешь, у тебя целый город — твой дом. А я сижу в Отделе за столом и не имею никакого права покинуть своё место, иначе меня точно убьют. Каждый взгляд, который бросают на меня, уже подозрителен…

Картес вдруг чуть опустил зашелестевшие листы бумаги, глаза его резко распахнулись, и взор его, метнувшийся в сторону Дэраэля и Касиада, наполнился звериной осторожностью, опаской. Его растрёпанная голова слегка качнулась, веки опустились, и в это самое мгновение Дэраэль заметил ту, на кого Картес обратил внимание раньше. Её действительно сложно было не вычленить из толпы внимательным взглядом.

Девушка стояла, словно потерянная тростинка, посреди движущихся туда-сюда людей, она прижимала к груди стиснутый белый кулачок и быстро, прерывисто вздыхала. Глаза её были полны странной надежды и боязни, и сползающий с волос замызганный платок рвался укрыть нижнюю часть её лица. Цвет её кожи поразил Дэраэля: он был особенного персикового оттенка, какой не встретишь ни у одной из секторианских жительниц, на руках же у странницы кожа и вовсе имела странноватый светло-коричневый оттенок. Девушка стояла неподвижно, руки её были прижаты к груди, а проходящие мимо унылые горожане и горожанки часто задевали её своими серыми брюками, серыми рубашками и серыми юбками, которые в большинстве своём задирали все, кому было не лень, отдавая взамен скудные гроши.

— Её одежда, Дэраэль, — прошептал Касиад, потрясённо приоткрывая рот. — Ты… ты видишь?..

Несмотря на слои дорожной пыли и грязи, ткань сохранила кое-где свой первоначальный цвет. Цвет этот был нежно-лиловый, глубокий и волнующий; цвет, какого не сыщешь у секторианских женщин вживую, а увидишь лишь на страницах однотипных изданий соответствующей направленности… Девушка совсем не походила на эти картинки: она стояла, словно живое воплощение спокойствия и невинности, но она смотрелась настолько чуждой на серых улицах этого серого города, что, казалось, она вот-вот растворится, обернувшись очередным глупым сновидением.

— Вижу… — Дэраэль судорожно вздохнул и шагнул вперёд. — Скорее, Касиад… скорее, идём со мной, быстрее же!

— Но… но зачем? — недоумевал тот, быстро ступая следом. Картес семенил следом, искалеченной рукой заталкивая газетный номер в потрёпанный карман пиджака.

— Очнись! Это она… девушка извне. Как она сюда ни попала бы, откуда ни пришла бы и с какой целью, это неважно… я уверен, она не отсюда… а найти ответы на все вопросы мы можем только у неё!

Фигурка вдруг нерешительно переступила с ноги на ногу — и быстрым шагом рванулась прочь, под тёмные перекрытия рыночных навесов, в самую глубину мрака и забвения.

— Постой! — выкинув вперёд руку, безрассудно выкрикнул Касиад. — Куда ты?..

Тень скользила, изгибаясь, будто ловкая танцовщица, тонула в массе серых юбок и черных потрепанных курток, стремилась куда-то туда — во мрак… Ее стоптанные башмаки, потерявшие первоначальный цвет из-за налипшей грязи, еле касались земли.

— Да куда же она бежит? — с трудом ловя распахнутым ртом острый ледяной воздух, сетовал Касиад. — Патруль… завтра Общие работы, повсюду толпы стражников!

Капюшон Дэраэля гулко хлопал на ветру. Взор его напряжённо отслеживал беспорядочные, запуганные движения девушки. Та перепрыгивала с одного неровно обтесанного камня мостовой на другой, и каждый шаг ее приближал их четверых к гибели.

С тех пор, как странный чужак был схвачен, а Дэраэль объявлен мёртвым, охрана в Секторе медленно и неприметно принялась набирать в числе. Быстро пронеслось время, и никто даже не заметил, как каждый шаг жителей и каждый их вздох попался под неусыпный контроль злого бдительного ока. Зато Дэраэль острым внимательным взором отслеживал любого, кто скрывался под личиной обычного секторианца.

Три товарища бежали по улице, и по обеим сторонам её изредка выглядывали хмурые, страшные физиономии, физиономии настороженные, физиономии пугающие. Дэраэль заметил шестерых соглядаев и восемь любопытных, обративших внимание на странный цвет кожи мчащейся прочь девушки.

— Стой! Подожди! — кричал Касиад, и Дэраэль почему-то не заставлял его заткнуться, хотя сам понимал, сколь глупо и безрассудно они трое ведут себя.

Улица кончилась тупиком — страшным и глухим. Девушка застыла перед неровным строем вонючих мусорных баков, точь-в-точь как её товарищ раньше, и волосы её, собранные в хвост, заметались по плечам, словно тонкий гибкий хлыст. Она быстро обернулась к ним, и смуглое лицо её отразило такой ужас, какого Дэраэль никогда прежде не видел ни у одной из своих многочисленных жертв. Девушка снова вскинула трясущийся белый кулачок к груди, правой рукой она зашарила по собственному боку хорошо знакомым жестом. Никого, кроме них, тут не было; окна не выходили на тупиковую часть проулка, и девушка, видимо, уже поняла, что ей не стоит ждать помощи. Касиад вдруг дёрнулся, как змея, и попытался выбраться у Дэраэля из-за плеча, но тот властно выбросил назад руку и шипящим голосом приказал:

— Стой где стоишь! Не приближайся к ней!

Его слова прозвучали вовремя: неуловимым движением девушка выхватила что-то из-под широких складок одежды, быстрая металлическая молния промчалась в воздухе и с лязгом замедлилась, обратившись в остро отточенный кинжал: тот упал, отражённый кинжалом Дэраэля. Глаза девушки были полны животного смятения. Она стояла, широко расставив ноги и чуть наклонившись вперёд, смуглая кожа её несколько побледнела, а губы быстро смыкались, размыкались, ловя холодный липкий воздух.

— Успокойся! — твёрдо сказал ей Дэраэль. — Мы не враги. Мы не собираемся причинять тебе вред!..

Голос его звучал мягко и убедительно. Касиад, тем не менее, с сомнением покачал головой и отвёл взгляд от напряжённой, словно у затаившегося дикого зверка, фигуры девушки.

— Не думаю, что это сработает, Дэраэль: она, кажется, даже не понимает нас.

Девушка изучала их настороженно блестящими глазами и молчала. Губы её уже не размыкались, они оставались плотно сжатыми и выглядели словно неровная тонкая полоска на смуглом лице. Она не опускала рук, но и не пыталась больше ничего найти под своим широким просторным плащом: очевидно, у неё не осталось оружия. Взгляд её словно примёрз к фигуре Дэраэля, которого она явно выделяла среди троих преследователей, признавая за лидера. Поэтому именно Дэраэль продолжил говорить с ней, словно убаюкивая её мягкими переливами голоса:

— Послушай, девушка, я не хочу причинять тебе боль. Я не хочу тебя обижать. Мы здесь — единственные, кто может тебе помочь, поэтому прими мою руку и иди с нами. Мы желаем всего лишь поговорить — ничего более.

Девушка резко мотнула головой, несколько длинных прядей выскользнули из-под стягивающей её голову повязки и прилипли к вспотевшей коже. Она продолжала молчать, обводя троих недоверчивым, пристальным звериным взглядом. Слабо прошуршали по неровным камням звуки шагов, и она дёрнулась, отодвигаясь к мусорным бакам. Тёмная тень Дэраэля неуклонно ползла к ней, а девушка равномерно пятилась, и глаза её становились всё больше и всё испуганней.

— Мы знаем, что ты не из Сектора, — сказал Дэраэль. Он не отводил от неё пристального гипнотизирующего взгляда, как будто она была мышкой, а он — готовящейся к атаке змеёй. — Таких, как ты, здесь не жалуют. Мы выручим, спасём тебя, но ты должна нам довериться.

Девушка посмотрела на него изучающе, склонив голову чуть набок. Из её полураскрытых губ вырвалось несколько певучих звуков, непонятных, непереводимых, слагающихся в глухое и призывное, будто у плачущего младенца: «Уа… ма…» Руки её по-прежнему были напряжённо сжаты в кулаки, но, тем не менее, она не сдвигалась с места. А Дэраэль спокойно и решительно приближался к ней, не прекращая ни на минуту своей речи, словно струившаяся в них мягкая сила была единственным гарантом относительного спокойствия девушки. Её острый взгляд сконцентрировался только на нём, на его лице и плавных движениях.

— У нас мало времени, — продолжал он, — я знаю, что ты не говоришь на нашем языке и вряд ли его понимаешь, но ты должна сообразить, что я предлагаю тебе свои помощь и спасение. Без нас ты ничего не весишь в этом мире и хорошо осознаёшь это сама. Если ты останешься тут, тебя непременно поймают. А если стражи схватят тебя, то бросят в подземелье, и назад ты никогда не вернёшься.

Девушка судорожно дёрнулась, как будто что-то осознав, и попятилась на несколько шагов, но тут же споткнулась — и мягко, гибко прогнулась назад. Глаза её закатились, трепещущие веки наползли друг на друга, и она, качнувшись из стороны в сторону, медленно начала падать. Картес, стоящий сзади с не опущенным ещё кулаком, словно символ возмездия, вовремя подхватил её, обвив руками поперёк талии с такой грубостью, словно он держал рулон жёсткой бумаги, и легко забросил себе на плечо. Девушка была худенькой и миниатюрной, однако она странно смотрелась в его руках, в руках невысокого, замученного бедностью мальчика со впалыми щеками и хилой воробьиной грудью.

Дэраэль настороженно обернулся. Гулкий звук подкрадывающихся шагов пробирался к нему в уши.

— Скорее! — прошептал он сдавленным голосом и, ухватив ничего не понимающего Касиада за рукав, потянул за собой.

Картес, сверкнув хитрой усмешкой, кинулся в тупик, его руки быстро мелькнули в воздухе, ударяя по твёрдым кирпичам, и вот перед ними предстала невысокая, вся объятая тьмой арка. Дэраэль втолкнул внутрь Касиада, забрался сам и быстро ударил по ничем не примечательному круглому камню, выступавшему из стены со внутренней стороны. Негромкий шелест, постепенное угасание серого света — и они в темноте. В безопасности.

Рядом послышался взволнованный шёпот Касиада:

— Как только вы это провернули?

— Преступники, — коротко сообщил Дэраэль, — знают каждый уголок в городе, если они хотят жить. Честно говоря, нам ещё повезло: если бы она кинулась в соседний проулок, нас точно заметили бы и поймали. Но сейчас нам ничего не угрожает: этот ход выведет нас на южные свалки, там мы сумеем замаскировать её под проститутку и провести к тебе домой.

— Ко мне?! — ужаснулся Касиад.

— Почему бы и нет? — голос Дэраэля звучал чрезвычайно холодно. — Держать её у меня слишком опасно; за мной следят намного пристальнее. Она останется у тебя, и это решено. Ты сможешь хотя бы обучить её простейшим фразам, чтобы мы могли общаться… чёрт, я просто не понимаю, как можно было послать за Стену человека, не владеющего секторианским! Сдаётся мне, что и её напарник нашего языка не понимал… — покачав головой, Дэраэль пару раз чиркнул чем-то в темноте, и они трое, озарённые неярким светом вспыхнувшей тонкой лучинки, побрели вниз по гладким, скользким ступеням потайного хода. — Это попросту неблагоразумно…

— Возможно, — негромко сказал Касиад, — у них, за Стеной, и не сохранилось никаких сведений о нашем языке. А раз это так, обучение не должно оказаться трудным: вряд ли тамошний правитель отправил бы в экспедицию людей без хорошей памяти и способностей. Я надеюсь, что смогу с ней поладить… — он с сожалением взглянул на светлую макушку девушки, ярко светящуюся на тёмном фоне рубахи Картеса, и пробормотал вполголоса: — Если она не сбежит, конечно.

— Не сбежит, — сухо бросил Дэраэль, плавно перебравшийся во главу процессии, — на всякий случай мы можем связать её и заткнуть ей кляпом рот, чтобы не орала. Иначе она нас наверняка выдаст. Для начала нужно убедить её, что всё это совершается ради её блага и что мы ей совсем не враги.

Касиад сделал насмешливое лицо.

— Да, если делать всё так, как ты предлагаешь, нескоро она в это поверит!..

— А если миндальничать с ней и строить из себя благовоспитанных, то она убежит, попадётся кому-нибудь, выдаст себя и нас, и нам с вами голов не сносить, — отмахнулся Дэраэль, — я не намерен так рисковать. У нас впервые появился шанс исчезнуть отсюда, начать жизнь заново, как ты говорил, Касиад… я не знаю, что ждёт меня за Стеной, но постоянно бегать от врагов и дрожать за свою шкуру мне надоело. Поэтому я всеми силами постараюсь вырваться, ради этого я не постесняюсь обидеть какую-то девчонку, — он быстро поглядел на оглушённую чужачку, — тем более что нас с нею пока ничего не связывает.

Отвернувшись, Касиад предпочитал молчать. Так — в гулкой сырой тишине тайного хода — они и отмеряли шаги, откладывали расстояние, что отделяло их от помоек и от нового открытого участка пути. Он часто замечал, что бессознательно путается взором в длинных светлых волосах девушки, напоминавших золотые нити, только плотные, блестящие. Таких волос он ещё не видел ни у одной секторианской женщины. Кожа чужачки тоже выглядела необычно: этот смуглый оттенок напоминал кору старинных деревьев, что теперь все были вырублены и сохранились лишь как иллюстрации в наиболее древних свитках; казалось, что она пропитана солнечным светом и странным, непонятным запахом воли. Касиад шёл, не в силах оторваться от открывшегося ему зрелища, а Дэраэль, хоть и замечал это, хранил самоуглублённое молчание и не сбивался со своего чеканного, уверенного шага.

— Я видела их! Клянусь! — взвыла Майту, обрушиваясь на колени перед укутанным таинственной полутьмой креслом. — Пожалуйста… пожалуйста, господин, не надо меня наказывать! Там действительно была девушка с золотыми волосами… и со странной тёмной кожей; я сразу поняла, что это чужачка! Мы загнали её в тупик… а она исчезла, и эта троица пропала с нею вместе! — Майту не могла отвести испуганного взгляда от своих покрасневших ладоней, что бессильно упирались в жёсткий пол, и надрывно, глупо плакала от ужаса. — Пожалуйста… дайте мне ещё один шанс, не надо… не надо снова причинять мне эту боль, я и правда стараюсь ради вас, ради всего Сектора, как умею!

— Как же ты любишь оправдываться, Майту, — со смешком в холодном голосе произнёс человек в кресле, и жёсткий, крепкий набалдашник трости с оскаленной лисьей мордой упёрся ей в лоб, насильно поднимая голову. — Как же ты любишь прикрывать свою бесполезность никчёмными фразами!.. Что ж, раз действовать самостоятельно ты не умеешь, придётся определить тебя к Хранителям…

Она боялась протестовать. Остановившимся взглядом упираясь во мглу, окружавшую кресло, она тряслась и беззвучно открывала рот, а с её явно выступивших под кожей скул срывались полупрозрачные капельки слёз.

— Да… да… — шептала она, хотя сердце и разум её вопили совсем иное, — я постараюсь… я буду делать всё, чтобы вы меня простили! Я… я не подведу вас… больше…

— Конечно же, не подведёшь, — с весёлой и жестокой насмешкой отозвался голос, а тень в кресле заклубилась, словно тот, кто прятался под её защитой, сейчас поменял позу, — ведь в этом случае ты умрёшь.

Майту сжалась в комок, не переставая кивать и твердить какую-то нелепицу, пока не явились двое мужчин в масках, не подняли её и не увели прочь. Майту практически висела у них на руках, всхлипывая от страха и облегчения, и мысли её безнадёжно спутались друг с другом.

Майту села на лежанке, протирая глаза. Грубая ночная рубаха была насквозь пропитана холодным ночным потом и противно липла к её запавшей груди, к отчётливо выступающему под тонкой кожей позвоночнику, обвивала её тело, словно гигантская змея. Майту до сих пор не могла отдышаться. Она совсем не чувствовала себя отдохнувшей; напротив, у неё сохранялось такое неприятное ощущение, словно она всю ночь напролёт ожесточённо дралась с кем-то за собственную жизнь. Все её мускулы как будто отходили от скрутившей их жестокой судороги, она с трудом могла сидеть прямо и даже не помышляла о том, чтобы встать.

Общие Работы Майту решила пропустить: теперь, как прикомандированной к Хранителям, ей многое позволялось, и она впервые использовала своё служебное положение, чтобы отвертеться от обязательных занятий. Общие Работы… они всегда вселяли в неё странный, почти детский, трепет, хотя ничего страшного на них не происходило: всего лишь секторианские жители, наряженные в мешковатые костюмы парой тонов светлее их обычных хламид, выстраивались перед зданием правительства и усердно расчищали его территорию. Кругом них стояли хмурые охранники и следили за каждым шагом секторианцев, а оцепившая крыльцо бригада музыкантов усердно исполняла гимн Города. Все они работали, не разгибая спины, и нестройно, нескладно подпевали, чтобы не расстроить правительство своими кислыми лицами и голосами. Молчать на Общих Работах запрещалось, не убираться — тоже. Всякого, кто отлынивал, охранники вытягивали кнутом или били по спине дубинкой, несильно, для острастки, а музыканты выстукивали грозную, величественную дробь по барабанам, хрипло дули в огромные трубы. Пять-шесть часов продолжалось это, а затем, когда туман на улицах становился гуще и вдоль улиц зажигались фонари, на крыльцо торжественно выносили огромный паланкин. Внутри находился Величайший из Великих, правитель Города, избиравшийся в последний раз сорок лет назад, когда предыдущий правитель скончался прямо во время произнесения традиционной благодарственной речи в честь Общих Работ. Как выглядит Величайший, никто не знал: он никогда не выходил из паланкина, а во время выборов, которых Майту не видела, так как тогда ещё не родилась, он, как и все члены Правительства, находился за непроницаемой ширмой.

Город был опутан тайнами, Майту иногда подумывала, что само Правительство не имеет представления, кто такие его члены. Однако Величайший знал всё. Он ведал всем. Он один воплощал в себе несокрушимость и уверенность этого мира, бесстрашно бросающего вызов враждебной реальности за пределами Стены, он поддерживал Стену нерушимой, а их спокойствие — неуязвимым, он был карающим мечом этого мира и одновременно с этим — его ласкающей рукой. Майту родилась в день Общих Работ, прямо на площади, напротив его паланкина, и вся её жизнь проходила под переливы его металлического голоса, изменённого на бесчувственный, роботоподобный. Она никогда не думала, что ей доведётся говорить с Величайшим, что он будет касаться её набалдашником своей трости и требовать выполнить своё задание…

«Мама была бы довольна, что на меня обратил внимание Сам… — подумала Майту с горькой тоской по мёртвой и предприняла неуверенную попытку встать. — Она не прислушалась бы к моим жалобам, если бы я стала кричать, что мне плохо, больно, страшно. Она сказала бы, что главное — это извлечь выгоды из своего положения, заработать денег. Она потому и устроила меня в Отдел писцов, потому что надеялась на меня. Но я, как и всегда, не оправдала чужих ожиданий».

Майту попала в Отдел случайно, причём этот случай она сама не считала счастливым. Мать, измученная постоянной нехваткой денег, подрабатывала проституткой и непозволительно часто беременела. Кроме Майту, у неё было ещё шестеро детей, и она не знала даже имён их отцов. Дети были сопливыми, крикливыми, болезненными, худыми и неразвитыми, они рождались каждый год и в безумных количествах: двойнями, тройнями, иногда даже по четыре человека за один раз — и к концу года примерно половина из них умирала. Майту не была особенно привязана к этим детям, она даже не знала толком их имена, поскольку с двенадцати лет предпочитала жить не у матери, а у её склочной и прижимистой старшей сестры, которая, хоть и рядила Майту в обноски и заставляла руками драить общественные туалеты (Амикото была владелицей сети этих туалетов), всё-таки не рожала детей, предпочитая им накопление денег. Когда Майту, убирая клозет, случайно запнулась о ведро с водой, полетела со ступеней и сломала ногу, Амикото заявила, что не станет содержать больную, и отправила ту к матери. Мать же в то время купалась в неожиданной удаче: она чем-то понравилась довольно влиятельному, хоть и глупому, писцу, и тот предложил своей пассии избавиться от старшей дочери, пристроив её в отдел. На Майту возложили огромные надежды: теперь она должна была кормить всё увеличивающуюся в размерах семью, и никого не интересовала её судьба, её жизнь — всего этого у неё теперь не было.

Майту влачила на себе взрослые обязанности ровно три года, а затем мать и восьмеро маленьких братиков и сестрёнок умерли, подхватив чуму, свирепствовавшую тогда в Секторе. Майту осталась одна. Она недолго горевала: её привязанность к семье была практически нулевой, она видела в детях и вечно чумазой, полупьяной родительнице очередную обузу, камень на шее, тянущий её вниз. Тогда, оказавшись свободна и относительно счастлива, Майту поклялась себе, что больше ни перед кем не упадёт на колени и не станет подчиняться чужому человеку, не станет поддаваться, если её опять попробуют сделать своей марионеткой, ничтожной куклой. Майту совершенно искренне верила в это…

«Ну, а теперь-то что? Куда податься?» — она потерянно смотрела в затуманенное, как всегда, окно и сжимала вялые кулаки, пытаясь вселить в них хоть немного силы.

Сегодня должен был прийти Тесоро. Всякий раз он, являясь с заданием, начинал в шутку домогаться её. И хотя она знала, что Тесоро не всерьёз трогает её в неприличных местах, прижимает к стене и заводит беседы на опасные темы, её сердце тревожно вздрагивало: она знала, что он вполне способен, заигравшись, позабыть о шутке и начать действовать со всей своей силой и неумолимой грубостью. Майту давно знала все степени падения, но на эту ступень, самую низкую, становиться не хотела. В её памяти все ещё свеж был образ затасканной, страшной матери, похожей на животное; эти картины не вызывали ничего, кроме отвращения. Майту уяснила себе: Тесоро присылают только тогда, когда она проваливает задание. Поэтому целью для неё стало выполнить возложенную на неё миссию, выполнить любой ценой.

Кряхтя от боли в измученном теле, Майту встала и проковыляла к окну. Снова серые улицы, серые люди, серая беспросветность, тоска и страх перед чем-то непонятным, но бдительным, уверенно следящим из скученности и неразберихи. Майту чувствовала, как неровно, пропуская удары, бьётся её сердце: она знала, что Хранители и за нею следят, не выпуская её, подозрительную и бесполезную, из виду.

Она не хотела преследовать этих троих, не хотела причинять им боль. Она сочувствовала им, ведь сама не понаслышке знала, каково быть гонимой, никому не нужной, каково быть бесправной жертвой; а она осознавала, что эти трое — вовсе не полноправные члены общества, не такие, как она. Майту боялась обижать других; она никогда не проливала кровь, ограничиваясь злобными ругательствами и кулачными поединками; в её существе поднималась волна ужаса, когда её настигало предчувствие, твердившее: в этот раз её заставят совершить над другими живыми существами насилие, и она никуда не сумеет убежать, спрятаться, потому что Величайший — сердце Сектора, мозг Сектора, его душа, если только у этого отвратительного места душа может иметься. Она дрожала с головы до ног. Одновременно с этим она испытывала и какую-то пустую тоску. Столько времени она потратила даром, пытаясь вырваться! Кайла множество раз твердила, что от судьбы не спрятаться — и вот, Кайла мертва. Она же, верившая в лучшее, тоже оказалась загнанной в угол: ведь одной глупой девчонке ни за что не совладать с мощью Повелителя Сектора и всех тех, кто стоит у него в услужении…

Майту приходилось слышать рассказы о героях, жертвовавших своими жизнями, чтобы принести свет и справедливость в застоявшийся мрак общественной жизни. Этих героев называли по-разному: кто-то нейтрально плевал: «революционеры», — другие, выпячивая подбородки, кричали: «молодцы!» — и попадали в тюрьмы; Майту же чуть слышно говорила: «идиоты»… Не имело смысла спасать тех, кто потом забывал своих спасителей. Тётка наверняка согласилась бы со столь мудрым утверждением, а Майту, хоть тётушку и не очень любила, всё-таки уважала её основанное на житейском опыте мнение.

Майту не желала становиться мучительницей и убийцей, как Тесоро, но куда сильнее в ней была жажда жизни. Вот почему она снова, склонив голову, прошептала про себя:

«Я всё сделаю. Мне придётся. Придётся, потому что я боюсь умереть».

Темнота кружилась над нею, обволакивала её, тянула, звала за собой. Она не знала, куда ей идти, как вообще ориентироваться в этом зыбком, странном мире, лишённом каких бы то ни было отличительных черт. Ей было страшно. Она не видела дальше собственной руки… и что хуже того, намного хуже, она не слышала ни единого звука, кроме своего же непозволительно громкого рваного дыхания. Она замерла. Мир продолжал плавать кругом неё, а тишина, давящая на неё, словно приобретала скульптурные формы, ясно различимые посреди мрака, и вколачивала куда-то в неизвестные глубины непонятного тёмного пространства. Она тянула вверх руку, пыталась позвать на помощь — но её губы были немыми, никто не показывался рядом. Ужас нарастал внутри неё, наполнял её всю, каждую клеточку её испуганно дрожащего бессильного тела; казалось, что вот-вот он разорвёт её пополам, растерзает, как хищный зверь, и от неё ничего не останется.

Вздох… два… три… а следом за ними — дробное, спутанное, неровное биение сердца. Биение, похожее на стук деревянного молотка судьи о подставку. Только эти звуки наполняли тишину — нет, они сливались с ней, делая одиночество девушки ещё более страшным, ещё более отвратительным. Она всё тянула и тянула руку, а мрак засасывал её — неотвратимо, медленно, безжалостно.

«Почему ты не приходишь ко мне, Миморо? Почему ты не спасёшь меня?!»

Вздох, один, другой… сердце пропускает удары и, пропустив их, начинает бешено колотиться, словно навёрстывая. Виски её вспотели, и прилипшие к ним пряди волос больно укололи влажную кожу. Она билась, будто в невидимых силках, а мрак всё сгущался и сгущался — хотя, казалось, глубже этой черноты ничего не могло быть.

«Миморо… где ты?!»

По-прежнему ни слова… немота, беспомощность, боль в стеснённой груди, где так и трепетало, словно охваченное пожаром, беспокойное сердце…

«МИМОРО!»

Мрак поглотил её. Она ощутила это, когда мягкие, будто бархат, ласковые волны накатили на неё, смыкаясь над головой, и она прекратила улавливать свои дыхание и сердцебиение. Только рука, как она могла чувствовать, ещё некоторое время беспомощно перебирала пальцами над границей мрака — но затем противно мягкие волны укрыли и её — и она стала единым целым с этим первозданным хаосом, с этим первозданным порядком.

Шлёп… шлёп…

Боль.

Боль нагрянула неожиданно. Она жалящей молнией выстрелила откуда-то из неведомых далей и обожгла ей щёку. Девушка вздрогнула, всё её тело инстинктивно выгнулось, и она скорее подпрыгнула, чем села, с радостью ощущая себя сидящей, с радостью понимая, что она может видеть, может слышать, может осознавать прикосновения и запахи. Но эта комната не была ей знакома.

Она находилась на набитой соломой подстилке в обшарпанном углу какой-то полутёмной узкой комнатушки, похожей на гроб. Таких в Городе Солнца не бывало; девушка знала об этом, потому что по долгу службы часто проверяла благосостояние граждан. В этой каморке не было никаких удобств, только две грязные, потасканного вида подушки и стул. Подушки лежали у неё под головой, а на стуле, прямо напротив неё, сидел угрюмого вида молодой человек с синими кругами под запавшими, мрачными, звериными глазами. Проводя тонкой ладонью по встрёпанным волосам, человек молчал. Девушка молчала тоже: она пыталась собраться, вспомнить, как тут оказалась. В её памяти постепенно оживали, словно выпутываясь из какой-то тяжёлой пелены, шествие в странном чужом городе, преследование… непонятный молодой человек, у которого был такой уверенный, мягкий голос, и его глаза, неотрывно наблюдающие за ней. Глубокие, тёмные, загадочные глаза, выражение которых словно было скрыто за какой-то непроницаемой ширмой.

Всё! Всё сошлось! Этого молодого человека, что сейчас сидел напротив неё, она тоже видела — тогда, на шествии… он со своими товарищами похитил её…

Девушка тут же вскочила, рука её скользнула к поясу — но ничего там не нащупала. Конечно, стоило бы предположить, что эти преступники отнимут у неё всё оружие. Оценивающим взглядом она обмерила своего предполагаемого соперника. На первый взгляд он казался хрупким, хлипким, словно бы выросшим безо всяких серьёзных физических нагрузок. Даже лишённая оружия, она была намного сильнее него.

Реакция похитителя немало озадачила её. Он не только словно не обратил внимания на её движение, он вообще как будто и не интересовался ею. Он с серьёзным видом изучал жёлтый от старости хрупкий свиток, лежащий у него на коленях, лишь изредка поглядывая на неё, но явно не из интереса, а словно бы сравнивая результат своих наблюдений за нею с некой информацией, содержащейся в свитке. Озадаченно хмыкнув, она склонила набок голову. Молодой человек медленно поднял на неё безучастный взгляд и, с наслаждением расправляя плечи, свернул свиток. Затем он раскрыл рот и негромко что-то у неё спросил.

— П… простите? — совершенно смешавшись, пробормотала она в ответ.

Человек спокойно повторил слово. Оно звучало дико: с примесью шипящих, цедящих звуков, словно бы говорящий плевался змеиным ядом, — и тем не менее в нём не было никакой угрозы. Он, скорее, о чём-то её спрашивал. Но о чём именно, она не знала. Не зная, она не могла и ответить.

Молодой человек, очевидно, понял её затруднение. Медленным, плавным жестом он поднял руку, выставил указательный палец и, дотронувшись до своей груди, произнёс короткое слово.

Девушка слегка подалась вперёд. Она по-прежнему косилась на него с подозрением, но теперь к подозрительности примешивалось ещё и любопытство. Она не могла проигнорировать возможность научиться чужому языку и исполнить свою миссию; к тому же, она понимала, что этот парень не оставит ей выбора: если она откажется с ним заниматься, он принудит её к этому. Хотя она не сомневалась, что в бою один на один у него нет против неё шансов, она чувствовала: парень осознает это и сам и потому наверняка принял меры предосторожности. К тому же, она всегда была склонна к изучению иностранных языков. Их было не так уж много в Великом Городе Солнца: всего лишь три, что принадлежали разным областям, довольно отдалённым и старым, вошедшим в состав Города в незапамятные времена, — и она владела всеми в совершенстве. Однако этот язык ничуть не походил на те, какие она изучала.

Девушка медленно указала на себя и постаралась воспроизвести выговор молодого человека как можно точнее.

— Я? — спросила она на его языке.

Он чуть покачал головой, и его губы тронула лёгкая улыбка. Указательный палец протянулся к ней, не касаясь, однако, её руки, и юноша сказал уже другое слово, о значении которого она тут же догадалась.

— Ты? — поинтересовалась она, показывая на него.

— Я, — подтвердил он, утвердительно качнув головой. Показывая ей пустые руки, он придал своему лицу как можно более дружелюбное выражение, отчего синие круги под его глазами почему-то проступили на бледной коже ещё явственнее, подался к ней и медленно, отчётливо произнося каждый слог, что-то произнёс.

— Я не понимаю, — расстроенно прошептала девушка.

Его бровь вопросительно изогнулась.

— Не понимаю! — громче повторила она, хотя и понимала, что парень не поймёт её, даже если она прокричит эти слова ему в ухо. Мотая головой и разводя руками, она несколько раз произнесла: — Не понимаю, не понимаю я тебя!

Огорчённо вздохнув, он опустился на стул и снова погрузился в глубокую задумчивость. Она могла предположить, что мысли их заняты одним и тем же: размышлениями о том, как им понять друг друга. Стена позади неё была холодна, словно дверь склепа, но девушка не могла найти в себе сил, чтобы отойти и, таким образом, сократить расстояние между собой и молодым человеком. Расстояние это, к слову, и так было мало до неприличия. Если бы её родители увидели, в какой обстановке она сейчас находится, они точно получили бы инфаркт. Это был единственный раз, когда она порадовалась тому, что разлучена со своей семьёй по собственной же воле — ведь никто не заставлял её уходить из Города следом за Миморо.

Стук!..

Этот звук вернул её к реальности. Чужак благополучно выбрался из состояния задумчивости и, окинув её радостно светящимся взглядом, сложил ладони, затем наклонил к груди голову, будто бы воздавая ей почести как феодалу, улыбнулся и повторил те два слова, что она не поняла.

— Ты друг, — сказала она на своём языке и тоже ему улыбнулась (принуждённо, поскольку она его словам совсем не верила. — Я поняла. Друг. Ты друг.

Молодой человек одобрительно закивал, и, сопровождая следующее чужое слово кивком, утвердительно произнёс:

— Да. Да.

«Что ж, видимо, вскоре я смогу научиться с ним общаться, — подумала она, облегчённо улыбнувшись, — ему что-то от меня нужно, и это значит, что пока он меня не тронет. А он, в свою очередь, нужен мне. Мне требуется проводник в этом мире, и я должна узнать о судьбе Миморо. Вдруг этот человек что-то слышал о моём…»

«А она не дура, — с отзвуком уважения подумал Касиад, — нам повезло, что мы набрели именно на неё. Ну что ж, думаю, где-то за месяц она научится изъясняться простейшими фразами; большего нам и не потребуется, чтобы узнать хотя бы в общих чертах, что происходит за Стеной и почему её прислали к нам… Эх, хотелось бы научить её нашему языку побыстрее… наверняка Правительство уже всё выяснило, у них изначально была огромная фора во времени, да и они наверняка информированы куда лучше нас…»

Постаравшись сохранить на лице улыбку, он сконцентрировал взгляд на девушке: та по-прежнему стояла вплотную к стене, и её блестящие золотистые локоны ниспадали ей на грудь. Ещё совсем недавно она лежала тут в тряпках очевидной проститутки; Касиад переодел её в прежнюю одежду сам, поскольку смотреть на тот ужас, что притащил Дэраэль, у него не хватало сил. Теперь он был уверен в своей холодности; в том, что он не поддастся на женские чары и не наделает ошибок. Он уже видел всё, что она могла бы ему предложить…

«Да, однозначно, стоит радоваться уже тому, что мы имеем», — подумал он и, шире улыбнувшись девушке, повторил чётко и решительно:

— Друг. Я — твой друг.

Она рассматривала свитки, притащенные Касиадом, вот уже полтора часа. Сосредоточенно проводя пальцем по строчкам, она медленно кивала, пожевывала губу и периодически делала какие-то пометки в своём свитке. Пальцы её были перепачканы чернилами.

— Надолго это? — сумрачно спросил Дэраэль, коротко и брезгливо кивнув в сторону девушки. Та не обращала на него никакого внимания, хотя знала, что он здесь, и умела здороваться на секторианском.

Касиад с философским видом пожал плечами и спокойно, даже чересчур спокойно, пояснил:

— Она лучше справляется с письменной речью, произношение у неё… отвратительное. Я никак не могу вдолбить ей в голову, что свистящие звуки произносятся безо всякого причмокивания, как на ее родине.

— Может, — предположил Дэраэль, — она просто глупа?

Это предположение вызвало в Касиаде всплеск негодования, словно в глупости был обвинен он сам, а не его подопечная. Метнувшись к спокойно сидящей за свитком девушке, он схватил ту за плечи (девушка попробовала вырваться, но Касиад, развернув её, сам отнял руки), несильно встряхнул и скомандовал на секторианском:

— Астаэль, пиши всё то же, что и вчера!..

— Астаэль? — чуть нахмурившись, переспросил Дэраэль.

Касиад повел плечами со все еще раздраженным видом и хмуро пояснил:

— Да, она так себя называет. Думаю, что повторяю за ней правильно, потому что она на это имя откликается, Дэраэль. И она вовсе не дура, к твоему сведению.

Девушка посмотрела на них слегка презрительно; вьющийся золотистый локон упал ей точно посередине лба, чудесно перекликаясь своим необыкновенным цветом со столь же редким цветом кожи чужестранки.

— Я — не глупая, — размеренно сказала она, с холодным достоинством глядя на Дэраэля.

Он тяжело обрушился на колени рядом, лицо его было искажено нескрываемым презрением. Выглядел он довольно усталым: впалые щеки покрывала неряшливая щетина, под красными глазами пролегли глубокие темные тени, уголки рта опущены, а на лбу собрались морщины.

— Раз ты так хочешь слыть умной, — недружелюбно сказал он, — докажи, что я ошибаюсь.

Девушка спокойно пожала плечами и, взяв в руку перо, стала быстро писать на секторианском, загораживаясь свободной ладонью от Дэраэля, словно школьница. Дэраэль же на нее и не думал смотреть: откинувшись назад, он уперся спиной в холодную стену и теперь медленно массировал виски. Касиад обеспокоенно склонился к нему.

— Что произошло? Ты выглядишь неважно.

— Целый день кто-то сидел у меня на хвосте, — глухо проворчал Дэраэль, не открывая глаз, — и хуже всего, что я не смог понять, кто именно это был. Вдобавок, нашу каморку постоянно осаждают соглядатаи… Жить так дальше попросту невозможно: если я задержусь тут, меня запросто раскроют. Я велел Картесу собрать всё необходимое и потихоньку переправить сюда.

— Что?! — Касиад непонимающе распахнул глаза. — Чего ты этим добиваешься: хочешь всех нас подставить под удар? Дэраэль, я считал тебя умнее.

— Я тоже думаю, что ты поумнее Асиэли, — проворчал Дэраэль, — тут никто искать не станет. Мне хочется болтаться в петле не больше, чем тебе. Так что успокойся.

Глубоко вздохнув, Касиад, очевидно, счел, что спорить не имеет смысла, и тихо опустился на скрипучий пол подле Дэраэля. Девушка уже закончила писать; отложив измазанное чернилами перо, она с сосредоточенным видом оглядела свой свиток, затем посыпала его песком, подула на него и, выждав несколько мгновений, передала свой труд в руки Касиаду. Касиад принял свиток, немного наклонившись вперёд; куда легче было бы отдать свиток Дэраэлю, который сидел к девушке ближе, но она словно и на заметила его присутствия. Когда ее письменная исповедь благополучно перешла из рук в руки, Астаэль села на прежнее место, скрестив ноги, и с задумчиво-отстранённым выражением лица стала при помощи собственных пальцев расчесывать свои густые спутанные волосы. Казалось, что ей совершенно наплевать на реакцию мужчин.

— На, — Касиад торжественно вручил Дэраэлю свиток, — я эту историю уже знаю.

Дэраэль ловко развернул пергаментную трубочку. Почерк у Астаэль был ровным, чётким, практически каллиграфическим. Пока он читал, ему казалось, что он слышит её мелодичный голос у себя в ушах.

Гордо и неприступно перекрестив руки, Астаэль в молчании сидела, отвернувшись, и её дивные золотистые волосы ниспадали ей на грудь, красиво очерчивая мягкие контуры длинной шеи.

Майту, дрожа, сидела на корточках подле кресла Тесоро и про себя молила, чтобы он не зашел дальше, чем вчера. У нее до сих пор болели бока, отмеченные синяками от его прикосновений. Он требовал подчиниться ему, отдаться ему, а Майту, всхлипывая, противилась и пыталась вырваться. Он не зашёл далеко, но и эта степень близости была ей неприятна.

Особенно сейчас, когда она сравнивала страшного, грозного Тесоро с тем обаятельным молодым преступником, которого ей надлежало выследить — и уничтожить. В свете новых обстоятельств она никак не могла примириться с тем, что Тесоро обладает такой страшной, всеобъемлющей властью над нею.

Её подбородок грубо приподняли вверх, черные зрачки Тесоро расширились, и она невольно дрогнула, отстраняясь, Ей казалось, что полный ярости зверь сейчас смотрит на неё, готовясь растерзать.

— Майту… что же ты так дрожишь?

— Я не дрожу, господин Тесоро, — прошептала она лживым голосом.

— Ты не умеешь врать, Майту, — голос сделался жёстче, — ты меня боишься? Я так неприятен тебе, Майту?..

— Я просто не могу… не могу…

Рука резко оттолкнула ее, и она, всхлипнув, отлетела назад, отчаянно цепляясь за холодные и скользкие плиты пола.

— Вранье, — отчеканил Тесоро, — я хорошо умею его распознавать. Можешь не трудиться, мне ясно, что тебе неприятна моя привязанность, а между тем ты, будь ты умнее, смогла бы кое-что получить взамен…

«Я могу сохранить ему жизнь», — прочла она в его спокойных глазах, и ей стало очевидно, что от такого предложения она не сможет отказаться.

Не сможет, даже если это будет стоить ей жизни. Никогда прежде Майту не подумала бы, что мимолётная привязанность сумеет так подчинить ее себе, заставив позабыть даже о самом главном — об инстинкте самосохранения.

Вот теперь этот торжественный и пугающий миг настал. Она жила уже не для себя — а для того преступника, и ее совершенно не волновало, что об её отважном самопожертвовании он вряд ли когда-либо узнает. Все это уже не имело значения — никакого.

Дэраэль привык к обществу чужачки.

Он привязывался к ней постепенно, но верно: никогда он не думал, что будет испытывать такие странные и двойственные чувства, как затаённая настороженность и просыпающееся любопытство, к этой девушке. Вначале она его раздражала, затем он потерял к ней интерес, а потом и вовсе неожиданно осознал, что привык к её тихому присутствию в берлоге Касиада, как к чему-то само собой разумеющемуся и милому. Она приводила комнатку в порядок: за две недели, проведённых ею здесь, стены украсились жёлтыми коврами, полы избавились от грязи. Никто из них не знал, как она умудряется из засохших горбушек хлеба, сыра и заплесневелых овощей соорудить вкусную похлёбку, но ели все, и с одинаковым аппетитом. При этом девушка общалась только с Касиадом, Дэраэль её, очевидно, ни в коей мере не интересовал. А вот он обратил на чужачку внимание только после того, как та продемонстрировала свои кулинарные таланты. Именно хозяйственность привлекала его в девушках, и однажды он жестоко ошибся, выбирая по этому принципу — когда взгляд его пал на чудесно готовившую Асиэль, а та, едва ее пригрели под своим крылом, стала строить глазки стражникам и властно покрикивать. Впрочем, у Асиэли была весьма странная философия: она была убеждена, что окружающие мужчины уже ей чем-то обязаны только из-за её пола.

Чужачка тоже держалась высокомерно, но ее высокомерие было иным. Астаэль относилась к Дэраэлю неприязненно потому, что он был преступником: похищение, спасшее ей жизнь, она не ставила ни ему, ни его друзьям в вину. За прошедшее время она освоила достаточно новых секторианских слов и теперь кое-как, с ужасным акцентом, могла выражать свои мысли, а не одни лишь примитивные желания. Правда, по большей части она предпочитала молча сидеть над свитками, что ей приносил из Отдела Касиад и, хмурясь, что-то сосредоточенно записывать. Дэраэлю редко удавалось её разговорить, и он старался не слишком явно обнаруживать своё желание сделать это, чтобы Астаэль не зазналась.

Сейчас они были в комнате вдвоем. Касиад ушёл в Отдел: притворяться покорным и тупым писцом, не знающим правды о собственном государстве, Картес увязывал немногочисленные пожитки Дэраэля в их новой обшарпанной квартирке, которую они выпросили в обмен на старую у знакомых преступников. Дэраэлю все-таки казалось, что за ним по пятам неотступно следуют, что у него с хвоста не слезают, несмотря на все его меры предосторожности. Враг знал Сектор так же хорошо, как и он сам, а быть может, даже и лучше него. У Дэраэля возникало такое ощущение, словно он играл в шахматы вслепую. Тревога и бессонница стали его постоянными спутниками. Он понимал, что ослабил бдительность и наверняка допустил немало промахов, а его враг этим воспользовался… Конечно, ведь он-то спокойно спал по ночам, как это делает всякий охотник, уже расставивший силки для бестолковой жертвы…

Дэраэль взволнованно прикусил губу, и чужачка чуть повернула к нему лицо. Её брови изогнулись вопросительной дугой.

— Что с тобой? — с грубым акцентом спросила она. — Ты выглядишь уставшим.

— Есть от чего устать, — невесело сказал Дэраэль, проведя ладонью по волосам, — ведь это из-за тебя, Астаэль, мы оказались втянуты в такие ужасные неприятности. Ты неглупая женщина и должна понять, что за твою голову наше правительство готово передраться. Я не знаю, почему, но мы не должны знать о вашем городе.

Астаэль задержала на нём свой пристальный, холодный и расчётливый взгляд, а затем медленно кивнула.

— Я понимаю, — степенно сказала она, и ее лицо приняло важный вид, — что, вероятно, сам факт нашего прибытия послужил сигналом к убийству моего спутника. Твой товарищ говорил мне о том, что сталось с Миморо. Он говорил, — девушка коротко вдохнула и, облизнув губы, промолвила: — Он сказал, что ты был свидетелем.

— Да, — подтвердил Дэраэль, — и именно поэтому меня теперь так стремятся прикончить, что мне совсем не по нраву.

— Мне тоже не по нраву, что я не могу исполнить приказание правительницы, — живо сказала Астаэль. — Если я покажусь ей на глаза без Миморо и скажу, что провалила миссию, она покарает меня… жестоко, — в спокойном лице девушки впервые что-то дрогнуло, точно ее объял настоящий ужас. — Хотя Миморо и был мужчиной, в глазах нашей Матери любой человек ценен, особенно такой же талантливый.

— Ты считаешь, что женщины ценнее мужчин? — резко спросил Дэраэль и подался ближе.

Она пожала плечами.

— Разве это не очевидно? Женщине известна самая главная тайна: тайна зарождения новой жизни. Женщина куда проницательнее мужчины, она умеет не только разрушать, но и созидать, сохранять устоявшийся порядок даже сейчас, в своей новой роли, когда на её плечах лежит такая большая ответственность. Женщина более мягка и безрассудна, конечно, но эти минусы лишь оживляют её портрет. В конце концов, наша Мать — женщина! И перед таким человеком, как она, я могу лишь преклоняться.

Дэраэль одарил её колючим ледяным взглядом, ему показалось, что в глубине его существа отчётливо зашевелилось искреннее презрение.

— Лучше думай о том, как выпутаться из этой ситуации невредимой, — сухо напутствовал он девушку и поднялся.

Её лицо утеряло свое безумно-вдохновённое выражение, и глаза потускнели, опять наполняясь непроницаемым туманом.

— Это было бы и тебе полезно, — отстранённо сказала она и опять опустила взгляд на свой свиток.

Дэраэль резко поднялся. У него ещё оставались кое-какие неулаженные дела на старой квартире, и он счёл вполне возможным оставить Астаэль одну, благо, что об этом убежище явно никто ещё не проведал и наблюдения не установил. А ему стало резко неприятно находиться с Астаэлью в одной комнате: своими словами она противно напомнила ему шлюху-сестру Касиада, один образ которой вызывал в горле едкую тошноту почти одного свойства с ненавистью.

— Побудь пока сама себе хозяйкой, — затыкая кинжал за пояс, сказал он Астаэли, — я скоро вернусь. И не вздумай высовываться на улицу, ты слишком приметная…

— Зачем мне куда-то выходить? — холодно спросила Астаэль, увлечённо царапая что-то в своём личном свитке. — Я знаю, на улице опасно.

Дэраэль ответил ей на это только быстрым кивком, на который она не обратила уже совершенно никакого внимания, и поспешным шагом вышел из комнатушки. Сердце его отчего-то быстро и часто стучало в разгорячённой груди.

На улицах, как всегда, лежал плотным слоем густой серый туман. Сквозь его пелену отдельные фигуры прохожих были видны совсем плохо, они словно стирались посреди густого марева, едва появляясь и тут же проваливаясь в ничто снова. Дэраэль шёл не слишком быстро, но и не слишком медленно, наклонившись вперед и ссутулив плечи, словно самый обыкновенный секторианец, утомлённый долгим трудовым днём. На самом же деле он пристально наблюдал за обеими едва видными в тумане улочками. За ним следили.

Небольшая фигурка в потасканной рабочей форме присоединилась к нему на углу Главной улицы и аккуратно, с педантизмом едва сошедшего со скамьи студента соглядая, села ему на хвост. Дэраэль шёл, звонко стуча подошвами о плохие, древние камни мостовой и не показывая виду, будто он обратил на слежку внимание. На самом деле его терзали напряжённые размышления.

«Куда он тащится? Хочет довести меня до квартиры или рассчитывает, что я приведу его к Астаэли? — он краем глаза косился на шпиона: тот весьма убедительно валял дурака, притворяясь, будто газета с репортажем о последних достижениях правительства глубоко и искренне его волнует. — Надо как-то от него отделаться… к тому же, существует вероятность, что он скумекает, куда я переехал».

Он свернул на другую улицу, ведущую к Отделу: возле правительственных зданий всегда вертелись люди, и толпа смогла бы укрыть его в дневное время. Ночью, когда посторонних здесь почти не наблюдалось, попасться полиции было легче лёгкого. Сейчас он водил за нос и полицаев, и стражу, и кровь у него бурлила от волнения. Шпион всё не отставал.

Возле Отдела стояла, отвернувшись от окон примерно на сорок градусов, небольшая телега, гружённая яблоками. Дэраэль нашарил в кармане средних размеров камень и незаметно швырнул его в ветхую ткань, закрывавшую внутренность телеги. Второй камень, крупнее, перешиб деревяшку, удерживавшую заднюю часть яблочного ящика: и вот хилые зелёные фрукты со сморщенной кожурой запрыгали по истрескавшимся камням.

— Я-яблоки! — восторженно ахнул мужчина рядом с Дэраэлем.

— Где?..

— Какие яблоки?

— Хватайте быстрее!

Как легко было раствориться в этом гомонящем столпотворении!..

Несколько десятков метров Дэраэль прошел, не оборачиваясь. Ощущение слежки, неприятно сдавливавшее голову, медленно его отпустило. Остановившись, он оглянулся себе за плечо: шедшая позади девушка хихикнула, прикрываясь серым платком, и быстро прошмыгнула мимо.

Нет, и впрямь никого. Однако в сердце у него по-прежнему ныло щемящее беспокойство.

Быстрым шагом он вошёл в тихий, унылый серый домишко. Под лестницей целовались оборванные парень и девушка, ступени устилали осколки битых бутылок, раздавленные сигареты и нестерпимый, густой табачный дым. Отмеряя шаги, Дэраэль чувствовал, как всё быстрее и нетерпеливее становится стук его сердца.

Дверь с лёгким скрипом открылась перед ним. Молчание.

Кинжал сверкнул в его руке. Запоздалое понимание проступило сквозь сонную вуаль, окутавшую разум.

Шпионы на входе куда-то исчезли…

Он резко подался назад. Быстрый ли вздох его выдал, звон оружия или стон двери — было уже неважно. В комнате раздались шаги. Три чёрных силуэта застыли напротив него, и он онемел.

— Ты попался, Дэраэль Таболт, — сказала холодным голосом девушка из Отдела писцов, та самая, кого Дэраэль отключил однажды в зале.

Плечом к плечу с ней стоял огромный, звероподобный мужчина с длинной гривой пепельных волос и чудовищным шрамом через всю щёку. В руке у мужчины сверкал длинный ятаган — а под лезвием ятагана трепетала тонкая грязная шея Картеса. Рот его был заткнут кляпом, руки крепко связаны за спиной — а в глазах застыл холодным занавесом ужас.

— Тебе придется ответить на несколько наших вопросов, если ты не хочешь, чтобы мы его убили, — почти весело промолвил мужчина, придвигая ятаган к шее Картеса. — А ты, я вижу, этого действительно не хочешь…

Астаэль хмуро смотрела в грязное окно. Её похитители запрещали ей подходить к стеклу близко, а, тем более, прижиматься к нему, они были бы рады, если бы их пленница вообще не знала, где она находится. Но Астаэль была упрямой, и если она хотела чего-либо добиться, то получала это. Если бы она была слабохарактерной и зависимой, ей не удалось бы взобраться на такой ответственный пост на своей любимой родине. Если бы она струсила от угроз Дэраэля или страшилок Касиада, то собственная мать с презрением отвернулась бы от неё как от слабачки. Астаэль понимала, что её существование скрывают ради её же собственного блага, и всё-таки даже в прибранной, хотя бедной, комнате без всякого собеседника ей было невыносимо тоскливо. Она подкрадывалась к подоконнику, укладывала на него подбородок и пристально начинала рассматривать серую улицу. Здесь, в Секторе, один день был до боли похож на другой, а времени суток практически не существовало: трудно было его определить, так как и днём, и ночью переулки здесь покрывал густой серый туман. Астаэль тем не менее не надоедало это зрелище: всё же она наблюдала за чем-то новым и непознанным, чего она раньше никогда не встречала. Женщины здесь любили выставлять напоказ свои прелести, едва прикрываясь серыми тряпками, а мужчины ходили быстро, опустив головы и ссутулив плечи. У всех у них был тёмный цвет одежды, кроме стражников: те, в ярко-синей форме и с кривыми мечами на боку, в любое время суток стояли на углу улицы, словно два безмолвных болванчика. Астаэль считала, что они спят на работе, поскольку на её появление у Касиада дома они не обратили ни малейшего внимания. Стражники всегда вели себя так, будто бы они находились в глубокой спячке, и за то время, что Астаэль за ними наблюдала, они ни разу не повернули головы, не шаркнули ногой и даже не высморкались, как это любили делать прохожие, хватаясь за крылья носа двумя пальцами и наклоняясь к мостовой.

— Снова смотришь в окно? — сухо спросил её Касиад на своём языке, отворяя дверь.

Астаэль медленно повернулась к нему, облизнула губы и безо всякого стыда в глазах сообщила:

— Мне скучно. Я попала в незнакомое место, так что тебе не следует удивляться моему желанию всё здесь рассмотреть как следует.

— Я и не удивляюсь, — отмахнулся Касиад, — но не могу скрывать, что меня твоё любопытство напрягает.

— Чем? — односложно спросила Астаэль: чтобы выразить свою заинтересованность более полно, ей не хватало слов.

— За нами, скорее всего, уже и здесь следят, — невесело пояснил Касиад, присаживаясь рядом, — просто они не знают, что ты у нас. Они подозревают, но доказать это ничем не могут. Если они заметят странную женщину в окне, то сразу кинутся на штурм, не сомневайся. В этих кварталах часты разборки со стражей: никто не придёт на помощь. Впрочем, здесь вообще не живут такие понятия, как взаимовыручка.

Вздохнув, Касиад покачал головой и опустил подбородок на сцепленные руки. Под глазами у него набухли обведённые синеватой тенью мешки, а кожа была ещё бледнее обычного, с каким-то желтоватым оттенком. Астаэль дала ему разумный совет:

— Вам надо высыпаться лучше, Касиад.

— В такой обстановке как следует не… — он оборвал фразу, усталая улыбка на его лице погасла, и он настороженно повернул голову. — Ты слышала? — в его голосе прозвучала тревога.

— Да, — дрогнув, отозвалась Астаэль и поспешно вскочила.

Касиад встал, загораживая её собою, и опустил руку на рукоять своего короткого клинка. К ним приближались чьи-то громыхающие страшные шаги, это были даже не шаги, а безумный топот, как будто к ним мчался до смерти перепуганный человек. Касиад обнажил сверкнувший в сером свете меч и выставил его перед собой. Шаги приближались, подошвы человека колотились о пол в таком же ритме, в каком прыгало сердце в груди у перепуганной Астаэли, которая инстинктивно шарила мокрой ладонью по своему боку, но никак не могла найти на нём отсутствующее оружие.

Дверь распахнулась так резко, что, казалось, она сейчас сорвётся с петель. На пороге предстал Дэраэль: весь в крови, с безумными глазами, он тяжело дышал, ко лбу его липли спутанные волосы, а зрачки были расширены. На несколько мгновений он замер, ссутулившись и опершись окровавленной рукой о хлипкий, трухлявый дверной косяк. Касиад отступил от Астаэли, опуская меч, и медленно, настороженно приблизился к преступнику.

— Дэраэль? Что произошло? Где твой товарищ?

— Он мёртв, Касиад, — прохрипел Дэраэль, вскинув голову. Глаза его были преисполнены страшного безумия. — За нами идет отряд особого назначения из Отдела… его возглавляет палач Тесоро, а на побегушках у него та девчонка, Майту…

— Чёрт побери! — выкрикнул поражённый Касиад. — Но… но как? Почему? Я… я ничего не понимаю! — и он едва было не выронил из руки вдруг резко отяготивший её меч.

Дэраэль уже выпрямился, откинул со лба волосы и бросился к товарищу и застывшей на месте девушке. Одним резким движением он ухватил обоих и толкнул их на середину комнаты, свежие капли крови размазались по их одежде и лицам.

— Потом, всё потом… они потеряли мой след, но нам надо бежать и отсюда: нас всё равно найдут. У нас есть немного времени, хватайте всё самое необходимое и следуйте за мной.

— Что?! — ахнула Астаэль. — Бежать? Днём? Но меня же увидят?

— Какая разница, они и так знают, куда им идти! — громыхнул Дэраэль и вцепился девушке в запястье. — Послушай, у меня и до тебя бывали неприятности, но в такой переделке я впервые… поэтому, если ты станешь упрямиться, я с радостью брошу тебя здесь и уйду один, мне наплевать, что с тобой станет!

— Не смейте так со мной обращаться! — взвизгнула Астаэль, вырывая у него руку. — Я согласна бежать, но это нереально, люди заметят нас и тут же…

— Это Сектор, а не то место, откуда родом ты, — прорычал Дэраэль, — здесь никто, кроме преступников и стражи, не обращает на других внимания.

Касиад уже был наготове: за плечами его болтался мешковатый серый рюкзак, к боку прицеплен меч и несколько кинжалов. Со своих плеч он сдёрнул лёгкий серый платок и укутал им голову Астаэли, совершенно против этого не возражавшей. Так её кричаще яркого цвета волосы спрятались, а сама она, побледневшая в Секторе и облачённая в традиционные местные одежды, перестала быть такой приметной. Дэраэль не стал тратить лишних слов, он уже тянул всю компанию на выход, грубо, до синяков, сдавливая руку девушки и последними словами подгоняя Касиада. Глаза у него по-прежнему были безумными и пустыми, а присохшие к щекам и подбородку кровавые подтёки вызывали ужас.

Они выбежали из дома так быстро, словно бы их что-то толкало в спину. Не помня себя, трое врезались в толпу, сносили с ног настойчиво пристающих попрошаек и проституток, петляли, кружили и сворачивали то в один, то в другой безликий серый переулок… Двое стражников заметили их, едва они выскочили на улицу, обнажили мечи и засвистели, крича:

— Преступник Таболт жив! Поймать Таболта!

— Убить Таболта! — вторил первому стражнику его спутник.

Люди расставляли перед ними руки, пытались ухватить за край одежды, кричали:

— Он здесь! Он здесь!

— Она здесь!

— Они здесь!

— Пошли вы все… к чёртовой… матери! — кричал Дэраэль, безумно размахивая мечом.

На мостовую летели отрубленные кисти, носы, головы. Касиад не отставал от него, он прокладывал дорогу себе и уцепившейся за него Астаэли. С её головы тащили платок, она размахивала кулаками, пиналась и кусалась, если её пытались ухватить за плечи. Тяжёлая золотистая волна кудрей рассыпалась по её спине, в толпе завопили:

— Это она! Она — та преступница, которую ищет Отдел!

— Поймать Таболта! Поймать девушку!

— Вон и предатель Касиад с ними! Держите его!

А шлюха Асиэль, высунувшись из окна многоквартирного дома с ребёнком на руках, визжала и заливалась, подзуживая толпу, будто её негласный командир:

— Схватить девчонку! Смерть Таболту!

Серая обезумевшая волна надвигалась на них, грозя поглотить в себе и уничтожить. Дэраэль и Касиад мчались по-прежнему без устали, Астаэль начинала задыхаться, но, ловя воздух отчаянно приоткрытым ртом и вздрагивая, она не просила о помощи и вообще ничего не говорила. Один переулок сменялся другим. Они шлёпали по вонючим грязным лужам, расплескивая серые отвратительные брызги, Касиад стукался о плотно подходящие друг к другу стены… Они ползли по какому-то извилистому чёрному тоннелю, к которому их подтолкнул Дэраэль, ползли, натыкаясь друг на друга и издавая злобное, перепуганное ворчание. Они вели себя как звери, рвущиеся на свободу. Это было страшно, это было отвратительно и низко — но, когда они вырвались на поверхность и Дэраэль снова повёл их, они почувствовали радостное, почти возвышенное облегчение. А потом душное, туманное тёмное марево сползло с них, и они обнаружили, что стоят на поросшем невысокой густой травой холме в паре метров от грозной, тёмной, страшной стены, опоясывающей что-то гнусное, как старый жирный паук. Поверх стены просматривались редкие острые шпили наиболее высоких зданий. Это был Сектор — их Сектор…

— Здесь нас искать не станут, — сказала Астаэль и глубоко вздохнула, уточняя: — Пока, к сожалению.

— Ты вела нас? — изумился Касиад.

— Сюда — да, — лаконично подтвердила она и повернулась к преступнику. — Дэраэль, нужно бы разбить лагерь и укрыться от…

Не говоря ни слова, преступник развернулся и медленно двинулся прочь, к мшистой опушке, за которой воздвигался суровый и молчаливый лес.

Оказалось, что за пределами Сектора существуют ночь, день, утро и вечер. Это казалось странным для Касиада и Дэраэля, привыкших к вечному мраку и суетливой толкотне Сектора, и они ещё долго протирали непривычные к свету глаза, пока Астаэль спокойно бродила по лесу, словно он был для неё истинным домом, собирала веточки, сооружала костёр и ощипывала толстую тушку какой-то неуклюжей птицы, которую она заколола, позаимствовав нож Касиада. Пока Астаэль устраивала то, что она называла лагерем, в полном молчании и непоколебимом спокойствии, Касиад осторожно подполз к своему товарищу. Дэраэль сидел прямо напротив костра, сжавшись, и невидящими глазами смотрел в огонь. Окровавленные пальцы его были туго переплетены между собой.

— Дэраэль, — тихо сказал Касиад, и преступник настороженно вздрогнул.

— Да? — резко, недружелюбно поинтересовался он и отодвинулся от Касиада.

— Что там произошло? Ты так ничего и не рассказал, — негромко промолвил Касиад.

— Я уже сказал, что Картес был убит. Когда я вошёл в дом, Тесоро и Майту уже были там, Картеса они взяли как заложника. Я думал, что смогу его спасти: я неплохо дерусь, а женщина… что может противопоставить мне какая-то стражница из Отдела? Оказывается, они её неплохо натаскали у себя в отряде, — Дэраэль сощурился, поджимая губы, подобрал с земли какой-то камушек и сильно стиснул его в пальцах. — Я смог разрезать верёвки Картеса, но он даже не шаг не успел отойти от Тесоро, как тот его заколол. И при этом ухмыльнулся, сволочь. — Дэраэль ненадолго закрыл глаза и швырнул камушек в огонь, вспыхнул яркий, искристый свет. — Я понял, что меня здесь попросту убьют, а я должен был предупредить вас. Мне удалось оглушить Тесоро и эту его помощницу, надеюсь, что хоть кому-то я всё-таки проломил голову. А всё остальное ты знаешь. — Снова распахнув глаза, он с неугасимой ненавистью уставился в пламя.

Оранжевые языки гибко танцевали, поднимаясь к тёмному небу. Астаэль возилась неподалёку: кажется, она пыталась устроить нечто вроде подстилки из мха, который терпеливо собирала, срезая зелёные мягкие пласты со старых деревьев.

— Теперь мы можем ненадолго расслабиться, — сказал Касиад рассудительно, — вряд ли отряд пошлют за стену. Мы приведём Астаэль к её покровительнице, и, быть может, она учтёт наши заслуги и оставит нас при себе. Мы наконец-то заживём честной жизнью и…

— Достаточно сказочек, — грубо буркнул Дэраэль, — меня этим не проймёшь. Ты и сам неплохо понимаешь, Касиад, что так просто эта шайка нас в покое не оставит. Правительство знает больше, чем мы, и оно наверняка представляет, что скрывается за Стеной. Получается, что отряд вполне могут выслать за нами.

И на эти слова Касиад не смог отыскать утешительного ответа.

В тёмной и прохладной комнате трудно скрыться от уничтожающего взора того, кто держит в своих руках весь Сектор. Трудно притворяться, что сердце не замирает в ужасе, в горле не пересыхает, а руки не отказываются работать, когда взор обычного служащего из отряда особого назначения встречается со взором всемогущего, великого Головы Голов. Сердце готово остановиться вовсе, когда — по вполне понятным причинам — глаза сидящего загораются такой злобой, что легче было бы провалиться сквозь землю, чем избежать её, сокрыться от неё, спасая свои жизнь и здоровье.

— Вы упустили беглецов, верно? — негромко поинтересовался человек, и Майту вздрогнула от ужаса.

Она не собиралась притворяться, что ей не страшно, она действительно боялась, но в этом нет ничего удивительного. И более могущественные люди, чем она, жалкая букашка, склонялись, трепеща, перед этим человеком, ведь он держал в своих огромных могучих руках всю секторианскую жизнь, одного движения этой руки достаточно, чтобы раздавить подобное ей ничтожество.

— Да, господин, — пролепетала она и затряслась, прикрывая голову руками. — Прошу, не убивайте…

Негромкое фырканье, полное глубокого презрения, раскатилось по просторному залу. Человек с насмешливой интонацией в голосе поинтересовался:

— Да зачем мне тебя убивать, Майту? Для таких, как ты, хуже жить.

— Да, мой господин, — пробормотала она униженно из-под прикрытия своих дрожащих рук и быстро, проворно облизнула обветренные губы.

Ни она, ни Тесоро, могучий и несокрушимый, не поднимались с колен. В комнате были только они двое, великий повелитель и его охранник, человек с закрытым маской лицом и обнажёнными мечами в руках. Охранник стоял вплотную к креслу повелителя и зорко следил за провинившимися, в его глазах горела ярость ещё большая, чем у самого Главы и Хозяина Сектора.

— Не кажется ли тебе, что ты допустил много просчётов? — не повышая голоса, спросил Великий, и Тесоро пробрала крупная дрожь. Немигающие глаза, полные ненависти, хмуро смотрели на него. — Не кажется ли тебе, что ты не оправдал моего доверия и потому заслуживаешь смерти?

— Я постараюсь…

— Поздно стараться: птички вылетели из клетки, и ты любезно предоставил им ключ, чтобы они сумели выбраться из своей тюрьмы. Не ожидал такого благородства от свиньи вроде тебя…

Губы Тесоро мучительно сжались, и дрогнувшие кулаки его застонали.

— Ты хочешь броситься на меня и убить — после всего того, что я для тебя сделал, после всех моих милостей, — верно угадал его настроение человек. — Действительно, это довольно забавно. Я не стану наказывать тебя за это сейчас, ты мне ещё понадобишься. Что касается Майту, она получит десяток плетей, чтобы не забывать больше об истинном смысле своего существования… ведь так, Майту? — прищурившись, он быстро взглянул на девушку, которая затряслась ещё заметнее и плотнее прижала руки к голове. По исцарапанным в погоне за беглецами щекам её бежали слёзы.

— Простите меня, господин… — лепетала она, — я хотела сделать всё так, чтобы вы были довольны, но я… я не смогла… Я всего лишь хотела…

— Меня не интересует, чего ты хотела, Майту, — размеренно остановил её Великий, потягиваясь в кресле. — Ты знаешь, какую клятву дала при вступлении, я не собираюсь напоминать тебе об этом.

— Но у меня не получилось всего один…

— Это не имеет значения, Майту, — суровым голосом остановил он её.

И Майту снова прижалась к полу, руки её дрожали так крупно, что, казалось, переплетённые на затылке пальцы её танцуют какой-то чудовищный танец. Она сминала собственные спутанные волосы, приближала локти к щекам и кусала до крови губы. Алая струйка неторопливо, вальяжно ползла вниз по её острому подбородку. Тесоро, сидевший рядом, напротив, уже овладел собой и в пристальном ожидании смотрел то на кресло, то на обнажённые мечи охранника.

— Вы знаете, как важно было для меня встретиться с этой девушкой, — негромко сказал Великий, — поэтому, если вы желаете сохранить свои головы, вам придётся постараться и привести её — а также и тех, кто предал нашу родину — обратно. Вы доставите девушку сюда отдельно, остальных можете казнить немедленно, я выдам вам документ, с которым вы обратитесь в Палаческую коллегию. Учтите, я не позволю вам провалиться: я не хочу, чтобы у моих работников была плохая репутация, поэтому, если вы не справитесь, на эшафот поведут вас. Преданность Сектору должна быть безгранична, надеюсь, вы об этом помните.

Майту заскулила, будто побитый щенок, Тесоро же поднялся с колен и, быстро согнувшись в уважительном поклоне, неуверенно протянул вперёд мощную руку:

— Мой господин, мы оправдаем ваши ожидания… прошу лишь…

— Ты ничего не можешь просить, — безжалостно отрезал голос, — отправляйтесь на поиски немедленно. Карта у тебя есть, Тесоро.

— Да, мой господин! — развернувшись к Майту, он сердито встряхнул её за плечо. — Поднимайся, если хочешь жить!

В тишине и спокойствии начинается утро на родине Астаэли. Она не может видеть свою владычицу, ту, кто является для всех её соплеменников духовной матерью и истиной в последней инстанции, но связь между ними так крепка, что временами девушке кажется, будто она улавливает чувства своей повелительницы, а именно — её беспокойство.

И впрямь, женщина, что сидит сейчас в тихом гроте, лишённая свиты, советников и прочих прихлебателей, которые так необходимы для утверждения авторитета в первую очередь в собственных глазах, чувствует тревогу. Её рука часто нервно вздрагивает, пальцы сминают край пышного одеяния, тоска и боль сверкают в её глазах, и всё-таки она никуда не сдвигается, не пытается сбросить свою тревогу, как сбрасывают тяжёлые мантии. Она пришла сюда одна, без чьего-либо ведома, в курсе насчёт её передвижений только двое: самая преданная её служанка и наперсница и тот человек, которого она ждёт.

Он приходит на закате, когда женщины уже готова подняться и уйти, к каким последствиям ни привела бы её опрометчивость. Он появляется на пороге грота, сливаясь с фоном вечернего неба, и его взгляд, привыкший к полумраку его унылой вотчины, быстро отыскивает женщину. Она поднимается легко, будто бы ничто не тяготит её, и смотрит в его лицо внимательно, спокойно, с лёгкой усмешкой в уголках губ. Он же глядит прищурившись, тоже как будто испытывая её, насмехаясь над нею. Она вздрагивает, когда понимает, что он нисколько её не боится, хотя находится на её территории. Они приближаются друг к другу, словно две враждебные стихии, чьё вечное противостояние поддерживает в обоих жизнь. В паре шагов они замирают и пристально смотрят друг другу в глаза. Тёмный взор встречается со светлым, его бледная кожа выглядит нездоровой на фоне её загара.

— Ты пришёл, брат мой, — негромко сказала женщина, — я не думала, что ты заставишь ждать.

— Не хотелось бы мне устраивать свидание на твоей территории, сестра, — ответил он совершенно спокойно, — мне было бы более приятно, если бы мы встретились на ничейных пустошах…

— Я не могу оставить своих подданных.

— Я оставил своих, лишь бы снова увидеться с тобой, сестра моя. Давно мы не разговаривали в таком задушевном тоне, давно уже не встречались… прошло больше десяти лет с тех пор, — в его улыбке сквозил яд.

— Раньше нам было достаточно только писем, — вздохнула она. — Я не хотела допускать твою отраву в свою обитель.

— Отраву? О чём ты? — его брови приподнялись, а в глазах опять мелькнула усмешка.

— Мы разошлись давно, давно наши государства разделила ссора, и всё это потому, что модели управления у нас различались. Слишком… различались, — женщина сделала паузу. — Вы требовали подчинения, мы давали свободу, и только одного общего качества мы искали — верности — да так и не нашли. Вы насаждали злобу злобой, а мы — мягкостью. Мы были слишком внимательны, и люди рассердились, они потребовали угадывать каждое их желание, ваши были недовольны, потому что не получали даже самого необходимого. И вот теперь мы в одном положении: люди не любят нас, но служат по привычке, порок процветает всюду, и мы ничем не отличаемся от вас. Вот почему я решила встретиться с тобой здесь сегодня.

Мужчина протянул к ней руку, и она не отдёрнула ладони. Они стояли друг напротив друга, чувствуя теплоту пальцев врага, сплетённых со своими пальцами, и молчали.

— Столько лет провести в обычной переписке — и наконец-то встретиться вживую, — негромко сказал он, — в последний раз я видел тебя перед вступлением в должность. Тогда ты говорила много разных глупостей, была такой наивной. И сейчас в твоём взоре мне видится та же самая детская неопытность, правда, сейчас она тебя не украшает, ведь ты взрослая женщина.

— А ты стал ещё большим мизантропом, — выдохнула она.

— Что поделаешь, если живёшь в мире, где любовь — это всего лишь услаждение плоти, где главный двигатель прогресса — деньги и где разврат полностью задушил всё светлое и доброе? — спокойно спросил он. — Мои люди стали слишком тупыми и жадными, их невозможно терпеть без издевательской усмешки!

— Но ведь ты сделал их такими!

— Да, я и многие поколения правителей до меня. Мы это сделали, потому что скотом повелевать легче. И ты недалеко ушла от меня: твои подданные, зовущие тебя матерью и такие предупредительные с тобой, по твоей указке прирежут собственного отца. Разве они не животные?

Голова женщины поникла, светлые волосы разметались по плечам.

— Ты прав. Они животные, и я их ненавижу. Мне некуда деться от своей доли, мне нужен был хоть кто-то, кто сумел бы меня понять, и вот… вот поэтому я сейчас перед тобой. Я прошу твоей помощи. Мы одинаковы, я хочу объединиться.

— Нельзя объединиться, если остаются препятствия, — его голос звучал задумчиво и глухо, — а препятствие — это знание.

По её губам скользнула горькая усмешка.

— Ты знаешь, что я, хоть и зову своих подданных детьми, давно не делаю между ними различий. Одно лицо сегодня, другое — завтра… мне всё равно, кто из них умрёт. Мы ничем друг от друга не отличаемся, и я хочу, чтобы… если это так, я хочу, чтобы я смогла быть ближе к тому, кто меня понимает. Чтобы между нами не было этих стен и недомолвок. Чтобы мы могли обмениваться мыслями и знаниями в живом разговоре, а не в переписке. Я хочу, чтобы твоя безвольная скотина пополняла мои рудники, возрождая мой край, чтобы мои люди помогали тебе, сколько им хватит сил. Я хочу вместе с тобой шагнуть в новый мир, который мы построим вдвоём.

— А жертвы, которые нам придётся принести… — негромко промолвил он, стискивая её руку.

— Разве они имеют значение?

Тишина и спокойствие обволакивали их троих. Вместе они проделали уже довольно значительный путь и не желали останавливаться. Вела их Астаэль: она прекрасно ориентировалась в загадочном мире зелёной травы, высоких и толстых деревьев, кору которых прорезали глубокие извилистые морщины, она ловила звуки природы, её дыхание; Астаэль сама была как будто дочерью природы, плоть от плоти этого таинственного, непознанного, загадочного. Астаэль шла танцующим шагом, пробиралась там, где юноши вставали в немом непонимании и разводили руками, она не боялась наступить в лужу, встретиться с диким зверем и одолеть его, ей не чужды были хозяйственные заботы. Астаэль стала для них надёжнейшим проводником. Непознаваемая, как лес кругом, отстранённо-улыбчивая, как звёзды в тёмной гущи неба, она была так же прекрасна и так же полна тайн, к которым нельзя было подобрать ключик.

Недосягаема.

— Скоро мы доберёмся до старой деревни, — говорила Астаэль, — она считается частью Города, но держится несколько обособленно. Надеюсь, нам удастся застать госпожу. Я знаю, что госпожа остановилась там, но не уверена, что у нас получится встретиться.

Она вела их дальше и дальше, а они покорно, точно слепые котята, следовали за нею. И вправду, они были слепы в этом дивном новом мире, все неожиданности и особые законы которого они не могли понять, принять сразу. Они чувствовали себя здесь чужими и лишними. Касиад быстрее привыкал к мягкому шуму природы, учился ориентироваться, охотиться, свыкался с отсутствием людского шума, людской мешанины вокруг. Дэраэлю это не удавалось.

Он оставался отвратительно отдалённым от этих прекрасных картин, пейзажей и звуков. Его не тянуло назад в Город, о котором он вспоминал со страхом, с потаённым ужасом, но и полюбить то, что оказалось за Стеной, ему не удавалось. И его это немало огорчало, пусть и прятал свои чувства, прятал искусно, как и полагалось любому уважающему себя преступнику, что много лет с риском для жизни спасается от преследований полиции и стражи. Он мечтал добраться до цивилизации — и боялся этого. Боялся потому, что тогда Астаэль, смешавшись с остальными, погибла бы для него. Он мечтал о том, чтобы путешествие закончилось — потому что желал безопасности, жаждал жизни, которая хоть чем-то напомнила бы жизнь прежнюю. Потому что свобода выбора его наверняка отрезвила бы. Он увидел бы, что Астаэль совсем не уникальная, не единственная в своём роде, и ему стало бы легче дышать.

Он перестал бы мучиться из-за своей зависимости, сделавшей его слабым, ничтожным, смешно жалким. Он практически стыдился себя — этого глупого нового себя, — и не мог убить то, что в нём появилось. Эти странные ощущения сбивали его с толку, лишали рассудка так, как не лишали, когда он жил с Асиэлью. Однажды они довели его до большой беды.

Это случилось глухой звёздной ночью. Касиад мирно спал, накрывшись своей изорванной курткой, Дэраэль и девушка грелись у разожжённого костра и хмуро смотрели в пламя. Она рассказывала ему о своём напарнике, и глаза её горели, горели странным и пугающим его вдохновением. Раньше она никогда не поминала своего погибшего собрата так, и в Дэраэле оттого поднял голову яростный, дикий, неконтролируемый зверь. Схватив Астаэль за запястья, он вгляделся в её глаза, вгляделся так, словно желал перевернуть всю её душу изнутри, а она, застыв, опустила голову. Тяжко и быстро дышала она, но освободиться не пробовала.

— Ты ведь знаешь, зачем я это сделал? — прошептал Дэраэль, продолжая удерживать её руки. — Знаешь, что ты уже давно не даёшь мне покоя? Зачем ты это делаешь?

Её плечи дрогнули.

— Я ничего не хочу с тобой сделать, Дэраэль, — прошептала она, — выпусти меня.

Она совсем не походила сейчас на ту грозную и гордую женщину, которая поглядывала на них, своих спутников, что спасли её от верной гибели в Секторе, свысока. Она явно была напугана, но это не могло отрезвить Дэраэля, напротив, распаляло ещё больше.

От внезапного прикосновения чужих губ к своей шее она вздрогнула, вскидывая голову. Её глаза расширились, наполнились искренним непреодолимым ужасом, когда по коже её заскользила ладонь, осторожно забирающаяся под потрёпанную куртку.

— Отпусти меня! — дёрнулась она.

— Не могу.

— Опомнись, что ты делаешь? — Астаэль забилась, стараясь вырваться. — Ты сходишь с ума!

— Возможно, — выдохнул он.

Проворная, ловкая, она, извернувшись, выскользнула из его рук и вскочила на ноги. Она грозно смотрела на него, словно разозлённая богиня, грудь её тяжело вздымалась, и глаза яростно сверкали. Она выставила перед ним руку и отчётливо сказала:

— Не подходи! Если попробуешь меня тронуть, я буду драться.

Но и это не остановило бы Дэраэля. Касиад, вдруг всхрапнув, нелепо перевернулся на другой бок, и произведённый им шум напомнил двоим о том, что они не одиноки в этом природном мире. Девушка и преступник, отвернувшись друг от друга, сели подальше от костра в границах отбрасываемого пламенем светового круга, и больше они не обменялись ни единым взглядом. Они так и сидели в молчании, в угнетающей тишине, пока не наступил рассвет и не начался новый день.

Они были вместе, но она уже не разговаривала с ними и на Дэраэля косилась с опаской, с тревожной подозрительностью. В глазах её не отражалось совсем ничего, но он чувствовал, чуял, как она взволнована. Она ложилась спать позже всех: наверняка боялась его. Он и сам уже плохо понимал, что с ним происходит. Дни уходили за днями, а никто так и не отважился стронуться с той точки, на которой они остановились.

А потом стало поздно: потому что путешествие их прервали.

Она выпрыгнула из сплетения ветвей неожиданной, опасной и грациозной чернильно-чёрной тенью. Сверкнули два обнажённые меча, скрещивающиеся друг с другом: Дэраэль вовремя отразил удар. Девушка отлетела назад, перекувыркнувшись в воздухе и быстро группируясь. Раньше она могла казаться глупой и неуклюжей, сейчас она словно где-то выучилась, измучила тело тренировками и стала грозным противников. В глазах Майту ничего не отражалось, и смотрела она на Дэраэля так, словно понимала, что дерётся с ним против своего желания. Медленно и всё так же плавно, спокойно, тихо, поднялась она с колен и отряхнулась. Голова её почему-то склонилась к груди.

— Уйди отсюда к чёртовой матери! — заревела ещё одна тень: мощная и могучая — вырываясь из-под древесной сени следом и отпихивая молча стоящую Майту плечом. — Ничего не можешь — так не мешайся!

Зазвенели клинки, вновь полилась кровь, и мирные птицы, тихо сидевшие в глубине древесных крон, разлетелись с криками. Уже давно команда преследования тихо шла за ними, пряталась искусно, словно бы знала этот лес наизусть — и вот теперь напала, когда убедилась, что выхода у загнанных людей нет, что они оцеплены, сжаты, словно бы заперты между своими противниками, как в живой клетке.

Астаэль дралась наравне со своими спутниками. В каждый удар свой она вкладывала чудовищную силу, необычную для женщины, её длинные волосы развевались, когда она резко двигалась, уклоняясь от нападения, и сама она походила на прекрасную и грозную богиню. Дэраэль и Касиад стояли спиной к спине: так легче было сражаться с противниками, превосходившими их числом. Астаэль немало им помогла — и потому Дэраэль действительно и безумно разозлился на неё, когда она, бросившись на одного из врагов, вдруг замерла и задрожала. Кинжал, который в её руках был опаснее, чем меч, звеня, выпал из её пальцев. А следом и сама Астаэль обрушилась на колени, почему-то стала кланяться, касаясь лбом земли.

— Госпожа… госпожа… — шептала она.

— Что ты творишь, дура?! — закричал Дэраэль. — Вставай! Помоги нам!

Но Астаэль смотрела только на того, кто возвышался перед нею, спуская глубокий капюшон с головы, и ничего в этом мире для неё не существовало больше. Человек, застывший возле, тоже вдруг рванул застёжку своего плаща, и Астаэль взвыла.

Перед нею стояла спокойная, собранная и прекрасная женщина, на чьём гладком бледном лице не отражалось ни одной эмоции. Даже большие красивые глаза этой женщины смотрели так же бесчувственно, как и у куклы искусной работы, смотрели куда-то вдаль, поверх их голов, в неизведанное, но наверняка лучшее будущее.

— Как ты смела броситься с кинжалом на свою госпожу, Астаэль? — ровным голосом, звенящим, точно раскалываемый лёд, спросила она, и Астаэль распласталась по земле. — Твои люди, — она кивнула своему спутнику, — не лучше себя ведут.

Дэраэль и Касиад попятились назад. Они смотрели в лицо тому, кто держал в своих руках Сектор, более того — этого человека они совсем недавно собирались убить. И сейчас не имели значения никакие их вольнолюбивые разговоры: лицом к лицу с этой страшной, убийственно тяжёлой реальностью, лицом к лицу с человеком, которого никак не удалось бы по внешности отнести к типу власть имущих и имеющих, они не могли вспомнить ни одного из чувств, вдохновлявших их на борьбу прежде. Здесь, сейчас всякое сопротивление было бессмысленно.

Да, они ещё долго кричали, размахивали оружием и пытались вырваться из плотно сжавшего их кольца стражей — но всё это было бесполезно. Вскоре их связали, притиснули к земле острыми коленями двое в тёмных плащах и скрывающих всё лицо чёрных масках, и из всех видов сопротивления им остался доступным лишь самый примитивный: рычание и злые взгляды исподлобья. Тесоро стоял поблизости, явно довольный, и сильной рукой сдавливал плечо Майту. Глаза её по-прежнему были опущены, а на ресницах что-то изредка влажно поблескивало.

— Не надо говорить таким холодным голосом, — миролюбиво произнёс Владыка, — я давно ждал чего-то подобного, и, если честно, поступок этих двоих меня не удивляет. Люди всегда рвутся к неведомому, даже не спрашивая себя, а нужно ли им знать, что их в этом неведомом ждёт. Именно поэтому всем нам и нужна сильная власть. Теперь ты меня понимаешь?

Лёд исчез из голоса женщины, когда она, совсем как Майту, опустила голову и чуть слышно шепнула:

— Да.

— Все, кто считают иначе, — враги общественного спокойствия. К сожалению, из некоторых отраву свободомыслия уже не извлечь, поэтому… — Владыка вздохнул, взмахивая рукой так, словно он действительно крайне устал: — Давайте с этим закончим.

Женщина взглянула на дрожащую на земле Астаэль холодными глазами.

— С ней — также, — сказала она.

Вскинувшись, Астаэль вытянула вперёд трясущиеся руки, слёзы потекли по её щекам.

— Пожалуйста… госпожа, за что?!

Но тёмное лезвие меча уже зависло над нею в карающем взмахе. Раздался почти единовременно глухой удар, усиленный втрое, три тела дрогнули и опустились на траву в кровавые лужи. Колени Майту подогнулись, она рухнула следом и чуть слышно завыла, закрывая лицо руками. Владыка устало вздохнул:

— А всё-таки без их глупых попыток что-то изменить нам с тобой будет крайне скучно.

Отворачиваясь, женщина подала ему руку, и их пальцы спокойно соединились.

— Но разве мы не для того и растим их, чтобы поразвлечься? — красиво завибрировал её низкий голос. — Быть справедливым богом этого глупого мира очень утомительно. Я рада, что ты меня понимаешь.