В 1995 году в японском журнале «Verdad» (№ 1–6) были опубликованы мои заметки. По замыслу редакции журнала, такие заметки должны были публиковаться ежемесячно в течение года, а затем их намеревались издать отдельной книгой.

Но неожиданно публикация прекратилась без объяснения автору, по какой причине. По-моему, японцы их встретили благожелательно и с интересом. Мой знакомый профессор Фукиура сказал, что с удовольствием прочитал мною написанное и выразил удивление, почему меня перестали печатать.

Я и сам не мог понять, что же произошло. Формальная причина этого, как мне объяснил советник ассоциации «Дзэнъёккё»[1] Исидзаки-сан, была связана с уходом Сайто и переориентацией журнала. Однако потом я выяснил, что именно я спровоцировал свое отлучение от журнала — в одной из статей я опубликовал архивные данные о малоизвестных деталях японской интервенции на российском Дальнем Востоке в конце 1920 года. Эта тема достойна подробного освещения, но я бы хотел хотя бы вкратце о ней сказать.

За два года интервенции (с апреля 1918 года) на Дальнем Востоке России японские экспедиционные войска в стычках с дальневосточными партизанами потеряли около 4 тысяч человек. Правящим кругам Японии было не так просто восполнять эти потери за счет новых своих войск, ибо японская общественность все решительнее стала протестовать против вмешательства Японии в российские дела.

Поэтому японским стратегам показалось заманчивым восполнить свои потери за счет армии барона Врангеля, бежавшей в ноябре 1920 года из Крыма в Турцию. Заручившись поддержкой Англии (через какое-то время Королевство уклонилось от этой затеи) и Франции, Генеральный штаб Японии стал готовить операцию по переброске на Дальний Восток «оказавшихся не у дел» врангелевцев, где они смогли бы прикрыть бреши на фронтах борьбы с красными. Такой план был близок к завершению, но в самый кульминационный момент, когда Белую гвардию уже погрузили на транспорты и собирались отправить на Дальний Восток, вдруг вмешались Соединенные Штаты Америки и в ультимативной форме потребовали отказаться от этого замысла.

Данные о ходе подготовки указанной акции американцы регулярно получали от майора японской армии Т., служившего в Генеральном штабе Японии и принимавшего непосредственное участие в этой операции. Это и позволило американцам точно нанести удар по Японии.

Хранящиеся в российских архивах материалы об этой детективной истории уже давно рассекречены, но почему-то никто из исследователей не проявил к ним интереса и они не были обнародованы. Возможно, потому, что эти документальные данные противоречили утверждениям отечественных историков об одинаковой роли Японии и США в «сибирской интервенции» и им запрещалось писать о том, что США здорово помогли России в срыве японской интервенции. К сожалению, из архивных материалов невозможно определить истинную причину такого подвижничества меркантильных американцев, которые, как говорится, «за здорово живешь» стали спасать революционную Россию. Возможно, им Троцкий что-то обещал?

Видимо, главный мой промах заключался в том, что статью я заканчивал обещанием рассказать в следующих публикациях о других тайнах российско(советско) — японских отношений.

Опасаясь, как бы в обещанных статьях я не обнародовал еще какие-нибудь секреты, японский деятель Сэдзима Рёдзо (ныне покойный) употребил все свое влияние, чтобы помешать дальнейшей публикации таких материалов.

Фамилия Р. Сэдзима и после его смерти не сходит со страниц японской печати. Он продолжает оставаться в Японии одной из загадок ХХ века. Это предмет особого разговора. Я хотел бы только отметить, что бывший подполковник японской армии Р. Сэдзима во время Второй мировой войны служил в Генеральном штабе японских сухопутных войск, а в апреле 1945 года был назначен на должность начальника оперативного отдела штаба Квантунской армии. 19 августа 1945 года он принимал участие в переговорах начальника штаба Квантунской армии генерал-лейтенанта Х. Хата с главнокомандующим группировкой советских войск на Дальнем Востоке маршалом А.М. Василевским.

В 1946 году Сэдзима выступил свидетелем обвинения советской стороны на Международном военном трибунале для Дальнего Востока. Его разоблачительная речь сыграла не последнюю роль в осуждении японского милитаризма, так как он знал немало сокровенного из жизни правящей верхушки Японии, о чем честно и откровенно дал показания. Однако после выступления на процессе в Токио он был возвращен в Советский Союз и в 1948 году осужден на 25 лет по ст. 58-6, часть 1 УК РСФСР (шпионаж). Вернулся на родину только в июле 1956 года[2].

В Японии ходят упорные слухи о возможном сотрудничестве Р. Сэдзима с советскими спецслужбами. Но мало ли о чем можно домысливать? Возможно, Сэдзима-сан опасался, что я выдам какой-то его личный секрет? Но я таким секретом не обладаю, а если бы и знал что-либо, то не стал бы выплескивать это на пересуды. Как бы там ни было, бдительный Р. Сэдзима сделал свое дело и дальнейшая публикация моих записок в Японии сорвалась.

В моих записках нет ни захватывающих сюжетов с побегами и стрельбой, ни погонь за опасными преступниками, что могло бы пощекотать нервы. Нет и тех разоблачений КГБ, на которые так падки авторы, порой только понаслышке делающие свои безапелляционные умозаключения.

Я 30 лет проработал в КГБ, о котором много напечатано и правды и неправды. Я не буду ни порицать, ни защищать эту организацию, а хочу рассказать о некоторых моментах своей работы в этом учреждении. Я был от начала и до конца оперативным работником и занимался рутинной черновой работой, ничего общего не имеющей с героикой детективов.

Я пришел на работу в Центральный аппарат контрразведки КГБ после окончания Высшей школы КГБ при СМ СССР им. Ф.Э. Дзержинского (ныне — Академия ФСБ) в ноябре 1965 года, то есть в тот период, когда беззакония 30-50-х годов ХХ столетия, инициированные и во многом осуществленные НКВД-МГБ по личному указанию Сталина, были подвергнуты справедливому и суровому осуждению. КГБ СССР ко времени моей работы в этом учреждении был наименее коррумпированным правительственным органом в Советском государстве. Я уверен, что кому-то шибко не понравится мое утверждение, но я говорю правду.

Я работал в классической контрразведке, которая имела дело с контрпартнером — японскими специальными органами. Я не имел отношения ни к психушкам, ни к борьбе с диссидентами и так называемой идеологической диверсии противника.

В записках я не касаюсь вопросов, которые являются прерогативой российской контрразведки и японских спецорганов — пусть они сами между собой разбираются. Я не сомневаюсь, что придет время, когда представители специальных служб России и Японии будут поддерживать партнерские отношения.

Я начал изучать японский язык, как язык противника. Но чем больше познавал эту страну, ее народ, тем больше понимал, что не знал Японию, как не знает подавляющее число людей России.

По долгу службы мне приходилось сталкиваться с японцами в различных ситуациях. Возможно, мне повезло, но я не встретил среди них ни одного подлеца, того «коварного самурая», образ которого сложился у нашего народа благодаря пропаганде прошлых времен. Мне кажется, что японцы во многом похожи на русских, поэтому с ними можно легко и быстро найти общий язык.

Отношениям между нашими странами, если считать контакты на неофициальном уровне, немногим более 300 лет. В историческом плане срок совсем маленький. Но за это «историческое мгновение» Россия и Япония (во многом благодаря активным стараниям США и Великобритании) умудрились настолько испортить отношения друг с другом, что понадобятся кропотливые усилия не одного поколения, чтобы добиться доверия и взаимопонимания между нашими народами и странами.

Япония тоже повинна в этом, и отечественные историки справедливо разделали ее вдоль и поперек. Но, изучая архивные материалы, я пришел к убеждению, что Россия (СССР) была тоже далеко не ангелом и многих неприятностей в прошлом можно было бы избежать, прояви обе стороны терпение и сдержанность. Понятно, что прошлого не вернешь. Но, чтобы добиться положительных сдвигов в будущем, нужно беспристрастно сказать правду о прошлом.

В основном в записках я употребляю настоящие имена и фамилии. Если же по каким-то причинам не называю истинную фамилию лица, то выделяю ее курсивом.

Я не по книжкам, а на собственной, как говорится, шкуре испытал все «прелести» немецкой оккупации и той трагедии, которая не обошла ни одну семью в Белоруссии во время Великой Отечественной войны. Случилась странная вещь: все, что происходило на моих глазах до освобождения нашего села Красной армией в октябре 1943 года, я прекрасно помню, а то, что происходило потом — отложилось в моей памяти только отдельными фрагментами. Например, в моей памяти и сейчас встает картина, как в 10 часов утра 22 июня 1941 года над нашим селом медленно проплыла со страшным заунывным ревом огромная армада «юнкерсов» со смертоносным грузом на борту в сторону Киева.

После освобождения Красной армией нашей местности из-под фашистской неволи в декабре 1943 года я пошел в первый класс. Еще доносился грохот канонады, а мы уже изучали буквы. Каких-либо учебников или тетрадей и в помине не было. Писали на клочках бумаги или на конфетных обертках, которые во время немецкой оккупации растащили с ликвидированной немцами Наровлянской конфетной фабрики.

Мне в школе все предметы давались легко, и никто не сомневался, что я обязательно поступлю в высшее учебное заведение. Случилось так, что я очень пассивно повел себя на вступительных экзаменах и не набрал нужного количества баллов, чтобы быть зачисленным на учебу.

Осенью 1954 года меня приняли на работу учеником деревомодельщика на Минский автозавод. Жесткий порядок и дисциплина, работа в две смены и обязательное выполнение производственных заданий — все это не вызывало во мне чувства протеста или скрытого недовольства. Сама профессия мне нравилась, тем более что я был с некоторыми работами по дереву знаком с детства, а полученные в средней школе знания по черчению позволяли быстро разбираться в чертежах, что в глазах начальства выгодно отличало меня от моих сверстников.

В ноябре 1955 года я был призван в армию.

В то время, когда меня призвали в армию, министром обороны был маршал Г.К. Жуков, который жесткими мерами пытался навести в Советской армии образцовый порядок, по поводу чего ежедневно издавал грозные приказы о различных наказаниях провинившихся, которые на утренних построениях нам исправно зачитывали.

У меня уже в тот, армейский период сложилось свое отношение к загадочной фигуре маршала, которое с годами не только не уменьшилось, а скорее увеличилось. Знакомство с архивными материалами, чем я занимаюсь в последние годы, только усилило мою настороженность к роли этого человека в войне, и я думаю, что история еще не сказала своего последнего слова о цене его гениальности и прозорливости.

После службы в армии меня приняли на учебу на исторический факультет Белгосуниверситета. Все дисциплины были для меня интересны, и у меня даже мысли не было уйти из университета.

Однако после зимней экзаменационной сессии меня пригласили зайти в КГБ Белоруссии. После состоявшейся там беседы и различных проверочных мероприятий я оставил университет и уехал на учебу в Ленинград.

Институт иностранных языков КГБ при Совете Министров СССР был образован в 1951 году на базе специальных курсов иностранных языков, созданных во время Великой Отечественной войны. На этих курсах в ускоренном темпе изучали немецкий язык сотрудники НКВД, которым предстояла работа на фронте или в тылу врага.

Институт располагался в трехэтажном здании бывшего Павловского юнкерского военного училища по улице Малая Гребецкая, 6, на Петроградской стороне.

Кто-то из обитателей этого учебного заведения дал ему наименование «кормушка», которое прижилось и до сих пор употребляется выпускниками этого учебного заведения. В институте действительно были созданы идеальные, даже по нынешним временам, условия, чтобы слушатели (так именовался переменный состав) института имели возможность отдавать все силы учебе. Помимо того что все слушатели обеспечивались на уровне курсантов военных училищ, каждый ежемесячно получал стипендию в размере 600 рублей в месяц независимо от результатов учебы. Это была по тем временам довольно приличная сумма. Я, например, в университете получал на первом курсе стипендию 35 рублей.

Печально известный отставной генерал О.Д. Калугин, сбежавший в США, тоже был выпускником «кормушки», хотя по разработанной им легенде твердит, что закончил Ленинградский университет.

В 1960 году, однако, эта «кормушка» была ликвидирована, а весь переменный состав был переведен в Москву. И я стал учиться на факультете иностранных языков Высшей школы КГБ при СМ СССР им. Ф.Э. Дзержинского (ныне — Академия ФСБ). Трудно судить, насколько оправдано было такое решение, но власти поступили при этом, как всегда, не по-хозяйски, ибо непомерная жажда гигантомании разрушила прекрасно функционировавшее высшее учебное заведение. Богатая библиотека института была безжалостно ликвидирована, и все книги сданы в макулатуру, а оборудование уничтожено или разграблено. Ныне в обветшалом и долгое время не видевшем ремонта здании размещается районная поликлиника.

В год моего поступления в институт прибыло в четыре раза больше абитуриентов, чем требовалось. Это значит, что в институте при подборе будущих слушателей существовал плановый конкурс.

Я решил, что вернусь назад в университет. Поэтому вместо подготовки к очередному экзамену я все дни проводил в музеях Ленинграда, хотя сдавать экзамены и ходил. Как ни странно, но мне поставили на экзаменах довольно высокие оценки.

Как бы там ни было, я успешно сдал вступительные экзамены и был включен в состав тех, кого вызывали на мандатную комиссию, где происходило первое публичное знакомство руководства института с будущими слушателями.

На собрании вновь зачисленных слушателей было объявлено волевым порядком, что я буду изучать японский язык.

В 1923 году решением ЦК ВКП(б) в ОГПУ было создано Бюро по дезинформации. Бюро по дезинформации, которому должны были подчиняться все организации СССР. Впоследствии это бюро неоднократно реформировалось, но суть его работы оставалась прежней — продвигать необходимые Советскому Союзу решения и настроения. Многие разработки бюро до сего времени закрыты. Возможно, это и правильно: нужно иметь японскую выдержку и не выкладывать все карты на стол.

Но о двух гениальных операциях Бюро по дезинформации я хотел бы рассказать.

Первая — это знаменитый «меморандум позитивной политики Танака». В мировой печати был опубликован в 1927 году как доклад премьер-министра Японии Танака Гиити императору Хирохито. В меморандуме излагался план последовательного покорения Японией всего мира. Танака Гиити до конца дней своих пытался доказать, что никакого меморандума он не писал, что это фальшивка. Но чем больше он доказывал, тем меньше ему верили.

В последних российских публикациях начинают сомневаться в реальности «меморандума Танаки». Да и как не сомневаться, если влиятельные советские деятели даже в сталинские времена признавали, что меморандум — фальшивка. Если бы такой документ действительно существовал, он бы в обязательном порядке был затребован Токийским трибуналом в качестве доказательства агрессивности Японии.

Советская сторона обвинения на Токийском трибунале избегала даже упоминания об этом документе. Лучшим доказательством этого служит следующее письмо:

«Тов. Вышинскому А.Я.

Маршалом Чойбалсан по нашей просьбе было прислано в Токио на имя обвинителя от СССР заявление об обстоятельствах нападения японских войск на Монгольскую Народную Республику в 1939 г. в районе реки Халхин-Гол. Это заявление имелось в виду представить в Международный военный трибунал в качестве доказательства агрессивных действий Японии, поскольку документы Генерального штаба Советской армии, которыми мы располагаем, недостаточно освещали начальную фазу японского нападения.

Однако в заявлении Маршала Чойбалсана содержится несколько ссылок на меморандум Танаки, написанный в 1927 г., подлинность которого в настоящее время подвергается сомнению. По данным американского обвинения, можно опасаться, что подложность меморандума Танаки будет доказана защитой в стадии ее выступления. Поэтому обвинение избегало ссылок на него, чтобы этим не скомпрометировать своего доказательственного материала.

Мы в своих выступлениях на процессе также ни разу не упоминали о меморандуме Танаки.

В связи с этим прошу Вашего разрешения на возвращение через нашего посла в Монгольской Народной Республике Маршалу Чойбалсану его заявления для пересоставления с целью исключения из него ссылок на меморандум Танаки.

20 ноября 1946 г. подпись (С. Голунский)»

Самым знаменитым советским разведчиком продолжает оставаться Рихард Зорге. О нем написано очень много, но пока нет сведений о причине его провала. В этом деле могли бы помочь японские спецслужбы. Но, как говорится, не на тех напали. Японцы молчат и будут молчать.

Ко многим версиям о причинах провала Рихарда Зорге я хочу добавить свою.

В последние годы в отечественных средствах массовой информации начинают прорываться материалы об измене в 1938 году начальника УНКВД по Дальневосточному краю Г.С. Люшкова.

Но никто даже словом не обмолвился, что по совместительству он был правой рукой маршала Блюхера — начальником Особого отдела 1-й Краснознаменной дальневосточной армии. Оставим в стороне все безобразия, которые творил Люшков с командным и офицерским составом этой армии, а обратим внимание читателя на тот факт, что по своему служебному положению он имел право и возможность знакомиться со всеми, в том числе разведывательными, документами о Японии, которая по праву считалась основным противником Советского Союза на Дальнем Востоке. Он не мог не обратить внимания на обстоятельные сообщения «Рамзая», который имел доступ к высшим кругам Японии. Когда он махнул в Японию, то на допросах, видимо, поделился своим мнением, что в высших кругах Японии нужно искать советского разведчика, через которого уходит информация в Кремль. Японские спецслужбы основательно «прошерстили» высшие круги и к осени 1941 года вышли на группу «Рамзая».

Ныне покойный генерал ГРУ Михаил Иванович Иванов (1912–2014), который всю войну находился в советском посольстве в Токио и работал с «Рамзаем», говорил мне, что японцы поспешили с реализацией дела Зорге, они могли бы нанести нам более чувствительный удар.

Это моя версия провала «Рамзая». Я буду только благодарен японцам, если они меня поправят.

Когда я работал в КГБ, то несколько раз пытался ознакомиться с архивно-следственным делом на атамана Семенова, которого в 1946 году приговорили к смерти и повесили на гитарной струне. Причину недопуска к делу объясняли моей небольшой должностью. Но до должности председателя я не дотянул и ушел на пенсию, так и не ознакомившись с делом на атамана Семенова.

И вдруг мой хороший знакомый, работающий в Университете Индиана (США), профессор Куромия Хироаки (японец) присылает мне по электронной почте любопытнейший документ — рапорт наркома НКВД Г. Ягоды Сталину о том, что атаман Семенов готов работать на Советский Союз.

Мне не удалось установить, как дальше развивались события и почему атамана Семенова постиг такой суровый приговор. Хотя его дети не были репрессированы.

В 1935 году работавший в Москве корреспондент японской газеты «Токио нити-нити» Кобаяси Хидэо влюбился в русскую девушку и попросил у ее мамы разрешения жениться. Мамаша, работавшая переводчицей в посольстве Японии в Москве, выдвинула японцу свои требования.

— Помоги мне с дочкой бежать из Советского Союза, а потом и женись на ней.

Кобаяси обратился за помощью к военному атташе Японии. Тот обрадовался возможности проверить бдительность НКВД, разработал план вывоза беглянок и запросил санкцию Генштаба. Разрешение Токио было получено, и беглянок решили вывезти из японского посольства в двух чемоданах под видом дипломатического груза. «Дипгруз» сопровождали помощник военного атташе К. и жених Кобаяси.

26 декабря 1935 г. на станции Негорелое (пограничная станция за г. Минск) беглянок обнаружили и судили. Возможно, они выполняли задание НКВД, но сменивший Ягоду Ежов их не простил, а объявил японскими шпионками.

В Центральном музее пограничных войск ФСБ РФ (Москва, Яузский бульвар, 13) на 2-м этаже демонстрируются два чемодана, в которых японская военная разведка пыталась под видом дипломатического груза вывезти из Советского Союза двух беглянок.

В конце XIX — начале ХХ в. на Дальний Восток России активно хлынули японцы. Японская диаспора заполонила почти все населенные пункты. Это не могло не беспокоить власти, но до поры до времени к такой ситуации относились терпимо.

Когда в 1904 году началась Руссско-японская война, в России было интернировано около 800 японских подданных, не успевших выехать в Японию накануне войны. Все они были выдворены в Европу.

Война разгоралась не в пользу России: США и Великобритания изо всех сил помогали Японии «завалить» Россию.

Когда же в мае 1905 года российская эскадра потерпела сокрушительное поражение, известный российский литератор на одном дыхании написал повесть «Штабс-капитан Рыбников». Он красочно описал похождения японского разведчика-нелегала, который под личиной штабс-капитана Рыбникова собирал интересующую японцев информацию. Разоблачила его проститутка, у которой он заночевал и во сне стал кричать «банзай». Проститутка оказалась патриоткой и хотела его задержать… Повесть с литературной точки зрения безупречна. А с оперативной — никуда не годится. Ну и что с того, что штабс-капитан добывал какую-то информацию и злорадствовал по поводу негативного настроения россиян? У Рыбникова не было связи с Токио. Добытые им сведения так и остались при нем. Однако повесть Куприна имела успех и он, по сути, стал основателем российской шпиономании.

Это явление приобрело невиданные размеры в 1937–1938 годах, когда НКВД возглавлял Н.И. Ежов. В то время только «японских шпионов» (из числа советских граждан) было репрессировано большое количество, значительная часть из них была расстреляна.

Советская часть обвинения на Токийском трибунале запросила Москву выслать копии допросов некоторых японских шпионов об их конкретной шпионской деятельности, чтобы предъявить претензии главным японским преступникам. Но ни одного такого протокола допроса не было найдено. Чудеса, да и только! 60 тысяч советских граждан признали, что они японские шпионы. А вот что они делали — забыли напрочь. Не были они шпионами — у них просто выбили признание.

Когда в конце 1941 года под Москвой сложилась угрожающая обстановка, с Дальнего Востока было переброшено несколько хорошо отмобилизованных и вооруженных дивизий, которые прошли 6 ноября 1941 года парадным строем по Красной площади и сразу были отправлены на фронт.

Командующий Дальневосточным фронтом генерал армии И.Р. Апанасенко с разрешения Сталина быстро восстановил вынужденную потерю войск за счет… «японских шпионов», которые добывали золото на Колыме или влачили жалкое существование в других лагерях «Дальстроя». Они добровольно вызвались пойти на фронт…

После устранения Ежова сменивший его Л.П. Берия вышел с предложением к Сталину перемотреть дела на многих заключенных. Сталин дал добро, и 900 тысяч советских граждан, в том числе «японских шпионов», было реабилитировано. Личность Берии продолжает оставаться во многом загадочной, но что касается японской военной разведки, то он сделал немало полезного для борьбы с ней.

Мне рассказывал мой знакомый генерал Н.А. Горбачев, что его двоюродный брат, который работал прокурором в Томске, свою жизнь угробил во многом потому, что с большим трудом «пробивал» незаконно осужденных в 1937–1938 годах. Среди них было и 292 «японских шпиона» (в том числе два ассенизатора). Начальник Томского отдела НКВД капитан госбезопасности Н.В. Овчинников за нарушение законности в 1941 году был расстрелян и не реабилитирован.

Осень 1973 года. В Москве проходила универсиада. Это была важная репетиция перед олимпийскими играми, которые проводились в Советском Союзе в 1980 году. Поэтому руководством страны была поставлена задача провести универсиаду без сучка и задоринки.

Все спортивные делегации были размещены в Доме студентов МГУ на Ленинских (Воробьевых) горах. Из Японии прибыла спортивная команда в количестве 120 человек (а в их числе и несколько сотрудников спецслужб, что мы быстро установили; нужно отметить, что вели они себя очень достойно).

Для обеспечения благоприятного участия японских спортсменов в универсиаде была сформирована административная группа. Она и создавала спортсменам все необходимые условия. Руководителем «японской» группы был назначен «отставной» штангист Фельдман, а его заместителем по «политической части» — некая Анна Горбунова (работница какого-то райкома комсомола г. Москвы), по общим вопросам замом был назначен я.

Я представился Горбуновой, и она клятвенно обещала, что мы будем работать вместе, чтобы не случилось никаких неприятностей.

В нашей административной группе было необходимое количество переводчиков. В их числе — несколько ребят, изучавших японский язык в Высшей школе КГБ. С ними я встретился накануне соревнований и просил их оказывать нам всяческое содействие, чтобы не было никаких срывов, тем более жалоб японцев.

Но буквально минут через двадцать после моей договоренности с Горбуновой ко мне прибежали взволнованные ребята из Высшей школы КГБ и сообщили, что Горбунова предупредила всех переводчиков, что я из КГБ и нужно держаться от меня подальше. Такое «сотрудничество» с комсомолкой мне пришлось не по душе, и я двинулся в оперативный штаб, где и сообщил руководителю о проказах бывшей пионерки.

— Что предлагаешь? — спросил руководитель оперативной группы.

— Мне кажется, она устала от ничегонеделания…

— Сергей! — повернулся руководитель к одному из сотрудников штаба. — Проводи Горбунову до проходной, забери у нее пропуск и пожелай ей спокойно добраться домой.

Через некоторое время после удаления Горбуновой повстречавший меня Фельдман поспешно сказал:

— Алексей, не волнуйся, все будет нормально. Я полностью надеюсь на тебя. Делай, как ты считаешь нужным.

Хороший был парень — появился только в день закрытия универсиады, заставил меня несколько ночей не спать.

Но еще когда соревнования были в самом разгаре, я влип в очень неприятную историю. По своей глупости.

У одного из членов нашей обслуживающей команды был день рождения, и он предложил его отметить. Я проявил мягкотелость и от предложения не отказался. В 12:00, когда спортсмены отбыли на соревнования, мы приняли грамм по сто водки и разошлись по своим делам. Вместе с нами, русскими, хлестанул немного и японец Судзуки, который ведал в японской команде хозяйственными делами (как я потом выяснил, бывший сотрудник спецслужб Японии).

Минут через двадцать после несанкционированного распития спиртных напитков ко мне прибежал переводчик и взволнованно сообщил:

— Алексей Алексеевич! С Судзуки плохо. У него разболелся живот…

Я весь похолодел, но взял себя в руки, вспомнив совет «не суетиться под клиентом», и поспешил к японцу. Тот лежал на кровати бледный, весь в испарине, корчился от боли.

«Дело швах. Нужно немедленно сообщать по команде и вызывать скорую». И я поспешил в оперативный штаб. На мое счастье, мне повстречался взволнованный переводчик К., который сказал, что несколько японцев мучаются животами. Оказалось, что заболели человек двадцать японцев, но не спортсменов, а «руководящий состав».

Стало легче на душе. Значит, не от водки корчится Судзуки…

Вскоре пришло пять машин скорой помощи, и я отвез заболевших японцев в инфекционную больницу, что на 5-й улице Соколиной Горы. Там им сделали промывание желудка и отпустили. За исключением Судзуки, которого оставили в больнице.

Заболевшие японцы претензий к советской стороне не высказали, а сообщили, что отравились не очень свежей пищей (суси или сасими) в японском посольстве в Москве, где накануне для них был устроен прием.

Через два дня выписали из больницы и Судзуки. Лечащий врач, пожилой и опытный, сказал мне и японцу, что его спасла водка, которую он выпил накануне приступа. Я попросил его, чтобы он об этом сказал и японцу.

И врач исполнил мою просьбу, а закончил свою речь словами:

— Молись богу, что тебя напоили. Тот, кто угостил тебя водкой, спас тебе жизнь.

Перед отъездом на родину хозяйственный Судзуки аккуратно сложил оставшиеся канцелярские принадлежности в коробки, красиво увязал и сказал:

— Алексей-сан, заберите эти коробки. В конторе пригодятся.

Потом засмеялся и сказал, что он всем будет рассказывать, как КГБ вылечил его водкой. И рассказывал. Даже статью об этом написал в какой-то японской газете.

И еще два памятных момента.

Когда я окунулся в организационно-хозяйственные проблемы, на которые меня бросил испуганный бывший штангист и в которых я был полным профаном, то понял, что без тесного сотрудничества с японской опергруппой мне не обойтись (а я знал, что такая группа есть). Я попросил Судзуки познакомить меня с руководителем этой группы. И он меня свел с Танака, который якобы отвечал за порядок в японской делегации. Но, по моему убеждению, молодой Танака никак не мог возглавлять оперативную группу японской делегации, о чем я и сказал Судзуки (потом мне удалось установить количественный и качественный состав этой группы, да и подтвердить, кто из японского посольства «опекал» японскую делегацию). Мое сотрудничество (без санкции руководства) с японской опергруппой прошло блестяще — ни одного нарекания или жалобы со стороны и японцев, и советского оргкомитета. Но история на этом, как оказалось, не закончилась…

Во время оперативного обслуживания японской делегации на Московской универсиаде 1977 года произошел один досадный случай. Вдруг исчез назначенный в группу старший лейтенант Чудаков. Моя попытка разыскать его ни к чему не привела. На работе отвечали, что он на универсиаде. Но в нашей оперативной группе его не было.

И вдруг совершенно случайно я обнаружил Чудакова, котрый прятался за кустом растущего в скверике шиповника. Я от неожиданности даже онемел, а потом спросил:

— Слава, а что ты здесь делаешь?

— Наблюдаю за японцами, — невозмутимо ответил Слава.

Я понял, что такого «сыщика» и могила не исправит, и соврал ему:

— Принято решение в целях безопасности отозвать тебя из оперативной группы на основную работу.

Чудаков обрадовался, сказал «есть» и отправился на службу. Я, конечно, намного превысил свои полномочия, о чем и доложил по команде. К счастью, мои действия были одобрены.

А о третьем моменте расскажу ниже, в заключении.

Весна 1966 года. В ночь с субботы на воскресенье я заступил на дежурство по советской контрразведке. Помощником дежурного.

Около одиннадцати вечера дежурному поступило сообщение, что в ресторане «Арбатский» милицией задержан за хулиганские действия подданный Японии. И меня направили на место происшествия, сказав, что я на месте разберусь.

В комнате милиции, которая находилась в подвальном помещении ресторана «Арбатский», сидел пожилой японец Сато, человек маленького роста и тщедушного телосложения. Странный хулиган.

Находившийся там сотрудник милиции объяснил мне, что японец допустил хулиганские действия в отношении гражданки Титькиной. Попытка выяснить, какие же действия предпринял Сато, ни к чему не привела: Титькина уже благополучно из ресторана удалилась, а доблестная милиция даже не удосужилась взять у нее объяснение.

Пришлось мне расспрашивать японца. Я стал ему задавать вопросы на японском, но он почему-то пытался отвечать на ужасно плохом английском. В конце концов он понял, что я пытаюсь общаться с ним на японском. Выяснилась следующая картина.

Состоятельный бизнесмен Сато проездом из Франции решил остановиться на два дня в Москве, чтобы ознакомиться с ее достопримечательностями. Он остановился в гостинице «Метрополь», но поужинать решил в ресторане «Арбатский», который в то время пользовался популярностью.

Иностранцу предоставили хорошее место. Потом к нему за столик подсели три дамы, по всей видимости свободных нравов. Несмотря на незнание средства общения, дамы мимикой и жестами быстро сошлись с Сато, и он даже угостил их шампанским. Потом японец так осмелел, что пригласил Титькину на танец.

Девица была настолько здорова в своих формах, что маленький японец только тыкался носом в ее прелести. Сато никак не мог поверить, что телеса Титькиной настоящие, а не сварганены из какого-нибудь поролона. И решил проверить (извечное любопытство японцев!). Японец ткнул указательным пальцем в злосчастный бугорок, которого он касался кончиком носа…

Реакция последовала незамедлительно: Титькина закатила Сато такую оплеуху, что потомок самураев отлетел метра на три под стол. Появилась администрация, милиция, а потом и я прикатил.

Никаких мер против Сато милиция принимать не стала, а с удовольствием разрешила мне доставить японца в гостиницу «Метрополь».

Этим не завершилось любопытство японца к московским достопримечательностям. Он меня спросил, где я работаю. Я ответил честно: в КГБ. На несколько мгновений японец онемел а потом переспросил:

— Это правда?

— А зачем мне врать? Тем более такому уважаемому бывшему военному разведчику Японии, — на ходу придумал я ответ. — У меня есть к вам личные вопросы. Вы были знакомы с А.В.С.Э.?

— Конечно, конечно! — радостно отвечал Сато.

А когда я спросил у него, когда он закончил разведывательную школу Накано, по-моему, он вообще расцвел от счастья. Сато пригласил меня к себе на следующий день в гостиницу. Но я не стал об этом докладывать начальству, и наш контакт прервался. К тому времени я уже осознал, что это не укладывается в провозглашенную в Советском Союзе доктрину о «злых самураях».

Поэт Владимир Маяковский сказал: «Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин». Я переделал слова поэта в фразу: «Японский я выучу только за то, что им разговаривает Хирохито». Эта перефразировка была, видимо, не совсем уместна, во всяком случае, раньше произнести вслух подобные слова было большим кощунством. Я, правда, не вкладывал в них никакого иронического или враждебного смысла — просто эти слова каким-то образом помогли мне взяться за непонятный язык.

До непосредственного соприкосновения с японским языком особыми познаниями о Японии я не обладал. В школьные годы прочел романы Степанова «Порт-Артур», Новикова-Прибоя «Цусима», рассказ А.И. Куприна «Штабс-капитан Рыбников». И этого было вполне достаточно, чтобы считать, что все японцы — сплошь самураи, которые любят делать себе харакири, что это коварные и жестокие люди, с которыми ухо надо держать остро.

Такими же познаниями, видимо, обладали и большинство жителей нашей страны. Во многом такое мнение о Японии и японцах сложилось под воздействием официальной пропаганды периода, когда Россия (СССР) и Япония между собой соперничали или даже враждовали. А в основном взаимоотношения между нашими странами таковыми и были на протяжении почти двухсот лет.

В школьные годы я не раз разговаривал с одним стариком — Рак Василием, который был защитником Порт-Артура во время Российско-японской войны 1904–1905 годов, а затем несколько месяцев провел в Японии в плену. Его приятно поразили мои расспросы о русских генералах Стесселе, Фоке, Кондратенко, Белом, адмирале Макарове и других, знания о которых я почерпнул в упомянутых выше книгах. Понятно, что малограмотный бывший нижний чин не мог знать больше написанного литераторами.

Я же, к сожалению, не предполагал, что мне когда-либо придется встретиться с японскими проблемами, и упустил возможность расспросить очевидца тех давних уже событий. Сколько же мы за свою жизнь безвозвратно теряем благоприятных возможностей и собеседников, которые были рядом с нами, но бурливый поток времени лишил нас случая этим воспользоваться.

Как бы там ни было, я приступил к изучению этого необычного языка, который преподавала тихая и скромная женщина Татьяна Сергеевна. Язык нам давали пять дней в неделю по четыре часа в день. В шестой учебный день, который я называл Юрьевым, нам читали другие дисциплины. После занятий и обеда была введена обязательная трехчасовая самоподготовка, во время которой было запрещено бесцельно бродить по институту.

Ежедневные и упорные занятия языком не замедлили вскоре сказаться. По языку и другим дисциплинам я первый курс окончил на «отлично» и в числе пяти остальных отличников был даже награжден ценным подарком, который храню до сих пор. Мне кажется, что основные знания японского языка я приобрел именно на первом курсе, а затем всю жизнь его пришлось доучивать.

Занятия в Высшей школе дважды подкреплялись практикой в оперативных подразделениях советской контрразведки.

В 1962 году меня направили на двухмесячную (июнь — июль) оперативную практику в УКГБ при СМ СССР по Приморскому краю.

Из всех подразделений, в которых мне поочередно пришлось побывать на практике, на меня наибольшее впечатление произвела стажировка в следственном отделении. Как раз в это время шла работа по реабилитации незаконно репрессированных, начатая после разоблачения культа личности Сталина на ХХ съезде КПСС.

Мне давали архивные дела на осужденных, я их изучал и делал заключение. Почти все фигуранты дел были обвинены в японском шпионаже, но, если судить по имеющимся в архивных делах материалам, и дураку было бы ясно, что шпионажем здесь даже не пахло и никакими враждебными делами против Советского Союза они не занимались, так как доказательства подобной деятельности просто отсутствовали.

Я добросовестно штудировал материалы и в подготовленном проекте заключения писал, что такие-то лица осуждены по такой-то статье УК РСФСР и расстреляны такого-то числа незаконно, а посему подлежат посмертной реабилитации.

Особенно меня поразило одно архивно-следственное дело в отношении 130 заключенных исправительно-трудового лагеря в Приморье, возбужденное в 1929 году. Десять фигурантов дела были приговорены к расстрелу, а остальным добавили сроки. Все они были невиновны.

Меня поразили хранившиеся в деле несколько писем заключенного Бондаренко (других его данных не помню) Сталину, которые до вождя так и не дошли, а были похоронены в этом жестоко-бесстрастном уголовном фолианте. 26-летний Бондаренко, бывший учитель, бывший член ВКП(б), активный участник партизанской борьбы с японскими интервентами, умолял вождя разобраться с клеветой на него. Но письма Сталину не дошли, а «японский шпион» был расстрелян.

На меня это дело оказало такое гнетущее впечатление, что я невольно подумал: «А зачем я сюда попал? Я буду протестовать!» Забегая вперед, скажу, что за время работы в КГБ не сделал ни одного поступка, за который мне стало бы стыдно. Хотя не раз приходилось сталкиваться с подлостью людей, пытавшихся мне насолить. Но мне повезло — то ли времена уже были не тридцать седьмого года, то ли защитили меня настоящие люди.

…Следователь Хлопов поправлял меня и говорил, что так писать нельзя, «чтобы не компрометировать органы государственной безопасности, да и начальство такое заключение не подпишет». И он исправлял заготовленный текст, указывая, что такой-то скончался такого-то числа от порока сердца или аппендицита. У Хлопова были небольшие познания в медицине, поэтому он только чередовал названия болезней. Я был шокирован и самими делами, и таким подходом к их пересмотру. Ни одного дела, где хотя бы пахло настоящим японским шпионажем, в мои руки так и не попало. «Во конспирация!» — подумал я.

Хлопов вел только одно действующее дело — в отношении перебежчика из КНДР Пака, который бежал от расправы из северокорейской деревни и сам пришел на советскую пограничную заставу. Я раза два присутствовал на допросах, которые вел Хлопов через переводчика, в роли которого выступал оперативный работник, кореец по национальности. Мне было искренне жаль молодого, измученного туберкулезом корейца, который в отчаянии бежал от деревенского старосты или партийного босса куда глаза глядят. Я поинтересовался у следователя, а какова судьба его ожидает?

— Да какая там судьба, — равнодушно отвечал Хлопов. — Что с него взять? Передадим на границе северо-корейским пограничникам.

— Но они же посадят его в тюрьму? — удивился я.

— Да нет, — успокоил меня Хлопов голосом человека, которому все надоело. — Его тут же расстреляют без суда и следствия, могут даже на наших глазах. Мы уже несколько таких беглецов передали. Так что все хорошо знаем.

— Но он же никакой не враг и ни в чем не виноват, а просто бежал, спасая свою жизнь, — пытался я вступиться за перебежчика.

— А Москве виднее, — лениво отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, Хлопов и разъяснил, что есть соглашение между СССР и КНДР о взаимной выдаче преступников. — Вот в рамках этого соглашения мы и должны действовать.

Гнетуще на меня подействовало то, что я увидел и узнал, но что было делать?

В это время в нашей стране зрело недовольство некоторыми бездумными шагами и мерами Н.С. Хрущева. Порой это выливалось в анонимные письма и листовки, в которых выражалось недовольство перебоями в снабжении продуктами и другими недостатками. Это было малозаметное, но грозное предупреждение советским властям. Однако им было все нипочем.

В узком кругу приморских чекистов нет-нет да и пробивались недоуменные вопросы: куда же смотрит Кремль, если допускает такие серьезные проколы?

В доверительной беседе один опытный работник с горечью рассказал мне, что один крупный коммерсант-американец, который симпатизировал СССР, своевременно поставил его в известность, что на мировом рынке сложились самые низкие за послевоенный период цены на пшеницу, и предложил Советскому Союзу воспользоваться этим и закупить как можно бόльшую партию хлеба, тем более что виды на урожай у нас были неважные. Американец предсказывал, что к осени цены на пшеницу могут подскочить. Поэтому закупленное весной зерно можно не только использовать для своих нужд, но и выгодно продать и остаться с солидной прибылью.

Эта важная информация была доложена в Москву, даже рассматривалась на Президиуме ЦК КПСС, но точку на дебатах партийных боссов поставил Председатель Президиума Верховного Совета СССР Анастас Иванович Микоян, который считался главным асом в торговых делах:

— Ми нэ спекулянты, у нас золота хватыт, чтобы купит хлэб, — сказал с армянским акцентом 27-й бакинский комиссар[3]. И чтобы спасти страну от голода, советскому правительству пришлось осенью того же года заплатить за зерно в четыре раза дороже и впервые выбросить крупную партию в несколько сот тонн золота, которое добывалось в сталинское время ценой сотен жизней заключенных ГУЛАГа. Вот так и хозяйствовали наши вожди, вот так и использовали оперативную информацию.

Владивосток в тот период уже был закрытым городом, и так просто без соответствующего разрешения въехать в него было невозможно. Но, к нашему удивлению, город весь прямо кишел маленькими индонезийскими моряками, которые осваивали подаренные им Хрущевым военные корабли.

После того как они подготовились к морским сражениям, индонезийцы в тельняшках накупили разной посуды советского производства (ведер, корыт, кастрюль и т. д.), которые тогда пользовались спросом в Индонезии, загрузили все пожитки на старый линкор, даже всю палубу забили шайками, и рванули в южные моря, на родину. Рассказывают, что индонезийские моряки так раскочегарили громоздкий дредноут, что он по инерции протаранил носом пирс и надолго завис на нем.

В то время еще остро ощущался дефицит носильных вещей. А Владивосток, как крупный торговый порт, был одним из поставщиков заморских тряпок, которые из дальних стран доставляли моряки. Привезенные товары моряки сбывали спекулянтам, которые именовались фарцовщиками. Поэтому спекуляция была довольно распространенным явлением, а фарцовщики были объектами оперативных разработок и уголовного преследования, потому что они позорили советский образ жизни и незаконно наживались на временно-постоянных трудностях.

Я затронул эту тему потому, что во время нашей практики во Владивостоке шла охота за одним таким фарцовщиком, приехавшим из Москвы. Это был тогда еще малоизвестный певец Робинзон, который сочетал концерты с «деловыми» контактами с моряками. Не знаю, удачно ли действовал нелегальный предприниматель, но он благополучно избежал неприятностей и стал затем видным представителем российского бизнеса. Поимев опыт на мелкой «фарсе», сейчас он ворочает крупными делами. Робинзон еще в те времена чувствовал, что стоит на верном пути.

Во второй раз я проходил практику осенью 1963 года в Центральном аппарате в Москве. В том году в одном из павильонов парка Сокольники проходила выставка японских станков, и нас с приятелем отправили туда переводчиками-стендистами.

Меня прикрепили к одной из фирм, которая привезла на демонстрацию сверлильный и хонинговальный станки. Так как у посетителей вопросы были однообразными, а я имел опыт работы на станках, то очень скоро освоил японские агрегаты. Привезшие станки два японца иногда оставляли меня одного, а сами уходили побродить по Москве.

Однажды в мою сторону направилась большая делегация, во главе которой выступал какой-то важный чин. Это был министр приборостроения СССР Руднев, который инициативно протянул мне свою холеную руку и радостно стал трясти мою промасленную. Я ответил на все вопросы министра и продемонстрировал работу станков. Министр меня душевно поблагодарил, а затем вежливо спросил:

— Скажите, пожалуйста, а где вы так хорошо изучили русский язык? — с располагающей улыбкой спросил министр.

— Так я же русский! — простодушно сообщил я недогадливому министру.

Через мгновение я понял, что допустил непростительную оплошность, ибо важный чиновник мгновенно изменился в лице, вытащил из кармана чистый носовой платок, вытер им свои руки, бросил его под ноги и, не попрощавшись, гневно удалился, увлекая за собою свиту.

Я был одет в японскую рабочую одежду, и он ошибочно принял меня за японца. Неприятный осадок оставил высокий посетитель. Я задним умом подумал: ну почему я ему не шепнул, что учусь в какой-либо японской разведывательной школе в пригороде Токио? Глядишь, может быть, министр и Хрущеву об этом по секрету поведал бы. Мало ли как могли повернуться события.

Обе практики в оперативных подразделениях были делом полезным. Однако угнетало то, что практикантам, видимо, не очень-то доверяли. Во всяком случае, ни в одном подразделении мне не разрешили ознакомиться с делами на японских шпионов, которых, как нас уверяли во время учебы в Высшей школе, в Советском Союзе было полным-полно. «Что поделаешь, — успокаивал я себя, — конспирация!» Но, как я потом узнал, дел по «шп» (так тогда между собой называли оперативные работники такие дела) ни в Приморском УКГБ, ни в других местах вообще не было.

Во Втором главке, правда, в то время Тимофеев Виктор Павлович, который работал одно время с бежавшим в США Растворовым (см. ниже) и который вел мою практику, занимался сотрудником Министерства внешней торговли СССР Юргенсоном, который за мелкое вознаграждение сообщал одному японскому коммерсанту интересующую его информацию, в том числе по ножницам цен на предстоявших советско-японских переговорах, что позволяло японцам с лихвой окупать падкого на подаяние советского чиновника. Вскоре Юргенсон был застукан с поличным и схлопотал за это 10 лет. Вот по промышленному шпионажу японцы большие мастера. Они прямо зациклены на том, а где бы что-нибудь стырить.

На последнем курсе учебы руководство Высшей школы предложило мне два года поработать освобожденным секретарем комитета комсомола нашего учебного заведения, где стояло на учете больше тысячи комсомольцев в 22 комсомольских организациях. О моей будущей комсомольской работе мне было рекомендовано никому не говорить. Я и без этой рекомендации ни с кем бы не советовался. Не в силу суеверия, а просто к тому времени уже выработался жизненный принцип, который отражен в народной пословице: «Не говори гоп, пока не перепрыгнешь».

Работники кадровых аппаратов оперативных подразделений, подбиравшие на выпускном курсе нужных им кандидатов на работу, не обошли и меня своим вниманием. Право первого выбора было предоставлено бывшему Первому Главному управлению (ПГУ) КГБ СССР, которое занималось внешнеполитической разведкой.

В один из дней в числе других моих коллег меня пригласили «на смотрины» к начальнику отдела, который занимался Японией, Старцеву Василию Иосифовичу. Как я уже потом узнал, он длительное время работал в контрразведке на японской линии и был направлен на руководящую работу в разведку, где слыл своеобразным, но сильным руководителем. Он вырос до заместителя начальника ПГУ, в отставку ушел генералом.

В кабинете начальника отдела, куда нас вызывали по одному, находилось несколько разведчиков, с которыми впоследствии я встречался по служебным делам. Каждый из присутствовавших мог задать интересующий его вопрос пришедшему на беседу.

Спросив меня, женат ли я и с кем в одной квартире проживаю, начальник отдела, похохатывая, сострил:

— Ну что ж, подсыплешь тестю и теще чего-нибудь этакого — и квартира твоя.

Этот «юмор» начальника вызвал подобострастный смешок подчиненных, но неприятно задел меня, и я не сдержался и довольно резко ответил:

— Извините, но я не собираюсь использовать чужой опыт.

Ответ мой, конечно же, был дерзок. Я потом раскаивался, что не сдержался и брякнул. Язык мой — враг мой, не раз он меня подводил.

Для Василия Иосифовича мои слова, видимо, тоже были неожиданными. Нависла гнетущая тишина, глаза начальника от еле сдерживаемого гнева едва не выскочили из орбит, а подчиненные как-то съежились, чуть ли не под стол полезли.

Я же сидел спокойно и не отводил глаз от пронизывающего взгляда прожженного разведчика. Через несколько мгновений затянувшегося неловкого замешательства В.И. Старцев нашел в себе силы извиниться за необдуманную остроту и спросил:

— Ну что, ершистый, пойдешь на работу ко мне в отдел?

— Нет.

Безусловно не сомневаясь в моем положительном ответе на его вопрос, лицо В.И. Старцева вытянулось еще больше, чем при моих предыдущих словах. Чего-чего, а добровольного отказа от службы в его элитном отделе, работать в котором почиталось за большую честь, — такого он не ожидал.

— Что-что? — спросил удивленный полковник. — Может быть, вы не поняли (он сразу же перешел на «вы»). Я вам предлагаю работу в разведке.

— Спасибо за доверие. Я все понял, но сейчас я не могу воспользоваться вашим предложением. Если года через два…

— Почему? — прервал меня Старцев.

— Потому что я уже дал согласие после окончания Высшей школы два года поработать освобожденным секретарем комитета ВЛКСМ Высшей школы. Если меня выберут на собрании, конечно.

— Ну, это вопрос решаемый, — сказал уверенно Старцев, — я позвоню Евгению Петровичу и попрошу, чтобы он вас отпустил. Мне он пойдет навстречу.

— Может быть, и так. Вы ведь лучше меня знаете Евгения Петровича, он может и отпустить, но как я буду выглядеть в его глазах? Да и в ваших тоже? Поэтому я вас прошу этого не делать.

— Пожалуй, ты прав, — немного подумав, сказал Старцев, вновь перейдя на «ты», но уже вполне дружелюбно. — Ну что ж, успеха тебе, но нас не забывай.

Василий Иосифович встал из-за стола, подошел ко мне и на прощание протянул руку. Такого от шефа его подчиненные не ожидали.

Впоследствии, когда я перешел на работу в контрразведку, при редких случайных встречах в здании Центрального аппарата КГБ Василий Иосифович все приглашал к себе на работу. Однако мне был судьбою предопределен другой путь.

В ноябре 1965 года я вошел в дверь дома № 2 по улице Дзержинского (ныне — Большая Лубянская), который до революции принадлежал страховой компании, а затем в нем были размещены различные подразделения Центрального аппарата КГБ.

Председатель КГБ В.Е. Семичастный в то время занимал обширные апартаменты на третьем этаже с окнами, выходящими на площадь Дзержинского. Главное управление контрразведки, куда меня приняли на работу, размещалось в этом же здании на нескольких этажах, а мой служебный кабинет был на шестом.

Как принято, моя деятельность началась с представления руководству отдела. В кабинете начальника отдела полковника Н.М. Перфильева находился также его заместитель полковник А.П. Давидян, довольно известная в чекистских кругах личность. После побега за рубеж в 1964 году предателя Носенко (ныне покойный Давидян не верил, что тот бежал добровольно) он был снят с должности начальника отдела и дорабатывал до пенсии заместителем.

После первых ознакомительных фраз Николай Михайлович, картинно подняв брови и слегка наклонив голову, спросил:

— Мне кадровики все уши прожужжали, что вы знаете японский язык. Правда ли это?

— Немного знаю, — ответил я нерешительно, ибо за два года комсомольской работы кое-что действительно подзабыл.

— Да? — удивился Николай Михайлович и продолжил: — А вы не будете возражать, если с вами побеседует по-японски наш специалист?

— Нет, не возражаю, буду только рад, — ответил я, хотя особой радости от встречи с неизвестным экзаменатором не испытывал, но как я мог возражать или отказывать от этого неожиданного экзамена?

Начальник отдела тут же позвонил и пригласил кого-то зайти к нему. Через минуту дверь кабинета приоткрылась и в щель просунулась седая голова в очках. Это был подполковник Николай Данилович Придыбайло, с которым я потом проработал в одном кабинете два года до его ухода на пенсию.

Ныне покойный Николай Данилович был милейшим и добрейшей души человеком. Перед уходом в отставку он передал мне свою обширную картотеку по Японии, которую много лет собирал, и мне она в дальнейшем пригодилась.

— Николай Данилович! — обратился Н.М. Перфильев к прибывшему экзаменатору и почти серьезно произнес: — Алексей Алексеевич направлен к нам на работу на японскую линию. Он нас уверяет, что знает японский язык. Не могли бы вы проверить, так ли это?

Вошедший экзаменатор с достоинством ответил:

— Я готов с товарищем побеседовать.

Решив, видимо, сразу взять быка за рога, экзаменатор с ходу ошарашил меня неожиданным вопросом:

— Нихон-но хон-о ёмимас ка? (Японские книги читаете?)

— Хай, ёмимас (Да, читаю), — оторопев от неожиданности, кратко ответил я.

— Окий хон, аруйва тиисай хон дэс ка? (Большие или маленькие книги?) — настырно интересовался дотошный экзаменатор.

— Окий то тиисай хон (Большие и маленькие книги), — набравшись духу, ответил я. А что мне оставалось делать?

— Аната ва дзибики га аримас ка? (У вас есть словарь?) — не отступал мой визави, вероятно надеясь меня поймать на какой-то хитрости.

— Иро иро-на дзибики-о цукаимас (Я различные словари использую), — ответил я, несколько усложнив свой ответ.

То ли экзаменатору надоело меня терзать или не совсем понял последнее слово, но он прекратил свою экзекуцию, снял очки и, обращаясь к начальству, сказал:

— Да, Николай Михайлович, товарищ японский язык знает вполне прилично.

Пока начальники загадочно переглядывались друг с другом и внимательно наблюдали за двумя участниками импровизированного экзамена, у меня мелькнула мысль, что меня просто разыгрывают, так как на заданные вопросы мог бы ответить любой человек после недельных занятий японским языком. Вскоре Николай Михайлович поблагодарил Николая Даниловича и разрешил ему уйти. Когда же за ним закрылась дверь, он спросил у меня:

— Ну, как он знает японский язык?

— Да ничего вроде бы, — невнятно ответил я.

— Да ни хрена он не знает! — весело воскликнул Артем Петрович, и начальники расхохотались, довольные своим розыгрышем.

В процессе продолжившейся беседы они мне дали несколько практических советов, как себя вести с новыми коллегами и, в частности, рекомендовали почаще советоваться со старшими, дабы избежать разного рода недоразумений.

К чему игнорирование этого правила может привести, А.П. Давидян тут же сопроводил примером из жизни отдела:

— Вот тут недавно один наш работник уехал в Сочи отдыхать, где познакомился и близко сошелся с какой-то девицей, которая наградила его интересной болезнью. Прервав отпуск, работник тут же вернулся в Москву и посоветовался со старшими коллегами, что ему делать. Те рекомендовали обратиться за медицинской помощью в Центральную поликлинику КГБ. Неудачного ловеласа вскоре вылечили, но тут же уволили из органов КГБ. — И опять рассказ закончился хохотом начальства.

После этого инструктажа я отправился ловить японских шпионов.

Мне хотелось хотя бы вкратце коснуться темы японской разведки в историческом аспекте.

О деятельности японской разведки написано немало и в самой Японии и в других странах. И правды и вымысла. Однако я еще не встречал такой книги, в которой близко к истине была бы описана и проанализирована деятельность японских специальных служб.

Еще в средневековую эпоху японские полководцы придавали большое значение предварительному разведыванию сил и средств противника, а тайные операции были их излюбленным методом. Отличившиеся в таких делах самураи становились национальными героями, о них слагали баллады и сказания.

Особо бурный рост процесса сбора разведывательной информации о более развитых странах приобрел в Японии в середине ХIХ столетия после реставрации Мэйдзи, когда стало ясно, что страна значительно отстала в своем развитии. Именно в это время определился прикладной характер сбора информации, ибо от его целенаправленности зависела судьба государства и народа. То есть добытая информация незамедлительно употреблялась в дело, а разведка служила дополнительным движителем государства.

В этот период японское правительство выделяет внушительные средства на изучение опыта развитых государств мира в самых различных областях и командирует для этого в эти страны своих специалистов. Каждый выезжавший за границу японец автоматически становился разведчиком, то сеть поставщиком информации независимо от того, имел он специальную подготовку или нет. Эта черта стала национальной, ибо такое отношение японцев к информации отмечается и теперь.

В этом смысле особенно показательна выброска разведывательного десанта в США, Великобританию, Францию, Германию и Россию в 1875 году. Правительства этих стран в основном презрительно отнеслись к посланцам отсталой Японии. Более того, американские власти не захотели принимать японскую делегацию, ибо у нее не было никаких поручительских документов, в соответствии с которыми она могла бы вести переговоры. Можно считать это дипломатическим просчетом японцев. Но смотрите, как они использовали свое вынужденное бездействие в США!

В связи с тем что японцы «забыли» захватить с собой эти документы, заместитель главы японской делегации Ито Хиробуми отправился за ними из Америки в Японию. Страдающие от безделья члены делегации, чтобы скоротать время, «от нечего делать» посещали американские фабрики, тюрьмы, различные конторы и организации, где дотошно фиксировали все подробности их работы, обращая внимание на самые мелочи. Затем делегация переехала в Европу, где встретила пренебрежительный и прохладный прием в Англии, да и в других странах. Но это терпеливых японских посланцев, видно, мало волновало — они ни на что не обращали внимания, а занимались своим делом — дотошно все записывали.

И только правительство России оказало японской делегации радушный прием, даже взяв на себя все расходы по ее пребывания.

Интересно, что с русской стороны переводчиком с этой делегацией работал Гошкевич Иосиф, первый российский генеральный консул в Хакодате. К тому времени он уже был на пенсии и проживал в своем имении в Виленской губернии.

Прослышав о приезде столь внушительной японской делегации, он сам предложил свои услуги. Канцлер России А.М. Горчаков, который еще в 1815 году вместе с А.С. Пушкиным окончил Царскосельский лицей, с готовностью дал на это свое разрешение и не ошибся, ибо Гошкевич был настоящим специалистом и лучшим знатоком Японии, представившим солидную аналитическую записку, в которой рекомендовал правительству России значительно усилить свои стремления к налаживанию более тесных отношений с островной страной. А.М. Горчаков велел выдать Гошкевичу за его усилия в этой работе 500 рублей, что по тем временам было довольно приличной суммой.

Однако в тот период Россия была на более низком уровне развития по сравнению с западными странами, поэтому в дальнейшем основные заимствования информации Япония сделала на Западе. В том числе организацию своей армии она сделала вначале по французскому образцу, а затем по прусскому, а флота — по английскому.

Кроме того, Россия для Японии все более вырисовывалась как основная сила, которая будет мешать осуществлению ее далеко идущих планов. Так и получилось, когда интересы Японии и России столкнулись из-за соперничества в Корее и Маньчжурии, что привело к Русско-японской войне 1904–1905 годов.

Япония уделила разведывательной подготовке войны с Россией большое внимание, а Россия этого своевременно не оценила. Только впоследствии об этом стали писать, но было уже поздно. Публикации в российской прессе времен Русско-японской войны 1904–1905 годов обычно рисовали коварство японской разведки, которая упорно пыталась проникнуть во все щели, дабы получить необходимую информацию. По этим публикациям невозможно сделать какое-то общее мнение об организации самой службы такой разведки. Из статьи в статью в российских, а затем и в советских средствах массовой информации перекочевывали ссылки на активную деятельность японского разведывательного общества «Кокурюкай» («Общество черного дракона». «Черный дракон» — река Амур). Но кому это общество подчинялось, какие задачи решало — об этом ни слова.

Накануне и во время Второй мировой войны японская разведка считалась для советских спецслужб противником № 1, ибо американские и английские спецслужбы были «союзническими», а японские — «враждебными», потому что были дружественны Германии. На сковывание их усилий были направлены значительные силы советской контрразведки.

Японская контрразведка относилась к деятельности советской разведки аналогично.

После окончания Второй мировой войны о деятельности японской разведки появилось множество публикаций, в том числе мифического характера. Впрочем, о потерпевшей поражение стране писать можно что угодно.

Японские же авторы довольно скептически относятся к деятельности японской разведки периода Второй мировой войны и обвиняют ее в том, что в ряде случаев она дезинформировала японское правительство, что во многом способствовало поражению Японии в этой войне.

Может быть, частично они и правы, ибо разведка любой страны вольно или невольно сбивается на субъективную оценку разведывательных данных и «подает наверх» ту информацию, которая подтверждает правоту правительства. Так и японская разведка была призвана обеспечить информацией планировавшиеся военные операции, на обеспечение чего и направляла свои усилия, порой умышленно замалчивая или игнорируя невыгодные для Японии события.

Я не могу знать обо всех успехах или провалах японской разведки довоенной поры, но за шпионаж в ее пользу были расстреляны десятки тысяч советских людей не только на Дальнем Востоке, но и в Москве, в различных правительственных учреждениях.

В 1937 году на Дальнем Востоке СССР было подвергнуто репрессиям более двухсот тысяч корейцев, которые огульно были зачислены в потенциальную базу японской разведки и незаслуженно переселены на жительство в Среднюю Азию и Казахстан.

В 1939 году, во время событий на Халхин-Голе (японцы называют их «Номонханский инцидент»), прибывший в июле в район боевых действий Г.К. Жуков, назначенный командующим группировкой советских войск, решительно расправился с бывшим командованием и штабом 57-го корпуса, обвинив их всех в шпионаже в пользу Японии. Такая же участь постигла и некоторых руководящих деятелей Монголии.

Под командованием Жукова 1-я армейская группа разгромила японские войска, которыми командовал генерал-лейтенант Комацубара, а сам он умер через полгода от рака.

В зарубежной литературе проскальзывают намеки, что Комацубара сдал Жукову Халхин-Гол, ибо был агентом НКВД.

Но это только логические размышления. А что же было на самом деле? Если это соответствует истине, то можно только восхищаться профессиональным уровнем тех, кто проводил операцию «Генерал». Оказывается, они не только незаконно репрессировали советский народ?

Что же касается пресловутого «японского шпионажа», то затеянная в 1930-е годы в Советском Союзе кампания не имела под собой серьезных оснований. В 1945 году, когда в Токио начал свою работу Международный трибунал для главных военных преступников, решением Политбюро ВКП(б) был создан специальный комитет по руководству советской частью обвинения на этом процессе, который возглавил первый заместитель министра иностранных дел А.Я. Вышинский. К его разочарованию, органы государственной безопасности СССР не могли представить ни одного протокола допроса «разоблаченных японских агентов», который бы подтверждал, что японская разведка вела на территории СССР агентурную работу и вербовала для этих целей советских граждан. Не мог прислать подобных материалов и лидер Монголии Чойбалсан, чьи интересы на процессе представляла советская сторона.

Не могли на этот процесс доставить также ни одного «харбинца», как называли тех советских граждан, которые в 1935 году после продажи Японии Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) вернулись на родину. Все они были расстреляны как японские шпионы и унесли с собой на тот свет тайну «японских провокаций» на КВЖД, о которых часто писала в 1930-е годы советская пресса. Материалами следствия не было доказано, чтобы кто-то из них был японским шпионом и выполнял задания японской разведки.

И встает закономерный вопрос: а что же делала тогда японская разведка? Ответ один: она работала, собирала информацию. Это не значит, что только через агентуру.

Большая роль при этом отводилась личным наблюдениям сотрудников японского посольства и консульств (в тот период функционировали японские консульства и консульства Маньчжоу-Го в Благовещенске, Владивостоке, Новосибирске, Петропавловске, Одессе). Японская военная разведка внедряла на дипломатические должности своих офицеров, а для пущей важности — под вымышленными фамилиями, которые со знанием дела отслеживали происходящие в нашей стране процессы.

Известную информацию получала японская разведка и в Генеральных штабах сопредельных Советскому Союзу государств — Польши, Румынии, Эстонии, Латвии, Литвы, не говоря уже о деловых контактах с Генеральным штабом Германии.

В соответствии с заключенным соглашением между советской и японской армиями существовала договоренность об обмене офицерами, которые для стажировки прикреплялись к воинским частям и изнутри изучали царящие в советских частях порядки.

Такую стажировку в одном кавалерийском полку прошел японский ветеринарный врач майор Исии Сиро, который впоследствии в Маньчжурии создал и возглавил совершенно секретный «отряд 731», где разрабатывалось бактериологическое оружие. Генерал-лейтенант Исии сконструировал также специальную бомбу, которая наполнялась зараженными чумой блохами и должна была быть сброшена в расположение противника и вызвать эпидемию.

Оборудование и документальные исследования в августе 1945 года были вывезены японцами и попали в руки американцев, которые воспротивились слушанию этого вопроса на Токийском трибунале.

Маньчжурия вообще была разведывательным плацдармом Японии, с которого проводилась активная разведывательная работа в отношении СССР, осуществляемая японскими специальными органами («Токуму кикан»)[4]. Впрочем, советская сторона не оставалась в долгу и ее агентура проникала с теми же целями на территорию сопредельной Маньчжурии.

Это беда не только японской разведки. Советские специальные органы тоже в основном информировали Кремль о том, что ему было по душе. Что же касается информации о негативной оценке его деятельности на Западе, то это подавалось как деятельность враждебных сил, пытавшихся скомпрометировать советскую власть.

Вот несколько примеров из схваток советских и японских спецслужб.

В 1925 году между Японией и Советским Союзом были установлены дипломатические отношения. Однако к большой дружбе или даже к восстановлению той степени доверия, которая установилась между Россией и Японией во время Первой мировой войны, это не привело. Более того, обе стороны рассматривали друг друга как вероятного противника, с которым рано или поздно придется скрестить шпаги.

Япония после победоносной для нее Русско-японской войны 1904–1905 годов продолжала свою экспансию в Китай, где особенно укрепила свои позиции, когда наша страна была занята Первой мировой и Гражданской войнами. В 1931 году Япония вообще оккупировала Маньчжурию, фактически вытеснив оттуда северного соседа, вынудив за бесценок продать КВЖД в 1935 году. Она планировала расширить свое влияние на Внутреннюю и Внешнюю Монголию и на юг Китая, не останавливаясь даже перед использованием силы. Осуществлению ее планов мешал Советский Союз, который опасался укрепления рвущейся в бой Японии.

С другой стороны, Советский Союз также представлял для Японии реальную угрозу, потому что оказывал материальную и моральную поддержку оппозиционным кругам в этой стране — при прямом участии Коминтерна была создана Японская коммунистическая партия, члены которой в Москве проходили учебу и соответствующую подготовку для работы на родине в подполье. А в 1932 году Коминтерн даже утвердил тезисы для Коммунистической партии Японии. Это было фактически грубым вмешательством во внутренние дела Японии, ибо в тезисах содержалось прямое требование к японским коммунистам ликвидировать императорскую систему власти, национализировать фабрики, заводы и банки, экспроприировать землю и т. д. Фактически японским коммунистам были навязаны известные «Апрельские тезисы 1917 года» Ленина, которые были воплощены в жизнь в России после Октябрьской революции в том же году.

Советский Союз также оказывал большую финансовую и военную помощь различным группировкам в Китае, которые при содействии советских специалистов вели вооруженную борьбу с Японией.

Обе стороны поэтому внимательно следили друг за другом и старались создать разведывательные позиции на будущее. А если разведка страны стремится вести разведывательную деятельность, то объект ее устремлений чаще всего идет ей навстречу, как бы облегчает ее участь, «помогает» ей решить поставленные задачи. И завязывается оперативная игра, которая на годы парализует разведку противной стороны и уводит от решения поставленных задач. В первые послереволюционные годы советская контрразведка достигла больших вершин в легендированных оперативных играх.

В 1928 году вновь прибывший в Москву японский военный атташе подполковник Комацубара Мититаро обратил на себя внимание ОГПУ своей решительностью, энергичностью и настойчивостью. Вскоре ОГПУ получило от агента, внедренного в разработку японца, сведения о том, что Комацубара ищет источника информации, который бы работал в Генеральном штабе РККА и имел прямой доступ к секретной информации. Генеральный штаб японской армии настоятельно требовал информации о Вооруженных силах СССР, так как определенные круги в Японии считали, что война с Советским Союзом — дело ближайшего будущего.

Советские чекисты не стали долго мучить Комацубару и держать его в неведении. Вскоре искомый японской разведкой агент, которого Комацубара предварительно проверил и которому стал доверять, сообщил японскому разведчику, что такого человека он нашел. Он работает в Генеральном штабе РККА и занимает важный пост, имея звание, приравненное к генералу (в тот период в РККА не было генералов). Для большей правдоподобности было сообщено, что «генерал» ранее был полковником Генерального штаба русской армии и перешел на сторону советской власти, хорошо себя проявил в Гражданскую войну, однако в новых властях разочаровался и может за вознаграждение снабжать японского разведчика информацией, так как условия жизни в СССР да и мизерное денежное довольствие его не удовлетворяют.

Вскоре через агента Комацубара договорился с «генералом» о личной встрече.

Тайное свидание произошло темным октябрьским вечером 1928 года в Серебряном Бору. Сейчас это считается фешенебельным местом в Москве, находится на ее окраине на берегу Москвы-реки. В те же времена это был далекий загород, куда нужно было добираться на автомашине по шоссе, проходившем через деревеньки и сосновый лес.

Комацубара остался доволен встречей с «генералом», правда, ему пришлось поторговаться с последним по сумме вознаграждения, ибо новый агент оказался прижимистым и запросил приличную мзду за свою рискованную работу.

С этого времени поток обильной секретной информации о советских вооруженных силах захлестнул японский Генеральный штаб. Дезинформационная служба ОГПУ только успевала готовить «секретные» документы.

Когда японская разведка поручила «генералу» достать устав химической службы РККА, то скряга-агент заломил за него 1500 долларов. После длительного торга, в который был вовлечен и Токио, «генерал» сбавил цену.

Такое обилие информации, которое поступало от «генерала», не могло не вызвать подозрения в японском Генеральном штабе, который стал перепроверять некоторые материалы через польскую военную разведку, тоже внимательно отслеживавшую происходящие в Советском Союзе процессы.

Разведка польского Генерального штаба сообщила японцам, что имеющиеся у них данные о численном составе и местах дислокации советских войск несколько отличаются от добытой японской разведкой материалов. Однако доверие японцев к «генералу» было настолько полным, что японский военный атташе полковник Хата Хикосабуро отбросил всякие в отношении его подозрения и с ним продолжали активно работать.

Особенно его «доил» помощник военного атташе майор Коотани Эцуо. В архивных материалах сохранились разведывательные задания «генералу», исполненные на русском языке на листках бумаги рукой военного разведчика.

Эта игра продолжалась до 1938 года и прекратилась потому, что глава НКВД Н.И. Ежов, сменивший на этом посту репрессированного Г.Г. Ягоду, приказал арестовать почти всех задействованных в этом деле оперативных работников и агентов как японских шпионов, и судьба их была трагичной.

Тем не менее оперативная игра позволила советским органам государственной безопасности в значительной степени сковать деятельность японской разведки, направить ее усилия по ложному пути и взять ее деятельность под свой контроль.

Интересен тот факт, что оказавшийся в плену начальник штаба Квантунской армии генерал-лейтенант Хата Хикосабуро, о котором я выше упоминал, на допросах ничего не сообщил о «генерале», так как в него верил и не хотел его подвести.

При ведении оперативных игр долго потчевать противника пустой «дезинформацией» невозможно. Необходимо сообщать какую-то часть и достоверной информации. Поэтому в определенной степени японская военная разведка получала через «генерала» интересующие ее сведения.

Японская военная разведка изучала Советский Союз глобально, анализировала его сильные и слабые стороны, японские разведчики высказывали различные мнения о возможных сроках войны и степени подготовки к ней СССР. При этом японские военные разведчики буквально бомбили донесениями Генеральный штаб сухопутных сил о возможности использования сепаратистских сил на территории СССР против центрального правительства. Среди сепаратистских движений японская военная разведка особый акцент делала на мусульманские народы.

Разведывательную работу по мусульманской линии японские военные атташе вели не только на территории СССР, но и в сопредельных ему странах — Польше, Турции, Персии, Афганистане, Латвии и др.

К сожалению для бывшего Советского Союза, высказанные японской разведкой 60 лет назад предположения для СССР оказались роковыми и бывшие национальные республики стали независимыми государствами. Но для России национальный вопрос остался злободневным. Чечня тому пример…

Первым разведчиком-предсказателем был Хасимото Кингоро. О том, что это был неординарный человек, свидетельствует хотя бы тот факт, что он единственный из «низших чинов» угодил на скамью подсудимых на Токийском процессе в 1946–1948 годах, хотя никаких крупных постов не занимал и был уволен из японской армии в 1932 году за участие в движении «молодых офицеров».

В 1927 году майор Хасимото был назначен военным атташе Японии в Стамбуле. В это время Стамбул представлял для разведок исключительный интерес, ибо как раз туда прибыл выдворенный Сталиным из СССР Лев Троцкий. Однако майор Хасимото, не теряя «троцкизм» из виду, основное внимание уделял Кавказу. Он провел немало рутинных операций по организации оперативной работы и снабжал Генштаб Японии аналитическими записками, которые в какой-то своей части не оправдались, но не потеряли своей значимости и сегодня.

В 1929 году военный атташе Хасимото направил в Генеральный штаб Японии докладную записку «По вопросу о возможности использования Кавказа в политико-диверсионных целях против СССР». Вот что он писал:

«Кавказ географически отделен от центра СССР, в племенном и религиозном отношениях представляет собой сложный комплекс и сравнительно слабо испытал на себе воздействие русской культуры. Ввиду всех этих обстоятельств Кавказ представляет собой один из важнейших пунктов при разработке политико-диверсионных планов Японии в отношении СССР.

…Следует учесть возможность использования так называемого велико-армянского движения. Это велико-армянское движение поддерживается всеми армянскими эмигрантами и чрезвычайно удобно для развития пропаганды. Однако нужно принять во внимание, что Турция крайне враждебно относится к этому движению, и поэтому если предполагается вовлечь Турцию в антисоветскую акцию, то следует отказаться от использования армянского движения. К нему можно прибегнуть только в том случае, если СССР установит твердый неразрывный блок с Турцией.

…Можно одновременно поднять движение и армян и грузинских сепаратистов, движение среди мусульман и партизанские действия среди горцев, чтобы вызвать противоречие между отдельными народностями Кавказа, вызвав там хаотическую обстановку. Этот метод (одновременного воздействия на все элементы) тоже может быть учтен с политико-диверсионной точки зрения. Удобнее всего использовать в качестве запала велико-армянское движение, но будет ли это обязательно успешным — вопрос другой».

Настойчивые доклады майора Хасимото возымели должное действие на руководство японского Генерального штаба, и в октябре 1933 года его начальник — принц Котохито направил военным атташе Японии в СССР, Польше, Латвии, Турции, Германии и Франции новую директиву об усилении работы по линии национального вопроса:

«Генеральный штаб Японии. Токио.

Вам надлежит на основе тезисов плана политико-диверсионных мероприятий провести изучение необходимых вопросов, а в особенности моментов, указываемых ниже, и представить мне доклад к последнему числу апреля 1934 года.

Ваши наблюдения относительно:

— положения народностей Советского Союза (Украина, Карелия, Кавказ и Средняя Азия);

— политика советского правительства в отношении этих народов;

— влияние советского правительства на эти народы;

— степень стремления этих народов к независимости».

Выполняя эти указания, военный атташе в Тегеране Уэда, который до этого назначения был начальником специального органа («Токуму кикан») на станции Маньчжурия, в своем донесении № 4 от 03.05.1935 в Генеральный штаб вновь поднимает вопрос о необходимости проведения диверсионных мероприятий в Закавказье. Правда, частично он ревизовал взгляды Хасимото. Он писал:

«…как указывалось выше, основными из населяющих Закавказье национальностей являются грузины, азербайджанские тюрки и армяне. Каждая из этих национальностей имеет свою культуру, обладает по сравнению с другими малочисленными национальностями гораздо более сильным сознанием, составляет основное ядро населения соответствующей республики СССР и с политико-экономической точки зрения играет в Закавказье довольно большую роль.

Представители этих национальностей живут в большом количестве и за пределами своей территории, в частности в Иране, Турции и других странах, причем издавна они там являлись причиной различных политических осложнений. Поэтому все государства придают вопросу управления ими весьма важное значение. С точки зрения диверсионных планов это обстоятельство следует признать ценным…

…вместо мусаватистов, в настоящее время, кажется, существует тайная фашистская организация тюрок.

Азербайджанские тюрки, в связи с географическим распределением единомышленников и родственных им племен, а также с точки зрения их национального характера представляют максимальную ценность для нас в диверсионных целях. В районе их расселения находятся бакинские нефтяные участки, являющиеся сокровищницей Советского Союза. По внешним признакам тюрки очень похожи на японцев. В связи со всеми этими обстоятельствами они, как никто другой, подходят для нашей работы (примечание оперативного работника: ссылка Уэда на внешность имеет то значение, что, когда японцы проводили в Китае диверсии с участием хунхузов, они всегда подбирали японцев-офицеров, которые смогли сойти за неяпонцев, и поручали им личное руководство диверсионными отрядами).

…в западной части Закавказья есть небольшое количество греков, немцев, персов. Они, конечно, не приветствуют советскую власть и, видимо, используются своими государствами в целях агентурной или прочей работы.

…Если обеспечить народности Кавказа хорошими руководителями, то они в нужный момент могут проявить активность».

Во исполнение указанной директивы Генштаба японский военный атташе в Стамбуле Канда Масатанэ в марте 1934 года предоставил в Центр подробный отчет о результатах проведенной им вербовочной работе. Он сообщал:

«1. По азербайджанской линии завербован Султанов. Полагаю целесообразным заставить в будущем его действовать в Персии. Мы послали его ныне в путешествие… На персидской территории вблизи советско-персидской границы он имеет родственников и бывших подчиненных. Полагаем, что он обладает достаточными возможностями для практической работы. Ему присвоили другое имя: „Доктор Порат“.

2. По северо-кавказской линии завербован Шамиль. Имеем в виду поручить ему проведение антисоветской пропаганды среди мусульман в будущем. Я отдал ему приказ составить план данной работы.

3. По линии крымских татар завербован Джафер Саид Амед — представитель крымских татар… я имею другой план в случае невозможности использовать его по линии мероприятий против Черноморского флота.

4. Предположительная численность вооруженной группы, которую в самом начале можно будет перебросить с персидской границы в Советский Союз, — около 1000 человек…

5. В районе советско-турецкой границы из северокавказцев, находящихся в Турции, можно организовать вооруженные части, предположительно в количестве 1000 человек…

6. В данный момент наибольшие шансы на возможность установления нелегальных связей на территории СССР имеются у азербайджанской группы, которая может это сделать через советско-персидскую границу».

Не ограничиваясь чисто оперативными вопросами и чтобы дать более полный отчет на вышеуказанную директиву Генерального штаба, Канда Масатанэ в феврале 1934 года совершил разведывательную поездку в Ирак, Сирию, Палестину и Египет. По результатам этой поездки он представил обширный доклад, из которого мы выделим его следующее мнение:

«…наши политико-диверсионные мероприятия не должны ограничиваться пределами Европы. Мы должны думать о проведении политико-диверсионных против СССР со всех сторон, не ограничиваясь Европой, и практикуя любые методы. В данном случае одним из планов, более или менее благоприятных для нас, является использование мусульманских государств.

Для проведения этого плана необходимо будет учредить должности торговых представителей в Афганистане, Турции, Персии, Аравии, Египте и других странах, то есть послать туда в замаскированном виде в достаточной степени способных офицеров, ибо в данный момент весьма трудно будет найти подходящих кандидатов из числа дипломатических чиновников.

…надо вести агитацию среди видных мусульманских лидеров во всех странах, чтобы подготовить базу для антисоветских политико-диверсионных комбинаций. При ассигновании на первый год работы около 200 тысяч иен можно будет приступить к проведению подготовительных мероприятий.

…Если мусульман использовать так же, как англичане использовали арабские войска в Палестине во время мировой войны, то можно будет достичь. Тюрки в этом отношении превосходят другие мусульманские народности. Если же сравнивать мусульман и украинцев, то первые в смысле воинственности есть первые. Следует также подчеркнуть, что китайские мусульмане исключительно воинственны».

Большую работу с лидерами мусульманских группировок, находившимся в эмиграции, в 1931–1932 годах вел военный атташе Японии в Польше полковник Хата Хикосабуро (впоследствии генерал-лейтенант, начальник штаба Квантунской армии). Подобная же работа проводилась японской разведкой и в других странах. Однако первым на важность «национального» фактора обратил внимание Хасимото Кингоро. Первым — в работе разведки, потому что в теории и практике революции национальному вопросу особую важность первым придал В.И. Ленин.

В КГБ, как и в каждой советской организации, были свои, наработанные годами привычки и правила, своеобразный неписаный кодекс, в котором довольно верно отражались моменты повседневной жизни.

Главным оружием чекисты шутя называли шило и иголку с ниткой. В докомпьютерный период эти орудия труда были необходимы для того, чтобы подшивать документы к делам, ибо в конце каждого года осуществлялась проверка ведения делопроизводства, и если у тебя обнаружат пропажу какого-либо документа или документы не внесены в опись, то неприятностей не миновать, если даже у тебя блестящие успехи на оперативном поприще.

В Центральный аппарат контрразведки приходило довольно много документов разного качества и важности — как из территориальных органов с просьбами и предложениями, так и различных руководящих циркуляров. Съевшие зубы на практических делах оперативные работники рекомендовали прежде всего оценить поступивший документ и подумать, что предпринять:

а) нельзя ли документ переправить на исполнение в другое подразделение;

б) если вопрос не срочный, то документ должен отлежаться, не нужно торопиться его исполнять, так как начальство вдруг откажется от ранее наложенной резолюции в силу изменившейся ситуации;

в) никогда не проявлять инициативу, ибо инициатива наказуема тем, что сам же и будешь ее выполнять.

Были и другие нравоучения, которые подсказала жизнь. Например: жена — самый близкий человек, но опасайся ее пуще иностранного шпиона, а посему держи язык за зубами. Опаснее ее может быть только теща.

Зря Михаил Сергеевич Горбачев все выкладывал Раисе Максимовне. Сразу видно, что не было у него оперативной закалки.

В кабинете № 694, где мне пришлось располагаться несколько лет, трудилось шесть человек, большинство из которых нещадно курили. Это заставляло меня почаще покидать прокуренный кабинет и выходить в город на «свободную охоту».

Главной же причиной к этому служило желание добиться какого-то положительного результата. Я с первых дней усвоил перефразированную поговорку: «опера и волка ноги кормят», которая и стала моим кредо. Пусть только не подумает читатель, что я ошалело гонялся по городу, выискивая таинственных шпионов, как в детективных фильмах.

Контрразведывательная работа — совсем простое занятие, как некоторым кажется. Есть иностранец или их сообщество, которые представляют определенный разведывательно-информационный орган страны противника, и перед ними стоит задача собирать интересующую их информацию в пользу своего государства. Советская же контрразведка должна была срывать эти действия и устраивать врагу всякие каверзы и препоны, а главное — ловить презренных шпионов, то есть тех советских граждан, которые по тем или иным причинам работают на врага. Точно так же противоборствующая сторона делает и у себя на родине против наших разведчиков, только роли меняются.

И такое противоборство происходило, происходит и будет происходить в каждой стране, только в различных масштабах, ибо пока существуют государства, до тех пор будет существовать разведка и контрразведка, так как каждое государство нуждается в таких органах защиты.

До Второй мировой войны и особенно когда она началась, японская разведка считалась одним из главных противников органов государственной безопасности СССР. И на это были две веские причины.

Во-первых, действительно военная разведка Японии вела в отношении Советского Союза довольно активную разведывательную работу.

Во-вторых. После нападения гитлеровской Германии на СССР сложилась уникальная в мировой практике ситуация, когда Советский Союз и Япония оказались в разных воюющих блоках, но между собой не воевали, так как были связаны заключенным в апреле 1941 года договором о нейтралитете. Япония поддерживала союзнические отношения с Германией и воюющей против нас Италией, а Советский Союз — с Соединенными Штатами Америки и Великобританией, воевавшими с Японией. Так как представительства воевавших против СССР государств на территории нашей страны были ликвидированы, а активная контрразведывательная работа по союзникам была запрещена, остались только дипломатические и другие представительства Японии, сотрудники которых и стали главным объектом интереса советской контрразведки.

Вместе с тем необходимо отметить, что в довоенный период сознательно или ошибочно, но НКВД СССР преувеличивал возможности и масштабы деятельности японской разведки того периода. Это привело к тому, что немало советских граждан было обвинено в японском шпионаже и незаконно репрессировано. Порой человека привлекали к уголовной ответственности только за то, что он работал по найму в японском дипломатическом представительстве или случайно познакомился с японцем.

После восстановления в 1956 году дипломатических отношений между СССР и Японией какой-то большой начальник, имевший довоенный опыт работы по японской линии, не учел разительных послевоенных перемен в Стране восходящего солнца и решил, что все возвращается к старому. Поэтому японская разведка снова была отнесена к главному противнику. Меня как раз и определили на направление главного удара советской контрразведки. И с первых же дней я ринулся в бой.

Однако в жизни нередко случается, что слова разительно расходятся с делом. Так оказалось и в данном случае. Те данные о деятельности японской разведки, которые я почерпнул во время учебы в чекистском вузе, оказались дремуче устаревшими, ибо базировались на практике, которая стала достоянием истории. Власти Советского Союза просто не хотели верить в происшедшие в послевоенной Японии коренные изменения и рассматривали ее только как одного из основных партнеров США на Дальнем Востоке, игнорируя самобытный характер развития этой страны. Япония действительно стала союзницей США, но не стала слепо следовать их требованиям.

Япония поступает так, как считает нужным, в соответствии со своими национальными интересами. Борьба с расточительством и экономия на каждой иене, которая очень характерна для послевоенной Японии, не позволяла, например, расходовать на оборону более 1 % национального бюджета. Это касалось и разведки, в том числе военной. Япония на практике осуществила тот «принцип разумной достаточности», о котором без устали разглагольствуют наши теоретики и стратеги от науки.

Одним словом, чекистская действительность опровергла то, что так красиво рисовали на занятиях.

В то время еще были живы-здоровы Дятлов Александр Иосифович и Юдин Федор Афанасьевич, которые имели богатейший опыт работы на японской линии с довоенной поры. Они были невысокого мнения о деятельности даже довоенной японской военной разведки, которая в погоне за информацией без разбора заглатывала все, что ей подсовывали.

Ситуация еще больше изменилась после поражения Японии в войне. А.И. Дятлов, работавший в то время в аналитическом подразделении, знал до мелочей положение по японской линии по всему СССР. Поэтому он, оценивающе поглядывая на меня, сказал:

— Японского шпиона вы вряд ли поймаете. — Но, увидев мое расстроенное лицо, усмехаясь, продолжил: — Но завербовать японца сможете. Если работать будете.

Сочетая впоследствии оперативную работу с исследовательской, я поднимал и изучал архивные материалы и прорабатывал обильно публиковавшуюся в Японии документальную литературу по «шпионской» тематике или мемуары японских разведчиков. Я пришел к выводу, что после войны в японских спецслужбах произошли коренные перемены по сравнению с довоенной и военной порой, и осознал, что есть резон в словах старших товарищей, хотя и не совсем сказанными им был согласен

В государственной структуре Японии отсутствовали разведывательные органы, подобные тем, которые существовали в СССР до сего времени функционируют в США и других странах. Созданный же в 1952 году с помощью ЦРУ США Центральный разведывательно-информационный орган «Найкаку тёсасицу» («Исследовательское бюро» при Кабинете министров) далеко не соответствовал тем целям и задачам, которые были перед ним поставлены при создании.

В Японии, как и во всех развитых странах, существует несколько организаций, которые параллельно собирают политическую информацию. Главной из них является Министерство иностранных дел, а должность министра иностранных дел была и остается одной из ключевых в правительстве.

Раскинутая во всем мире сеть дипломатических представительств позволяет относительно дешево и оперативно информировать заинтересованные государственные структуры, которые учитывают эту информацию при принятии политических и иных решений.

Как уже много написано на Западе, а в последнее время и в российской прессе, дипломатические представительства служат надежным и безопасным прикрытием, под сенью которого проводят тайные операции политическая и военная разведки, каждая из которых в своей служебной деятельности неподотчетна послу и имеет свою автономную связь с Центром.

В японских же дипломатических представительствах, в отличие от советских, резидентур политической и военной разведки не было. У военных атташе родов войск, прикомандированных к дипломатическому представительству, не было также и автономной связи с Токио, и вся оперативная переписка шла через МИД Японии. Вполне понятно, что в экстренных случаях они могли связываться с Управлением национальной обороны Японии и минуя руководство японского посольства.

Следует, однако, подчеркнуть, что в отличие от советских «чистых» дипломатических представительств японские имели более широкие полномочия и возможности по сбору интересующей их информации. В частности, японским дипломатическим представительствам разрешалось искать и подбирать платных источников информации, на что выделялись определенные суммы из секретного фонда. Другое дело, что использовался этот фонд не всегда по назначению.

Лет через пятнадцать после памятного для меня разговора А.И. Дятловым, когда я немало поварился в «японском соку», мы с преподавателем Высшей школы В.Н. Ерофеевым написали учебное пособие по японской разведке, в котором все-таки проводилась идея, подкрепленная фактами, что японцы работают. Иногда так же, как мы, а чаще всего и более упрощенно. Во всяком случае, «сбор информации» японскими «информационными» органами поставлен на широкую ногу.

Вообще тема о японской разведке, то есть о специальных службах Японии, почти незнакома только российскому читателю и ждет своего исследователя.

Среди оперативного состава ходил такой призыв: «Не будь дурой, а займись-ка агентурой» (перефразирована довоенная фраза-лозунг с какого-то плаката: «Баба! Не будь дурой — занимайся физкультурой!»). Хотя современная техника по съему интересующей разведку информации на высоком уровне, но ставка на агентуру в работе спецорганов любой страны была, есть и будет основным элементом их работы. Ибо все решает человек. Элементы агентурной работы такие же древние, как и сами человеческие отношения. Ибо каждый, сам того не замечая, в повседневной жизни занимается такими вопросами, которые в чем-то сродни агентурной деятельности, — устанавливает доверительные контакты для решения своих личных дел, норовит получить какую-то информацию и использовать ее в своих интересах и т. д. Особенно в этом преуспевают бизнесмены, не говоря уже о криминальных структурах.

Агентура, какое бы она ни имела наименование и какое бы ни имела предназначение, — это, прежде всего, очевидцы или же непосредственные участники каких-то процессов, которые могут не только обладать ценной информацией, но и принимать участие в ее реализации, то есть принимать решения.

Когда я пришел на работу в Центральный аппарат советской контрразведки, одной из важнейших считалась задача создания прочных позиций в стане противника, которая требовала больших усилий, терпения, искусства и даже самопожертвования. Вербовка агентуры из числа иностранцев считалась едва ли не приоритетной задачей не только в разведке, но и в контрразведке.

В тот период главными основами, на которых можно было приобретать своих сторонников в логове врага, были идейно-политическая, материальная и компрометирующая. Правда, в чистом виде любая из этих основ существовала только в учебных пособиях, а на практике, в жизни, все причудливо переплеталось.

Наиболее ценным и надежным считался агент, пошедший на сотрудничество с КГБ по идеологическим мотивам, потому что он сознательно, без какого-либо принуждения, пошел на агентурные отношения с нами во имя строительства коммунизма не только во всем мире, но и в своей стране. Говорят, такие энтузиасты встречались, однако во время моего пребывания в КГБ с подобными лицами мне не пришлось встретиться — то ли они разочаровались в идее коммунистического будущего, то ли просто не попались на моем пути.

Что касается материальной основы приобретения источников информации, то для японцев, да и для иных иностранцев, с которыми мне приходилось встречаться, она вообще не подходит, ибо редко кто из них мог продать себя за презренный металл. Метод этот торгашеский и более характерен для тех оперативных работников, которые занимались бизнесменами или промышленным шпионажем, поэтому для нас, работавших в классической контрразведке, он был неприемлем, и к нему почти не прибегали. Да и что мы могли предложить благополучным и зажиточным дипломатам, когда каждый рубль был на учете?

Что же касается вербовки на компрометирующей основе, то к этому методу нередко прибегают американцы и он был излюбленным методом работы НКВД в 1930-1940-е годы, когда некогда было разглагольствовать о мире. К этому методу также прибегают некоторые службы, когда им необходимо приобрести источники информации в преступной среде (наркоманы, валютчики, террористы и т. д.).

Только что же такое компрометирующая основа? Был достоверный случай, когда один из послов мусульманских стран в Москве весело проводил время с русской женщиной. Их развлечения были тайно зафиксированы на фотографиях. Оперативные работники предъявили эти снимки дипломату в надежде на то, что он испугается и пойдет на сотрудничество. Но не тут-то было — посол не только не испугался, но и умолял продать фотографии ему, так как он хотел бы перед друзьями похвастать своими успехами. Как оказалось, у него на родине дома хранятся целые альбомы с фотографиями о похождениях с девицами в разных странах. (Вот бы бывшему генеральному прокурору Ю.И. Скуратову попросить продать ему видеозапись, которую пытаются использовать для его компрометации, — сразу отпали бы все претензии.)

Любая вербовка чревата тем, что тебе подставили «утенка». Однако в контрразведке не понадобится много времени, чтобы установить истинную причину. В разведке, по-моему, тоже можно это быстро почувствовать, о чем я и хочу ниже рассказать.

В былые времена, когда разведка и контрразведка были в составе КГБ, завербованная Вторым Главным управлением агентура передавалась на связь ПГУ после ее отъезда из Москвы. Но что-то я не припомню случая, чтобы ПГУ передало своего агента на связь контрразведке, когда он приезжал на длительный срок на работу в Москву.

Политбюро ЦК КПСС (ВКП(б) придавало большое значение агентурной работе и постоянно держало ее в поле своего зрения. Так, 25 мая 1934 года Политбюро ЦК ВКП(б) опросом приняло следующее решение по пункту 229/213, фрагменты из которого я приведу:

Вопросы IV Управления РККА[5]:

«1. Признать, что система построения аг[ентурной] сети IV Управления, основанная на принципе объединения обслуживающей ту или иную страну агентуры в крупные агентуры, а также сосредоточения в одном пункте линий связи с целым рядом резидентур, — неправильна и влечет за собой, в случае провала отдельного агента, провал всей резидентуры. Переброска расконспирированных в одной стране работников для работы в другую страну явилась грубейшим нарушением основных принципов конспирации и создавала предпосылки для провалов в ряде стран.

2. Имевшие место провалы показали недостаточно тщательный подбор агентработников и недостаточную их подготовку.

3. Агентурная работа IV Управления недостаточно увязана с работой Особого отдела[6] и ИНО[7] ОГПУ, вследствие чего возникают недоразумения между этими учреждениями и отдельными их работниками.

4. Руководство агентурой штабов приграничных округов децентрализовано и позволяет местному командованию несогласованно с Центром ставить агентуре не только оперативные, но и организационные задания…

6. Установка в информационной работе на удовлетворение всех запросов различных военных и военно-промышленных учреждений неправильна, ведет к разбрасыванию в работе, недостаточно тщательной отработке поступающих материалов, широкой издательской деятельности, параллелизму с Воениздом[8].

7. Начальник IV Управления не уделял достаточного внимания агентурно-оперативной работе, что привело к ряду серьезных промахов.

Для устранения указанных недостатков:

1. Наркомвоенмору выделить IV Управление из системы Штаба РККА с непосредственным подчинением наркому. В составе Штаба РККА оставить только отдел, ведающий вопросами войсковой разведки, увязав его работу с работой IV Управления.

Во избежание загрузки IV Управления несущественными или маловажными заданиями установить порядок дачи заданий только через Наркома или с его ведома и одобрения. По линии информации сократить издательскую деятельность, ограничившись выпусками только самых необходимых для РККА справочников или пособий.

Усилить руководство IV Управления 2–3 крупными военными работниками соответственной квалификации. Для укомплектования разведорганов выделить наиболее стойких, проверенных, с хорошей подготовкой военных работников.

2. Руководство агентурной работой 4-х отделов округов сосредоточить в руках IV Управления с оставлением прав окружному командованию давать агентуре оперативные задачи.

3. Обязать начальника IV Управления в кратчайший срок перестроить всю систему агентурной работы на основе создания небольших, совершенно самостоятельно работающих и не знающих друг друга групп агентов. Работу внутри групп поставить так, чтобы один источник не знал другого. Связь между Центром и каждой группой должна быть организована самостоятельно. Конспирация во всех звеньях агентсистемы должна быть максимально усилена.

4. В кратчайший срок создать специальную школу разведчиков, которую укомплектовать тщательно отобранными, проверенными через ОГПУ и парторганизации лицами командного и командно-политического состава. При отборе особое внимание обратить не только на социальное происхождение, но и на национальность, учтя, что националистические настроения могут быть источником измены и предательства. Школу организовать на 200 человек, учение вести раздельно группами в 10–15 человек».

Непонятно, зачем Комиссия по рассекречиванию документов при Президенте Российской Федерации (председателем этой комиссии был Яковлев А.Н.) посчитала, что документ этот не стоит присвоенного ему грифа? Ведь многие его положения, конечно, с учетом на время, продолжают быть основополагающими в деятельности разведки. И не только российской. Этот документ касался закордонной агентуры военной разведки. Но подобные же требования предъявлялись и по внутренней. А разве правительства других стран по-иному относились или относятся к этому вопросу?

И еще одно замечание. Как-то недавно по телевидению шла дискуссия с участием представителей разведки и контрразведки о том, что такое понятия «агент» и «шпион».

По существующему у нас мнению, если мы завербовали иностранца, то это считается высоким достижением, а новый агент и завербовавший его оперативный работник оцениваются как герои. Противник же такого человека оценивает как предателя и карает по всей строгости закона своей страны.

Если же противник успешно проведет подобную акцию в отношении нашего гражданина, то предавший интересы Родины сразу же зачисляется в число презренных предателей и его ждет суровое возмездие.

В начале 90-х, когда я уже работал заведующим отделом международных связей в Институте востоковедения, напросились на встречу два человека, которые занимались розыском материалов об американских военнопленных. Один из них оказался гражданином США по фамилии Казачкин, а второй — гражданином России.

Потом мне стало ясно, что Казачкин — это «инициативник», инженер из Ленинграда, который был пойман при попытке передачи американцам какой-то секретной технологии. Он отсидел в лагере 15 лет, а затем выехал на постоянное место жительство в США.

Его сопровождал бывший подполковник КГБ Южин, который инициативно пошел на сотрудничество с ФБР, но был пойман с поличным. Ему грозила смертная казнь, но благодаря чистосердечному признанию вместо этого ему дали 15 лет тюрьмы или лагерей. Во время отсидки он и познакомился с Казачкиным. Затем он был реабилитирован президентом Ельциным как осужденный по политическим мотивам, поэтому отсидел только шесть лет. Хотя по каким таким политическим мотивам он предавал интересы России? Ушлый бывший разведчик, не дожидаясь возврата правоохранительных органов к его деяниям, вскоре смылся в США, вытащив туда и свою семью.

У меня с этими двумя американскими агентами состоялся разговор по вопросам военнопленных, но все равно я не мог считать их былые поступки героическими. Для меня они остались американскими шпионами, а не жертвами политических репрессий.

Агентуру вербовали, вербуют и будут вербовать. Приобретение агента как источника достоверной и ценной информации — всегда большой успех спецорганов, будь они советскими, американскими или японскими гражданами или подданными. И наоборот, провал агента — это большой удар по противной стороне, порой невосполнимая потеря.

Каждое государство имеет в структуре своего государственного аппарата разведку и контрразведку. Эти органы будут существовать до тех пор, пока существует мир, поэтому не надо обвинять Советский Союз в том, что они в нем функционировали. С распадом СССР почему-то США не ликвидировали ЦРУ или ФБР. Ибо они им нужны и жизненно необходимы для обеспечения американского образа жизни, в том числе за счет других государств и России тоже.

В советское время, когда разведка и контрразведка были подразделениями КГБ, между ними существовала определенная координация оперативной деятельности, обмен оперативной информацией и ротация кадров. Все это нередко зависело от того, насколько хорошие взаимоотношения существовали между подразделениями, работавшими на родственной линии. Хотя и параллелизма хватало, как в спецслужбах германского рейха времен Второй мировой войны.

Контрразведка и разведка работают в различных условиях. Деятельность каждого направления имеет свои как плюсы, так и минусы. И если контрразведка чувствует себя хозяином в своей стране и может спокойно осуществлять оперативные мероприятия в отношении иностранных разведчиков, дипломатов и других лиц, выверяя все до точности, то советские разведчики, наоборот, в стране пребывания сами находились под колпаком местной контрразведки.

Вместе с тем у разведчиков неограниченные возможности для подбора нужных кандидатов на вербовку. Один мой приятель, вернувшись в отпуск из Токио, рассказывал:

— Подойдешь к окну, выглянешь на улицу, увидишь толпы снующих по тротуарам пешеходов и вереницы автомашин на улице и горестно вздохнешь: «Сколько же еще незавербованных японцев!»

А в Москве положение совсем иное. Контрразведка должна дорожить каждым перспективным объектом и не допустить провала мероприятий по вербовке. Ибо подобрать подходящего кандидата на роль агента не так просто, в силу как ограниченности количества иностранцев, так и их личных характеристик, ибо в страну «главного противника», которым для многих стран был Советский Союз, подбирались особо проверенные люди.

Местнические настроения не обошли стороной и эти службы. Это особенно бросалось в глаза, когда дело касалось обмена кадрами. Ежегодно советская разведка брала к себе на работу какое-то количество молодых оперативных сотрудников из контрразведки. Для самих работников это было большим стимулом, ибо они прощались с работой в неблагодарной контрразведке, где нужно было вкалывать и не видеть перед собой особой перспективы. В разведке же перед таким счастливчиком открывалась реальная возможность проявить свою разведывательную прыть за рубежом в каком-либо дипломатическом представительстве.

Происходившая ротация кадров между разведкой и контрразведкой иногда вызывала недовольства в ПГУ. Ибо грамотный контрразведчик, попадая на работу в резидентуру КГБ, проведение каждой разведывательной операции прокручивал прежде всего с позиций контрразведчика и пытался поставить себя на место тех же японцев, которые наблюдали за действиями наших разведчиков. Он более точно определял узкие места, но это расценивалось иногда как его нерешительность или трусость.

Я не работал в разведке, поэтому не могу высказывать объективные суждения о характере работы советских разведчиков, о чем я знаю только со слов близких друзей, с которыми мы иногда делились мнениями о нашей работе, естественно, соблюдая необходимую конспирацию, или при проведении совместных мероприятий. Боюсь ошибиться, но мне кажется, что и руководители контрразведки, и начальники отделов иногда поступали в этом деле прежде всего с учетом своих интересов. Поэтому в разведку порой рекомендовали не самых лучших людей, а таких, кто в контрразведке и особых результатов не добился, но и ничего запретного не допустил. В этом случае писалась обтекаемая характеристика и вскоре несостоявшийся контрразведчик начинал терзать противника на разведывательном поле. Руководители разведки в свою очередь отвечали тем же.

Из числа работавших со мной три сотрудника были направлены на работу в разведку. Один из них неплохо зарекомендовал себя. Два же других, мягко говоря, ничем особым на новом месте работы не блеснули, а вскоре одного из них в порядке обмена направили обратно в контрразведку «для ее усиления». И его были вынуждены взять, а что делать, если такого работника сами воспитали?

Мне три раза предлагали перейти на работу в разведку, однако когда вопрос о переходе становился в практическую плоскость, то повышали в должности. По неписаным законам после нового назначения я должен был отработать и проявить себя в новой должности некоторое время, и вопрос о переходе отпадал сам собой.

В последний раз мне предложили поехать на работу в Токийскую резидентуру КГБ на должность заместителя резидента по контрразведке в году 1978-м. К счастью для меня, пока судили да рядили, сбежал сотрудник резидентуры КГБ майор Левченко, личности которого я еще коснусь. Несомненно, если бы я оказался в то время в Токио, то все шишки за этот неприятный случай посыпались бы на меня и я бесславно бы вернулся домой. В данном случае оправдалась поговорка: что ни делается, все к лучшему.

Правда, бывали случаи, когда кандидата в разведчики характеризовали объективно. Мне рассказывал начальник нашего отдела полковник Н.М. Перфильев, человек исключительно порядочный, как из нашего подразделения перевели на работу в разведку майора Рубанцева. Николай Михайлович честно сказал позвонившему из разведки Василию Иосифовичу Старцеву, о котором я уже говорил выше, что он с радостью отпустит Рубанцева, ибо он отпетый бездельник. Высокий разведчик с подозрением отнесся к такой характеристике, ибо привык, что обычно негативно характеризуют тех, кого не хотят отпускать, и продолжал настойчиво просить отпустить кандидата в разведчики.

Полковник Перфильев не стал возражать против такого передвижения Рубанцева по службе, но при одном условии — никогда не возвращать его в контрразведку, какие бы обстоятельства ни произошли. На том и порешили.

Примерно через год В.И. Старцев позвонил Николаю Михайловичу и поблагодарил его за честность и шутя предложил взять обратно Рубанцева, который и на новом месте работы не мог избавиться от своей удивительной лени и нежелания что-то делать, хотя в вопросах, касающихся лично его интересов, он проявлял недюжинную изворотливость и проворность.

В настоящее время разведка и контрразведка в России стали самостоятельными органами. Но трудно и даже невозможно разделить единый организм.

Когда я знакомился с некоторыми материалами, накопленными предыдущими поколениями, то с удивлением обнаружил, что, вопреки утверждениям старожилов контрразведки, в СССР у японцев были свои секретные источники информации! Я не замедлил спросить об этом Куца Игоря Трофимовича, который хотя и был всего на два года старше меня, но к моему появлению в отделе уже проработал девять лет и считался старожилом.

— А ты читай, читай, — попыхивая «Новостью», которую он почти не выпускал из губ, загадочно сказал Куц и не стал вдаваться в подробности.

Но чем больше я погружался в документы, тем больше удивлялся. А под конец не выдержал и расхохотался. По окончании ознакомления с этими детективными материалами все стало на свои места и я только подумал: «До чего же японцы похожи на нас!» А суть заключалась вот в чем.

Как-то в советскую контрразведку поступил сигнал, что японские дипломаты странно себя ведут: в спешке, но пытаясь соблюдать элементы конспирации, увозят из посольства по своим квартирам ковры, картины, мебель и т. д. Было непонятно: зачем все это? Задали японцы головоломку, которая до поры до времени оставалась неразгаданной.

Позднее стало ясно, что сразу после открытия японского дипломатического представительства в Москве прижимистые японские финансисты выделили недостаточно средств для обустройства внутренней обстановки в здании посольства. Кто-то умный из японцев решил, что доказывать финансистам о необходимости выделения дополнительных средств для этих целей — вещь излишне долгая, если не бесполезная. И родилось решение приобрести необходимую обстановку для посольства за счет тайной статьи. Так и сделали.

Через некоторое время после упомянутой выше операции по перетаскиванию мебели и других аксессуаров в японское посольство из Министерства финансов Японии приехали ревизоры, которые провели проверку деятельности дипломатического представительства. Естественно, они никаких финансовых нарушений не обнаружили. Более того, ответственный чиновник посольства был настолько откровенен, что «только проверяющим» сообщил, что секретный фонд используется точно по назначению на оплату шестерых важных источников информации. Пять из них были зашифрованы различными буквами алфавита, так что проверить наличие существования информаторов невозможно, а последнего почему-то, в нарушение всякой конспирации, назвали полностью — Коваленко Иван Иванович, от которого якобы поступает очень важная и своевременная информация.

И.И. Коваленко в тот период трудился на ответственной работе в международном отделе ЦК КПСС и как раз курировал советско-японские отношения. Японцы имели на него большой зуб потому, что в течение четырех послевоенных лет он был главным редактором газеты для японских военнопленных «Нихон симбун» и приложил немало энергии к организации «демократического движения» в лагерях, а затем просоветских организаций в Японии. Да и существовавшая напряженность в отношениях между Японией и СССР необоснованно ставилась японцами ему в вину.

Можно только удивляться подобной шутке японцев, которые таким путем пытались отомстить своему, как они считали, недругу.

Они, конечно, не предполагали, что об этой их проказе узнает советская сторона. А ведь не только узнали, но и доложили Н.С. Хрущеву. В тридцатые годы он возглавлял печально знаменитую «тройку», как первый секретарь партийных организаций Москвы, а затем Украины, и подписывал расстрельные списки ни в чем не повинных арестованных. Возможно, вспомнив эту свою борьбу со шпионами, он стал возмущаться и орать: «Под суд негодяя! Развели тут, понимаешь, шпионов!»

Однако возобладал здравый смысл и кому-то удалось отговорить непоседливого лидера от принятия поспешных решений. КГБ вскоре доказал невиновность заподозренного в шпионаже партийного чиновника и этим спас его, а ведь в довоенные времена подобная «информация» была бы достаточной для доказательства его вины, а добровольное признание заплечных дел мастера выколотили бы быстро. Впрочем, если японское дипломатическое представительство могло так шутить, то оно могло и без подобных шуток работать?

После отъезда ревизоров все вывезенные предметы интерьера были возвращены в посольство и жизнь пошла своим чередом. «Секретные агенты» японского посольства тоже почему-то исчезли.

Чего только не написано в прессе и не рассказано-показано по радио-телевидению о КГБ СССР! На Западе средства массовой информации, да и российские тоже, продолжают муссировать эту разоблачительную тему, хотя объекта критики уже нет и в помине. При этом правда перемешивается с вымыслом.

Действительно, ВЧК-ОГПУ-НКВД-МГБ, предшественники КГБ, наряду с защитой социалистической Родины, а защищать ее нужно было, ибо реальный враг не дремал, снискали себе недобрую славу тем, что действовали по указаниям советской партийной верхушки и явились исполнителями жестоких расправ.

Предавая гласности «коварные» дела КГБ, поднаторевшие на разоблачительной стезе западные и российские журналисты взывают к гуманности и поносят органы безопасности СССР, расписывая методы и средства, которые использовал КГБ для защиты государственных и национальных интересов.

Между тем наши органы госбезопасности ничего нового не изобрели, ибо работают так же и теми же методами, как и подобные организации в других странах, а в ряде случаев и более гуманно. Уж об этом генерал-расстрига О.Д. Калугин (говорят, в США он подвизается экскурсоводом — показывает любопытным бабушкам потайные места, где он «конспиративно» проводил встречи с американскими контрразведчиками), у которого после ухода на пенсию тоже проявился разоблачительный зуд, не может не знать.

Одним из таких способов, вызывающих особую ярость этих разоблачителей, является факт использования секретной техники подслушивания для получения интересующей информации. Среди подобных гуманистов-теоретиков нашелся один по фамилии В.В. Бакатин, которому удалось пробраться в кресло председателя КГБ СССР во время агонии М.С. Горбачева после так называемого путча в августе 1991 года. Этот строитель по специальности и партийный выскочка по призванию пробыл на посту председателя с августа по ноябрь 1991 года. За этот короткий срок чекистом он не стал, но нанес КГБ непоправимый удар и огромный вред, по всей вероятности, не без поддержки М.С. Горбачева. Одна из самых преступных его акций — это выдача американцам оперативной техники подслушивания, которой было оснащено новое здание американского посольства в Москве.

О существовании подобной техники многие знают, а коммерческие фирмы даже предлагают использовать ее для отлова неверных мужей или жен. Казалось бы, дотошный враг должен ее остерегаться и ничего лишнего не говорить. Но глухонемых пока в разведку не берут, и поэтому иногда с помощью этих средств можно получить интересные сведения.

Мне рассказывал один специалист в этой области, что в наше прогрессивное время, когда техника достигла феноменальных успехов, избежать подслушивания почти невозможно.

Сама организация этого дела — вещь чрезвычайно дорогая, и такой акт, как обнаружение жучков и их уничтожение — большой успех для поисковиков и серьезная потеря для их хозяев. Поэтому «бакатинский подарок» наверняка вызвал у американцев восторг и недоумение: неужели русские такие дураки, что просто за так сдали свою оперативную технику секретного подслушивания? На что рассчитывал этот реформатор? Возможно, он ожидал ответной любезности со стороны янки?

Однако американцы на столь остроумный первый ход новой игры в поддавки Бакатина повели себя слишком уж нахально: не принесли ему на тарелочке с голубой каемочкой такую же технику, которой наверняка оборудованы российские служебные и жилые помещения в США. Они также не стали от умиления проливать крокодиловы слезы, а только в недоумении разводили руками: «Ну и дурак!» А может быть, и не совсем дурак, а оплаченный преступник?

Есть только один способ не бояться этого «негуманного» метода работы спецслужб — не заниматься недозволенной деятельностью против государства, на территории которого ты проживаешь. Не зря, видимо, практичные американцы двенадцать лет дожидались Бакатина и не въезжали в новое здание посольства, ожидая его официального ознакомления американцев с тем, где же находятся эти злополучные сверхсекретные «закладки».

В делах, связанных с выявлением техники секретного подслушивания, были успехи и у нас, когда советские специалисты обнаруживали жучки в советских учреждениях за рубежом, но и противник порой делал то же на нашей территории. И в том и другом случае мы хранили молчание и не позволяли таким сведениям просачиваться в печать.

Мне кажется, это была гордая, но ошибочная линия. Ибо противник любой наш промах, а тем более выявление и изъятие наших подслушивающих средств, вовсю обыгрывал в печати и других средствах массовой информации, дабы поднять волну шпиономании и показать, какой Советский Союз плохой, хотя сам жевал хлебную корочку тем же местом, а не наоборот.

В начале семидесятых годов неприятные события коснулись и нашего подразделения, «курировавшего» японское посольство в Москве. Эти неприятности нам доставили японские специалисты, которые приехали выявлять технику секретного подслушивания в здании японского посольства. Они ее вскоре обнаружили, чем ввергли нас в уныние и доставили неприятности, ибо капиталистическая печать некоторое время пошумела по этому поводу. Потом поутихла и переключилась на очередную сенсацию.

Успех дотошных японцев в какой-то степени подрезал наши информационные возможности, но удар для нас был не смертельным, ибо особенно важной информации политического или оперативного характера с помощью этой техники мы почти никогда и не добывали. Тем более что японцы народ дисциплинированный и аккуратно использовали для важных бесед специальную комнату, защищенную от секретного подслушивания.

Поступавшие к нам сводки с записями японских дипломатов иногда нас приводили в восторг, ибо японцы делали неординарные выводы. Помню, когда Л.И. Брежнева наградили очередной Золотой Звездой, то умудренный жизнью японский дипломат сказал своему коллеге, что добром это для Советского Союза не кончится. Как в воду смотрел японский прорицатель!

Однажды я знакомился с расшифрованной сводкой, и в конце ее была фраза: «А. рассказывает антисоветский анекдот. Все смеются». Я тут же позвонил своему знакомому, который непосредственно занимался слуховым контролем, и спросил, какой анекдот рассказал А. Он мне по телефону пересказал анекдот, и мы тоже посмеялись.

В КГБ СССР в мое время службой оперативного подслушивания руководил будущий гэкачепист (от ГКЧП — Государственный комитет по чрезвычайному положению) генерал Плеханов, которого в 1967 году привел с собой в органы госбезопасности Ю.В. Андропов.

Любой начальник в бывшем КГБ пытался доказать свою полезность Родине и норовил первым доложить Ю.В. Андропову интересную информацию. Плеханов, хотя и возглавлял оперативно-техническую службу и обязан был работать на оперативные подразделения, тоже имел на это разрешение и докладывал руководству напрямую наиболее интересные материалы.

Из наиболее важных материалов, которые удалось добыть службе Плеханова о подрывной деятельности японцев в Москве, была, по всей вероятности, запись самодеятельного спектакля, который разыграли в своем коллективе загадочные самураи.

Один из сотрудников службы Плеханова по секрету рассказал мне, что однажды в рождественские каникулы, когда все «реакционное» человечество отмечало Рождество Христово, а советский революционный пролетариат продолжал работать до самого Нового года на мировую революцию, в японском посольстве был устроен праздник для работавших в Москве японцев.

В представленных номерах самодеятельности, а японцы, к их чести будь сказано, большие мастера по этой части и это только надо приветствовать, пожалуй, одним из главных была небольшая пьеса, разыгранная чрезвычайным и полномочным послом Японии в Советском Союзе Ниидзэки Кинъя, который изображал Л.И. Брежнева, и советником-министром Хасэгава Такааки, игравшим роль Ю.В. Андропова.

Опустив основное содержание состоявшейся между ними беседы, мне хотелось бы заострить внимание только на нескольких фразах:

Ниидзэки-Брежнев задает вопрос Хасэгаве-Андропову:

— Ну-ка, Юрий Владимирович, доложите мне, а чем занимаются в Москве японские дипломаты?

Хасэгава-Андропов, горестно вздохнув, виновато ответил:

— Дорогой Леонид Ильич! Ну что я вам могу сказать по этому поводу? Кропотливая работа, которую проводит КГБ по японским разведчикам, пока ни к чему хорошему не привела. Мы пришли к выводу, что в основном японцы пьют водку да занимаются половым шпионажем, то есть гуляют с русскими женщинами.

Такой ответ вызвал одобрительный хохот присутствовавших, потому что где-то и чем-то смахивал на правду.

Для участников этого праздника осталось неизвестным, что этот диалог был расшифрован спецслужбами КГБ и, как интересный материал, был доложен вначале Ю.В. Андропову, а тот решил позабавить «самого», то есть Л.И. Брежнева, который, ознакомившись с ним, проронил:

— Ох и мудрецы эти японцы! Ну почему я их люблю?

Генеральный секретарь КПСС правильно делал, что не считал указанные привычки японцев какими-то пороками, ибо и сам любил по случаю опрокинуть рюмку «Лимонной».

Скандал с обнаружением и изъятием японцами оперативной техники в японском посольстве в Москве имел и последствия локального характера. Мой непосредственный начальникГазизов, недавно пришедший к нам на работу из разведки, откуда он, по всей вероятности, был выдворен за ненадобностью и действительно туговато соображавший в оперативных вопросах, но обладавший удивительной способностью «верблюда» пролезть в игольное ушко[9], пристально всматриваясь в подчиненных, многозначительно и грозно изрек:

— Ну что, орлы? — И, испытующе вращая глазами, дабы охватить пронзительным взглядом своих подчиненных, продолжил: — У руководства есть и такая мысль, что и среди нас нужно искать предателя…

Меня возмутила такая незаконченная мыслишка начальника, я не удержался и поддакнул:

— Да, вы совершенно правы. Давно пора пошерстить наши ряды. — И после небольшой паузы продолжил: — Между прочим, до вашего прихода оперативная техника работала вполне нормально, и вдруг такое случилось…

Газизов от моих слов застыл, будто аршин проглотил, но взял себя в руки и больше шпионов среди нас не искал. Зато он обошел меня с другой стороны:

— Раз ты такой умный, то вот тебе задание — узнать, что было в здании японского посольства со времени его строительства.

Как я потом понял, такие данные нужны были, чтобы при необходимости подбросить японцам мысль, что здание было оборудовано жучками еще до 1957 года, когда было передано в распоряжение японского дипломатического представительства.

Сам замысел был рассчитан на дураков, хотя хороший хозяин вообще-то должен был иметь подобную историческую справку еще при передаче здания в другие руки. Поэтому искать пути спасения в истории — это своего рода страусова политика, ибо японцев на мякине не проведешь, да и не станут они интересоваться у нас, откуда появились у них в здании жучки.

Единственное, что оправдывало замысел Газизова — это то, что при докладе наверху можно проявить свою осведомленность, как бы мимоходом сообщив, что же в этом особняке находилось, например, до Февральской революции или во времена Екатерины II.

Приказ есть приказ, и я нашел архив, в котором хранились богатейшие материалы по истории градостроительства в Москве. Здесь пылились досье, по которым можно было проследить историю создания и реконструкции каждого дома, даже тех, которые по различным причинам были снесены ретивыми реформаторами ушедших эпох.

В моем же представлении, даже старые и ветхие строения необходимо бережно сохранять и по возможности поддерживать в пристойном состоянии, ибо любое сооружение — это овеществленный труд наших предков, какая-то толика нашего общего достояния, не говоря уже о том, что это живое свидетельство истории.

В архиве для меня быстро нашли необходимые материалы, из которых я узнал, что первоначально занимаемый японским дипломатическим представительством дом был построен в восемнадцатом столетии и принадлежал дворянину Калашникову, откуда и пошло нынешнее название переулка, в котором расположено здание японского посольства. Затем дом переходил из рук в руки, надстраивался и перестраивался, превратился при советской власти в административное здание. Одно время в нем размещался пансионат для детей работников Коминтерна и других иностранных революционеров, которые предпочитали не воспитывать своих отпрысков, а где-то вершили мировую революцию.

Я быстро закончил свою работу, но провел еще некоторое время в этом драгоценном хранилище истории, выслушав интереснейшие рассказы сотрудников архива, которых не так уж и часто тревожили исследователи имевшихся у них материалов.

Добытые мною данные наверняка в какой-то степени подняли рейтинг Газизова в глазах начальства, но моими изысканиями не удалось ввести в заблуждение любопытных японцев, так некстати заинтересовавшихся нашими жучками.

В самом деле, не скажешь ведь этим самураям, что дом когда-то принадлежал какому-нибудь декабристу и был оборудован оперативной техникой еще жандармами по приказу Николая I в 1825 году[10], который сам руководил расследованием преступной деятельности непоседливых дворян. Ведь образованным японцам наверняка было известно, что в те времена и электричества-то еще не было.

Прорабатывая различные варианты выхода из щепетильного положения, каждый мог предлагать любой, самый фантастичный способ по локализации этой ситуации. Предложил свой вариант выхода из неприятного дела и я. Однако это, видимо, показалось начальству бредом близкого к помешательству человека, хотя я до сих пор иногда задумываюсь, а что было бы, если бы…

Дело в том, что здание японского посольства по Калашному переулку, 12, перед передачей его в пользование японцам в середине пятидесятых годов было оборудовано громоздкой, но надежной оперативной техникой, которая к началу семидесятых годов даже по советским меркам безнадежно устарела. А что тут говорить о японских возможностях, которые уже к тому времени в этом деле обогнали не только нас, но и почти что были «впереди планеты всей».

Сам я к оперативной технике не имел никакого касательства и довольно смутно представлял, как она выглядит. Но специалисты сказали, что громоздкие советские жучки имели и свои преимущества — они могли служить как микрофонами, так и мегафонами (представляете себе размеры?). Если на то будет чье-то желание. Я и предложил воспользоваться этим свойством и вступить с японскими специалистами в переговоры, и в тот момент, когда они будут таинственно шептаться, рассматривая диковинные «закладки» русских мастеров, обратиться к ним с просьбой вмонтировать оперативную технику обратно на привычное ей место. А вдруг бы они послушались?

Естественно, начальство проигнорировало мое предложение и посчитало ниже своего достоинства обратиться к японцам с предложением жить дружно, а зря. Как бы там ни было, а японские спецслужбы нанесли нам пусть не смертельный, но удар.

Вся оперативная жизнь состоит из обмена такими ударами, потому что каждый защищает свою позицию и интересы народа, а если человеку нечего защищать, то можно передать все противнику, как это сделал Бакатин.

Как любому новичку, с приходом на работу мне дали участок почти пустой и бесперспективный с точки зрения достижения результатов. Подборки на объектов были без какого-либо агентурного прикрытия, а значит, совсем тощие, гиблые. В контрразведке это было обычным делом, так как новичкам спихивают все второстепенные направления, хотя и необходимые в оперативном хозяйстве. А что касается результатов — то пусть сам себя и покажет, на пустом месте быстрее научится.

Кроме того, на меня навесили еще одну обузу — оперативное обеспечение посещавших нашу страну с краткосрочным визитом государственных чиновников Японии, этих «гостей посольства», как мы их между собой называли, потому что японское посольство было вынуждено отвлекаться от своих дел и оказывать им внимание, ибо если не будет такового, то вернется в Токио кто-либо не обласканный в Москве японскими дипломатами и ненароком пожалуется. Зачем лишние неприятности?

Как правило, это были солидные люди, в возрасте, работавшие или работающие в государственных ведомствах Японии или ответственные чиновники МИД, следовавшие через Москву на какую-то конференцию или совещание в Европу и останавливающиеся в Москве на пару дней. Иногда по делу, а иногда и посмотреть столицу этого страшного СССР, где за «особую опасность» японские дипломаты получали даже повышенную зарплату.

Обычно количество таких посетителей, которых вынуждены были всячески обхаживать японские дипломаты, возрастало к концу японского финансового года, который в Японии начинается 1 апреля. Именно в это время в Японии, как и в Советском Союзе перед 1 января (начало финансового года), деловая активность всех ведомств возрастала, ибо нужно было израсходовать остававшиеся деньги, выделенные бюджетом. Неизрасходованные вовремя средства тут же уйдут в доход государства, но ни в коем случае не будут приплюсованы ко вновь выделенной из бюджета сумме.

На этих визитеров в контрразведке смотрели сквозь пальцы: «Ну что с какого-то старикана возьмешь? Только время потеряешь, занимаясь его делами». И обычно спихивали этот участок на новичков. Но, забегая вперед, скажу, что когда я уже не считался новичком, никому это направление работы не отдал, так для меня оно было самым интересным. И вот почему.

В прежнем КГБ существовало правило, как и в подобных органах других стран, — рядовая оперативная работа начинается с проверки вновь попавшего в поле зрения лица — а вдруг он уже где-то засветился?

Однако те простые учеты, которые тогда существовали, были громоздки, трудоемки, и требовалось время, чтобы направить исполненный от руки запрос и получить какие-то данные, ибо учеты были карточными и проверка осуществлялась сотрудником, который перебирал эти карточки, отыскивая искомое лицо. Но человеческие возможности ограничены, а насытить учетное подразделение таким количеством сотрудников, чтобы ответ на запрос исполнялся немедленно, было делом нереальным. Поэтому ответ на обычный запрос приходил через несколько дней, когда «гость» уже покидал Москву.

Для срочной проверки по учетам требовалась подпись начальника отдела, но его обычно не беспокоили такими пустяками. Не беспокоили до меня. А я же стал пробивать такие подписи. Вначале к моей просьбе относились скептически, а затем с готовностью, ибо и начальники почувствовали, что жареным попахивает.

Передавший мне этот участок оперативный работник Пончиков, который вскоре был выдвинут на работу в разведку, пренебрежительно советовал мне бросить заниматься пустым делом, так как на нем лавры не заработаешь. Однако я продолжал свое дело и был вознагражден за труды.

Некоторые из проверяемых в свое время попадали в поле зрения органов госбезопасности, так как занимались разведывательной деятельностью против нашей страны, а некоторые во время советско-японской войны в Маньчжурии в 1945 году были интернированы и прошли сибирские лагеря. Некоторые из них в лагерях были завербованы и благополучно вернулись на родину. Было очень важно выяснить, а каково их настроение теперь? Я не имею права рассказывать обо всех подробностях работы с этой категорией лиц, но хочу уверить читателя, что она была очень полезной для нашего государства.

Но один аспект моей работы по «гостям» сыграл для меня определяющую на всю последующую жизнь роль. Когда возвращались мои запросы на проверку, то указывалось, или что данных нет, или что какой-либо «Накамура Сатоси проходит по делу № 0101010». Вот второй вариант ответа как раз и был очень важен для меня.

По указанному на запросе номеру я заказывал в архиве дело и погружался в те материалы, которые там имелись на Накамура Сатоси. В архивном деле можно было найти кое-что интересное для текущей работы. Бывали и более крупные успехи. Но для меня самыми главными были два момента.

Во-первых, я получил доступ к материалам и документам, в которых отразилось то жесткое противостояние в довоенное и военное время между Японией и СССР, когда шла борьба не на жизнь, а насмерть. И в этой борьбе НКВД сыграл далеко не пассивную роль, потому что чекисты 1930-х годов не только занимались репрессиями в стране, но и боролись с разведками противника. Внешняя угроза Советскому Союзу — это не пропагандистский лозунг, а историческая реальность, которая грозит России и ныне, когда мы в мире остались практически одни и когда наша страна стала такой слабой и одинокой. Белоруссия пока только к нам льнет, да и ту некоторые россияне за это склоняют на все лады.

Во-вторых, я открыл для себя тайну военнопленных японцев 1945 года, о которой тогда мало что было известно. Об этом я расскажу ниже.

В начале своей служебной карьеры мне было поручено провести беседу с японским дипломатом Судзуки. Дипломат был холост и поддерживал близкие отношения с советской гражданкой Маргаритой, помогал ей деньгами, оказывал внимание ее маленькой дочери. Короче, вел себя как порядочный и степенный человек, хотя его связь с советской гражданкой была, судя по всему, и не санкционирована руководством японского посольства в Москве. Дело на японца вел Владимир Алексеевич Бабанов, который немало повозился с Маргаритой, чтобы приблизиться к какому-то финалу.

Как-то Судзуки подарил своей знакомой порнографические открытки, которые привез из Швеции, и изданную на Западе на русском языке книгу Пастернака «Доктор Живаго», запрещенную в то время у нас.

Руководство отделения решило, что это является достаточным основанием для того, чтобы предъявить Судзуки претензии в связи с тем, что он развращает свою московскую подругу и обрабатывает в антисоветском духе. Правда, Маргарита сама могла кого угодно развратить, а книг принципиально не читала, ибо скучные они.

Тем не менее удалось убедить самого Андропова, и он дал санкцию на проведение «острого» мероприятия, то есть попытаться установить с дипломатом оперативный контакт с использованием указанных сомнительных материалов, которые, по мнению начальства, должны были быть веским компроматом и японец мог пойти на сотрудничество с КГБ в ответ на наше «молчание».

Правда, перед тем как докладывать материалы по начальству, начальник отдела полковник Перфильев Николай Михайлович, человек осторожный и основательный, проверил все имевшиеся по делу материалы и сходил на встречу с подругой дипломата.

Впоследствии он рассказывал мне, что попытался поговорить с Маргаритой, но, кроме однозначных ответов типа «да», «нет», «угу», он ничего так от нее и не добился. Николай Михайлович, картинно разводя руками, рассказывал:

— Я спросил Бабанова: «Вот вы пишете такие интересные справки о встречах и беседах с Маргаритой. Но она ведь только мычит, потому что двух слов связать не может. Как же это вы догадываетесь, о чем она думает?» И знаете, что он мне ответил?

Я вопросительно смотрел на начальника, и он со смехом продолжил:

— Бабанов сказал, что он ее с полувзгляда прекрасно понимает и знает, что она хотела бы сказать. Вот какие у нас кадры!

Я не имел к разработке Судзуки никакого отношения, он не был моим объектом изучения, поэтому об этом деле я знал только понаслышке. Но почему-то мне поручили проведение с Судзуки вербовочной беседы. К этому поручению у меня совсем не лежала душа, да и материалов досье я не знал, как говорится, не вжился в дело.

Накануне предстоящей беседы с Судзуки начальник советской контрразведки генерал-полковник Цинев Г.К. окончательно проинструктировал меня в духе Программы и Устава КПСС, как вести вербовку японца. Он, в частности, посоветовал, чтобы я не забыл напомнить японцу, что в 1945 году американцы подвергли атомным бомбардировкам Хиросиму и Нагасаки. Чтобы возбудить ненависть к американским империалистам, как я понимаю.

Но я понимал, что именно этого как раз и нельзя затрагивать в беседе, дабы не бередить душу японца напоминанием о том, какие американцы плохие. А разве мы были лучше, когда в одностороннем порядке денонсировали 5 апреля 1945 года японо-советский договор 1941 года о нейтралитете и в августе того же года напали на Японию, хотя нарком иностранных дел В.М. Молотов гарантировал японской стороне, что пакт будет действовать до апреля 1946 года? Но доказывать генералу абсурдность его рекомендации было делом бесполезным.

Но самым интересным из этого инструктажа, пожалуй, оказался последний аккорд, когда генерал покрутил в руках основной забойный компромат — пачку порнографических открыток и, отложив ее в сторону, хохотнув, сказал:

— Ну а фотографии оставьте. Я их покажу наверху (генерал при этом поднял указательный палец вверх), а то они совсем от жизни отстали.

Судзуки и не догадывался, что благодаря ему начальник советской контрразведки просвещал генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева в сексуальном плане, который смаковал на досуге эти фотографии.

Еще ранее с этими фотографиями произошла одна забавная история. Когда они попали к нам в руки, то ими особенно заинтересовался молодой сотрудник Стариков, недавно женившийся. В конце работы он еще раз их внимательно просмотрел и рванул домой. Назавтра утром Стариков снова внимательно просмотрел фотографии и в отношении одной позиции изрек: «Надуманная комбинация». Это вызвало у нас взрыв смеха, и мы стали допрашивать, как он терзал жену. (Интересно, а какая реакция на эту позицию была в Кремле?)

Как и ожидалось, моя беседа с Судзуки закончилась неудачно, ибо он о своих «прегрешениях» доложил в японском посольстве. Руководство японского посольства и МИД Японии не придали этому инциденту никакого значения, и это не повлияло на его карьеру. И он продолжает работать в МИДе Японии на ответственной должности. А что бы сделала Москва с нашим дипломатом, если бы он попал в подобную ситуацию? Самое легкое — загнали бы за Можай и выгнали бы из партии. Может быть, именно поэтому американцы так легко и склоняли к измене наших разведчиков, которые предпочитали бежать, чтобы не подвергнуть себя остракизму на родине?

Хотя моя беседа с японцем закончилась провалом, для меня она не прошла бесследно, так как Судзуки дал мне несколько ценных советов, которым я внял, о чем не жалею, ибо они оказались верными и достаточно эффективными.

Судзуки, например, посоветовал глубже изучать не только Японию, но и японцев, методы работы КГБ по которым чаще всего не подходят, и посоветовал, какой путь в этом направлении избрать. Он оказался настолько верным и настолько не укладывался в отработанные в КГБ правила и нормы, что благодаря этому мне удалось кое-чего добиться. Но об этом мне лучше умолчать — пусть это останется моей личной тайной, ибо я уже давно закончил свою тайную деятельность и никто все равно не сможет пройти моим путем — у него должен быть свой.

Впоследствии мне приходилось встречаться и разговаривать с Судзуки, но о прошлом не было сказано ни одного слова, как будто мы были незнакомы.

Итак, моя первая попытка выйти на оперативный простор закончилась провалом, как в пословице: «Первый блин вышел комом», но затем выпечка пошла отменной.

Работа по вербовке иностранцев — это большой труд и большое искусство. И не каждому оперативному сотруднику удается добиться положительного результата. При этом вы не найдете двух совершенно одинаковых сюжетов в этом щекотливом деле — все индивидуально.

Кое-что в этом деле у меня получалось. Главное, что я всегда работал чистыми руками, то есть никого и никогда не унижал и не оскорблял. Мне просто удавалось находить точки соприкосновения и устанавливать атмосферу взаимного доверия с иностранцами, не только с японцами. Я никогда никого из них не обманул и никого не затянул в компрометирующую, «безысходную» ситуацию. Я думаю, что этой работой не нанес ущерба Японии и другим азиатским странам, по которым мне тоже приходилось работать.

Однако иногда случались срывы, так как непредвиденные обстоятельства не позволяли довести начатое дело до конца.

Как-то на нейтральной почве я познакомился с японским дипломатом Сато. Но после нескольких встреч с ним я пришел к убеждению, что дело мертвое, или, как говорят муровцы, висяк. Ибо, кроме взаимных угощений, продвижения вперед не было, да и перспективы не просматривались.

Но однажды за обедом, когда мы поговорили по вопросам советско-японских отношений, я скорее автоматически, нежели целенаправленно спросилСато:

— А кто же мешает улучшению японо-советских отношений?

— Да вы его знаете, — уклончиво ответил осторожный японец.

— Нет, вы все же назовите его фамилию, — продолжал настаивать я.

— Ну зачем вам это? Все равно вы его с работы не уволите, — со смехом ответил Сато.

— Ошибаетесь, — серьезно сказал я, — мы все можем. Я вас спрашиваю потому, чтобы не уволить невиновного человека.

Японец расхохотался, а затем сказал:

— Да это вам известный Хогэн! — И продолжал: — Хотел бы я посмотреть, как вы его уволите!

Хогэн Синсаку, 1911 года рождения, был в то время первым заместителем министра иностранных дел Японии. Некоторые специалисты в нашей стране считали, что именно он определял тот жесткий курс, которого придерживалась Япония в своих отношениях с Советским Союзом. Хотя занимать такую позицию по отношению к нашей стране у него были причины, в том числе личные (до войны его сын, когда отец работал в японском посольстве в Москве, покончил жизнь самоубийством при довольно странных обстоятельствах, и родители подозревали, что в этом деле был замешан НКВД). Но вряд ли один человек смог бы настроить японское правительство против СССР, если бы не было других причин или обстоятельств. Но тем не менее я поблагодарил Сато за информацию и сказал, что мы учтем эти сведения, и посоветовал ему следить за событиями. Он отнесся к этому разговору скептически, как к игре. Впрочем, я тоже считал, что это не более чем шутка.

Однако вскоре последовали неожиданные события. Через два дня, в ночь на выходной день, я заступил на дежурство по управлению. По существовавшему порядку к дежурному стекалась самая различная информация о происшествиях в нашей стране и за рубежом, в том числе поступали телеграммы посольств СССР во всех странах мира, наиболее важные из которых утром докладывались руководству.

Около двенадцати ночи дежурному доставили экстренную телеграмму посла СССР в Токио О.А.Трояновского, в которой он сообщал, что его супруга в тот день случайно встретила заплаканную жену С. Хогэна, которая была очень расстроена и сообщила об освобождении мужа от занимаемой должности и отправке его в отставку.

О более ценном подарке, чем эта телеграмма, я не мог и мечтать. Согласовывать свои действия ночью мне было не с кем, да и то, что я намеревался сделать, не требовало особых санкций, поэтому я решил позвонить Сато немедленно, хотя понимал, что поступаю не совсем прилично, так как время было позднее. Извинившись за поздний звонок, будничным тоном (как будто только и занимаюсь перестановкой кадров в МИДе Японии), я сказал японцу:

— Спасибо за вашу информацию. Мы его убрали.

— Кого? — поинтересовался не отошедший ото сна японец.

— Да Хогэна. Вы же сами сказали, что если бы не он, то отношения СССР и Японии можно было бы значительно улучшить, — сказал я, а потом продолжил: — Да, Сато-сан, по телефону не будем такие вопросы обсуждать, давайте через пару дней встретимся, а вы подумайте, кого из японцев можно было бы назначить на освободившееся место. В прошлый раз я как-то упустил этот вопрос, а соответствующие товарищи попросили узнать ваше мнение.

— Вы-ы, вы-ы шу-утите, однако, Кириченко-сан, — заикающимся голосом повторял растерявшийся японец.

— Да некогда мне шутить, — сказал я уставшим голосом, — тут еще кое в каких странах нужно решать кадровые вопросы. Не буду вас отрывать от приятных сновидений. В понедельник на работе все узнаете, а потом позвоните мне и договоримся о встрече. До свидания.

— До свидания, — вежливо прошептал японец.

На состоявшейся через несколько дней встречеСато смотрел на меня, как на бога. Он сказал, что после моего звонка так и не уснул всю ночь, все недоумевая по поводу моего сообщения о снятии С. Хогэна. Однако утром из бесед с коллегами он узнал, что это правда.

Он стал любопытствовать, как это нам удалось свернуть такую антисоветскую глыбу. Я, как будто соблюдая конспирацию, избегал разговора на эту тему, демонстрируя тем самым, что это для нас обычное дело:

— Да еще со времен Петра I Россия держала под своим контролем весь мир. А при Екатерине II никто не посмел бы в Европе и одного пушечного выстрела сделать, не получив на это ее разрешение.

— Но при Петре I между нашими странами не было же отношений? — продолжал настойчиво допрашивать настырный японец.

— Как это не было? — как можно загадочнее вопрошал я. — А голландская фактория на острове Дэсима? Вы думаете, что голландские купцы все были голландскими евреями? Как бы не так!

Поди проверь теперь то, о чем я наговорил. Это все равно, что спорить о том, есть Бог или нет. Ни одна из сторон не может опровергнуть друг друга. Так и здесь — озадаченный японец, вероятно, подумал: «Чем черт не шутит? Может быть, эти русские тем и занимаются, что издавна специально разводят диссидентов, евреев и прочих „отказников“, а потом, порциями выпуская, внедряют их во всех странах».

На этой же встрече я вручил Сато одну ценную безделушку, как скромную благодарность за его информацию. Он не хотел брать и сказал:

— Я и так вам благодарен. Еще раз большое спасибо.

Я похолодел, так как до меня дошло, что чего-то важного, непосредственно касающегося Сато, не знаю. Задавать же уточняющие вопросы — только дело испортить. Поэтому я небрежно пожал плечами, как бы подчеркивая, что для меня это обычное дело.

Вернувшись же на работу, я сразу стал наводить справки и выяснил, что в день встречи с японцем из Токио в японское посольство в Москве пришло сообщение, что Сато повышен по службе. Такая синхронная согласованность между замыслами КГБ и деятельностью внешнеполитического ведомства Японии была как нельзя кстати.

После этих событий у нас установились с Сато прекрасные отношения, все шло как по маслу. Все было прекрасно! Но однажды он попросил меня припугнуть одного сотрудника японского посольства, который вел себя несколько вольно, отпускал в адрес Сато разные колкости. Я не отказался от просьбы Сато и сказал, что посмотрим, хотя отдавал себе отчет в том, что в отношении шаловливого дипломата ничего не смогу сделать, если бы даже захотел.

Но неожиданно вмешался господин случай — произошло невероятное: во время отпуска японский дипломат уехал на своей автомашине в Европу и там погиб в автомобильной аварии.

Сато был в шоке и считал себя чуть ли не повинным в смерти коллеги. Мне же он с упреком сказал:

— Я же просил вас только его попугать. А вы что наделали?

Мои попытки объяснить, что это просто несчастный случай, ни к чему не привели, так как он был уверен, что смерть японского дипломата — дело рук КГБ.

Вскоре Сато возвратился на родину и навсегда исчез из поля нашего зрения. Он не был нашим агентом, но мог им стать. Только неудачное или трагичное стечение обстоятельств помешало завершить это дело. Видно, я переиграл.

В оперативной работе приходится нередко пользоваться благоприятным стечением обстоятельств и оборачивать их в свою пользу. Иногда эти обстоятельства складывались так, что удавалось добиться желаемого без особых усилий, только умело играя свою роль. Мой знакомый полковник в отставке Яков Павлович Редько называет это «чистой контрразведкой». Но чтобы такое случалось, нужно было работать.

Одной из отличительных черт социалистических чиновников было какое-то пренебрежительное, а порой и враждебное отношение к инакомыслию, особенно если идея исходила от противника. Вспомните хотя бы ту же кибернетику. Она была просто объявлена лженаукой и буржуазной выдумкой, потому что не вписывалась в догмы диалектического материализма. В результате мы настолько отстали в развитии этой науки и нам долго еще придется плестись в хвосте и с завистью смотреть на тех, кто диктует моду в ее практическом применении.

Что-то подобное произошло и в отношении наших правоохранительных органов к детектору лжи, который всячески охаивался и подвергался осмеянию. Но противник игнорировал наши насмешки и применял его на практике.

С большим опозданием и нашим специалистам удалось убедить Ю.В. Андропова, что дело это стоящее. Была создана специальная группа, которая в строгой тайне и разрабатывала советский детектор лжи. Оперативный состав ничего не знал об этом и в практической деятельности не использовал. Но вновь пришедший к нам начальник отдела генерал Н.А. Гавриленко был осведомлен об этой разработке и после прихода в наш отдел предложил использовать ее в деле. Каюсь, но поначалу я скептически отнесся к его предложению, но потом поверил, что именно детектор поможет разобраться в одном запутанном деле.

Суть его заключалась в следующем. В середине 1970-х годов на работу в японское посольство в Москве приехал 1-й секретарь Мори. Он не являлся кадровым дипломатом, а был прикомандирован к посольству от одного японского ведомства. Очень скоро нам стало известно, что Мори совершенно не похож на чопорных и осторожных японских дипломатов, которые своим предупредительным поведением почти не давали повода рассчитывать на проведение каких-то мероприятий.

Мори же допускал такие отступления в своем личном поведении, которые позволяли надеяться на перспективность проведения по нему вербовочных мероприятий. Будучи семьянином с солидным стажем, Мори, однако, ударился в любовные похождения. Причем своих пассий выбирал среди замужних женщин, но быстро их менял.

И все-таки одной из них, назовем ее Надежда, матери двоих детей и жене благополучного мужа, преуспевающего советского чиновника, удалось обворожить любвеобильного японца и надолго привязать к себе.

После соответствующей проверки оперативный работник с санкции руководства встретился с Надеждой, которая поняла, что ей незачем скрывать от КГБ свою связь с японцем, поэтому она чистосердечно обо всем рассказала. Профилактировать и стыдить ее за супружескую неверность не стали, но и не запретили встречаться с японцем.

Мори сНадеждой встречались в обеденный перерыв на бронированной квартире находившейся за границей ее родственницы. Надежда, характеризуя Мори, выразила свое мнение, что внешне он не очень опасается каких-либо неприятностей из-за своих похождений, что не должно было не насторожить оперативного работника.

То ли по этой причине, то ли из желания побольше накопить информации о японце, но Газизов, который, как начальник отделения, стал играть в деле главную роль, настоял на проведении дополнительных мероприятий, с помощью которых можно было бы контролировать разговоры Надежды с Мори и получить компрометирующие японца материалы и при случае шантажировать его. Организация получения таких материалов требует немалого времени и солидных материальных расходов. А контроль разговоров — вообще бессмыслица, ибо японец не знал русского языка, а Надежда — ни одного иностранного. Записали бы только сексуальное мычание или визги, которые на всех языках одинаковые.

Что касается этого мероприятия и его использования в оперативной практике, то хотелось бы сделать отступление от основной темы рассказа, ибо на страницах российской печати не раз писали об этом. Я убежден, что использовать в вербовочной работе фотографии для шантажа — дело негодное, даже в 1930-е годы не всегда срабатывало. Да и как можно было бы затем говорить с человеком, которого заловили на любовном деле?

В оперативной деятельности нередко подводит стремление получить по делу всеобъемлющую информацию. Однако я придерживался правила, что вряд ли она нужна и пригодится ли для принятия какого-то конкретного решения.

Возьмите Японию — после войны ее правительство принимало в основном разумные решения, опираясь на минимум разведывательной информации, не гналось за всеобъемлющей информацией.

А вот вам другой пример. Тот же Горбачев похвалялся, что он знает даже, что о нем говорит народ в троллейбусах в Москве. Да, он обладал огромной разведывательной информацией. А толк какой? Раз не дал Боженька ума, а предки разума — считай пропало. Только полный идиот мог развалить такое государство при таком обилии информации. Это примеры из большой политики.

То же происходило и в оперативной жизни. Если оперативный работник со сдвигом, то ему никакая информация не поможет. А другому и маленькая зацепка может сгодиться.

Поэтому я считал, что стремление к получению всеобъемлющей информации играет огромную роль при выявлении и разоблачение шпиона, но не всегда является главным в вербовочной работе. Вот так получилось и в данном мероприятии — как только квартира для свиданий была соответствующим образом оборудована, оказалось, что любовники ее покинули, так как родственница Надежды возвратилась из-за границы. Что было делать? Оборудовать новую квартиру не было времени. Да и ситуация по делу в корне изменилась.

За несколько дней до отъезда из Москвы в связи с окончанием командировки Мори вдруг настойчиво стал добиваться, чтобы Надежда свела его с оперативным работником. Начитавшийся о проказах КГБ японец никак не мог поверить, что им так никто и не поинтересовался, хотя он вел разгульный образ жизни.

Такое откровенное желание Мори установить контакт с КГБ, казалось, должно было бы насторожить оперативного работника. Но стремление приобрести агента-иностранца таким легким путем отодвинуло на второй план вопросы, которые могли бы говорить об искренности японца. В частности, при принятии решения идти на вербовку Мори (а санкционировал такое важное мероприятие Ю.В. Андропов) совсем не отразили один нюанс — то, что японец несколько дней сопровождал находившегося в Москве одного из руководителей Главного полицейского управления Японии и держал себя с ним предельно предупредительно, как подчиненный с начальником.

На беседу с Мори отправилсяГазизов. Каким образом ему удалось договориться с японцем, никому неизвестно, так как, кроме жестов, у собеседников не было другого средства общения. Тем не менее он с победным видом возвратился со встречи с японцем и радостно сообщил, что тот у него «в кармане». Все мы тоже были довольны таким поворотом дела, только удивлялись: что же это за японский чудак, прямо новый Зорге.

Новоиспеченный агент-иностранец вскоре возвратился на родину, а через некоторое время в Токио выехал и Газизов. Там он провел несколько встреч с Мори и передал его на связь сотруднику резидентуры КГБ в Токио Пружинину, с которым я вместе учился в Высшей школе КГБ. Человек он был старательный и в меру осторожный, японский язык знал прекрасно.

Потом он мне рассказывал, как развивались события дальше. Пружинин провел несколько конспиративных встреч с Мори, однако, кроме пустых разглагольствований, никакой информации от него не получил. Поэтому на последней встрече Пружинин сказал, что связь с ним прекращает ввиду ее бесполезности. Японец переполошился и стал чуть ли не умолять продолжить игру в шпионаж. Более того, Мори пообещал, что на следующей встрече передаст советскому разведчику очень важные документы.

Такое стремление Мори сохранить себя как агента КГБ не могло не насторожить Пружинина, который поделился своими подозрениями с резидентом. Было решено предпринять предельные меры предосторожности и в случае обнаружения малейшей опасности на встречу с японцем не выходить. Осторожность не помешала — принятыми мерами удалось установить, что место встречи Пружинина сМори обложено и японцы готовят захват советского разведчика с поличным.

Мори напрасно прождал Пружинина, который не клюнул на наживку японской контрразведки. С японцем связь была прекращена, так как стало очевидным, что это подстава. Однако, несмотря на то, что в Токио его раскусили, Мори начал навещать Москву и встречаться с Газизовым. Хотя встречи были пустыми и бестолковыми, японец настойчиво как бы предлагал себя, пытался реанимировать былые отношения. Газизов же, чтобы как-то подать «агента» в выгодном плане, продолжал утверждать, что это никакая не подстава японских спецслужб, что с ним надо уметь работать, а бездельники в ПГУ этого делать не могут.

Непонятное упрямство и нежелание понять, что нельзя передавать в разведку абсолютно не закрепленного на конкретных мероприятиях агента, его и подвели. Начальник отдела генерал Гавриленко тоже заподозрил Мори в двурушничестве и предложил проверить японца на детекторе лжи. Будучи по натуре человеком настойчивым, он лично возглавил это необычное в чекистских кругах проверочное мероприятие. Мне и преподавателю Высшей школы Ермолову В.Н. было поручено подготовить на японском языке три группы вопросов. Газизову пришлось убедить Мори в необходимости пройти этот необычный тест. При этом не обошлось без осложнений, так как японец поначалу наотрез отказался проходить это испытание. Однако затем дал согласие.

Вопросы на японском задавал испытуемому полковник Ермолов. Опутанный проводами и датчиками японец должен был на любой вопрос отвечать «да» или «нет». Предполагалось, что осциллограф обязательно зафиксирует заведомо неверный ответ на прямой вопрос. Как показало тщательное исследование ответов японца, можно было с большой долей вероятности утверждать, что Мори пошел на контакт с КГБ по заданию японских спецслужб.

Я не буду перечислять все вопросы, которые задавались японцу, но приведу только два. На вопрос: «Изменяете ли вы своей жене?» японец спокойно ответил: «Да». И ответ был правильным, о чем засвидетельствовали и приборы. Когда же ему был задан вопрос: «Вы вступили в контакт с КГБ по заданию японских специальных органов?», то ответ Мори «Нет» был лживым, о чем засвидетельствовали и приборы, так как вычерчиваемая самописцем кривая вдруг сделала резкий прыжок вверх, который на несколько порядков отличался от обычных ответов.

Вполне естественно, что результаты теста не могли и не должны были служить каким-либо обвинительным свидетельством относительно Мори, однако оказались настолько сильным психологическим на него воздействием, что больше он в СССР не появлялся и отстал от резидентуры.

С приходом на работу к нам в 1977 году нового начальника отдела генерала Гавриленко (на этом вопросе я ниже остановлюсь) меня вскоре назначили его заместителем. Ревнивый генерал, возможно, видя во мне будущего преемника, отвел меня от работы по японской линии, где мне было все знакомо, и поручил курировать работу по дипломатическим представительствам других азиатских стран, где работа была изрядно запущена.

Я считал, что главным принципом в руководстве оперативными работниками должен стать личный пример. Беда руководителей КГБ разного уровня как раз и заключалась в том, что значительное число начальников были партийными работниками и только умели отдавать приказания, нередко сомнительные, а сами не всегда могли осуществить элементарное оперативное действие.

К счастью, вскоре мне удалось расшевелить оперативных работников и вселить в их действия уверенность. Мы определили перспективных людей, и работа сдвинулась с мертвой точки. Я также установил контакт с дипломатом одной из южноазиатских стран Джоном.

Контакт с ним мне врезался в память потому, что он очень трудно начинался. Когда мы с ним договорились о встрече, я заболел гриппом и лежал с температурой свыше 39 градусов. Однако я понимал, что если не приду на первую встречу, то очень трудно будет восстановить достигнутую договоренность. Поэтому я, превозмогая недуг, поехал на встречу с Джоном, хотя в тот январский вечер мороз доходил до 40 градусов.

Непринужденная обстановка за ужином в ресторане «Прага» понравилась моему собеседнику. Возможно, Джон догадывался, в какой организации я работаю, но вопросов не задавал, а я тоже не спешил раскрыться. Я чувствовал себя отвратительно и боялся, что долго не выдержу, а Джон, как ни в чем не бывало, пил да похваливал армянский коньяк.

Недалеко от «Праги» находился функционировавший круглый год открытый бассейн «Москва», на месте которого в настоящее время восстановлен храм Христа Спасителя. Директором бассейна в то время работал Будкевич Сергей Александрович, с которым я был хорошо знаком. В бассейне было две сауны — «деревяшка» и в 7-м павильоне, которые я иногда посещал. И я подумал, что было бы хорошо после ресторана заехать и погреться в одной из них. Я и предложил Джону поехать вместе со мной. Он с удовольствием согласился, сказав, что никогда не был в таком заведении.

Получив его согласие, я позвонил С.А. Будкевичу, который, к счастью, оказался на месте. Он сказал, что ждет нас к 22.00, обещав к этому времени удалить всех из сауны, так как бассейн к этому времени закрывался. Мы с Джоном отправились в сауну.

С.А. Будкевич, узнав, что я гриппую, сказал, что постарается меня вылечить, и велел минут на пятнадцать залезть на верхнюю полку. Когда указанное время прошло, он приказал слезть с полки и бежать окунуться в бассейн. Джон, который впервые оказался в сауне, с восторгом принял это предложение и смело ринулся на улицу за Будкевичем. Но я боялся бежать босиком метров двадцать по льду от бани до бассейна и в раздумье замешкался в дверях. Оглянувшийся Будкевич крикнул мне:

— Ты что это застрял? Струсил? А еще в КГБ работаешь!

Пришлось мне про себя ругнуться в адрес не в меру болтливого хозяина бассейна, но отступать было поздно, и я вприпрыжку преодолел босиком ледяные торосы и с наслаждением окунулся в теплую воду, температура которой была +28 градусов.

Вскоре ко мне приблизился Джон, который, прищурив глаза, с улыбочкой спросил:

— Это правда, что ты работаешь в КГБ?

— Да, правда, — ответил я, ибо врать было бесполезно. После того, как меня «заложил» Будкевич, я почувствовал себя спокойно, так как один из самых важных рубежей в контакте с иностранцем остался уже позади и остается только вовремя предусмотреть развитие дальнейших событий.

— А зачем ты со мной познакомился? — приставал настырный Джон.

— А чтобы ты помогал нам, — мне ничего не оставалось, как открыть свои карты.

— А я не буду, — сказал упрямый Джон.

И тут я его взял за плечи и окунул с головой, крикнув при этом:

— Нет, будешь!

— Не буду! — крикнул он в ответ.

Такая игра в окунание с возгласами «буду» — «не буду» продолжалась несколько минут, пока к нам не подошел Будкевич, который спросил, что это мы раскричались.

Джон тут же ему пожаловался:

— Сережа! Он заставляет меня работать на КГБ. И грозит утопить в бассейне, если я откажусь!

С.А. Будкевич покровительственно похлопал его по плечу и спокойно сказал:

— Ты зря, старик, отказываешься. Он уже за отказ работать на КГБ несколько человек утопил, — отпустил Будкевич увесистую шутку. «Вот это шуточка, — подумал я, — как бы мой Джон и на самом деле от страха не захлебнулся…»

Однако дипломат оказался человеком с юмором, и мы посмеялись над этими словами, но странное дело — сказанное Будкевичем в шутливой форме как-то сняло напряжение между мной и Джоном и мы вернулись в баню в хорошем настроении.

После этой купели мне совсем стало плохо, но Будкевич снова заставил меня залезть на верхнюю полку, где минут двадцать я не мог согреться. Все это время Джон пытался мне чем-то помочь. Затем хозяин заставил меня выпить сто граммов коньяку и отвез на своей машине домой. Утром у меня уже не было температуры.

А контакт с Джоном успешно развивался, и мы стали друзьями.

Что же касается Сергея Александровича Будкевича, то он был известной личностью. Заслуженный мастер спорта С.А. Будкевич был в свое время капитаном и вратарем сборной команды СССР по водному поло. Имел обширный круг знакомых, работавших в руководящих сферах СССР, через которых мог решать многие вопросы. Не только потому, что он руководил знаменитым открытым бассейном «Москва», который для многих был притягателен, и среди московской публики считалось правилом хорошего тона стать завсегдатаем этого заведения. Действительно, многие московские знаменитости прошли через две имевшиеся при бассейне сауны. Во многом и потому, что С.А. Будкевич обладал такими качествами, как отзывчивость и доброжелательность, готовность бескорыстно прийти на помощь.

Его родная племянница оперная певица Любовь Казарновская приобрела известность не без его участия. Я не подвергаю сомнению ее природные данные, но их ведь нужно востребовать и поспособствовать тому, чтобы они не угасли невостребованными. Ведь и соловей обладает чудным голосом, но так до сих пор и расточает свои трели в перелесках.

Здоровяк и балагур, мой ровесник, несколько лет назад С.А. Будкевич скоропостижно умер.

В бестселлерах и иных писаниях поднаторевшие авторы отводят женщинам едва ли не решающую роль в оперативных делах КГБ, которые, судя по этим повествованиям, являются главным оружием чекистского арсенала, а провокация — основным методом работы. Упорно распускаются слухи и снимаются даже кинофильмы, что в КГБ действовали специальные школы, в которых девицы проходили не только теоретический курс по обольщению иностранцев, но и закрепляли полученные знания на практических занятиях с оперативными работниками разного возраста и стати.

Сразу хочу заметить, что это чистое вранье лежит полностью на совести нечестных авторов. Никаких сексуально-обольстительных курсов в КГБ не существовало, хотя женщины играли и будут играть определенную роль в оперативной работе как у нас в стране, так и в специальных службах других государств.

Если женщина толковая и небезразлична к интересам своей Родины, то она в оперативной работе может оказать важную услугу. Это совсем не значит, что такую услугу можно оказывать только через постель. Американская разведка, например, прибегает к использованию женщин при проведении более ответственных операций, чем постельное обольщение объекта.

В мое же время женщины работали только в оперативно-технических службах и в иных вспомогательных подразделениях. Была только одна женщина — полковник Козельцева Елена Борисовна, которая могла дать сто очков вперед многим мужчинам и знала свое дело досконально.

В американской прессе расписано, а затем перепечатано в российской, как внедренная КГБ женщина окрутила морского пехотинца США, который прибыл охранять строящееся здание нового американского посольства в Москве.

Любовь настолько овладела сентиментальным американским сержантом, что в объятиях коварного агента КГБ он совсем забывал о том, что из-за любовного увлечения жучки могут проникнуть в строящееся здание посольства. Говорят, это и случилось, что и заставило американских дипломатов ютиться в тесноте целых двенадцать лет, пока Бакатин не подсказал, где были спрятаны эти «насекомые». Так это или нет — трудно сказать, но нет дыма без огня.

Я хотел бы сказать, что пребывавшие в Москве иностранцы являлись нормальными людьми и ничто человеческое им было не чуждо, в том числе и русские женщины, с которыми они порой крутили амурные дела и даже на них женились. Так как в сталинские времена любой иностранец советской стороной рассматривался с точки зрения его возможной принадлежности к специальным службам противника, то и все его связи подвергались такому же подозрению, в том числе и женщины.

После падения железного занавеса, когда невозможно стало взять под колпак всех иностранцев и их связи, стали браться в разработку только интересные в оперативном смысле лица.

В начале моей оперативной карьеры от нас требовали, чтобы мы разбирались с каждой связью разрабатываемых объектов, что теоретически само по себе правильно, но уводит от настоящего дела. Обычно оперативные работники прибегали к избирательному методу работы, то есть занимались теми людьми, которые представляли оперативный интерес. Нельзя объять необъятное и стремиться к этому не надо, ибо, как говорит латинская пословица, «кто везде — тот нигде».

Мне запомнилась профилактическая беседа с одной девицей не совсем тяжелого поведения, которую задержали соответствующие службы. Дама кочевала от одного партнера к другому, месяцами жила на дипломатических квартирах, и ее долгое время никак нельзя было оттуда выманить.

После нескольких фраз, которыми я обменялся с ней, стало ясно, что от нее, в силу природной ограниченности, ничего добыть не удастся, а тем более поручить ей что-либо серьезное. Для порядка я стал ее увещевать и советовать бросить заниматься аморальными делами и пойти учиться, а не якшаться с иностранцами.

Девица укоризненно посмотрела на меня и назидательно отвечала, что она с иностранцами не имеет дела, так как ей подруги говорили, что все они шпионы. Я от такой патриотичности молодой путаны прямо онемел, а когда она добавила, что имеет дело только с нашими друзьями-японцами, я от восторга чуть ли не готов был ее рекомендовать на работу в МИД СССР — уж она бы значительно улучшила отношения с Японией!

Читать ей дальнейшие лекции и проводить какую-либо разъяснительную работу было бесполезно, и под конец я поинтересовался, а как она знакомится с японцами. Оказалось, что совсем просто. После очередной дневной лежки, которая обязательно нужна трудившимся всю ночь соблазнительницам-феям, они решают, кем бы заняться вечером. Она обычно говорит подругам, что пойдет ловить «коня», то есть японца. Ибо вежливые выходцы из Страны восходящего солнца, как и другие нормальные люди, при знакомстве с дамой говорят: «Коннитива», что в переводе на русский язык означает «здравствуйте». Смысл слов подобных дам не особенно интересовал, поэтому они препарировали японское приветствие по-своему и воспринимали его по звучанию — «конь», то есть бывший жеребец.

Среди подобной категории лиц были и сообразительные особи, которые могли сыграть важную роль и не подвести Советское государство. Одна из них, с которой мне удалось установить хорошие деловые отношения, что не так уж и просто, ибо требует немалых трудов и терпения, как-то «наивно» поинтересовалась, чем занимается Министерство внешней торговли (МВТ). Я, признаюсь как на духу, стал серьезно объяснять, что благодаря МВТ наше государство зарабатывает валюту и т. д.

Моя собеседница выслушала и сказала, что если бы ей разрешили организовать профсоюз проституток, то она столько дала бы государству валюты, что и МВТ не нужно было бы.

Возможно, что это в России и произошло? МВТ ликвидировано, да и валюты в стране полно, особенно на руках, потому что ушлый народ в основном не верит ни государственным, ни частным банкам. Хотя вряд ли моя знакомая приложила к этому руку или что-то другое, ибо по возрасту наверняка уже вышла в тираж.

Однако бывали случаи, когда вступившая по своей инициативе в контакт с иностранцем женщина могла здорово навредить делу. Такие неприятности как раз и произошли в нашем отделе. В 1979 году, когда меня из-за интриг Гавриленко отвели от работы по японской линии и бросили на страны Юго-Восточной Азии, я обнаружил в делах на некоторых дипломатов прямо-таки алмазные залежи, которые могли засверкать гранями драгоценных бриллиантов даже при минимуме внимания к ним. Одной из таких находок оказались спокойно покоящиеся данные о том, что шифровальщик посольства маленькой, но исключительно важной страны влюбился в девицу не совсем тяжелого поведения и ждет не дождется выхода на него работника КГБ. Более того, он просил его с кем-либо познакомить, так как не верил, что она встречается с ним только из меркантильных соображений.

Начальник отделения Сумарока Анатолий Иванович (ранее работал в разведке, но был отправлен к нам на исправление) был главным клевретом Гавриленко. Поэтому, когда я у него спросил, почему такие интересные материалы по шифровальщику лежат без движения, сказал:

— Я с этой профурсеткой беседовал (справки о беседе в деле, правда, не было), но толку мало. Надо гнать ее из Москвы, — решительно жестикулируя, провозгласил чекист.

Гнать даму из Москвы было не за что — прошли те времена, когда можно было это делать. Поэтому я не стал уточнять подробности беседы, а попросил организовать мне встречу с ней. Вскоре такая встреча состоялась, но пассия дипломата привела с собой и мать, довольно миловидную женщину. Я понял, в чем дело, но с невинным видом спросил у нее:

— А вы что, вместе с дочерью ходите и на интимные свидания или только сегодня решили прогуляться?

— Да как вы смеете! — возмутилась мама. — Я порядочная замужняя женщина! У меня такой муж!

— А почему же вы и его с собой не прихватили? — спросил я и продолжил, сказав Сумароке: — Анатолий Иванович, пригласите Ивана Михайловича на беседу. Берите оперативную машину и привезите его прямо сюда.

Анатолий Иванович сразу смекнул, в чем дело, и с готовностью поднялся.

— Нет! Нет! Только не это! — истошным голосом завопила мама-инструктор и со слезами продолжила: — Он же нас убьет.

— Хорошо. Папу не надо, — сказал я и не терпящим возражения тоном продолжил: — Анатолий Иванович, погуляй минут пятнадцать с мамой, а я с дочерью переговорю.

Мне хватило десяти минут, чтобы понять, что вербовочная комбинация загублена. Я не стал дочь стыдить и агитировать за советскую власть, а попытался убедить в том, что она своими непродуманными действиями может поломать жизнь иностранному дипломату, который имел несчастье в нее втюриться. Молодая же потаскуха была настолько настроена против КГБ и советской власти, что просто не могла воспринять мои советы и стала угрожать, что если ее хахаль и согласится на нас работать, то она сообщит об этом его начальству.

— Если вы это сделаете, то вы его угробите, — только и смог я ей сказать.

К сожалению, мои слова оказались пророческими. Дамочка убедила шифровальщика сообщить о бескорыстной, безграничной, но безответной своей любви послу, который немедленно отослал влюбленного дипломата на родину, где его след затерялся. По некоторым данным, его замучили на допросах, добиваясь признания о его работе на КГБ, ибо не поверили, что мы на него не выходили и даму ему не подставляли.

В этой истории была и еще одна деталь. После беседы с мамой и ее чадом я сказал Гавриленко, что дело провалено и не стоит им заниматься, ибо девица нам не только не помощница, а настоящий враг. Гавриленко был старым последователем Маркса и, слепо следуя советам теоретика, подвергал все сомнению, тем более мои слова. Поэтому он вместе с Сумарокой, втайне от меня, провели несколько встреч с пассией дипломата, на которых пытались ее сломать и угрожали испортить ей жизнь, если она откажется нам помогать. Одновременно они оборудовали квартиру дамы техникой оперативного подслушивания. Эта пионерская любознательность генерала — хочу все знать — сыграла для него нехорошую шутку.

Во время контролируемой оперативной техникой беседы матери и дочери, на которой молодое поколение подробно докладывало мамочке о беседе с Гавриленко, обильно сдабривая взволнованное повествование отборным матом, обзывала Гавриленко и Сумароку разными непристойными словами и сказала, что она ни за что им помогать не будет. Но она умудрилась подложить и мне свинью, ибо сказала, что со мной могла бы сработаться, если бы я на нее раньше вышел. Генерал сразу заподозрил в этом что-то не то, ибо стал меня с пристрастием допрашивать, нравится ли мне дама как женщина.

Об этой записи я узнал позже, но ничего уже поправить было нельзя.

Вопрос о коварстве женщин и их роли в работе советских органов государственной безопасности волновал иностранных разведчиков и в тридцатые годы, японских в том числе. Любопытную инструкцию накануне своего отъезда из СССР в Японию в 1935 году составил военный атташе Н., с которой не грех ознакомить читателя (см. приложение № 2).

Фукусима Ясумаса (1852–1919), генерал.

Выходец из самурайской семьи. Окончил японский университет «Нанко», а затем военную школу в Эдо (ныне Токио). С 1876 года — помощник военного атташе в США.

В 1887–1891 годах — помощник военного атташе в Германии, майор. По указанию Генштаба Японии 11 февраля 1892 года выехал на лошади из Берлина и через 504 дня прибыл в Японию, преодолев путь через Польшу — Петербург — Москву — Урал — Иркутск — Хабаровск — Владивосток с заездом в Ургу (Монголия) и Пекин. Японский всадник сменил семь лошадей, в пути тяжело заболел, но в Хабаровске его догнала телеграмма из Генштаба Японии, в которой ему сообщили о присвоении звания подполковника.

Во время путешествия Фукусима изучал местность, уклад жизни населения и особенно строительство Транссибирской железнодорожной магистрали[11]. Это строительство было, как кость в горле, не только для Японии, но и для США и прочих «великобританий». Данные о ходе строительства и обстановка в регионе для Японии были исключительно важны, так как до вояжа Фукусимы никто из японцев там не бывал и о восточной части России не имел никакого представления.

Во время путешествия Фукусиму в российской глубинке радушно принимали, за что он расплатился язвительными рассказами в Японии о «глупых русских»[12].

Вскоре после триумфальной встречи полковник Фукусима под чужой фамилией под личиной фотокорреспондента совершил разведывательный морской круиз до Одессы с посещением Индии и других стран. На юге России «фотограф» побывал во многих местах и по возвращении на родину успокоил японских стратегов, что Россия еще долго не сможет использовать это направление для переброски своих сил на Дальний Восток в случае военного конфликта с Японией

Во время Японо-китайской войны (1894–1895) полковник Фукусима возглавлял разведотдел штаба Первой японской армии.

Война для Японии закончилась триумфально — она отобрала у Китая о. Тайвань (Формоза), выбила огромную контрибуцию, однако Россия, Франция и Германия не позволили ей прибрать к рукам Квантунский полуостров.

Более того, Россия сама арендовала у Китая этот полуостров со знаменитым Порт-Артуром на 25 лет. Этого Япония России простить не могла.

Когда в 1900 году в Китае началось восстание ихэтуаней (с легкой руки англичан его именовали «боксерское восстание»), его подавила коалиция держав, в том числе Япония. Японский отряд возглавлял полковник Фукусима, который немало сделал, чтобы осложнить жизнь российской стороны в Китае, которая к тому времени имела сильные позиции в Маньчжурии и ввела даже войска для охраны строящейся КВЖД.

Фукусима изрядно постарался, чтобы заставить Россию вывести из Маньчжурии эти войска, но Россия сделать это не смогла. Война с Японией была неизбежна…

Во время Российско-японской войны Фукусима возглавлял разведотдел японской армии в Маньчжурии. Был лично знаком со многими российскими генералами и офицерами, которые вместе с ним усмиряли китайских «боксеров».

В 1906–1912 годах генерал Фукусима, как заместитель начальника Генерального штаба, руководил всей военной разведкой Японии. С 1912 по 1914 год — генерал-губернатор Квантунской области. В 1914 году переведен в резерв. Умер в 1919 году.

Летом 1938 года изменил Родине и бежал в Маньчжурию начальник Управления НКВД СССР по Дальневосточному краю комиссар третьего ранга (генерал-лейтенант) Люшков Генрих Самойлович, который до августа 1945 года был советником разведывательного управления японского Генерального штаба.

Люшков был зловещей личностью. Еще в декабре 1934 года в составе оперативной группы, которую возглавлял руководитель НКВД СССР Г.Г. Ягода, он сопровождал И.В. Сталина в Ленинград, где принял участие в расследовании загадочного убийства первого секретаря Ленинградского обкома и члена Политбюро ЦК ВКП(б) С.М. Кирова. Затем он был направлен на Дальний Восток, где «отличился» в борьбе с японскими шпионами и по его непосредственному указанию было незаконно репрессировано большое количество невиновных лиц.

В своем служебном рвении он дошел до того, что огульно обвинил всех проживавших на советском Дальнем Востоке корейцев, то есть более двухсот тысяч человек, включая лиц преклонного возраста и грудных младенцев, в том, что якобы они шпионят в пользу Японии. И именно по его инициативе и под его руководством всех корейцев насильственно переселили в Казахстан и Среднюю Азию.

Однако вскоре после этой зловещей акции положение его пошатнулось: был арестован благоволивший к нему главный шеф НКВД Ягода, которого вскоре расстреляли в составе бухаринской группы «правых уклонистов». Его единственного из этой группы не реабилитировали до сего времени.

Люшков почувствовал, что за допущенные им грубые нарушения «социалистической законности» быть и его голове на плахе и принял решение бежать к японцам, с которыми так активно до этого сражался.

Еще когда он успешно боролся с японскими шпионами на Дальнем Востоке (а уничтожил он ни много ни мало, а свыше 70 тыс. человек, да к тому же выселил с Дальнего Востока если не настоящих, то будущих японских шпионов из числа советских корейцев), белоэмигрантская пресса в Маньчжурии клеймила его, как только могла. Особенно активно его разносили в белоэмигрантской печати после избрания в 1937 году депутатом Верховного Совета СССР. Когда же он бежал к японцам, а это была первая измена депутата высшего законодательного органа СССР, Сталин страшно разгневался и велел найти его, живого или мертвого. И снова белоэмигрантская пресса занялась Люшковым, но теперь уже не преминула обыграть в своих интересах его побег из СССР, указав, что даже такой свирепый тип не смог жить в сталинском концлагере и бежал в свободный мир.

По всей вероятности, Люшков неплохо консультировал японскую разведку и нанес существенный вред советским интересам на Дальнем Востоке.

Японские власти, видя неминуемый крах своей страны, не хотели, чтобы Люшков попал в руки НКВД, где он бы мог много чего рассказать интересного и о деятельности японской разведки. Поэтому перед японцами и встал вопрос о его ликвидации.

В августе 1945 года Люшков под фамилией Маратов был доставлен в Дайрен[17] и поселен в его окрестностях на уединенной даче японской военной разведки. 19 августа он был доставлен в помещение японского специального органа в Дайрене, где капитан Таниока предложил ему принять цианистый калий и добровольно уйти из жизни.

Люшков, по приказам которого десятки тысяч людей были насильственно лишены жизни, никак не хотел расставаться со своей и просил дать ему самолет и отправить к американцам. Предатель правильно предполагал, что американцы с удовольствием пригрели бы его у себя. Японцы обещали подумать и сообщить ему свое решение.

Когда успокоившийся Люшков спускался со второго на первый этаж по лестнице, следовавший за ним капитан Таниока выстрелил ему в голову, но не убил его, а только ранил. Сотрудники Дайренского специального органа вынесли раненого во двор и пристрелили на угольной куче.

После этого останки Люшкова были кремированы в японском военном госпитале и он был захоронен на японском кладбище под фамилией Сато.

Всей этой операцией руководил генерал-лейтенант Янагита Гэндзо, который был взят в плен в Дайрене в августе 1945 года. Первоначально на допросах генерал Янагита утверждал, что Люшков отравился сам. Однако, когда ему предъявили показания военнопленного капитана Таниоки, который рассказал, как все происходило на самом деле, генерал Янагита вынужден был изменить свои показания и сказать правду.

Генерал Янагита выполнил возложенное на него последнее задание, и Люшков не попал в руки советских властей, унеся с собой многие нераскрытые тайны.

Когда Люшков бежал, его объявили во всесоюзный розыск и присвоили кличку «Самозванец». Видимо, не случайно. Беглец был непомерных по себе амбиций: маленького роста, но большого самомнения.

1 апреля 2004 года в газете «Совершенно секретно» была опубликована моя статья «Таинственный беглец»[18]. Признаться, я не очень верил, что эта статья появится, потому что на страницы упомянутой газеты не так просто прорваться, и мне было лестно, что газета заинтересовалась предложенным сюжетом. Появление статьи было едва ли не знаковым событием не столько для меня, сколько для российских читателей, ибо почти никто из них не знал об этой истории, которая пятьдесят лет хранилась в Советском Союзе, а затем и в России в глубокой тайне. Поэтому для многих рассказанное стало откровением.

Статью удалось опубликовать только потому, что 7 февраля того года американская газета «Вашингтон пост» опубликовала статью Барта Барнеса «Две страны — две жизни. Советский перебежчик помог ЦРУ понять КГБ». В ней говорилось о том, что 19 января 2004 г. в США умер некий Мартин Ф. Саймонс, он же Юрий Растворов.

Пятьдесят лет назад это имя на Западе гремело, было на слуху, но нынешнему американскому обывателю оно уже ничего не говорит. А в Советском Союзе и пятьдесят лет назад об этом человеке знал только узкий круг людей — Первый секретарь ЦК КПСС Н.С. Хрущев, непосредственные начальники беглеца да работавшие с ним коллеги, которым он подложил порядочную, как говорят, свинью.

Созданная для разбирательства обстоятельств побега комиссия перепроверила всю подноготную Ю.А. Растворова и подтвердила, что он действительно родился в 1921 году в г. Дмитриевске Курской области. Отец был офицером РККА, а мать работала врачом. Вместе с родителями сын немало поколесил по стране.

Когда разразилась война с Германией, сверстники Юры ушли на фронт, а он, как студент Военного института иностранных языков, спокойно изучал японский язык — язык потенциального врага. После трех лет учебы в институте, благодаря стараниям отца, который в это время был военкомом Таганского района Москвы, был направлен в Монголию «совершенствовать японский язык». А в 1944 году полковнику Растворову по линии парткома удалось договориться о приеме любимого сына на службу в НКВД. Как проучившегося несколько лет в институте, его определили сразу на второй курс разведшколы (РАШ), где он продолжил изучение японского языка.

После окончания РАШ Растворова зачислили на службу во внешнюю разведку НКВД и в начале 1946 года командировали в Токио под дипломатическим прикрытием. Однако через полгода его неожиданно вызвали в Москву в связи с поступившей анонимкой на его отца, в которой тот обвинялся как «замаскированный троцкист». На время проверки этого «сигнала» (который не подтвердился) Растворова временно отстранили от работы.

Как раз в это время от советской разведки требовали информацию по Японии. Кремль интересовала не столько Япония, сколько деятельность в этой стране ее реальных хозяев — американцев.

После поражения в августе 1945 года на советскую территорию из Маньчжурии, Северной Кореи, Южного Сахалина и Курильских островов было этапировано около 600 тысяч военнослужащих Квантунской армии и несколько тысяч японцев, работавших в гражданских учреждениях на упомянутых территориях. Они были размещены в лагерях МВД для военнопленных в основном в Сибири и на Дальнем Востоке.

В 1946 году Растворов был включен в состав секретной комиссии, в задачу которой входила вербовка агентуры в лагерях военнопленных для создания в Японии «пятой колонны». Он был командирован инспектировать лагеря для интернированных японцев на территории Хабаровского края. Видимо, работал успешно. Да и как не работать? Японский язык знал прилично. Выгодно отличался интеллигентностью и знанием японских обычаев от грубого лагерного начальства. К нему измученные лагерной жизнью японские пленники тянулись — только выбирай наиболее подходящих. А контингент интернированных, по оценкам вербовщиков, был отменный. Одних генералов в плену оказалось 180 человек! Кроме того, в Маньчжурии было пленено немало родственников государственных деятелей и влиятельных в Японии фамилий, которые были привлекательны как возможные источники информации на перспективу.

К 1950 году основная масса интернированных японцев была репатриирована на родину, и пришла пора Растворову следовать за ними. А ехать в Японию не хотелось. Назначение на работу в эту измученную длительной войной, нищую страну считалось в то время в советской разведке наказанием. К тому же обстановка в Японии для СССР в корне изменилась в худшую сторону. Эйфория от легкой для Советского Союза победы в Маньчжурии прошла. Осудили только главных японских военных преступников. Японией фактически распоряжался американский генерал Маккартур. Каждый шаг советских представителей контролировался американской военной контрразведкой.

У Растворова была еще одна проблема. Семейная. Единственную радость ему приносила только дочка Танечка, которая появилась на свет в 1945 году, и ему тяжело было с ней расставаться.

Отношения же с женой давно уже дошли до разрыва. Растворов вынужден был терпеть иронические намеки приятелей, притворяться ничего не понимающим. А намеки, видимо, имели под собой почву. Его жена, Галина Андреевна Годова, эффектная и жизнерадостная женщина, была ведущей танцовщицей, или, как она любила подчеркивать, прима-балериной ансамбля песни и пляски НКВД (МВД), творческой деятельностью которого руководил лично всесильный Лаврентий Берия. Растворов прекрасно понимал, что выделенная для его семьи из трех человек огромная квартира в элитном генеральском доме рядом с гостиницей «Пекин» — совсем не оценка его разведывательных заслуг или хореографических достижений супруги. Но что было делать? Оставалось только прошмыгивать мимо соседей, опустив голову.

Растворова предупредили в кадрах, что в Японию он должен выехать один, без семьи. Шутки ради он предложил жене поехать в Японию вместе с ним. Однако жена отказалась наотрез, сославшись на то, что не хочет бросать престижную работу. Для него стало ясно, что он окончательно потерял жену.

В 1950 году Растворов выехал в Токио. Жил на территории советского посольства на Мамиана-те.

Положение для советских представителей в Токио стало особенно тяжелым после подписания Японией в 1951 году в Сан-Франциско мирного договора с бывшими военными противниками. СССР не подписал этот договор, а значит, формально продолжал находиться с Японией в состоянии войны и потому не мог иметь в ней свое посольство. Было придумано некое «временное дипломатическое представительство», в котором подполковник советской разведки Растворов занимал должность второго секретаря. Работал результативно, но особого удовлетворения от этого не чувствовал. В основном занимался сбором информации по американским военным базам в Японии. Имел возможность посещать бары, рестораны, три раза в неделю играл в теннис в престижном Токийском теннисном клубе, общался с американцами, англичанами. Вел себя корректно, много не пил, с иностранцами держал себя на одной ноге, внешне ничем не интересовался. Да и зачем? У него было достаточно секретных источников информации. Правда, добываемая информация носила скорее тактический, а не стратегический характер.

После начала в 1950 году войны в Корее Япония, благодаря солидным американским финансовым влияниям, направленным в производство обеспечивающих потребности войны материалов, стала быстро возрождаться. А Токио и другие японские города превратились в коллективные дома отдыха, где восстанавливали свои силы потрепанные в боях «вооруженные силы ООН».

5 марта 1953 года умер И.В. Сталин. Для Растворова это было настоящим потрясением, так как Лаврентий Берия сосредоточил в своих руках все специальные службы. Теперь, опасался Растворов, от любого каприза его пока еще формальной жены могут зависеть судьба и сама жизнь изгнанного в японскую ссылку разведчика. Но летом 1953 года пришла, казалось бы, обнадеживающая весть, что Берию арестовали, а затем и расстреляли как «врага народа» и «английского агента».

Но зря Растворов радовался. Вскоре до него стали доходить слухи, что в Москве началась очередная «зачистка»: убирали тех, кто был как-то связан с Берией. По предыдущим «чисткам» в НКВД ему было доподлинно известно, как жестоко советские власти расправлялись с попавшими под подозрение разведчиками. Сколько их было отозвано в Москву и расстреляно в 30-е годы! Кто может гарантировать, что это не повторится? Разве кому-то докажешь, что он не имел с Берией никаких отношений? Ведь элитную квартиру все же выделили не ему, а жене за пляски… И Растворов стал задумываться над тем, как бы избежать участи человека, которого могут обвинить «в связях с государственным преступником».

Английский военно-морской атташе капитан 3-го ранга Майкл Тафнелл, с которым Растворов периодически встречался на теннисном корте, был опытным разведчиком, а значит, и тонким психологом. Будучи хорошо осведомлен о том, что обычно происходило в НКВД после ареста очередного руководителя советских органов, он обратил внимание на то, что Растворов в последнее время находится в каком-то угнетенном состоянии. Улучив момент, англичанин выразил свое сочувствие и предложил свою помощь, если Растворов в ней будет нуждаться. Последний не стал от предложения отказываться. Он заявил, что если над ним «сгустятся тучи», то он предпочтет вместо СССР выехать в Австралию. На вопрос, почему в Австралию, а не в Англию, Растворов ответил, что у него есть подозрения, что в Англии у советской разведки имеется агентура в спецслужбах и поэтому там он будет опасаться за свою жизнь. В качестве подтверждения своих подозрений Растворов рассказал англичанину о том, как трагически закончилась в Москве судьба лейтенанта Скрипкина, который в 1946 г. установил в Японии контакт с английской разведкой, но его советская контрразведка быстро разоблачила…

К осени 1953 года все детали вылета Растворова из Японии в Австралию с помощью англичан были согласованы. Тут уже подключилась резидентура СИС в Японии, руководитель которой Мак Силвервуд-Коуп в течение нескольких лет до назначения в Токио занимался заброской агентуры в советские прибалтийские республики. А его заместителя Кена Парсонса в 1953 года как будто специально перевели в Токио из Москвы. Однако в спокойное развитие этой операции внезапно вмешалась Москва…

В январе 1954 года в г. Саппоро на о. Хоккайдо проходили международные конькобежные соревнования, в которых принимали участие и советские спортсмены. Административная группа, сопровождавшая советскую спортивную делегацию, была настолько внушительной, что часть ее на соревнования не поехала, а осталась в Токио, где принялась решать кадровые вопросы в «дипломатическом представительстве». По результатам бесед было отобрано несколько человек, которым без объяснения причин объявили об отзыве в Москву. В их числе был и Растворов. И хотя он со дня на день ждал своего откомандирования в Союз и внутренне уже был готов к нему, однако что его может ожидать в Москве — ему стало окончательно ясно после разговора с шифровальщиком резидентуры, с которым Растворов не ладил. Подвыпивший «шифрик», который был в курсе игры, затеянной Москвой в связи с отзывом Растворова, злорадно бросил ему в лицо: «В Москве тебе покажут где раки зимуют. Там с тебя шкуру спустят!» «А ведь спустят, — подумал Растворов. — А за что? За квартиру, которую жене-плясунье подарил Берия?» И он решил действовать.

В советское время на «дело Растворова» было наложено табу, поэтому получить какую-либо более-менее правдивую информацию по этому вопросу можно было только из зарубежных публикаций. В постперестроечный период одни российские авторы утверждали, что третий секретарь Растворов весной 1953 года вступил в контакт с резидентом СИС в Токио и 26 января 1954 года на самолете британских ВВС был переправлен в Лондон. По версии других российских авторов, Растворов попросил политического убежища в американском посольстве в Токио, где с ним установило контакт ЦРУ. Обе эти версии не совсем верны.

В действительности Растворов связался со своим английским другом, представлявшим военно-морскую разведку Великобритании. 23 января на американскую военно-воздушную базу Татикава, расположенную недалеко от Токио, прибыл транспортный самолет королевских ВВС. Сотрудники МИ-6 в Японии, которые были осведомлены об этом неожиданном «русском подарке», уже потирали руки, предвкушая королевские награды и повышения по службе, однако взлететь их самолету с Растворовым на борту не удалось. Когда он уже выруливал на взлетную полосу, на район Токио неожиданно обрушился мощный снегопад. Пока в самолете пережидали непогоду, один из членов команды проговорился Растворову, что они летят не в Австралию, а в Сингапур, где в то время находился английский региональный Центр безопасности и разведки для Азии и Дальнего Востока (SIFE — Security and Intelligence Far East). Растворов запаниковал, т. к. он об этом не договаривался с английским другом. Под благовидным предлогом он «на время» покинул самолет и обратно не вернулся.

Зайдя в одно из многочисленных японских кафе-ресторанов, Растворов по телефону срочно связался со своей преподавательницей английского языка американкой Мод Буррис, о которой ему было известно, что она работает в отделе образования штаба Вооруженных сил США в Японии. Он был уверен, что она, как человек, имеющий санкционированный контакт с сотрудниками советского представительства, должна быть связана с американскими спецслужбами. И он не ошибся. Капитан Вернер Мишел, возглавлявший специальное подразделение армейской котрразведки США (441 Си-Ай-Си), занимавшееся разработкой советских учреждений в Токио, действительно уже установил с этой американкой оперативный контакт и «на всякий случай» оставил ей свои служебный и домашний телефоны.

Вернер Мишел, доложив своему непосредственному начальнику, полковнику Марку Хэнсону, о возникшей ситуации, договорился о встрече с Растворовым у хорошо известного последнему здания «Юсэн-биру» (NYK), где располагались ключевые подразделения американских ВС. Капитан Мишел подъехал к месту встречи на автомашине и был потрясен, увидев, что с Растворова, несмотря на необычный для Токио мороз, пот льет градом…

Первый опрос перебежчика был проведен в Си-Ай-Си. Переводчиком выступал один из самых способных работников Мишела Эли Кастенбаум. Основное содержание полученной от Растворова информации тут же доложили руководству ЦРУ в Японии.

Начальник «советского отдела» ЦРУ в Японии Эд Сноу (русского происхождения, его настоящая фамилия была Снегирев) в этот момент проводил свой медовый месяц с молодой женой (из семьи русских белоэмигрантов) на местном курорте Каруидзава. Среди ночи его разбудил телефонный звонок. Звонил Энди Браун (псевдоним Арсения Янковского, работавшего у Сноу в «советском отделе» на базе Йокосука). Условной фразой Энди дал понять, что к ним в сети попала «настоящая птичка»… Сноу сразу все понял. Оставив молодую жену досматривать сладкий сон в Каруидзаве, он срочно выехал в Токио. После первого же допроса Растворова, которым он теперь руководил, Сноу дал «молнию» в Вашингтон. Оттуда последовало указание срочно с соблюдением всех мер безопасности доставить перебежчика в США. Руководству ЦРУ в Японии было поручено выразить благодарность капитану В. Мишелу и пожелать успехов в «получении очередного перебежчика из советской разведки» (!)…

Сопровождать Растворова было поручено Мишелу и Кастенбауму от 441-го отряда Си-Ай-Си, а также Арсению Янковскому от ЦРУ. Во время первой остановки на Окинаве было решено продолжить допрос Растворова. В качестве переводчика выступал Янковский, которого Растворову представили как Энди Брауна. Однако Растворов почему-то заподозрил в нем советского агента и потребовал его «убрать»…

А в это время в Токио в связи с исчезновением Растворова был объявлен аврал. Его искала как резидентура МВД, так и военные коллеги. Но все безрезультатно… Пришлось обратиться в МИД Японии и в местную полицию. Как обычно бывает в таких случаях, высказывалась версия о похищении советского гражданина американскими спецслужбами…

25 января 1954 г. из Йокогамы в Находку отчалил советский теплоход, увозивший на Родину команду советских конькобежцев, а также откомандированных из страны сотрудников представительства СССР в Японии. Однако Ю.А. Растворова среди них не было.

А тем временем бывшего советского разведчика ЦРУ поселило на одной из своих пригородных секретных вилл (safe house) в США и приступило к его методичному допросу. Недостатка в оперработниках, у которых русский язык был родным, у «советского отдела» ЦРУ не было. Поэтому Эд Сноу, который вскоре закончил свою командировку в Японии и был назначен заместителем начальника отдела по оперативным вопросам (Chief of Operations или просто COPS), подключил к допросам Растворова таких специалистов по советской разведке, как Джордж Кизевальтер, Питер Рингленд и некоторых других. В результате кропотливой работы ЦРУ удалось получить от перебежчика информацию на 15 японцев, которые якобы находились на связи у него лично. Кроме того, Растворов дал сведения на 13 человек, с которыми якобы поддерживали связь его коллеги. Естественно, что американская разведка передала эти данные японской контрразведке. Ну а последней уже в результате анализа полученных данных, а также в ходе проведенных оперативных мероприятий якобы удалось выявить еще 8 советских агентов.

Об этом было открыто заявлено на пресс-конференции в Вашингтоне 13 августа 1954 г. после завершения семимесячного допроса перебежчика.

Однако следует отметить, что большинство этих «агентов» отделалось легким испугом, ибо защите удалось доказать их невиновность, так как в тот период в Японии не было закона о государственных секретах и наказании за шпионаж. Правда, один из «агентов» Растворова, работавший в МИД Японии, как настоящий самурай покончил жизнь самоубийством. Во время допроса он вдруг встал, низко поклонился следователю, снял свою японскую обувь, вскочил на стол и выбросился из окна. Однако это всего лишь официальная версия японских и американских властей. Имеются предположения о том, что ему, возможно, «помогли» выпрыгнуть из окна…

Побег Растворова на время осложнил советско-японские отношения, но не оправдал надежд американцев: новой советско-японской войны не получилось. Растворов ведь собирал разведывательную информацию главным образом об американских секретах, а не о японских.

В октябре 1956 года советско-японские отношения были восстановлены и внешне «дело Растворова» стало достоянием истории.

США всячески превозносили значимость Растворова, старались доказать, что он был выдающимся советским разведчиком, шпионом № 1 на Дальнем Востоке. Однако в действительности он был обыкновенным рядовым сотрудником советской разведки, владел ограниченным кругом вопросов, которые представляли интерес для ЦРУ. Поэтому существенного ущерба советской разведке он не принес. С политической же стороны американцы считали себя на коне, ибо использовали побег Растворова в пропагандистских целях на полную катушку.

Что же касается самого Растворова и людей, на судьбу которых он повлиял, то такие нюансы не имеют срока давности. Естественно, что прежде всего в разной степени были наказаны его бывшие коллеги по работе. Начальник отдела, которому подчинялась токийская резидентура, полковник Ц., был уволен из разведки без пенсии. Такая же участь постигла подполковника Носенко, который возглавлял токийскую резидентуру МВД СССР во время измены Растворова. Полковник А.Ф. Котельников, руководивший резидентурой и убывший в Москву за несколько месяцев до побега Растворова, получил выговор по партийной линии и был переведен из разведки в контрразведку. Майор В.П. Тимофеев, участник битвы под Сталинградом, был также «списан» в контрразведку и отправлен на работу в Хабаровск… Примерно так наказаны были и шифровальщик, и ряд других сотрудников резидентуры и центра. Однако больше всех пострадал сотрудник резидентуры В.И. Савельев, который был отозван в Москву, уволен из разведки и исключен из рядов КПСС. ВТокио он дружил с Растворовым, часто коротал с ним вечера за рюмкой, но своевременно «не смог распознать предателя». Оставленный без средств к существованию, Савельев на чем свет материл Растворова и грозился при встрече задушить его собственными руками…

Ныне покойная подполковник в отставке Валентина Федоровна Кириленко, работавшая оперативным переводчиком резидентуры, и упомянутый выше полковник А.Ф. Котельников хотя и имели из-за Растворова большие неприятности, но, рассказывая о нем, пытались найти оправдывающие его побег обстоятельства. Они высказывали мысль, что у Растворова все же не было серьезных причин для побега. Москва же своими неуклюжими действиями подтолкнула его на предательство.

В.Ф. Кириленко даже после смерти Растворова вспоминала о нем с теплотой и убеждена, что он не мог стать предателем. Хотя говорила, что в день побега вместе с Носенко зашла к Растворову в комнату. Он лежал на кровати в очень мрачном настроении…

По иронии судьбы из-за Растворова пострадали и некоторые американские разведчики. Так, Эд Сноу, полностью «выпотрошив» Растворова и поняв, что больше этот советский перебежчик никакой пользы ЦРУ принести не может, хладнокровно «списал» его из отдела. Однако в то время Сноу не мог даже представить, что через несколько лет информация Растворова бумерангом очень больно ударит по нему. В 1959 году директор Центральной разведки Аллен Даллес принял решение об увольнении как Сноу, так и Янковского из ЦРУ. Основанием для их увольнения было не только наличие у них родственников в Советском Союзе, но и провал всех агентов ЦРУ, заброшенных в свое время Сноу и Янковским из Японии в СССР и КНДР… Заодно, как женатый на сестре Янковского, был уволен и Вивиан Паркер…

Что касается Растворова, то ЦРУ разработало для него легенду-биографию и выдало документы на имя Мартина Ф. Саймонса, родившегося в 1924 г. в Тегеране. Это было сделано прежде всего для его безопасности, т. к. американские спецслужбы опасались, что «длинная рука» советской разведки может найти и покарать предателя в США. В соответствии с этой легендой, чтобы каким-то образом объяснить свой сильный акцент в английском языке, Растворов до конца своих дней говорил окружающим, что родился в Тегеране и что его отцом был датчанин, а мать — русской. В США якобы он переехал после смерти родителей. Правда, на вопросы дотошных собеседников, пытавшихся что-либо выудить о его датских корнях, он не отвечал, стараясь перевести разговор на другую тему.

Как обычно бывает с подобными перебежчиками в США, ЦРУ с самого начала приставило к Растворову своего оперработника с одной стороны для оказания ему всяческого содействия для безболезненного привыкания к «американскому образу жизни», а с другой стороны — для его охраны и наблюдения за ним. Этим человеком оказалась женщина Хоуп (Надежда) Макартни. Через некоторое время они поженились, и у них родились две дочери. Однако в конечном счете этот брак распался.

В 1959 году Саймонс-Растворов по специальному решению конгресса США получил американское гражданство. На первых порах американская разведка использовала его как специалиста по КГБ. Иногда он читал лекции и проводил беседы с молодыми сотрудниками ЦРУ о методах борьбы с КГБ. С течением времени, когда ЦРУ он стал не нужен, Растворов занялся электронным и ресторанным бизнесом. Это давало ему возможность хорошо одеваться и ездить на дорогих автомобилях. Он иногда даже выезжал в Европу покататься на горных лыжах. После развода Растворов поселился в пригороде Вашингтона Маклейн, недалеко от штаб-квартиры ЦРУ, где проживал один. Последние три года после перенесенной на ноге операции он был прикован к постели, и семья поместила его в дом престарелых.

До самой своей кончины Растворов опасался за свою жизнь, так как после побега военный трибунал в Москве в 1954 году заочно приговорил его к смерти, и даже после развала СССР он постоянно ждал возмездия за предательство.

В 1994 году Японская телевизионная корпорация (NHK) сняла документальный телевизионный фильм по случаю 40-летия со дня побега Растворова. Один из нас консультировал съемки этого фильма в Москве. Японцам удалось встретиться с Растворовым в вашингтонской гостинице «Маклейн Хилтон» и взять у него интервью. В запечатленном на пленке таинственно-зловещем силуэте 72-летнего беглеца трудно узнать бывшего симпатичного и элегантного советского разведчика. Его жизнь прошла в постоянном страхе. Его хозяева в ЦРУ хотя иногда и продолжали прибегать к его услугам как бывшего советского разведчика, однако относились к нему как к перебежчику. Как правильно сказал о Растворове один из бывших американских разведчиков, «предатель не может вызывать уважения…». От себя мы хотели бы добавить окончание этой фразы: «…независимо от того, какими мотивами он объясняет свое предательство».

После побега Растворова по указанию Н.С. Хрущева была срочно создана комиссия, которую возглавил первый заместитель министра внутренних дел генерал-полковник И.А. Серов. Наряду с выяснением обстоятельств измены Растворова комиссия «выявила серьезные недостатки в работе МВД». Напомню, что МВД в том его обличье было создано после смерти Сталина в марте 1953 года и его возглавил Л.П. Берия. Это была трудно управляемая громоздкая организация, объединившая все силовые структуры, но она представляла большую опасность для партийной верхушки.

Поэтому побег Растворова пришелся как нельзя кстати для разгона МВД. Не требовалось особых трудов доказать это, и уже в марте 1954 года МВД было реформировано и генерал Серов возглавил вновь созданный КГБ, в подчинение которого была передана и внешняя разведка.

После появления в «Совершенно секретно» статьи о Растворове в Москве объявилась его бывшая жена-балерина, по милости которой и сбежал муж. Она очень обиделась, что я написал о ее близких отношениях с Лаврентием Берией. Я бы очень хотел, чтобы дело не закончилось только устным выражением недовольства. Галина Андреевна предъявила по телефону мне претензии, что я назвал ее любовницей Лаврентия Павловича, и грозила, что подаст на меня в суд. Я обрадовался этому и сказал обиженной даме, что обязательно буду добиваться, чтобы суд был открытым, и хочу пригласить на него японских и американских журналистов. К сожалению, истица больше не звонила, а суд не состоялся.

В США у Растворова остались две дочери, а в Москве проживала одна. «Совершенно секретные» ассоциации бывших американских и советских разведчиков быстро подсуетились и организовали в Москве встречу трех сестер.

В конце шестидесятых годов (более точную дату не помню) мой товарищ по работе Игорь Андреевич Севастьянов, человек трудолюбивый как на работе, так и в домашних делах, скромно сообщил, что он завербовал перспективного агента, советского гражданина, который работал в Москве в Комитете защиты мира (КЗМ). Вновь приобретенный источник информации, который избрал себе псевдоним «Артур», хорошо владел японским языком и имел выход на интересовавших нас объектов, ибо часто бывал на устраиваемых японцами приемах и имел с ними связи по работе. Он был скромен, дисциплинирован и писуч. Как раз то, что надо. Ну как тут по-доброму не порадоваться за приятеля?

Через некоторое время начальник отделения Газизов сходил с Севастьяновым на контрольную явку с вновь приобретенным агентом. «Артур» ему «показался», и начальник стал работать с ним непосредственно. Что ж, это его законное право.

Агент поддерживал дружеские отношения с двумя молодыми японскими дипломатами Катэямой иТавамацу, о встречах с которыми подробно и красочно описывал в своих сообщениях. Указанные японцы и теперь работают в МИД Японии на солидных должностях. Знакомство с «Артуром» нисколько им не помешало продвижению по службе. А может быть, еще и способствовало этому? Ибо неизвестно, кто из них больше писал друг о друге — японцы о нашем агенте или он о них.

Крайне удовлетворенный работой с «Артуром», Газизов любил поучать нас, что именно такой агентурой и нужно располагать, чтобы взять японских разведчиков «за бока».

Правда, порой бывали и осечки. Так, однажды «Артур» засиделся допоздна в гостях у Тавамацу, и гостеприимный японец предложил переночевать у него. Так как у японского дипломата было только одно спальное место, то гость улегся в одну кровать с хозяином.

Подробности этого ночлега неизвестны, однако в очередной своей депеше «Артур» донес, что, по всей вероятности, Тавамацу гомосексуалист, ибо во сне пытался его обнимать, но, правда, не опорочил. Нужно быть опытным сексологом, чтобы по неосознанному поведению человека во сне сделать вывод о его индивидуальных отклонениях.

Но Газизов сделал однозначный вывод, что Тавамацу — японский гей, что тщательно скрывает от руководства японского посольства. Обуреваемый какими-то мыслями или замыслами, Газизов, шагал по кабинету и, радостно потирая руками, поговаривал:

— Ну, голубчик, скоро мы тебя прихватим тепленького!

Странно, что чекистский «Фрейд» убедил руководство контрразведки и оно поверило писаниям «Артура», что показали последующие события.

Случилось, как в сказке: Тавамацу, который до этого не увлекался путешествиями по Советскому Союзу, вдруг решил прокатиться на несколько дней в Тбилиси. Получив такие данные, Газизов убедил руководство, что пришла пора действовать, и в КГБ Грузинской ССР была отбита грозная телеграмма с просьбой оказать особое внимание японскому гостю. Главным в ней была рекомендация найти для амурных дел симпатичного «голубого» грузина.

Через некоторое время, когда японский путешественник возвратился в Москву, был получен и ответ от грузинской контрразведки. Газизов пренебрег вопросами конспирации и с хохотом зачитал нам грузинский ответ. Я не могу припомнить дословный текст, но смысл был примерно такой.

Относительно главного вопроса грузины ответили, что они подобрали настоящего «голубого бойца» и подставили его японцу. Однако любовнику-грузину сблизиться с японцем в первый день не удалось, так как встреча проходила в кафе.

На второй день озадаченный государственным заданием грузин прорвался к Тавамацу в номер гостиницы и стал приставать к японскому гостю. Когда до жителя Страны восходящего солнца дошло, чего добивается от него потомок грузинских царей, то он стал предлагать ему в качестве откупного всю имеющуюся у него в наличии валюту. Такой шаг японца глубоко обидел жаждавшего любви грузина:

— Слушай, кацо! Нэ абижай, этой зэлоной капусты у минэ навалом, могу и тыбе дат.

Однако неподатливый японец, хотя и был по нашим меркам хиляком и ни в коей мере был не чета грузинскому самцу, умудрился применить какой-то замысловатый прием из восточных единоборств, выкрутился из объятий ухажера и сохранил невинность.

На следующий день, сообщали подробности грузины, интимный акт тоже не получился, ибо японец во время экскурсии по Тбилиси застрял над городом на вышедшем из строя фуникулере и несколько часов провисел в раскачивающейся на ветру гондоле, едва не опоздав на улетавший в Москву самолет. Возможно, что находчивый японец как-то сам вывел механизм из строя и про себя решил, что лучше уж несколько часов раскачиваться под горным ветром в фуникулере, чем применять приемы джиу-джитсу в противоборстве с грузином.

Говорят, что с тех пор японец опасается кавказцев.

Вскоре после этой истории Газизов многозначительно сообщил нам, что «Артур» выдержал проверку боем и он его рекомендует на работу в советскую разведку. И действительно, вскоре все бумаги, касающиеся агентурного прошлого «Артура», были уничтожены и он был зачислен в ПГУ под фамилией своего приемного отца Левченко (он был усыновлен другом его отца после смерти родителей).

Я не знаю, как он работал в резидентуре, где маскировался под прикрытием собственного корреспондента журнала «Новое время».

Парень, говорят, он был не вредный. Его недолюбливал один из руководителей разведывательного отдела Центра, который сказал, что как только Левченко вернется в Москву, то загонит его в какую-либо дыру, как бездельника.

Левченко узнал о таких угрозах начальства и решил в СССР не возвращаться. Нашел приют в США, где написал книгу, в которой нелицеприятно отозвался о личных и деловых качествах работавших с ним советских разведчиков. Следует признать, что некоторые его характеристики недалеки от истины.

За трусливое поведение его окрестили «Вьюн» и приговорили заочно к расстрелу, хотя в оперативном плане, говорят, ущерб нанес он незначительный. Правда, из-за этого случая были наказаны резидент О.А. Гурьянов, который не успел получить генеральское звание и был из Токио отозван, а также Пончиков, которого из разведки вернули в контрразведку.

С Левченко у меня связаны и не совсем приятные воспоминания, которые произошли из-за царивших в тот период в КГБ порядков. Однажды во время обеда сидевший со мной за одним столом заместитель начальника отдела управления кадров КГБ В. Холмов сказал мне, что Газизов на днях выезжает резидентом КГБ в одну из стран. К тому времени он ушел из контрразведки и работал в одном из учебных центров ПГУ заведующим спецкафедрой. Меня не интересовали его производственные вопросы. Я только сказал, что рад за него. Потом я продолжил, сказав, что наконец-то в КГБ стали терпимо относиться к тем, кто был знаком с беглецами. В. Холмов переспросил, кого я имею в виду. Я сказал, что Левченко. На этом разговор на эту тему и прекратился, но мне показалось, что последует его продолжение, ибо не зря задавал кадровик уточняющие вопросы.

И точно, не успел я вернуться в кабинет, как мне позвонил начальник отдела управления кадров Щербаков и попросил зайти к нему. Он спросил, какие у меня отношения с Газизовым. Я ответил, что не очень хорошие, поэтому не хотел бы давать какие-то оценки, ибо они все равно будут субъективными.

Щербаков поставил интересовавший его вопрос и спросил, знал ли Газизов Левченко. Я ответил положительно и добавил, что не только знал, но и рекомендовал его в разведку. Он попросил меня написать об этом, но я сказал, что каждый из знавших Левченко в свое время о нем писал. По этой причине я писать отказался, сказав, что это будет выглядеть как донос. Чтобы удостовериться в моей правоте, я посоветовал Щербакову посмотреть подборки материалов на Катэяму иТавамацу, в которых должны быть сообщения «Артура» с резолюциями Газизова.

Как потом мне сообщил Холмов, при разбирательстве дела о побеге Левченко Газизов в своей объяснительной написал, что не был лично знаком с изменником, и признал, что он недостаточно контролировал своего подчиненного Севастьянова, который рекомендовал такого подонка в разведку. Щербакову после моих слов не представило никакого труда восстановить истину.

Оказывается, у Газизова уже на руках были авиабилеты и заграничные паспорта на него и жену. Был также позади и отходной банкет, который обычно устраивает для своих друзей отъезжающий за границу. Можно только себе представить, какой для него был удар, когда за день до отлета в загранкомандировку его пригласили под каким-то предлогом в кадры и все документы отняли. Несостоявшийся резидент остался в Москве.

Я знаю, что все это произошло из-за меня, но считаю, что судьба с Газизовым распорядилась справедливо, ибо нельзя делать свое благополучие за счет других и нужно всегда говорить правду, какая бы она ни была неприятная.

Чтобы обелить свою черную репутацию, Левченко поплакался в жилетку «выдающемуся американскому журналисту» Джону Баррону, специализирующемуся на дискредитации КГБ, который в своей книге[19] попытался героизировать беглеца, но ему это не удалось — предатель всегда останется предателем, в какие бы одежды его ни рядили.

Левченко иногда выступает экспертом по КГБ. Но он же ничего не знает об этом ведомстве.

В 1977 году в советской контрразведке произошла очередная частичная реорганизация и наш отдел разделили на два. На вакантное место начальника нового отдела назначили генерал-майора Гавриленко Н.А.

Маленький и щуплый на вид Гавриленко, со слов тех, кто с ним работал, был из людей, от которых можно было ожидать подвоха с любой стороны в самое неожиданное время.

Во время войны он учился в авиационном институте. И хотя был 1920 года рождения, то есть призывного возраста, но имел бронь и на фронте не был.

Когда же Красная армия приблизилась к логову Гитлера, Гавриленко вдруг призвали в войска НКВД, где он выполнял какие-то функции в тылу, что позволило ему получить документы участника войны. Затем ему удалось вырваться в разведку, откуда его вскоре удалили и «направили на укрепление контрразведки» на рядовую оперативную должность. Здесь он себя ничем особым не проявил, но обратил на себя внимание некоей неистовостью к искоренению недостатков, о чем неутомимо говорил на партийных собраниях или совещаниях.

Как человек, патологически нетерпимый к недостаткам других (а иногда и к достоинствам), он был назначен руководителем одного маленького, но важного подразделения, в котором он должен был «навести порядок».

Подразделение это в контрразведывательной работе крайне необходимо, но работа в нем довольно тяжела, и не зря работавшим в нем сотрудникам год выслуги засчитывался за полтора.

В этом подразделении работали специалисты и энтузиасты своего дела, служили не за награды, не за страх, а за совесть. Тяжелая работа, почти всегда в неурочное время, требовала своеобразной разрядки, но кое-кто перебирал горячительных напитков, и это становилось известно руководству, которое реагировало на это репрессивными мерами. Сменявшие друг друга начальники этого подразделения не «закладывали» своих подчиненных, что называется — с ними снюхивались. Поэтому понадобился новый, нейтральный человек, который смог бы навести там революционный порядок. На такую должность, по мнению руководства, как раз и подходил майор Гавриленко.

И действительно, вскоре решительными мерами он навел в подразделении порядок. Закоренелых любителей спиртного он уволил, но на место испытанных бойцов встали новые «пивцы». Неужели и этих выгонять? Других воспитательных мер воздействия он не признавал, да и не хотел ими пользоваться, ибо основным движущим мотивом его деятельности была подозрительность, с которой он одинаково относился как к противникам, так и к друзьям.

Вскоре его показная принципиальность всем сотрудникам изрядно надоела и они поносили его между собой, как только можно.

Вместо того чтобы внести коррективы в свое поведение, он в разоблачительном угаре продолжал разными путями выявлять своих недоброжелателей. А что их выявлять, если всем он был не люб?

Один из них мне рассказал, что сотрудники часто в беседах между собой ругали Гавриленко. Однажды, когда они обсуждали очередной воспитательный шаг начальника, кто-то обратил внимание, что на столе лежит подозрительная папка. И точно, при исследовании оказалось, что это была импортная папка с вмонтированным в нее миниатюрным магнитофоном. Кто-то предложил проверить качество электронной продукции империалистического Запада и пару раз ударил по тайному микрофону обычным русским молотком. Естественно, хилое произведение западных мастеров не выдержало удара изделия из булатной стали, сработанного руками русских умельцев.

Все ждали, что разразится буря. Но Гавриленко не стал поднимать шум, ибо знал, что за свои самоуправные проверочные действия он может быть наказан в служебном порядке. Ибо использовать технические средства контроля для проверки оперативного состава разрешалось в исключительных случаях и с разрешения руководства КГБ.

Как потом удалось выяснить, эта приобретенная за границей за 80 тысяч долларов специальная аппаратура, которая не выработала своего срока годности, была потихоньку списана. Санкционировал эту финансовую акцию заместитель начальника контрразведки генерал Ф.А. Щербак, которому неудачный детектив-любитель поплакался в жилетку.

Тем не менее обстановка в подразделении все более накалялась и оперативный состав собирался забаллотировать своего начальника при выборах партийного бюро на отчетно-выборном партийном собрании, куда начальник подразделения, по установившейся традиции, должен был быть обязательно избран.

Руководство управления, прознав о назревавших событиях, немедленно перевело Гавриленко с небольшим повышением в аналитическую службу. Там он тоже недолго продержался, ибо не разумел, что же нужно анализировать, а подчиненные ему сотрудники вскоре взвыли от высказываемых им идей.

К этому времени как раз и подвернулась вакантная должность в нашем отделе.

Новый начальник, как вскоре стало ясно оперативному составу, мало соображал в контрразведывательной работе, но сразу же проявил ретивость и решил взять быка за рога. После ознакомления с имеющимися материалами он страшно разочаровался и на очередном оперативном совещании поставил резонный вопрос:

— Товарищи! А где же шпионы? Хватит даром хлеб проедать!

К этому времени я был начальником отделения и секретарем партийной организации, поэтому все свои замыслы Гавриленко проигрывал в длительных беседах со мной. Вскоре мне его теоретизирования надоели, тем более что на многие вопросы я просто не мог ответить, да и нужно ли было отвечать, потому что они носили демагогический характер. Я увидел, что генерал далек от оперативной жизни, а многие его постулаты почерпнуты из детективной литературы.

Я к тому времени уже усомнился, что японская разведка — наш главный противник, ибо Япония со своей мощной военной разведкой времен войны и Япония наших дней — это две большие разницы. Однако моя позиция начальству не нравилась, так как от нее попахивало пораженческими настроениями, а такого в чекистской среде допускать никак нельзя.

Выяснив, что в подразделениях Центрального аппарата, имевших отношение к Японии, нет заслуживающих оперативного интереса материалов по японскому шпионажу, непоседливый генерал почему-то решил, что периферийные органы скрывают от Центра важные дела на японских шпионов. Мои попытки объяснить, что и в 1937 году таких дел не было, вызвали у него удивленный вопрос-возражение:

— Вы утверждаете, что тогда не было японских шпионов и НКВД действительно расстреливал невиновных?

— Не могу этого знать, потому что в то время не работал, но мне не попадались архивные материалы на японских шпионов, — на всякий случай осторожно ответил я, хотя знал со слов писателя Романа Кима[20] и других сотрудников, работавших до войны по японской линии, что разоблачений настоящих японских шпионов в тот период не было.

Чтобы окончательно установить истину, я посоветовал генералу съездить на Дальний Восток, где японцы частые гости, и самому на месте ознакомиться с положением дел. Он с радостью ухватился за мою идею и получил на это разрешение руководства управления. Не знаю, по чьей инициативе, но он взял в эту поездку и меня.

В апреле 1977 года мы побывали в УКГБ Приморского и Хабаровского краев, Сахалинской и Камчатской областей. Как я и предсказывал, там ничего интересного в оперативном плане мы не нашли.

Правда, принимали нас хорошо, что было характерно для тех времен. Для руководства местных органов КГБ инспекционные поездки представителей Центрального аппарата, а их количество было немалым, представляли большую обузу и в материальном плане, ибо нужно было изыскивать средства для соответствующего приема. Так как никто своих денег на такие мероприятия не расходовал, а представительских расходов на эти цели не предусматривалось, на такие дела использовались средства из специального фонда, которые затем списывались якобы на оперативные цели[21].

Таким образом, наша поездка на Дальний Восток была безрезультатной. Однако это не охладило пыл энергичного генерала и он продолжал гнуть свою линию, что, впрочем, и правильно.

На ХХ съезде КПСС в 1956 году Н.С. Хрущев выступил с сенсационным докладом о культе личности Сталина, в котором также было сообщено о некоторых совершенных по его личным указаниям преступлениях. Все грехи были свалены на мертвого Сталина, а партийная верхушка оказалась как бы в стороне, хотя тот же самый Хрущев, как руководитель «тройки», совершил в свое время немало преступлений. Кроме того, решения о репрессивных акциях принимались формально не лично Сталиным, а проводились через политбюро, и генсек требовал от каждого члена бюро одобряющей подписи. Главарь основательно и прочно повязал своих кунаков.

За три года до этого, в 1953 году, были расстреляны Л.П. Берия и его ближайшие соратники. Говорят, что, когда Берия в 1939 году возглавлял Комиссию ЦК ВКП(б) по расследованию фактов нарушения социалистической законности, допущенных во время репрессий 1937–1938 годов, он накопал немало компрометирующего материала в отношении всех членов политбюро и что намеревался использовать это в разоблачительных целях. Но не успел и за свою медлительность не только поплатился головой, но и получил ярлык «английского шпиона». Вся правда о Берии еще не рассказана и архивные материалы ждут своего исследователя.

Хрущев смог все обыграть в своих интересах, и вина за прошлые репрессии была свалена на органы государственной безопасности, которые по указанию Кремля основательно почистили и реорганизовали, создав Комитет государственной безопасности при Совете министров СССР. В приказе о создании КГБ провозглашалось, что эта организация является передовым отрядом КПСС. Впрочем, и предыдущие власти называли эти органы таким же отрядом.

В приказе о создании КГБ говорилось также об усилении партийного влияния и о строгом контроле над его деятельностью со стороны ЦК КПСС. Спрашивается, а разве не контролировал это раньше тот же ЦК? Контролировал, да еще как! Например, каждый назначаемый на должность от начальника отдела Центрального аппарата и выше, а также руководители периферийных органов госбезопасности в обязательном порядке инструктировались лично Сталиным.

Так уж сложилось, что коммунистическая партия нашей страны бросала своих добровольцев на угрожающий участок. Во время коллективизации это был отряд «двадцатипятитысячников», который возглавил новые коллективные хозяйства, а сразу после смерти Сталина по инициативе Хрущева на село был брошен отряд «тридцатитысячников».

Это были в подавляющем большинстве хорошие и преданные компартии люди. Однако многие из них родились и выросли в городах, где получили образование и работали на заводах. Из-за незнания сельской жизни и ее специфики они столкнулись с немалыми трудностями.

Примерно то же самое происходило в КГБ, только в меньших масштабах, да разве что с соблюдением конспирации. Обычно за счет партийных призывов укреплялся руководящий состав в Центральном аппарате и на местах, ибо весь оперативный состав и так уже состоял в партии. Во времена правления В.Е. Семичастного (1963–1967 годы) на руководящую работу в КГБ была направлена группа работников ЦК ВЛКСМ.

В 1965 году я неожиданно был приглашен на встречу с начальником контрразведки генерал-лейтенантом С.Г. Банниковым, который собрал всех работавших в главке бывших руководящих работников советского комсомола. Генерал душевно и покровительственно с ними поговорил, поинтересовался, не путают ли они, отправляясь утром на работу, здания ЦК ВЛКСМ и КГБ. Встреча была беспредметной и лишь демонстрировала внимание руководства к людям, у которых была изначально запланирована перспектива служебного роста.

Я понял, что помощник начальника главка по кадрам Г.И. Дубрава, тоже бывший комсомолец, по ошибке пригласил меня на этот «тайный полдник», ибо я не был «чистым» комсомольцем, а только пришел на работу в контрразведку с комсомольской работы в чекистском учебном заведении.

Вскоре после снятия Семичастного в 1967 году почти все комсомольцы-добровольцы неприметно куда-то исчезли, по всей вероятности в силу своей профессиональной малопригодности.

В последние годы правления Ю.В. Андропова укрепление КГБ партийными кадрами приобрело плановый характер. Отобранные партийные руководители среднего звена проходили в Высшей школе КГБ двухгодичную специальную подготовку, а затем сразу назначались на руководящие должности. Им было гарантировано дальнейшее продвижение по службе, и кое-кто из них достиг внушительных постов.

Я был в неплохих отношениях с некоторыми из них. Они умели хорошо выступать на партийных собрании и оперативных совещаниях, к месту и вовремя сослаться на какой-либо приказ, но повседневной оперативной работы не знали.

Например, Н.А. Савенков был первым заместителем секретаря городского комитета КПСС в г. Жуковском, а затем был рекомендован в КГБ. После двухгодичного обучения на курсах руководящего состава пришел к нам заместителем начальника отдела кадров, а затем, чередуя партийную работу с оперативной, дорос до начальника управления по борьбе с экономической преступностью и в этой должности и в звании генерал-лейтенанта встретил развал СССР. Долгое время Н.А. Савенков работал заместителем губернатора Московской области А.С. Тяжлова. Среди оперативного состава имел кличку Кочегар, потому что при выборах в партком на партийном собрании, рассказывая о своем жизненном пути, сказал, что работал кочегаром, а затем секретарем горкома КПСС, забыв упомянуть, что закончил институт.

Другой партийный выдвиженец В.М. Прилуков, заменив Н.А. Савенкова на его посту, быстро стал выдвигаться по служебной линии и даже возглавил УКГБ по Ленинградской области, откуда, правда, вскоре во избежание надвигавшегося бунта оперативного состава молодой генерал-лейтенант был передвинут на должность начальника УКГБ по г. Москве и Московской области, что автоматически делало его членом Коллегии КГБ.

Обычно кого-то из пришедших в главк бывших партийных деятелей избирали на общем партийном собрании в состав партийного комитета управления. Это воспринималось коммунистами управления неоднозначно, и такие кандидаты порой получали при тайном голосовании немало голосов против.

На партийном собрании в конце семидесятых годов, на котором меня должны были избрать в состав парткома советской контрразведки, я сидел рядом с только что пришедшим в главк Прилуковым, тоже предварительно рекомендованным в состав этого партийного органа.

Когда настала очередь обсудить рекомендованных в партком кандидатов, то почти по каждой кандидатуре в зале раздавались возгласы: «Знаем!». Это означало, что кандидат включается в список для тайного голосования без обсуждения. Этой процедуры не удалось избежать только Прилукову.

Как только председатель президиума собрания зачитал его фамилию, то из зала поступило предложение, чтобы он рассказал о себе. Бывший секретарь райкома КПСС из Перми Прилуков быстро и складно рассказал о своем небольшом жизненном пути. И все было бы ничего, но он в конце своей речи сказал, что он женат и у него есть «сын Мишка» и «дочь Машка». Это вызвало в зале иронический смешок, и оратор сам себе подписал приговор, ибо в нашем коллективе не прощали пионерских замашек.

Как и ожидалось, все были избраны если не единогласно, то подавляющим числом голосов участников собрания. И только против Прилукова проголосовало человек сорок или пятьдесят. Я как мог успокаивал пришедшего в уныние бывшего партийного работника и объяснил ему, что в главке всех новичков так встречают.

И действительно, оперативный состав, прошедший чекистскую науку с низов, недолюбливал и даже презирал партийных выдвиженцев, так как они были людьми некомпетентными в оперативных вопросах и никогда компетентными не становились.

Это настороженное отношение к партийным выдвиженцам усиливалось и тем, что им засчитывали работу на партийных должностях в срок выслуги. Почти как в суворовские времена, когда только что родившийся барчук уже зачислялся на военную службу.

Большевики дореволюционной поры на собственной шкуре испытали и познали подпольную работу, тюрьмы и ссылки. Они получили большую практику борьбы с царской охранкой и правила конспирации знали не по учебникам, а на собственном опыте. Поэтому они были профессионалами своего дела.

Совсем другое дело — партийные работники советского времени. Вместо того чтобы укреплять и совершенствовать профессионализм, как среди оперативного состава, так и среди руководства, наши власти избрали другой путь — идеологизации чекистской работы. Для этого и направляли в КГБ «своих людей» из партийных органов. Как будто бы в КГБ работали не коммунисты.

С этим можно было бы мириться, если бы все партийные выдвиженцы были действительно лучшими из лучших. В партийных органах существовал тот же выработанный советской системой порядок в кадровых делах: на тебе боже, что нам негоже. Поэтому в подавляющем большинстве и приходили в КГБ лица, по разным причинам бесперспективные для продвижения по партийной лестнице. Дело дошло до того, что на КГБ партийные работники стали смотреть как на последнее пристанище.

Рассказывают, что некий партийный работник настолько запутался в сомнительных делах, что ни одна организация не хотела брать его к себе на работу. Смирившись с таким положением, утративший доверие компартии работник в конце концов сдался: «Ну так и быть, направляйте на работу в КГБ».

Первые секретари комитетов коммунистической партии в республиках, краях и областях считали, что они руководят местными органами госбезопасности. Руководитель главного местного органа КГБ, как правило, был членом бюро местного руководящего партийного органа. А первый секретарь местной организации коммунистической партии обычно принимал участие в оперативных совещаниях, где ставил задачи по усилению борьбы с врагами советской власти.

Б.Н. Ельцин в бытность свою первым секретарем Свердловского обкома КПСС считал важным для себя делом принимать участие в подобных мероприятиях, на которых обязательно выступал.

Вообще вопрос о взаимоотношениях первого коммуниста (по должности) территориальной единицы с первым чекистским начальником играл немалую роль. Там, где между ними царили мир и покой, и порядка было больше. Во всяком случае, так в Москве считали. Если же между ними возникала склока, то, как правило, побеждал партийный лидер, который считал себя хозяином вверенного ему региона и порой сам творил суд и расправу над провинившимися подчиненными.

В одном из областных городов УССР жена начальника местного УКГБ, не дождавшись мужа, стала его разыскивать. Оказалось, что он сидит в тюрьме. Обеспокоенная женщина сообщила первому секретарю обкома компартии, что кто-то упрятал мужа в тюрьму и попросила содействия в его освобождении. Партийный бос успокоил ее, объяснив популярно по телефону:

— На цэ була моя указивка! (На это было мое указание! — А.К.).

Через три дня отсидки в каталажке провинившийся главный чекист области как ни в чем не бывало вновь приступил к своим обязанностям.

Правда, иногда бывали случаи, когда и чекистские начальники брали верх. Но такое было очень редко. Для этого нужно было основательно подготовиться и заручиться солидной поддержкой Москвы.

Вот, например, бывший председатель КГБ Азербайджанской ССР, нынешний руководитель государства Азербайджан «аятолла» Г.А. Алиев, замечательно провел операцию по дискредитации и низложению первого секретаря ЦК компартии этой республики Ахундова, кресло которого сам же и занял. Но таких удачливых, повторяю, были единицы.

Разведка любой страны пытается выйти на тех людей, которые являются не только носителями секретной информации, но и принимают участие в выработке и принятии соответствующих решений. Не были исключением и резидентуры разведок стран, которые действовали с позиций аккредитованных в Москве дипломатических представительств.

Как известно, в СССР главную роль в принятии политических решений играли политбюро и его рабочий орган — аппарат ЦК КПСС. О некоторых принимаемых решениях информировались заинтересованные ведомства и органы коммунистической партии. Короче говоря, руководство страны и его приближенные — вот основные лакомые для иностранных разведок источники секретной информации! И голову ломать не надо, а просто расставляй контрразведывательные сети и отлавливай шпионов! А это советская контрразведка умела делать на высоком уровне, о чем свидетельствуют дела на разоблаченных ею граждан наших стран, завербованных иностранными разведками, о чем немало писали в прессе.

Но не тут-то было! Эта особая высшая партийная каста была вне досягаемости КГБ, а все законы были писаны не для нее. Специальным совершенно секретным приказом было категорически запрещено брать в оперативную проверку и использовать в этих целях все средства и возможности против партийных, советских, комсомольских и профсоюзных деятелей начиная от районного уровня и выше. Лица, работавшие в аппаратах ЦК КПСС и ЦК коммунистических партий союзных республик, были также вне поля досягаемости контрразведывательных органов.

Правда, некоторые из них случайно попадали в поле зрения КГБ, но таких случаев чекистское начальство боялось как черт ладана, ибо можно было ни за что ни про что нарваться на неприятности.

Я сам был невольным соучастником подобного инцидента. Во время работы за одним вверенным мне объектом «засекли» его связь с неизвестным и записали в ресторане их беседу. Однако дело приняло неожиданный оборот, когда подозрительная «связь» иностранца, «предпринимавшая» к тому же меры к выявлению за ним хвоста, «вошла» в здание ЦК КПСС.

Озадаченный начальник из «семерки»[22] позвонил мне и сказал, что полученные в отношении этого типа материалы уничтожат. На все мои уговоры и просьбы хотя бы ознакомиться с записью беседы начальник ответил мне решительным отказом, мотивируя это тем, что вдруг в процессе разговора «советский» давал какие-то нелестные характеристики членам политбюро. В таком случае можно запросто и по шапке получить.

Мне показалась довольно странной подобная аргументация: иностранец мог с типом перемывать косточки кремлевским обитателям, а контрразведке даже поинтересоваться предметом их разговора было нельзя. Ну в каком бы уважающем себя государстве могло такое произойти? Да ни в каком! Только в Советском Союзе.

Я впоследствии себя корил, что не проявил должной настойчивости и не ознакомился с записью беседы, хотя бы только для себя. Ибо через какое-то время этот «тип» был задержан в аэропорту Шереметьево-2 с крупной партией контрабандного груза, который вез из Японии для реализации в СССР. Все массированное давление аппарата ЦК КПСС и его подельников из других организаций, которые пытались спасти «партийного коммерсанта», оказалось безрезультатным, ибо правоохранительные органы были на высоте, и он был на несколько лет осужден. По нынешним временам это уже было бы не преступлением, а просто мелкой шалостью: бывший цекист-контрабандист в новых условиях процветает и открыто предает проклятьям советскую власть, которая его наказала.

Режим неприкосновенности распространялся не только на физических лиц и членов их семей, но и на места их обитания, а селились они кучно в современных домах, которые даже в областных и краевых центрах именовались народом «дворянскими гнездами».

На одном из приемов, который давало японское посольство в Москве и которые в былые времена были достаточно хлебосольными, соответствующей службой было зафиксировано странное поведение одного советского гостя, которому японец передал небольшой сверток. Возможно, подарок. Ну и что? Вполне нормальное дело. Чего тут волноваться?

Однако получивший сверток пожилой гражданин повел себя странно. Покинув здание японского посольства, он торопливо проходными дворами и постоянно озираясь быстро миновал Большой Каменный мост и нырнул в подворотню известного Дома на набережной, что на улице Серафимовича, 2.

В этом доме рядом с Кремлем селились высшие чины, и он был вне досягаемости контрразведки, так что законным порядком установить «человека со свертком» было невозможно, потому что никто бы не разрешил мне этим заниматься.

Однако в КГБ существовали и неуставные отношения, благодаря которым мои друзья на свой страх и риск взялись выполнить мою просьбу. Незнакомец оказался пенсионером союзного значения Твердюком, который ранее был первым секретарем компартии одной из союзных республик, а затем председателем Комитета партийного контроля ЦК КПСС. Он, конечно, уже не мог представлять особого интереса для разведок противника, но зачем он так себя нервозно вел? Возможно потому, что на своей последней должности ставил подобные контакты с иностранцами кому-либо в вину?

У меня твердая убежденность, что наше государство избежало бы многих бед, если бы верхушка высшей партийной демократия вела себя по-человечески, чтобы ее выспренные слова не расходились с делами.

Поездка на Дальний Восток памятна для меня и потому, что в это время произошло событие, к которому я имел непосредственное отношение.

Накануне поездки весной 1977 года Москву посетил гость японского посольства, отставной полковник японской военной разведки в отставке Сисикура Дзиро, 1914 года рождения. У нас были данные о том, что он был профессиональным японским разведчиком, до войны под другой фамилией работал под прикрытием в одном из японских генеральных консульств в Советском Союзе. В августе 1945 года майор Сисикура работал в разведывательном управлении Генерального штаба сухопутных войск Японии и «курировал» Маньчжурию.

После войны он работал в японской военной разведке. Несколько раз в конце японского финансового года[23] совершал «разведывательное» турне по европейским странам, обычно начиная поездку с посещения Москвы. В Москве его обычно опекал японский военный атташе, который на автомашине подвозил в район расположения некоторых военных объектов, известных западным разведкам, а также посещал с ним военные атташаты стран НАТО в Москве. Завершив свои дела, Сисикура преспокойно уезжал. Такие его разведывательные вояжи происходили на протяжении ряда лет, но я относился к его визитам спокойно, так как не видел в этом ничего опасного для нашей страны. Ну что он мог почерпнуть секретного из того, что и так уже было давно известно? Он собирал информацию через военных разведчиков стран НАТО, а для придания этому видимости современности разбавлял скудными данными, полученными визуальным путем. Главное, что Сисикура был при деле и Токио было им доволен.

Газизов же имел по сему поводу другое мнение и говорил, что опять я ушами хлопаю, опять у меня под ногами японские шпионы путаются. Возможно, он имел основание так говорить и подозревать пожилого полковника в каких-то тайных, пока неведомых нам операциях. Но это были только голые предположения моего начальника, правда, подкрепленные данными о том, что постоянно останавливавшийся в гостинице «Украина» Сисикура по вечерам часами действительно что-то строчил в объемистой тетради, с которой никогда не расставался. А может, он роман писал или Льва Николаевича Толстого переводил? Поди разберись, если в руках эту загадочную тетрадь не держал.

Особо уж активных мероприятий по нему мы не проводили ввиду отсутствия оперативно-технических возможностей, которых не хватало и для более важных объектов. Правда, однажды по телефону на него самостоятельно вышла неизвестная девица и предложила свои услуги. Опытный японский разведчик наверняка посчитал, что эта соблазнительница звонит по заданию КГБ. Игривый полковник довольно долго дурачился с ней по телефону, но от сексуальных домогательств феи благоразумно уклонился.

Что же касается «разведывательных» поездок Сисикуры в Европу, я был убежден, что в конце финансового года японские спецслужбы давали возможность ветерану прокатиться по миру, чтобы использовать остававшиеся бюджетные средства. Своими поездками нам он никакого ущерба не приносил. Пусть себе ездит, если деньги водятся. Но это была моя позиция, которую начальство не разделяло.

Поэтому, дождавшись очередного приезда Сисикуры в Москву, я решил, что нужно с ним в конце концов разобраться. Я воспользовался тем, что к нам пришел новый начальник отдела, и подбросил ему идею разобраться наконец с этим загадочным «ниндзя». Генерал Н.А. Гавриленко обладал одним замечательным для оперативного начальника свойством — если он что-то задумал, то обязательно это сделает. Если его стоящие выше начальники будут отправлять через дверь, то он тут же попытается проникнуть через окно, но своего добьется.

Так и в этом случае — он добился выделения необходимых сил и средств, чтобы взять Сисикуру под круглосуточное непрерывное наблюдение. Однако все эти мероприятия ни к чему ожидаемому не привели, ибо Сисикура вел себя чрезмерно осторожно и прилично.

Правда, было установлено, что он, как зеницу ока, бережет свою загадочную папку, с которой не расстается ни днем ни ночью. У нас взыграл прямо-таки спортивный азарт — что же так тщательно охраняет японский разведчик? Но он своей предусмотрительностью не оставлял нам шансов до нее добраться. Мы уже смирились с мыслью, что японец так и увезет с собой неразгаданную тайну.

Но случилось непредвиденное событие, которое никаким планом предусмотреть невозможно. В день его отлета в Швецию японский военный атташе, видимо, чтобы убить время, повел токийского гостя в Центральный военный музей. Бдительная гардеробщица потребовала, чтобы Сисикура сдал свою папку на хранение. Видно, она опасалась, что японский разведчик может спрятать в нее какой-либо экспонат. Хотя какой? Никакая пушка или фашистский снаряд в японскую папку не влезли бы. Но тем не менее уважающий порядок дисциплинированный Сисикура безропотно подчинился требованию гардеробщицы.

Как только японские разведчики вошли в зал музея, наши сыщики сразу же рванулись к заветной папке. В ней они обнаружили пачку американских долларов и общую тетрадь, несколько листов которой было исписано от руки иероглифами. Они тут же позвонили мне и спросили, что делать.

Докладывать начальнику отдела было некогда ввиду ограниченности времени экскурсии, да и бесполезно, ибо он, как человек осторожный и дисциплинированный, не привык принимать самостоятельных решений и на любое оперативное действие испрашивал санкцию руководства главка. Это правильно, но что было делать, если времени на согласование нет? Нужно было рисковать, тем более что я знал, что нужно делать. По всем расчетам мы могли бы быстро снять копию с секретной тетради и вложить ее в папку до выхода японцев из музея. И я сказал ребятам по телефону:

— Давай рискнем! Снимите копию!

Копию сняли, и минут через двадцать тетрадь была доставлена на место. Однако, к огорчению оперативных работников, они опоздали. Видимо, для японских разведчиков, неинтересно было знакомиться с боевой техникой военной поры, и они слишком быстро покинули музей.

Наши ребята опоздали на минуту или две и не успели вложить тетрадь в папку японца. Когда они вернулись, Сисикура как раз получал у гардеробщицы свою папку. Хорошо, что он ее не открыл, а только прощупал. Удостоверившись, что валюта на месте, он уехал с военным атташе обедать. Удрученные сыщики пришли ко мне и доложили о происшедшем. Мы стали думать, как выпутаться из этой непростой ситуации.

Сколько угодно можно было чертыхаться и ругать безразличных японцев, которые не захотели повышать свой культурный уровень в музее и тем, сами того не ведая, создали проблему для нас, а может, и для себя. «Только без паники!» — успокаивал себя я и попросил ребят не спускать глаз с полковника Сисикуры до самого его отлета в Швецию, куда он должен был отправиться из Москвы.

Прошло несколько томительных часов ожидания, в течение которых японские разведчики убивали время: долго обедали в ресторане (я молил Бога, чтобы обслуживавший японцев официант в полной мере проявил ставшую в то время уже нарицательной нерасторопность), а затем гуляли по Москве. Наконец японский военный атташе отвез гостя в аэропорт Шереметьево-2 и он благополучно улетел в Стокгольм, ни разу не заглянув в свою папку и не обнаружив пропажу.

Это уже было легче — во всяком случае, никакого официального протеста японского посольства не будет.

Однако гроза могла быть со стороны начальника отдела Гавриленко, который был человеком непредсказуемым и любой просчет мог обернуть во благо или раздуть его как преступление.

Пока японские разведчики гуляли по Москве и сидели в ресторане, я попросил сотрудников отложить в сторону все текущие дела и срочно перевести записи из «разведывательной» тетради Сисикуры, в конце которой были также аккуратно подклеены образцы туалетной бумаги (судя по шершавости — советской). Можно было только гадать, какую же хитроумную операцию задумала японская разведка, если так дотошно и основательно исследует элементы советского быта.

К нашему счастью, в тетради было также подклеено (видно, чтобы не затерялось) командировочное удостоверение разведывательного отдела объединенного штаба Управления национальной обороны (УНО) Японии, в котором ставились серьезнейшие задачи перед разведчиком. И это было очень важно, потому что подобные документы в наши руки до этого не попадали. Содержание задач, которые указывались в удостоверении, было совершенно секретным, поэтому я считаю неэтичным их разглашать.

Представили оперативный интерес и записи, которые сделал неутомимый Сисикура в своей тетради и потерял ее таким неожиданным образом.

Когда все документы были подготовлены и написана справка по этому событию, я первым делом позвонил курировавшему наше подразделение генерал-майору Рымареву Николаю Алексеевичу, заместителю начальника советской контрразведки. Он меня тут же принял, и я доложил все про операцию, ничего не скрывая. Сказал, что хотели сделать как лучше, а получилось, как выходило впоследствии у одного российского премьера.

Николай Алексеевич, человек спокойный и выдержанный, настоящий современный начальник, который действительно стоял на страже интересов нашей Родины, не допуская нарушений социалистической законности, но и не давая спуску врагам России, сейчас в отставке. Он работал в органах государственной безопасности с 1945 года, пройдя путь от самой нижней оперативной должности того времени — помощника оперативного уполномоченного — до заместителя начальника контрразведки СССР. Ушел на пенсию в 1992 году.

Н.А. Рымарев внимательно и бесстрастно читал подготовленные мною документы. Все это время я оставался в неведении: какую же позицию займет генерал?

Наконец он закончил чтение, улыбнулся и сказал:

— Молодцы! Так и надо работать! На войне как на войне! — Потом, после некоторого раздумья, продолжил: — Ты все же завтра доложи эти материалы Гавриленко. Но не вступай с ним в пререкания и дискуссии. Пусть он доложит их мне, а потом посмотрим, что из этого получится.

И я, облегченно вздохнув, вернулся к себе, где надрывно звенел телефон. Когда я снял трубку, названивавший мне генерал Гавриленко спросил, где это я пропадаю. Не пора ли собираться домой? Я сказал, что готовил ему для завтрашнего доклада документы в отношении Сисикуры.

На следующий день все материалы, связанные с делом Сисикуры, я доложил генералу Гавриленко, правда, не поставив в известность, что вчера с ними ознакомил генерала Н.А. Рымарева.

Начальник быстро их просмотрел и выпалил тираду примерно следующего содержания:

— Алексей Алексеевич! Что же это получается? Вы по своему усмотрению проводите операции, на которые нужна санкция товарища Андропова! Так недолго и беду накликать! Надо с этим делом разобраться.

Генерал Гавриленко залпом выпалил эту тираду и вопрошающе уставился на меня. Я молчал. Молчал потому, что заручился поддержкой сверху. Я ждал, как же будут развиваться события дальше.

Гавриленко, как мне сообщили сведущие люди накануне его прихода на работу в наш отдел, обладал удивительной способностью подчинять своему влиянию оперативных работников, которые по каким-то причинам провинились, но просили его простить их, давая тем самым своеобразную клятву в своей верности.

И я знал, что если бы я покаялся перед Гавриленко в содеянном и попросил меня простить, то он все бы обыграл в благоприятном плане, выставив меня чуть ли не героем. Но я не хотел заниматься такими играми и сказал ему, что в этих документах изложена только правда и пусть руководство КГБ дает свою оценку, стоило ли идти на риск ради добытых материалов.

Как мне потом стало известно, генерал Гавриленко тут же доложил материалы Н.А. Рымареву и потребовал объявить мне взыскание.

Н.А. Рымарев только поахал да поохал, говоря, что от меня не ожидал подобной прыти, и сказал, что со всем этим делом постарается разобраться.

В этот же день мы с Гавриленко вылетели в двухнедельную командировку на Дальний Восток и об этом деле как будто забыли.

И вдруг, когда мы беседовали с начальником УКГБ при СМ СССР по Хабаровскому краю генерал-майором Тимофеевым Михаилом Александровичем, в его кабинете раздался звонок аппарата ВЧ. Михаил Александрович взял трубку, минуту послушал и передал мне, сказав, что спрашивают меня.

Это звонил Аркадий Грамотеев, который работал в моем отделении и непосредственно занимался делом Окамуры. После приветствия он поздравил меня с поощрением, которое исполняющий обязанности председателя КГБ при СМ СССР генерал-армии Г.К. Цинев объявил группе сотрудников, принимавших участие в работе «по сковыванию разведывательной деятельности» японского военного разведчика. Такой резкий поворот событий, когда вместо ожидаемого взыскания вдруг последовало поощрение, был для меня приятной новостью. Я поблагодарил Аркадия Леонидовича за сообщение и поздравил его, потому что и он тоже был отмечен в этом приказе.

Когда я положил трубку, оба генерала вопросительно уставились на меня. Я сказал, что звонил Грамотеев, который сообщил о поощрении. Генерал Гавриленко не удержался и тут же в красках описал М.А. Тимофееву о моих партизанских действиях и добавил:

— Вот жизнь пошла: вместо того, чтобы за такую работу наказывать, руководство КГБ вдруг поощряет!

Генерал М.А. Тимофеев, ни слова не говоря, встал, открыл шкаф, достал бутылку коньяка и, наполнив рюмки, предложил выпить за решительность и смелость тех, кто принимал участие в этой операции. Поздравление его было настолько искренним и теплым, что генерал Гавриленко не отказал себе в удовольствии опрокинуть пару рюмок.

Пусть демократический читатель обвинит меня в нарушениях прав или свобод человека, но я не жалею, что мы выяснили хотя бы какую-то толику данных о деятельности НАТО, японской военной разведки.

Правда, меня до сего времени не покидает ощущение своей вины перед ныне покойным полковником Сисикурой, у которого, возможно, из-за меня были неприятности, так как он больше в Советский Союз не ездил.

Когда генерал Гавриленко был назначен начальником нашего отдела, я уже немало потрудился, довольно неплохо знал свой участок и обрел кое-какие навыки. Так уж в жизни повелось, что в советское время каждый новый начальник начинал ревизовать своего предшественника и пытался наводить свои порядки, будь то в КГБ или в другой организации. В общем, новая метла по-новому метет.

Ко времени прихода Гавриленко к нам в отдел я был секретарем партийной первичной организации и являлся членом партийного комитета советской контрразведки. А это говорило о многом, во всяком случае о том, что руководство контрразведки относилось ко мне уважительно.

Но, видно, сам Бог повелел, что я стал первой жертвой «застольных разговоров» генерала Гавриленко, который любил ежедневно, сидя за своим служебным столом, «погонять мысли» о том, как побыстрее поймать шпиона. В основном говорил он, ибо на любой мой ответ, положительный или отрицательный, у него находилась уйма контраргументов. Такие беседы иногда затягивались до десяти вечера. Возвращаясь домой на оперативной машине, он довольно потирал руками и говорил:

— Ну, сегодня неплохо погоняли мысли!

Вначале я относился к этим беседам терпеливо, а потом стал пытаться под любым предлогом от них уклониться. Генерал старался вместо меня заловить кого-либо из оперативных работников.

Оперативная работа на терпит пустословия. Если будешь долго мусолить и обсасывать какой-либо вопрос, но мало будешь принимать действий для его реализации, то никакого толку не будет. Вполне понятно, что и с ходу нельзя принимать решение, если позволяет обстановка — лучше подумать и посоветоваться. А если она не позволяет? Если нужно сию минуту решать, ибо времени не дано на санкцию начальника? Естественно, проще всего от каких-то действий уклониться, сославшись на отсутствие разрешения свыше. Никто за это не накажет. Но настоящий начальник наверняка подумает: «Ну и гусь у меня! Надо его, такого осторожного, в разведку сплавить».

Генерал Гавриленко говорил вроде бы все правильно. На партийных собраниях и совещаниях сыпал номерами приказов и ссылался на решения партийных съездов и пленумов ЦК КПСС. Но это повторялось изо дня в день. Скоро его высокопарные призывы всем надоели. Он почему-то считал, что если на партийном собрании вопрос обсуждался около часа, то это несерьезно. Если же собрание проходило с шести до десяти вечера, то говорил, что «хорошо поговорили». Его хлебом не корми, но дай выступить на любом совещании или собрании. По регламенту оратору на собрании обычно отводили время на выступление от 5 до 10 минут. Гавриленко же обычно говорил около часа, ежеминутно заглядывая в свою записную книжку, где у него на каждого оперативного работника велся учет положительных и отрицательных моментов. И никто не решался его прервать. Короче, говорил до тех пор, пока язык не заплетался.

На одном из собраний меня избрали председателем президиума, и я про себя решил, что не дам коммунисту Гавриленко говорить больше установленного регламентом времени. Когда отведенные ему для выступления десять минут прошли, я прервал его речь и сказал, что время истекло. Глаза генерала от такого неожиданного моего вмешательства налились гневом, но он взял себя в руки и попросил еще две минуты. Обычно на партийных собраниях такие просьбы удовлетворялись автоматически. Но на этот раз я поставил просьбу Гавриленко на голосование. Собрание было добрым и единогласно предоставило ему запрошенное время. Когда же две минуты истекли, я снова напомнил Гавриленко, что и дополнительное время истекло. Он сердито сказал, что сегодня ему затыкают рот, и попросил дать ему еще пять минут, чтобы высказать какие-то свои потаенные идеи.

Я поставил вопрос снова на голосование:

— Кто за то, чтобы не давать коммунисту Гавриленко еще пять минут, прошу проголосовать.

И собрание большинством голосов отказало ему в просьбе, а я предоставил слово следующему оратору.

Я понимаю, что кое-кто меня осудит за такое поведение. Но что было делать, если генерал не понимал простой истины, что нельзя бесконечно испытывать терпение коллектива. А люди ведь везде одинаковы и быстро отличают зерна от плевел. И еще я понял, что война с генералом началась, — он не из тех, кто прощает такое оскорбление, которое публично нанес ему я. И точно, дальше все пошло-поехало по обычному для тех времен сценарию.

Назавтра генерал высказал мне претензию, что я его лягнул в присутствии подчиненных. На это я ему ответил, что на партийном собрании были только коммунисты, не было ни начальников, ни подчиненных и я действовал в соответствии с Уставом КПСС. Если мои действия показались ему оскорбительными, то у него есть возможность сигнализировать в вышестоящий партийный орган, то есть в партийный комитет главка.

Я прекрасно понимал, что это голая теория, что начальник остается начальником и на партийном собрании. Но что было делать, если он не понимал или не хотел понять, что сам поступает несправедливо? Оставалось одно — шпарить такими же высокопарными демагогическими фразами, которые он так любил.

Привередливый генерал сел на любимого конька, ибо интрига в коллективе всегда повышала его кажущуюся активность. Он начал сколачивать оппозицию, которая могла бы выступить против меня. Все это создавало настолько нервозную обстановку в отделе, что назревал бунт, который и вылился на отчетно-выборном партийном собрании в сентябре 1979 года.

Чтобы ослабить мое влияние на коллектив (я в то время уже был заместителем Гавриленко), он мне посоветовал уехать в отпуск, хотя обычно руководителей отделов обязывали быть на отчетно-выборных партийных собраниях. Я понял, что Гавриленко стремится меня убрать из отдела на время подготовки к отчетно-выборному партийному собранию, чтобы я дурно не влиял на коммунистов. Я прекрасно понимал, что мой начальник делает не то, но идти к начальнику 2-го Главного управления генерал-полковнику Г.Ф. Григоренко и жаловаться на своего начальника генерал-майора Гавриленко было выше моих сил.

Перед отъездом я, правда, поговорил с Прилуковым В.М., членом парткома главка, которому сказал, что назревает большой скандал, так как Гавриленко могут «прокатить» на отчетно-выборном партийном собрании. Но, видно, он не придал моим словам особого значения. Хотя, с другой стороны, что бы он мог поделать?

И я уехал с бывшей женой и пятилетней дочерью Машей в дом отдыха в Пицунду. Настроение было плохое, да и жена излишне нервничала, переживая за свою младшую сестру Ирину, которая в то время серьезно болела и находилась в Москве в больнице. Пришлось досрочно вернуться в Москву.

Как раз накануне моего возвращения состоялось то памятное для меня отчетно-выборное партийное собрание, которое стало настолько скандальным, что был вынужден вмешаться Отдел административных органов ЦК КПСС. Дело в том, что при тайном голосовании при выборах партийного бюро организации 90 % коммунистов проголосовали против выдвинутых в этот орган генерала Гавриленко и бывшего секретаря партийной организации Калинина Ю.М.

Это был невероятный скандал, ибо начальник отдела Центра был номенклатурой ЦК КПСС и его снимали или назначали только с его санкции. Кроме того, считалось неписаным правилом, что начальник отдела должен быть членом партбюро. И вдруг такое непослушание.

Забаллотированный генерал развил бурную деятельность, везде и всюду обвиняя меня в том, что я организовал против него заговор. Большинство оперативного состава советской контрразведки считало, что Гавриленко получил то, на что сам нарывался. Однако на Старой площади страшно вознегодовали и направили комиссию по проверке работы с кадрами в контрразведке.

Возглавлявший комиссию заведующий сектором Административного отдела ЦК КПСС Н.Е. Чесноков раньше работал секретарем парткома контрразведки и знал как меня, так и Гавриленко. Он поручил провести расследование в нашем отделе инструктору Иванову, человеку непредвзятому и объективному.

Иванов два дня беседовал с генералом Гавриленко. А затем столько же со мной. Хотя у меня и было 100 %-ное алиби в этом деле, так как я не присутствовал на партийном собрании и тайным голосованием лично не выразил свое отношение к Гавриленко, я осознавал, что мой начальник в беседе с инструктором ЦК КПСС захочет все свалить на меня как на подстрекателя. Поэтому я не хотел ему уподобляться и ни одного плохого слова в адрес Гавриленко не сказал. Я сказал, что у нас с ним были разногласия при решении оперативных вопросов, но в конце концов мы всегда приходили к обоюдному согласию.

Все попытки Иванова получить от меня какую-то негативную информацию о личных качествах Гавриленко я начисто отвергал, а говорил, что он мне сделал немало хорошего, что соответствовало действительности.

Как мне потом стало известно, такая моя позиция была правильной и сыграла немалую роль в дальнейшем. Но в соответствии с решением руководства в целях «оздоровления обстановки в отделе» вначале был удален Гавриленко, а через три года пришлось уйти и мне. Куда-то постепенно рассосались и остальные противники Гавриленко.

Вскоре после ухода Гавриленко начальником отдела был назначен полковник Королев Ювеналий Иванович (в бывшем отделе, где он работал, его звали пренебрежительно-ласково «Юрок»). Делом он не занимался, а читал детективы, которые прятал в ящике стола, который с испугом задвигал, если кто-то входил к нему без стука.

Что же касалось моих оперативных дел, то особенно он постарался на эпистолярном поприще, когда в рапорте на имя Ю.В. Андропова о завербованном мною одном исключительно важном иностранце, генерале, военном атташе одной из стран, представители которой считались до того времени невербуемыми, «Юрок» далеко не по забывчивости не указал фамилию того, кто завербовал агента. Правда, руководство контрразведки подписало этот документ, может быть потому, чтобы не напоминать Андропову, что сделал это тот, который «организовал заговор» против Гавриленко.

Было у Ю.И. Королева еще две страсти.

Он не мог, например, отказать секретарше из соседнего отдела Люсе, которая надвигалась на него своим безразмерным бюстом, когда просила в свое распоряжение закрепленную за отделом оперативную машину. Не мог устоять перед женскими чарами, ну не мог.

А второе — обожал, чертяка, зеленого змия, даже перебирал иногда. Но пил только один, без компании. Правда, проживая по Волковому переулку в кооперативном доме сотрудников ПГУ, иногда пользовался их помощью, когда они помогали ему подняться с тротуара или со ступенек лестницы, когда он, нетвердо ступая, терял равновесие.

Еще он запомнился мне своим искренним интересом к моей личной и семейной жизни. Однажды он с пристрастием стал допрашивать, а в каком месте находится моя «дача» (шесть соток в садовом товариществе таким понятием обозвать трудновато). Я не стал напрягать силы «наружного наблюдения», которые все равно бы установили адрес моего «бунгало», «сев мне на хвост» в выходной день, когда я ездил на участок. Поэтому точно обрисовал на бумаге, как туда проехать.

То ли «Юрок» посчитал, что я совсем дурак, то ли он был слишком умный, но он с радостью схватил мои наспех исполненные кроки и рванул к нашему куратору, генерал-майору Расщепову Евгению Михайловичу, ныне покойному.

Как мне потом в красках рассказывал сторож нашего садового товарищества (нашли кого перевербовывать!), среди недели с утра нагрянула в черной машине пара молодцов, которые, взяв с него клятву о неразглашении факта разговора с ним, попросили провести к моему незаконченному строению и сделали в нескольких ракурсах снимки.

Затем они выехали в г. Подольск и встретились с председателем нашего товарищества, у которого начали с пристрастием выяснять, а как я получил эти шесть соток. Мужик он был тертый, не один раз ему приходилось сталкиваться с такими проверками. Он сказал, что участок мне выделили обоснованно в связи поступившим из главка письмом. Будучи от природы добрым человеком, председатель товарищества сказал, что они могут представить участок еще одному военнослужащему, так как устав это позволяет.

Когда я узнал об этой детективной истории, то в горечи подумал: «До чего же генералы наши докатились? Занимались бы лучше защитой интересов государства вместо поиска блох в моем недостроенном курене в 60 км от Москвы. Неужели я не заработал даже этого?»

Но что зря трепыхаться и добиваться справедливости или какого-то понимания? Я не первый год служил и знал, что есть план по комплексной проверке моей личности, по результатам которого должны меня «употребить». Но что мне могут предъявить? Что временами к женщинам был неравнодушен? Да любой из проверяющих в этом деле мог дать мне 100 очков фору! А больше ничего темного на моей репутации не могло быть. Потому что за оперативные достижения я был достаточно отмечен всеми наградами, в майорах вообще проходил полгода вместо положенных четырех лет, мне было присвоено звание «Почетный сотрудник органов КГБ». Присвоено не по очереди, не за должность, как это часто бывало, а за конкретное дело. Видно, было за что.

И тем не менее меня так и подмывало поиздеваться над «Юрком». Поэтому после выходного дня, когда я узнал о «налетной ревизии», я зашел к нему и, решив текущие оперативные вопросы, попросил его:

— Ювеналий Иванович, а нельзя ли сделать и для меня фотографии?

— Какие фотографии? — всполошился «Юрок», непроизвольно прикладывая ладонь к уху, как будто он не совсем расслышал мой вопрос.

— Да моей дачи, — будничным тоном продолжал я.

Бедный любитель детективов, еще не отошедший от воскресных возлияний, оторопело смотрел на меня и молчал, лихорадочно перебирая дрожащими пальцами.

Я прервал затянувшееся молчание и сказал:

— Передайте Евгению Михайловичу (Расщепову), что не к лицу заместителю начальника советской контрразведки заниматься такими мелкими интригами.

— Вы что, вы что! Вы что это себе позволяете! — начал орать пришедший в себя «Юрок». — Да я, да я!..

— Что «да я, да я»? — помог докончить я собеседнику мысль. — Работать надо, а не читать целыми днями детективы и сексотить за своим заместителем.

Я был груб и резок, но справедлив. С негодяями, если они даже полковники или генералы, нужно говорить только на понятном им языке, иначе тебя заклюют.

После перепалки со мной «Юрок» сразу же рванул к Расщепову, но тот молчал. Я занимался повседневной оперативной текучкой и дорабатывал оставшиеся до пенсии дни. Меня никто не тревожил, и я ни к кому не лез.

Но через несколько дней вдруг позвонил Расщепов:

— Алексей Алексеевич, как у тебя со временем? Ты не можешь ко мне зайти? (Оперативные начальники любили подражать Ю.В. Андропову, который обычно просил зайти к нему, когда у интересовавшего его человека появится свободное время. Хотя зачем эти реверансы? Если оперативный начальник звонит, то нужно выполнять его волю, а не ссылаться на какие-то причины.)

— Евгений Михайлович, через минуту буду у вас, — ответил я генералу.

После взаимных приветствий последовал обычный вопрос:

— Ну как дела?

Я рассказал Евгению Михайловичу, как продвигаются известные ему разработки, выслушал его рекомендации и неожиданно щедрые обещания помочь «силами и средствами». Но он почему-то меня не отпускал, вроде как бы чего-то ждал. Однако я молчал, а он тоже не реанимировал мой разговор с «Юрком». Затем вздохнул и сказал:

— Я вот хотел с тобой посоветоваться вот по этому американцу. Как твое мнение? — и протянул мне тощее досье.

— Мне здесь посмотреть или взять к себе? — спросил я.

— Лучше здесь. Посмотри вот эту бумагу, и тебе станет все ясно.

Я уселся в сторонке и стал бегло изучать дело, а Расщепов кому-то позвонил и долго говорил по «кремлевке». На звонки других телефонов он или не брал трубку, или отвечал, что занят.

Заметив, что я просмотрел дело, Расщепов спросил:

— Ну как твое мнение?

— Надо вербовать.

— Ты так считаешь?

— Я бы попробовал.

— А ты пойдешь вербовать?

— А почему бы и нет? Если доверите, — ответил я, хотя никогда не имел дела с американцами.

— Хорошо. Мы подумаем. Спасибо, — поблагодарил генерал, и мы распрощались. Больше я у него на докладе не был.

Потом я узнал, что эту вербовку американца провалили. Это ведь не компру собирать на подчиненных, а приобретать союзника, который на вес золота должен цениться, ибо я считал еще в советское время, что каждый завербованный агент-иностранец — это золотой фонд России. Не Советского Союза, а России.

Предпоследняя встреча с Е.М. Расщеповым произошла в коридоре накануне моего ухода из КГБ. Генерал вроде бы участливо успокаивал меня:

— Не переживай. В жизни может так все поменяться, что былые горести окажутся радостями. Кто знает, что с нами будет? — философствовал генерал, совсем не предполагая, что в скором времени рухнет СССР, его немедленно уволят из КГБ и его сердце не вынесет нервного стресса.

Последний раз я видел Е.М. Расщепова в 1989 году, когда по письму директора ИМЭМО АН СССР академика Е.М. Примакова в адрес первого заместителя председателя КГБ СССР генерала армии Ф.Д. Бобкова мне разрешили работать в архиве КГБ. Выходя из 4-го подъезда, я столкнулся с Расщеповым. Он снисходительно спросил о моих делах, а я возьми и бухни:

— Да вот вызывали в управление кадров. Предлагают пойти заместителем начальника 7-го Управления…

Увидев недоуменный взгляд Расщепова, который вдруг изменился в лице, я поспешил его успокоить:

— Нет-нет, я пошутил.

— Ну и шуточки у тебя, — сказал расстроенный начальник 7-го Управления генерал-лейтенант Расщепов и ушел из моей жизни.

Весной 1982 года произошло то, к чему я был готов: меня пригласил заместитель начальника главка, он же начальник отдела кадров генерал-майор А.А. Казнин, который предложил перейти на новый участок работы — в «действующий резерв» офицером безопасности в Институт востоковедения АН СССР. Он даже сказал, что по должности я буду проходить как начальник отдела. Мне подумалось, что обещанием перспектив служебного роста он мал-мал завирает, что впоследствии и подтвердилось. Но все равно, если уж тебя вызывают в кадры и предлагают другой участок работы, то судьба твоя решена и нечего трепыхаться. Если даже откажешься от этого предложения, то все равно куда-нибудь задвинут. Поэтому я дал согласие. Да и институт меня интересовал, все-таки Востоком занимается.

Оперативное обслуживание наиболее важных академических институтов, которые, как считалось в советские времена, оказывали влияние на формирование внешней политики СССР, не так давно было передано из районных отделов УКГБ по г. Москве в отдел Центрального аппарата, начальником которого был Гурьянов Олег Александрович, к которому я и зашел после беседы с кадровиком.

До этого у меня с Гурьяновым были нормальные отношения. Более того, когда он возглавлял резидентуру КГБ в Токио, то усиленно предлагал мне пойти к нему в заместители по контрразведывательной работе, о чем я упоминал выше.

В Токио ему не повезло: на присвоение Гурьянову звания генерал-майора уже было написано представление, однако в это время изменил Родине и бежал в США сотрудник резидентуры Левченко. Это автоматически не только лишило Гурьянова генеральских лампасов, но и пришлось ему расстаться с разведкой, и его направили на работу в контрразведку, благо его хорошо знал начальник 2-го Главного управления генерал-полковник Григоренко Г.Ф. Здесь его затем дважды пытались продвинуть в генералы, но по каким-то причинам он так это звание и не получил. Не повезло бедняге.

Гурьянов принял меня радушно и в общих чертах рассказал о важности стоящих передо мной задач в старейшем научном заведении, которым является Институт востоковедения[24].

Как я впоследствии удостоверился, Гурьянов шпарил свои высокопарные лозунги, как говорится, от балды, не представляя того, о чем говорил, поэтому воссоздавать суть его высказываний не имеет смысла. Под конец он выразил уверенность в том, что мы сработаемся, а о деталях работы и конкретных задачах меня проинструктирует его заместитель И.К. Перетрухин. С оперативной же обстановкой в Институте востоковедения меня должен был ознакомить старший оперативный уполномоченный Муратов В.З., в оперативном «обслуживании» которого и находилось это учреждение.

Что касается самого Гурьянова, то на первых порах мои отношения с ним были нормальными и меня даже избрали в состав партийного бюро отдела. Однако затем трещина в отношениях стала катастрофически увеличиваться. Вероятно, и по моей вине тоже. Ну что я мог поделать со своим характером и нежеланием приноравливаться к тому, кто творил неправое дело?

Впервые я проявил свой неуживчивый характер, когда только что пришедший на работу в отдел Игорь Рыбников, который впоследствии работал на руководящем посту в российской контрразведке, а сейчас находится за границей, попал в тривиальные неприятности, устроенные в баре участковым милиционером, который обвинил его во всех смертных грехах.

Почему-то Гурьянов на примере этого начинающего работника, у которого была впереди вся жизнь, решил устроить показательный воспитательный процесс и уволить его из органов КГБ, дабы другим было неповадно баловаться по вечерам коньяком. Члены партийного бюро не стали перечить принципиальному начальнику, но это меня не остановило и я выступил с предложением ограничиться только партийным разбирательством и удовлетвориться обещанием провинившегося больше не допускать подобного. Я остался на заседании партийного бюро в меньшинстве, но на партийном собрании остальные коммунисты меня поддержали и гроза над Рыбниковым пронеслась.

Дальше — больше. На одном из партийных собраний Гурьянов стал запугивать оперативный состав, что у него есть несколько сигналов, по которым будут вскоре проведены служебные расследования в служебном и партийном порядке. Все настороженно притихли и, видимо, пытались угадать, кто же эти тайные злоумышленники. Язык мой — враг мой. Я не выдержал и попросил оратора назвать маскирующихся нарушителей, потому что нехорошо держать в неведении весь коллектив.

Моя публичная перепалка с Гурьяновым окончательно расставила все по своим местам, и я стал для него неудобной личностью.

После собрания ко мне подходили до этого малознакомые сотрудники и говорили, что я правильно врезал «Коту Леопольду», как его между собой звал оперативный состав за беспрерывные призывы: «Ребята! Давайте жить дружно!»

Однако это был своего рода рекламный призыв, а в повседневных делах он вел себя по-другому и на каждого сотрудника пытался заполучить компрометирующие материалы, чтобы держать людей в повиновении. К сожалению, это для него было характерным и при решении служебных вопросов, о чем читатель узнает из моего дальнейшего повествования.

Вскоре Гурьянова «ушли» из отдела как не справившегося со своими обязанностями, но по обычной советско-российской причине — «в связи с переходом на другую работу». Впрочем, может быть, за этим стояла и более серьезная причина, чем дезорганизация деятельности одного из основных функциональных подразделений советской контрразведки. Ведь Гурьянов корешился с генералом О.Д. Калугиным, был его заместителем, когда тот возглавлял внешнюю контрразведку ПГУ, а затем поддерживал тесные отношения, когда и одного и другого попросили из ПГУ.

Но до ухода Гурьянова из отдела у меня с ним была ожесточенная борьба, в которой я не сдался, о чем расскажу ниже.

Органы государственной безопасности СССР брежневских времен получили в наследство от НКВД некий страх перед иностранцами и предубеждение, что другие государства только тем и озабочены, как бы свергнуть советскую власть, которая, в свою очередь, и сама норовила пощекотать нервы империалистам и даже создавала новые и поддерживала старые коммунистические партии или близкие по духу им организации. Если наши враги об этом думали — значит, нас опасались, а значит, ценили. Не то, что ноне.

По этой причине родилось весьма своеобразное явление — почти что полное недоверие властей к советским людям, выезжавшим в заграничные командировки или поддерживавшим контакты с приезжавшими в СССР по своим делам иностранцами. Желание же советского гражданина изменить свое место жительства и переехать из социалистического рая в капиталистический ад расценивалось партийными органами как предательство и преступное деяние.

Вероятно, боясь того, что придется отбиваться от настырных попыток практичных иностранцев любыми путями переехать к нам на жительство, если в CCCР жизнь народа станет лучше, чем на уходящем в прошлое Западе, наши руководители не стали предпринимать усилий по ее улучшению и, как гениально сказал когда-то В.И. Ленин, решили пойти «иным путем»: действовать методом довоенным — «держать и не пущать». Да и в самом деле, куда легче зажать сотню непокорных, чем улучшать жизнь двумстам пятидесяти миллионам.

Сказано — сделано. И мы пошли проторенным западными спецслужбами путем: внедрять почти в каждую делегацию под каким-либо прикрытием оперативного работника, который вскоре получил наименование «маленького Дзержинского». Был ли от этого какой-либо прок — одному богу известно, ибо кто желал рвануть в капитализм, тот и бежал. А зачем держали? Если бы объявили, что коли есть такая необходимость покинуть СССР — скатертью дорога, советские двери всегда открыты, — глядишь, и беглецов поменьше было бы, ибо запретный плод всегда слаще.

В этих же так называемых контрразведывательных целях в наиболее важных учреждениях и на предприятиях были специально введены должности для офицеров действующего резерва КГБ, которые своим наметанным взглядом должны были отслеживать все опасные для государства негативные процессы и устраивать засады на пути недремлющих вражеских лазутчиков.

Необходимость этого еще можно было доказать в Москве и крупных портовых городах, где постоянно полно иностранцев. Но зачем это нужно делать на остальной территории Советского Союза, 80 % которой были закрыты для посещения иностранцами? Но доказывали эту необходимость, а кроме того, постоянно учили, как бороться с ненавистным врагом.

Однажды я приехал в командировку в Кишинев, куда заместителем председателя КГБ Молдавской ССР недавно назначили моего знакомого Мунтяна Д.Х. Я не сразу смог с ним встретиться, так как он проводил чекистские занятия с оперативным составом. Как оказалось, ежемесячно они занимаются этим делом дня два. Как откровенно признался мой знакомый, учатся потому, что нечем людей занять, а оперативных работников нужно всегда держать в боевой форме. Интересно — видимо, сейчас в этом новом самостоятельном государстве тоже обучают, как бороться с главным противником. Но только кто он, главный? Наверняка Россия? Не Румыния же…

Я три года проработал в действующем резерве КГБ СССР и думаю, что во многом это надуманная должность, порожденная теми глобальными предначертаниями, которые ставили перед страной наши руководители, старавшиеся подчинить всех, однако чему? Но нельзя объять необъятное. Еще римляне говорили: «Кто везде — тот нигде». Примерно так я думал, но приказ есть приказ, и я приступил к новому участку работы.

Мое появление в Институте востоковедения АН СССР не прошло «неприятелем» незамеченным, тем более что его директор академик Е.М. Примаков специально собрал расширенную дирекцию, на которой представил меня как своего помощника по вопросам государственной безопасности.

Мое появление в Институте востоковедения, хочу надеяться, никого из сотрудников не напугало. Мне, правда, один приятель рассказал, что какая-то оперативно подконтрольная дама каркала по телефону, что «скоро в ИВАНе головы полетят», предсказывая этим самым, что начну я терзать народ. Но я скоро выяснил, что в этом почтенном научном заведении мне не с кем бороться, и все головы остались на месте.

Дело в том, что в переданных мне накопившихся за долгие годы досье ничего заслуживающего оперативного внимания не было. Правда, было несколько сигналов о том, что некоторые сотрудники делились в откровенных беседах с друзьями о своих намерениях уехать за границу, в Израиль, например. В тот период времени это считалось едва ли не изменой Родине. Сейчас в России на это смотрят сквозь пальцы, тем более что к въезжающим в Россию лицам стали относиться едва ли не более подозрительно, да и к нам въезжает больше, чем уезжает.

Если говорить о влиянии ЦК КПСС на КГБ, то его руководящая роль наложила нездоровый отпечаток на некоторые стороны служебной деятельности. Вместо настоящей борьбы с недругами нашей страны, а такую борьбу нужно вести, ЦК КПСС толкал органы госбезопасности на борьбу с инакомыслием некоторых советских людей, чем пресекалась деятельность отдельных лиц, но не излечивались сами причины хронической болезни советского общества.

В послесталинский период и особенно после разоблачения на ХХ съезде КПСС его культа личности в СССР прекратилось повальное преследование собственного народа и главным была объявлена борьба «с происками противника», день и ночь мечтавшего изничтожить Советский Союз.

Деятельность КГБ была по своему характеру тотальной и глобальной, то есть не было практически ни одной страны или какой-то проблемы, на которую наши власти не обращали бы внимания и не суетились бы вокруг этого. Эта политика была в точности такой, какую проводили и ныне проводят ЦРУ, ФБР и другие специальные органы США. Только подавалось это под разными соусами: мы боролись против происков империализма, а они — против опасности коммунизма или против «руки Москвы». Хотя с развалом оплота мирового коммунизма страхи у американцев вроде бы и должны были пройти, однако их активность отнюдь не уменьшилась — они лезут везде и всюду. Такая всеядность довольно опасна. Как бы не приключилось с ними тоже несварение желудка, как это произошло с нами.

Перед КГБ была поставлена задача искать и разоблачать агентуру врага среди неустойчивой части советского населения. А кто же подразумевался под этими самыми неустойчивыми?

Всякое инакомыслие и критические замечания в адрес вышестоящего руководителя, который на своей должности выполнял волю правящей партии, расценивались как «гниль», а их носитель априори зачислялся в разряд неблагонадежных, которых легко может завербовать иностранный разведчик. Вот эти «агрессивные происки» противника и советские «подозрительные» лица становились объектами оперативного интереса.

Хотя в отношении советских «неблагонадежных» граждан и не применялись суровые репрессивные меры времен 30-50-х годов, однако немало их незаконно пострадало в административном порядке и тем самым пополнило число врагов советской власти.

Эта борьба с инакомыслием особенно усилилась после того, когда в 1967 году председателем КГБ был назначен Ю.В. Андропов. В том же году было создано 5-е Управление, которое и было призвано осуществлять «идеологическое обеспечение» строительства коммунизма.

В своей среде мы недоумевали по поводу этого надуманного термина — «идеологическая диверсия противника». Казалось бы, ну кого и чего бояться марксистско-ленинской передовой теории и практике? Пусть американцы трепещут перед нашей марксистско-ленинской идеологией, а не наоборот. Но вот в Кремле придумали еще одну опасность, а народу пришлось нести дополнительные расходы на создание новых подразделений КГБ. Лучше бы употребили эти средства на повышение уровня жизни народа — глядишь, и недовольных стало бы меньше.

В оперативной среде работников 5-го Управления именовали, как в археологии, — «питекантропы», подчеркивая этим всю архаичность методов и подходов, которые они использовали в отслеживании диссидентских процессов в стране, а не только в среде творческой интеллигенции, как это любят у нас подчеркивать те, кто считает себя особо одаренной личностью.

Среди «питекантропов» было немало и нормальных ребят, которые с иронией относились к содержанию своей работы. С одним из них, Михаилом В., я был дружен, и он время от времени давал мне почитать изданную на Западе литературу диссидентов. В ней я ничего особо вредного не находил, разве что неприятную для партийного руководства правду, о которой я и сам знал.

Однажды он дал мне почитать тогда запрещенное у нас произведение А.И. Солженицына «Бодался теленок с дубом», написанное писателем в эмиграции и оттого немного фанфаронистое. Но было интересно почитать о взаимоотношениях автора с КГБ накануне насильственной отправки за рубеж. Почему бы эту книгу было не издать массовым тиражом?

Впрочем, и руководители других управлений норовили доказать верхам свою идеологическую зрелость и не упускали возможности заострить внимание оперативных работников на важности изобличения и поимки «людишек с гнильцой».

Мне врезалось в память экстренное совещание руководящего состава советской контрразведки, на котором держал речь первый заместитель начальника главка генерал-лейтенант Ф.А. Щербак.

Генерал, который начинал свой трудовой путь охранником в лагере заключенных, в оценке «врагов советской власти» оставался на том же уровне вахтера: если субъект попал в лагерь — значит, враг. А если начальник сказал какую-то чушь, то все равно он прав. Такого же отношения к своим словам он требовал и от оперативного состава.

На указанном совещании генерал, грозно и многозначительно нахмурив брови, сказал, что все оперативные работники должны проинструктировать агентуру о том, чтобы она нещадно разоблачала гнусное письмо академика Сахарова, которое широко распространяется на Западе.

Помянув недобрыми словами гадов-империалистов и мимоходом высказав уверенность в их неизбежной гибели, ибо преимущества социалистической системы хозяйства так и перли изо всех прорех, генерал на всякий случай поинтересовался, есть ли вопросы.

Из-за излишней любознательности черт меня дернул спросить генерала:

— Федор Алексеевич, а нельзя ли ознакомиться с содержанием письма Сахарова? — Мгновенно нависшая в зале тишина заставила меня похолодеть — до меня дошло, что я ляпнул не то, но, пытаясь спасти положение, промямлил: — Ну, чтобы доходчивее объяснить агентуре задачу по…

Но генерал не дал мне договорить и зло брякнул:

— Я тебе почитаю! Делай то, что тебе говорят! Ишь ты, грамотей нашелся! — Затем минуту помолчал и откровенно произнес: — Я и сам письмо не читал. Но руководство комитета сказало, что это дерьмо, — значит, дерьмо.

В оперативной работе мы не обращали внимания на призывы не забывать об «идеологической диверсии». Правда, на моей памяти была одна курьезная операция, которая проводилась против нынешнего Чрезвычайного и Полномочного Посла Японии в России Тамбы Минору. Во второй половине 60-х годов 2-й секретарь М. Тамба работал в японском посольстве. Был он тогда холост, свободен, лихо гонял по Москве на красном «жучке» («фольксваген»), часто отрывался от «наружки».

Но, самое главное, он имел обширный круг связей среди «диссидентов», которые часто поливали советские порядки. Этот полив был чаще всего справедливым, но зачем выбалтывать все иностранному дипломату? И мой сосед по кабинету Пончиков, который занимался непоседливым дипломатом, решил отшить его от контактов с «диссидентами». Задумано — сделано!

Во время очередного визита М. Тамбы к диссидентствовавшему молодому историку N, который вышел недавно из тюрьмы после отбытия наказания за антисоветскую деятельность, вечером к нему на квартиру с «проверкой» явился капитан милиции. Это был наш сотрудник Денисов, который по своим манерам мог сойти за милиционера.

Проверив документы хозяина и задав несколько вопросов, Денисов спросил Тамбу:

— А вы кто такой?

— Японский дипломат, — ответил японский дипломат и показал соответствующее удостоверение.

— А что вы здесь делаете? — продолжал расспрашивать настырный Денисов.

— Пришел в гости к своему другу, пьем коньяк. Садитесь с нами, — предложил гостеприимный японец.

В оперативные замыслы операции не входила выпивка оперативного работника с антисоветчиком и японцем, поэтому Денисов отказался разделить трапезу, но не тут-то было! Будущий посол Японии в России оказался парнем хватким и засыпал «милиционера» градом вопросов. Денисов еле отбился от любознательного японца и поскорее ретировался.

На второй день по свежим следам М. Тамба на совещании в японском посольстве сделал обширный доклад о «диссидентах в Советском Союзе», который получил высокую оценку в Токио.

Как говорится, не в свои сани не садись. Не умеешь заниматься «идеологической диверсией» — не берись.

Казалось бы, КГБ при СМ СССР и МВД СССР, как родственные правоохранительные органы, в оперативной деятельности которых было много общего или даже родственного, должны были в тесном сотрудничестве взаимодействовать и помогать друг другу, тем более что в ряде случаев решаемые ими задачи пересекались. На уровне сотрудничества оперативных работников никаких проблем и не возникало, так как всегда можно было полюбовно договориться.

Что же касается руководителей этих органов, то между ними возникали и существовали напряженные отношения. Это, возможно, происходило из-за того, что руководство КГБ по роду своей службы нередко докладывало Л.И. Брежневу о некоторых неблагоприятных процессах, которые случались по стране в органах МВД.

В свою очередь, стоявший долгое время во главе МВД СССР Н.А. Щелоков, который немало сделал для состава возглавлявшегося им министерства, тоже имел право и возможность напрямую выходить на Л.И. Брежнева и не лишал себя удовольствия докладывать последнему о том, что и среди чекистов есть нарушители, из которых столько-то по Советскому Союзу задержано в пьяном виде и т. д.

Кроме того, как показали дальнейшие события, Щелоков и сам был не прочь приложить руку хотя бы к тем же вещественным доказательствам, которые изымались милицией во время проведения операций по уголовным преступникам. Изъятые при этом драгоценные картины, антиквариат и другие вещи «прилипали» к его рукам и перекочевывали в салоны его близких и родственников.

После избрания в ноябре 1982 года Ю.В. Андропова генеральным секретарем ЦК КПСС процессу «выщелачивания» МВД СССР, как тогда называли владычество Щелокова, пришел конец — против него было возбуждено уголовное дело и он с женой покончили самоубийством.

Процесс «выщелачивания» МВД СССР особенно приобрел широкий размах благодаря его «чурбанизации», то есть после того, как первым заместителем Щелокова был назначен зять Л.И. Брежнева — Ю.Н. Чурбанов, который быстро стал генерал-полковником и наводил порядки так, как ему вздумается. Эта его деятельность вызывала недовольство и раздражение среди работников органов МВД, но он чувствовал себя заглавным персонажем басни И.А. Крылова «Медведь на воеводстве».

Он сыграл, кстати, и свою роковую роль в судьбе однофамильца баснописца — Крылова Сергея Васильевича, генерал-лейтенанта, начальника Академии МВД СССР. Организовав и возглавив комиссию по проверке академии, Чурбанов в недопустимо грубой форме повел себя в разговоре с генералом С.В. Крыловым, после которого тот в своем служебном кабинете застрелился.

Я знал покойного генерала еще по работе в Высшей школе КГБ СССР, где он в звании подполковника скромно преподавал военные дисциплины. Уроженец Могилевской области, участник войны, он заходил ко мне в комитет комсомола, как к земляку, и много рассказывал о своей журналистской работе и о военных годах. Затем он перешел на работу в МВД СССР, где создал и возглавил штаб, однако под воздействием быстро продвигавшегося по постельно-служебной лестнице Чурбанова был от оперативной работы отстранен. Он возглавил Высшую школу МВД, которая при нем стала академией. Человек пытливый и ищущий, он много сделал для активизации учебного процесса кадров МВД СССР.

Долгое время я с С.В. Крыловым не виделся, хотя знал о его творческих и административных успехах. Встреча произошла совершенно на нейтральной почве — в сауне в бассейне «Москва». Сергей Васильевич меня узнал, обрадовался и сказал, что у меня лоб стал, как у А.П. Чехова к пятидесяти годам. Я не стал поправлять генерала, что известный писатель умер в сорок четыре года, но после дальнейшего разговора у меня сложилось впечатление, что у него какое-то внутреннее нервное напряжение, которое могло привести к непредсказуемым последствиям. К сожалению, мои опасения подтвердились и конец его был трагичным.

С.В. Крылов не продержался несколько месяцев до того дня, когда Чурбанов по нашумевшему «узбекскому» уголовному делу был осужден на десять лет и отправился шить рукавицы в каком-то лагере. Сейчас его пристроили дружки на хлебную должность, и он даже пытался делать разоблачительные по прежней власти интервью, хотя сам же и творил эти дела.

О том, что у КГБ и МВД складываются непростые отношения, говорили иногда и факты. На меня особенно тяжелое впечатление оказал случай, который произошел с нашим сотрудником, заместителем начальника отделения подполковником Юдиным Федором Афанасьевичем, который ко времени моего прихода на работу в контрразведку уже заканчивал свою службу и собирался на пенсию.

Однажды в вечернее время он возвращался домой на метро после очередного оперативного мероприятия, во время которого пришлось ему выпить вина. Он не нарушал общественного порядка и тихо-мирно сидел в вагоне. Дежурный милиционер, обходя вагон, попросил его предъявить документы. Когда же у него в руках оказалось удостоверение оперативного работника, он прямо-таки затрепетал, как охотник, выследивший давно желанного зверя. Несчастный Федор Афанасьевич был доставлен в дежурную комнату милиции, о его задержании сообщили дежурному по управлению, а последний — по команде.

Ф.А. Юдин провел несколько часов на одной скамейке с задержанными отпетыми личностями, для которых эта дежурка была как дом родной, ибо они из нее не вылезали, пока за ним не приехала дежурная машина. Ф.А. Юдин не мог пережить такого к нему отношения и утром в своем служебном кабинете застрелился.

Этот случай имел свои последствия. После него у оперативного состава отобрали табельное оружие, видимо, во избежание других самострелов, и стали хранить его у руководства отдела. Впрочем, такие случаи бывали и раньше, но затем все становилось на свои места, ибо вновь назначенный начальник вводил свои порядки, пытаясь все плохое свалить на своего предшественника.

Сейчас в средствах массовой информации нередко сообщается чуть ли не о преступных группировках в МВД России. Однако подобные группы бывали и раньше, и не только в МВД СССР.

Об этом достаточно красноречиво напоминает и дело с неожиданным исчезновением сотрудника управления кадров КГБ СССР. Как потом было установлено расследованием, в день своего рождения он по Краснопресненско-Ждановской (ныне Таганско-Краснопресненская) линии метро возвращался домой. Хорошо одетый пассажир привлек внимание милиционера и был задержан, в дежурной комнате милиции его обыскали и изъяли подаренную ему приятелями бутылку французского коньяка «Наполеон». Стражи порядка вели себя неподобающим образом и порядком его оскорбили. Затем после оформления соответствующего протокола его отпустили.

Стоя на пороге дежурной комнаты, он имел неосторожность сказать, что он это дело так не оставит и они будут за свое самоуправство наказаны. Работника КГБ снова схватили и жестоко избили. Затем еще живого затолкали в служебную милицейскую машину, отвезли в район Раменского и добили в безлюдном месте.

Вскоре следственной группе КГБ удалось распутать это преступление и выяснилось, что разбойную группу возглавлял начальник отделения милиции на транспорте, которое находилось на станции метро «Площадь Ногина» (ныне — «Китай-город»). Начальник отделения, он же главарь банды, и два активных преступника были расстреляны, а остальные участники получили длительные сроки заключения.

Как же реагировало руководство МВД СССР на этот случай? Как удалось точно установить, приехав в расположение отделения, Чурбанов метал громы и молнии. Но не потому, что его возмутило преступное поведение подчиненных. Его гнев был направлен в другую сторону, и он орал: «Как вы могли оставить следы и дать „этим негодяям“ (имеется в виду КГБ. — Авт.) возможность распутать дело?»

Подобный и иные случаи привели к тому, что органы МВД СССР были переданы в оперативное обслуживание КГБ. Это в какой-то степени позволило освободиться от инфильтрированного в них преступного элемента, однако затем, с развалом СССР, эта линия была ликвидирована. Хотя, по слухам, все возвратилось на круги своя.

В советское время проблема КГБ — МВД возникала не один раз. Случалось, что их и объединяли в одну организацию. Бывало, что и проводились кампании по укреплению МВД чекистами.

Последняя такая кампания по укреплению МВД СССР «надежными» чекистскими кадрами была проведена в 1982 году, когда Ю.В. Андропов был избран генеральным секретарем ЦК КПСС.

В мае этого же года он был освобожден от должности председателя КГБ и избран одним из секретарей ЦК КПСС. Такое служебное передвижение Ю.В. Андропова расценивалось в нашей среде как попытка убрать его с политической арены накануне кончины Л.И. Брежнева.

На важный освободившийся пост главного чекиста страны был назначен генерал-полковник В.В. Федорчук, до этого возглавлявший Комитет госбезопасности УССР. Новый начальник, проработавший изрядное время в военной контрразведке, считался «сапогом», как называли особистов — сотрудников особых отделов из военной контрразведки, и по многим параметрам был гораздо слабее своего предшественника.

Оперативный состав принял с недовольством его распоряжение ходить на работу в форме, назойливые попытки вмешиваться в личную жизнь подчиненных, препоны, чинимые им при получении садовых участков, и т. д. — все это способствовало тому, что в оперативной среде его очень быстро невзлюбили.

20 декабря 1982 года мы с сотрудниками бывшего моего отдела отмечали в одном ресторане профессиональный праздник — «День Чека», хотя я уже и перешел на другую работу. И вдруг кто-то сообщил сногсшибательную новость, что В.В. Федорчук выдвинут на должность министра внутренних дел СССР, а вместо него назначен В.М. Чебриков. Эта новость моментально породила тост-экспромт: «Да здравствует Чека[25] без Федорчука!»

Его назначение министром МВД СССР официально было предпринято как мера по наведению порядка в этом ведомстве.

Для того чтобы подсластить отверженному Федорчуку, ему присвоили звание генерала армии и позволили провести в МВД СССР серьезные кадровые перестановки, заменив «скомпрометировавших» себя руководителей проверенными чекистскими кадрами, которые ему позволили взять в оперативных подразделениях.

Мне не хотелось бы бросать тень на всех энтузиастов, ушедших в МВД, но в рядах милиции их теперь не осталось ни одного. Воспользовавшись этой кампанией, чекистские начальники постарались избавиться от неугодных им лиц и рекомендовали их на руководящую работу в МВД СССР. Так как в милицию уходили далеко не лучшие люди, не знавшие при том специфики нового участка работы, то на оперативной работе в МВД СССР они выглядели если не дураками, то порядочными профанами, и поэтому милицейские сыщики резонно недоумевали: «Неужели в КГБ все такие дураки?»

В своих воспоминаниях бывший начальник УКГБ по г. Москве и Московской области генерал-полковник А.И. Алидин только вскользь вспоминает об этом факте[26], хотя он, как человек опытный и хозяйственный, проигнорировал просьбу нового генсека Ю.В. Андропова командировать на работу в МВД сроком на пять лет 30 самых опытных работников. Шеф московской ЧК выполнил эту просьбу с точностью до наоборот — направил более 30 человек, но самых ненужных или чем-то себя скомпрометировавших.

Я знал некоторых из них. В частности, в Московском управлении работал Голубков, хороший паренек, но щупленький, во время учебы в Высшей школе на вечерах художественной самодеятельности лихо отплясывал на вечерах самодеятельности матросский танец «Яблочко», а больше ничем себя и не проявил. И вот его назначили начальником оперативного отдела одного из управлений в МВД. Ну чему он, бедняга, мог научить делать профи из МВД, ведь в УКГБ он был только «опер упал намоченный». А на новом месте он должен был привнести свежую струю, должен был принимать самостоятельные решения, на него смотрел коллектив, который очень быстро дает меткую оценку и никогда в ней не ошибается. Так и слинял вскоре выдвиженец на пенсию, хотя молодой был еще, далеко не в летах.

Но куда более остроумное дело провернул В.И. Алидин, порекомендовав на руководящую работу в МВД полковника Александра Стерлигова, начальника 2-й службы (контрразведка управления). Стерлигов до этой должности работал начальником подразделения, которое занималось борьбой с незаконными валютными операциями. А работа та предполагала внедрение в преступные группировки валютчиков своей агентуры или приобретение новой агентуры на компрометирующей основе. Но чтобы толк был с этих агентов и их не заподозрила «братва» в стукачестве, они должны были заниматься тем же, что и чистые преступники. Но ведь не зря говорится, что с кем поведешься, от того и насосешься. И когда начальнику управления стали поступать сигналы, что не все ладно у Стерлигова, он долго ломал голову, как же от него избавиться. Железная выдержка и китайское правило — «тарапиза нада нет» — себя оправдали.

Стерлигов был назначен начальником Управления по борьбе с хищениями социалистической собственности (УБХСС) по г. Москве и начал бурную деятельность по наведению порядка. Его, правда, не особенно волновали проблемы разбазаривания социалистической собственности. Поэтому перво-наперво он поинтересовался, а кто же работает у него в подчинении. Недаром говорят, что кто ищет — тот всегда найдет.

Вскоре один из нерадивых или не очень осторожных инспекторов попался на крючок и тут же по указанию Стерлигова загремел в кутузку. Живец запущен, и оставалось ждать, когда главная щука на него клюнет. Все пошло так, как опытный оперработник замыслил (а Стерлигов действительно имел оперативный опыт, но, как говорят, не всегда обращал свои способности в общее дело).

Вскоре ему позвонил САМ Николай Иванович. Да, тот самый Рыжков, Председатель Совета Министров СССР, что некогда на трибуне всенародно плакал (отсюда пошло его прозвище — «плачущий большевик»).

Узнав, что высокого шефа беспокоит судьба его зятя, а именно его Стерлигов прихватил и поместил в кутузку в качестве живца, главный борец с расхитителями социалистической собственности г. Москвы вытянулся по стойке смирно перед великим телефонным собеседником и, делано удивившись, подобострастно извинился:

— Николай Иванович, вы уж, пожалуйста, извините за это недоразумение. Все немедленно исправим.

Как только разговор закончился, главный обэхаэсник радостно потер руками: «Клюнуло!» и тут же освободил из-под стражи задержанного, а вскоре организовал его переход на работу в КГБ.

Николай Иванович, нынешний депутат Государственной Думы, по достоинству оценил оперативность и понятливость Стерлигова и перевел его под свое начало в Управление делами СМ СССР, обеспечивать экономическую безопасность народного хозяйства в целом.

Стерлигов по максимуму извлек выгоды своего пребывания на хлебном месте, не зря ведь его молоденький племянник, начальник «Алисы», несколько лет назад все время мелькал на российском телеэкране, пока не профукал невесть откуда свалившиеся на него капиталы.

Затем «генерал» Стерлигов стал помощником бывшего вице-президента Руцкого, вместе с которым летал в Крым арестовывать гэкачепистов. Ему были поручены наблюдение и строгий контроль за действиями председателя КГБ В.А. Крючкова. А затем Стерлигова российские власти, видать, раскусили и убрали подальше от себя.

Я подробно остановился на этом герое потому, что он один из тех, кто немало способствовал тому, что наша страна оказалась в таком ужасном положении, хотя и прикрывается громкими фразами, призывая к «соборности русского народа». Грабить народ не надо, товарищ Стерлигов.

В результате «укрепления» МВД сотни опытных милицейских сыщиков были уволены, а вместо них пришли чекисты, но далеко не бойцы, которые вскоре по разным причинам ушли, но оставили о себе не очень лестное мнение.

В Советском Союзе долго хранили молчание по поводу «японских военнопленных». Почти все архивные материалы по этой проблеме были засекречены, а в средствах массовой информации не было даже намека на эту тему даже тогда, когда на страницах печати в изобилии стали появляться материалы о различных нарушениях и несуразностях сталинских времен. К моменту распада СССР положение несколько изменилось и некоторые вещи начали называться своими именами.

В августе 1945 года Советский Союз присоединился к Потсдамской декларации[27] и вступил в войну с Японией. Война была скоротечная и для СССР на редкость удачной. Однако Советский Союз грубо нарушил 9-ю статью указанной декларации и обманным путем насильственно вывез на свою территорию около 600 тысяч японских военнослужащих, объявив их военнопленными. Этапированные на территорию СССР японцы были загнаны в лагеря МВД, где около четырех лет использовались как рабочая сила. В результате изнурительного труда, постоянного недоедания и суровых климатических условий около 20 % японских невольников в лагерях умерло (точное количество умерших до сего времени не установлено). Все принимавшие участие в войне с Японией страны отказались от японских военнопленных, и более 3 миллионов японских военнослужащих, оказавшихся на день капитуляции на чужих территориях, были отпущены домой. И только мы отличились!

Сложность этого вопроса заключается также в том, что в 1956 году при подписании советско-японской декларации о нормализации отношений обе стороны пришли к согласию, что по проблемам, связанным с японским пленом, обоюдных претензий нет. Но проблемы на самом деле есть…

В лагерях начался поиск преступников — выявление среди японских военнопленных лиц, совершивших преступления против СССР. По результатам работы оперативных отделов лагерей к 22 марта 1949 года было выявлено 8512 таких «преступников».

Большая часть выявленных «преступников» была репрессирована и даже расстреляна, 969 человек в 1950 году были переданы КНР, где они были осуждены за совершенные на территории Китая преступления. Часть из репрессированных умерла в ИТЛ, а около одной тысячи были реабилитированы в конце 1990-х — начале 2000-х годов, как незаконно осужденные.

Из числа наиболее важных по занимаемой должности плененных японцев было подготовлено 22 свидетеля для советской стороны обвинения на Токийском процессе для главных военных преступников. На процесс вывезли шесть человек, а от остальных использовали только собственноручные показания, записанные на японском языке.

Восемь лет назад я находился в научной командировке в Токио. Мой знакомый японский исследователь К. пригласил меня на суйёкай. Я давно хотел попасть на такой «междусобойчик», который в Японии очень популярен. Суть его заключается в том, что бывшие коллеги по работе или учебе периодически собираются и за чашкой кофе-чая и маленькой рюмочкой саке проводят вечер воспоминаний.

Присутствие гостя из России, да еще бывшего сотрудника КГБ (а в Японии было известно об этом) возбудило интерес у присутствующих и многие считали своей обязанностью выпить со мной хотя бы глоток. Потом меня попросили выступить, что я и делал на своем не очень хорошем японском. Мой приятель К., хихикая, сказал, что все здорово.

Вдруг ко мне подошел элегантный японец, представился как Ямада и спросил:

— А вы меня не узнаете?

Я силился вспомнить, видел ли я когда-либо этого японца, но так о не вспомнил.

Он улыбнулся и сказал:

— А ведь в 1977 году мы с вами несколько раз встречались.

— Но у вас же была другая фамилия.

Ямада засмеялся:

— Японцы любят поиграть в шпионов. Да, я хотел бы вас поблагодарить. Мой контакт в вами был высоко оценен в Токио и сыграл большую роль в дальнейшем продвижении по службе.

— Рад за вас, — ответил я, а потом продолжил: — Видимо, в Японии ко мне, как бывшему сотруднику КГБ, относятся не очень хорошо?

Ямада горячо возразил:

— Что вы, что вы! Мы считаем, что в КГБ дураков не брали.

Я ухмыльнулся и подумал: «Наивные японцы. Брали дураков. И много».

Потом Ямада, улыбаясь, продолжил:

— Ну а я в Токио работал против советской разведки. Только у меня ранг был повыше, чем у вас: я был заместителем начальника японской контрразведки.

Я сказал, что рад такой возможности пообщаться с японским коллегой. Мы с ним выпили и сфотографировались.

Ямада оглянулся, осмотрел подгулявшую публику и вдруг сказал мне:

— Если у вас возникнет какой-либо вопрос, обращайтесь ко мне. Потому что эти ваши друзья только болтать умеют, — и он брезгливо посмотрел на развеселившуюся публику.

Я не стал долго раздумывать и сказал японцу, что у меня уже есть три вопроса. Он снисходительно дал согласие:

— Ну, что там за вопросы?

— Ямада-сан, а кто из советских разведчиков доставлял вам больше всего хлопот?

Бывший японский контрразведчик, немного подумав, ответил:

— Пожалуй, Комаровский. Да-да! Комаровский. Он каждый выходной и праздничный день часа в три ночи вставал и пешком ходил по пригородам Токио и что-то выискивал в развалинах старых замков. И наша «наружка» (служба наружного наблюдения, в Японии ее шутливо называют «ину» — «ищейка, собака») пыталась его напугать, но все было бесполезно.

Я не выдержал и заулыбаться. Ямада насторожился:

— Вы почему улыбаетесь?

— Я хорошо знал Комаровского, он из Минска. Хоть и еврей, но мой земляк. Он никогда не был разведчиком, а был помешан на японских храмах, писал о них под псевдонимом Светлов.

Ямада так расстроился, что мне стало его жаль. Потом он спросил:

— Это правда?

Я только кивнул головой.

— Ну а остальные вопросы?

А следующие мои вопросы добили японского контрразведчика окончательно:

— За сколько было продано представительство газеты «Правда» в Токио в 1992 году?

— Какую сумму уплатили японцы российской команде, которая проиграла сборной Японии со счетом 0:2 на чемпионате мира по футболу в Токио в 2002 году?

Бедный Ямада-сан насторожился и с испугом спросил:

— Откуда вам это известно?

Но я не стал признаваться, что последние два вопроса я придумал, не ожидая, что попаду в точку. Жаль только, что я перепугал японского контрразведчика. Я пытался с ним потом связаться, но телефон молчал. Видимо, Ямада-сан сменил номер…

Заканчивая свое повествование о японской разведке и порожденной в нашей стране «японской шпиономании», приходится только сожалеть, что долгие годы на всех уровнях в нашей стране видели в японцах только злых и коварных самураев, которых нужно опасаться, так как от них можно ожидать чего угодно.

Нашему народу предстоит еще много испытаний, и ситуация в мире может сложиться так, что без союза с Японией нам не обойтись. А этого нельзя добиться без честных и доверительных контактов спецслужб. Рано или поздно Япония вырвется из-под американской колониальной зависимости. Многие японцы не верят США, смертельно опасаются Китая и Кореи. Для них останется только Россия.

А.А. Кириченко — слушатель Института иностранных языков КГБ СССР. 1-й курс. Ленинград. 1959 г.

Генерал Н.А. Гавриленко на партийном собрании. Крайний справа — А.А. Кириченко

Принц Канъин Котохито — фельдмаршал, начальник Генерального штаба, начальник военной разведки в 1931–1940 гг.

Сигемицу Мамору — последний министр иностранных дел императорской Японии

Здание японского посольства в Калашном переулке, 12

Комацубара Мититаро (слева) во время сражения на Халхин-Голе

Японские солдаты на Халхин-Голе

Фукусима Ясумаса

Хиросэ Такэо

Акаси Мотодзиро

Сугихара Тиунэ

Хасимото Кингоро

Г.С. Люшков

Слева направо: Ю.А. Растворов, В.Ф. Кириленко, В.И. Савельев в Японии. 1950-е гг.

Взятие под охрану подразделениями Красной Армии японских военных складов и имущества после капитуляции Квантунской армии

Группа бывших японских пленных идет по дороге после возвращения из СССР

Дзэнъёккё — Всеяпонская ассоциация принудительно интернированных.

После окончания в 1950 году репатриации на родину японских военнопленных было задержано в СССР более тысячи японцев, в отношении которых имелись данные о том, что они работали в различных органах (разведка, жандармерия, антисоветские организации, судебные органы и т. д.). Все они были осуждены по ст. 58 УК РСФСР к длительным срокам заключения. Большинство из них содержалось в специальном режимном лагере № 16 в г. Хабаровске, а генералы содержались в «генеральском» лагере № 48 в поселке Чернцы Ивановской области.

Его 26 соратников, бакинских комиссаров, расстреляли англичане в 1921 году в Красноводске, куда тайно вывезли на судне из Баку. Прогнозы этого деятеля еще требуют тщательного исследования. Ведь именно А.И. Микоян подписал докладную в ЦК РКП(б) о необходимости передачи Нагорного Карабаха под юрисдикцию Азербайджана и тем самым заложил неразрешимый конфликт между армянами и азербайджанцами.

Термин «Токуму кикан» ошибочно кем-то был переведен как «Японская военная миссия» (ЯВМ), что и утвердилось в нашей научной и популярной литературе.

Разведывательное управление Рабоче-крестьянской Красной армии.

Особый отдел ОГПУ — контрразведка.

ИНО (Иностранный отдел ОГПУ) — внешняя разведка.

Военное издательство.

Выражение «сделать что-то, словно пролезть „верблюду“ через игольное ушко» означает невозможность что-то сделать. В данном случае «верблюд» обозначает не животное, а самый толстый канат на российских парусных судах.

В декабре 1825 года после смерти царя Александра I в Санкт-Петербурге произошло восстание против власти самодержавия, организованное офицерами. Восстание было жестоко подавлено — пять офицеров было повешено, а сотни дворян были сосланы на каторгу в Сибирь. Следствие по делу вел новый царь Николай I.

Официальное строительство началось после императорского указа от 30 марта (11 апреля) 1891 года о закладке Великого сибирского пути.

В Российском государственном военно-историческом архиве хранится немало изданных в Японии карикатур на российских жителей.

Япония, однако, нарушила этот договор: вместо поддержки «верховного правителя России» адмирала Колчака она стала насаждать на российском Дальнем Востоке «атаманщину» — организационно и материально поддержала атаманов Семенова, Калмыкова, Гамова, которые могли формировать прояпонские марионеточные государства.

После Русско-японской войны во всех городах и крупных населенных пунктах количество мигрантов из Японии значительно возросло. Так, например, в г. Николаевске-на-Амуре к 1920 году их насчитывалось более 400.

А в 1922 году Япония все-таки вывела свои войска с территории российского Дальнего Востока. Но не по призыву Исимицу Макио, а под давлением американцев.

Этот вопрос могли бы прояснить проживающие ныне в Австралии племянники и племянница Клавдии Аполлоновой.

Дайрен — в 1905 году, после Портсмутского мира, так был переименован г. Дальний.

В соавторстве с бывшим сотрудником ПГУ Ю.Х. Тотровым.

Баррон Д. КГБ сегодня. Нью-Йорк — Иерусалим — Париж: Изд-во «Время и мы», 1984. Жизнеописанию предателя Левченко американец посвятил ажно три главы: «Офицер и джентльмен», «В змеином гнезде» и «Тайный замысел» (с. 51-212).

Ким Роман Николаевич — автор романа «Кобра под подушкой» и других детективов, в которых описывал деятельность японской разведки. Кореец по национальности, владел японским языком, имел заслуги за оперативную работу против японской военной разведки, действовавшей с позиций японского военного атташата в Москве. Дослужился до звания, которое равнозначно нынешнему полковнику, награжден несколькими боевыми орденами.

В 1938 году Р.Н. Ким был арестован органами НКВД и приговорен к расстрелу за шпионскую работу в пользу японской разведки. Оперативная игра с японской военной разведкой, в которой он принимал участие, была объявлена шефом НКВД Н.И. Ежовым японской провокацией, хотя в 1928 году ее организовало ОГПУ.

Приговор в отношении Кима Р.Н. не был приведен в исполнение, и несколько лет он провел в заточении во внутренней тюрьме НКВД, в том числе всю войну, занимаясь переводами с японского языка. Реабилитирован после разоблачения культа личности Сталина.

Иногда эта укоренившаяся в КГБ практика использовалась для компрометации неугодных работников. Например, в нашем главке одно время работал начальником отдела Топтыгин Павел Васильевич, направленный к нам на работу по комсомольскому набору. Когда вскоре он показал свою профессиональную непригодность, то его не уволили, а направили заместителем начальника УКГБ по Смоленской области. Начальник управления приказал ему использовать часть средств фонда, предназначенного для вознаграждения секретных источников информации, на прием инспекторской группы Центра. Через какое-то время финансисты вскрыли это нарушение и бывшего комсомольского вожака с треском уволили из управления

Семерка — так между собой оперативный состав называл сотрудников 7-го управления КГБ, которое осуществляло наружное наблюдение за объектами разработки.

Японский финансовый год начинается 1 апреля.

Институт востоковедения был основан 185 лет назад.

ЧК — Чрезвычайная комиссия по борьбе с саботажем и контрреволюцией, создана по декрету Совнаркома Советской России 20 декабря 1917 года. Затем она преобразовывалась в ГПУ-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-КГБ. Однако до сего времени сотрудники органов государственной безопасности именуются чекистами.

Алидин В.И. Государственная безопасность и время. М., 1997. С. 314.

Потсдамская декларация была принята правительствами США, Великобритании и Китая. В ней было выдвинуто тринадцать предложений, определяющих безоговорочную капитуляцию Японии во время Второй мировой войны. Статья 9-я гласила: «Японским вооруженным силам после того, как они будут разоружены, будет разрешено вернуться к своим очагам с возможностью вести мирную и трудовую жизнь».