Жизнь каждого уникальна, но не каждый рождается прямым потомком великого человека, образ которого со временем не стирается, а обретает всё более зримые и правдивые черты. История нашей страны знает немало выдающихся личностей, оставивших о себе добрую или иную славу, но во главе России ни до, ни после И.В. Сталина не было правителя, при котором страна стала могучей сверхдержавой, а русский человек достиг своих высших вершин. (Под русскими людьми я понимаю всех граждан некогда единой страны.)

О преимуществах социалистического строя подробно говорить нет смысла, даже слепому видны успехи убитого СССР. Среди них – победа в жесточайшей за всю историю Земли войне, первый советский человек в космосе, бесплатные медицина, жильё, образование, отсутствие безработицы, кризисов и… человеческое отношение людей друг к другу.

Выражение «человек человеку – друг, товарищ и брат» было не постановлением очередного съезда, а одним из главных моральных принципов и достижений, а также основным стержнем советской эпохи. В СССР не было причин, порождающих рознь и вражду между людьми, потому что не было частной собственности, эксплуатации человека человеком и антагонистических классов. Все советские люди были равны перед законом, имели равные, одинаковые права, закрепленные в Конституции страны.

По характеру своей работы геологом мне довелось побывать в самых дальних областях и разных республиках тогда необъятной страны. Это были: Кольский полуостров, Магадан, Дальний Восток, Кузнецкий угольный бассейн, Азербайджан, Казахстан, Узбекистан и другие, менее звучные и известные места. И нигде мне не случилось видеть даже следов национальной розни и ненависти.

Всё познаётся в сравнении. Сегодня, при диком бандитском капитализме, в России разумным людям ясно видны преимущества социалистического способа ведения хозяйства, при котором все результаты труда, за исключением отчислений на социальные и государственные нужды, доставались самому трудящемуся. Это была не призрачная утопия Сен-Симона, а реальная, достойная жизнь сотен миллионов людей, которые поддержали идею социалистического развития общества. Такой единственный за всю Историю опыт вряд ли ею будет забыт.

Несмотря на то что выгода работы на себя, а не на частного собственника очевидна, вокруг этой простой истины веками кипят споры, полыхают революции и грохочут войны из-за того, что ненасытный капитал алчет богатства во все времена. Это происходит и сегодня, когда, по подсчётам учёных, при современных технологиях Земля может прокормить и сделать вполне сносной жизнь всех своих обитателей. Про целомудренную Русь, у которой есть душа, золото, нефть, газ, просторы и много ещё чего для безбедной жизни и, главное, толковые, работящие мужчины и замечательные женщины, говорить не приходится.

Многочисленные спекуляции о том, что СССР развалился сам – мягко говоря, от лукавого. Антанта рвала Россию на куски и валила – не развалила. Гитлер вместе с «цивилизованной» Европой, учинив страшнейший геноцид советского народа, валили – не развалили. И тут Советский Союз, будучи второй державой мира, проголосовав большинством за своё единство, видать, от нечего делать взял да развалился? Нет. Социалистический строй доказал свою жизнеспособность. Только Запад вместе с заботливо взращённой «пятой колонной», которая изнутри разрушала фундамент государства и размывала его моральные устои, сумел победить в холодной войне и сокрушить Советский Союз.

Цель этой работы – через судьбу Светланы, с которой мне довелось общаться, хотя бы в первом приближении рассказать о том, что происходило с нашей страной после смерти И.В. Сталина. Отдельная роль в планетарной драме гибели СССР выпала на долю главной героини настоящего повествования. По-моему, в её непростой судьбе, как в капле слезы, отразилась трагедия нашей Родины.

Операция специальных служб для дискредитации её отца и дела его жизни – построения социализма в Советском Союзе – была направлена на обеспечение «бегства из коммунистического кошмара» Светланы. В её судьбе, как в капле слезы, отразилась трагедия нашей Родины.

Решение о написании книги с письмами С. Сталиной было принято несколько лет назад, но не хватало главного – её согласия на их публикацию. Искусно применённый Светланой фамильный опыт революционеров-подпольщиков после её окончательного отъезда из СССР в 1986 году не позволил повидаться c ней – многочисленные попытки узнать её точное местонахождение и адрес оказались безуспешными.

Смерть Светланы в ноябре 2011 года лишила надежды на встречу.

Сейчас, когда среди живых нет ни автора писем, ни людей, которым они были адресованы, держать такие документы втуне не только неразумно, но и безответственно перед теми, кому небезразлична история своей страны.

Чтение предлагаемых вашему вниманию писем и познание неизвестных фактов складываются в новую, теперь наполненную логикой и смыслом картину, а открытие нового для себя открывает новое и в нас самих.

Светлана родилась, когда первому государству новой эры ещё не исполнилось и десяти лет, а ушла из жизни, когда её Родина, погружаясь в пучину бедствий, стала с надеждой оглядываться в сторону погасшей зари.

Несмотря на то что детские годы и юность были описаны многими авторами и самой Светланой, остановимся на отношении родителей к дочери.

Её мать Надежда Сергеевна Аллилуева, на которой Сталин женился в 1918 году, была к дочери строга и воспитывала её в почти пуританских правилах (puritas – чистота).

Вот что говорила сама Светлана:

«Когда я была ребенком, я обожала маму, просто обожала. Мама – это было всё: дом, семья. Теперь-то я понимаю, что детьми она занималась немного. Её больше заботило наше воспитание и образование, потому что и сама всю жизнь стремилась к этому. Мое детство с мамой продолжалось всего шесть с половиной лет, но за это время я уже писала и читала по-русски и по-немецки, рисовала, лепила, писала нотные диктанты. Мама добывала где-то для меня и моего брата хороших воспитателей… Это была целая образовательная машина, которая крутилась, запущенная маминой рукой, – самой же мамы никогда не было дома возле нас. В то время, как я сейчас понимаю, женщине, да еще партийной, неприлично было проводить время около детей. Это считалось мещанством. Тётушки говорили мне, что она была “строгой”, “серьёзной” не по годам, – она и выглядела старше своих 30 лет только потому, что была необычайно сдержанна, деловита и не позволяла себе распускаться…

Я помню свой последний (при маме) день рождения в феврале 1932 года, когда мне исполнилось 6 лет. Его справляли на квартире в Кремле – было полно детей. Ставили детский концерт: немецкие и русские стихи, куплеты про ударников и двурушников, украинский гопак в национальных костюмах, сделанных нами же из марли и цветной бумаги. Артем Сергеев (приёмный сын Сталина. – Авт.), накрытый ковром из медвежьей шкуры и стоя на четвереньках, изображал медведя, а кто-то читал басню Крылова. Публика визжала от восторга. По стенам были развешены наши детские стенгазеты и рисунки. А потом вся орава – и дети, и родители – отправились в столовую. Отец тоже принимал участие в празднике. Все это врезалось в память навсегда».

Сталин был очень привязан к дочери, сильно любил её.

«Но его ласку, его любовь и нежность ко мне в детстве я никогда не забуду, – писала Светлана в своей книге «Двадцать писем другу». – Он мало с кем был так нежен, как со мной, – должно быть, когда-то он очень любил маму».

«Здравствуй, моя воробушка! Не обижайся на меня, что не сразу ответил. Я был очень занят. Я жив, здоров, чувствую себя хорошо. Целую мою воробушку крепко-накрепко».

Остановимся на тех периодах жизни, о которых Светлана решила не писать американцам в Дели и которые были бы в приведённом Заявлении совсем не к месту.

В 1952 году она поступила в аспирантуру Академии общественных наук (АОН) при ЦК КПСС. В процессе учёбы Светлана выступала на семинарах, готовила рефераты, писала статьи и сдавала профильные экзамены. Учёба в Академии завершилась защитой в 1954 году диссертации c присвоением ей учёной степени кандидата филологических наук.

С одним из аспирантов, Виктором Р., у неё завязалась дружба. Сегодня, когда это понятие «дружба между мужчиной и женщиной» ушло в далёкое прошлое, интересен этот реликт, который в советские времена был началом взаимоотношений между людьми противоположного пола.

Аспиранты (Светлане было тогда двадцать шесть лет, её другу – под сорок) помимо совместной учёбы гуляли по Москве, беседовали на литературные и другие темы, катались на лыжах, переписывались, когда случалось разлучаться…

Предлагаемые вашему вниманию письма С.И. Сталиной принадлежат к уже забытому в век цифровых технологий эпистолярному жанру, весьма популярному способу общения между людьми как в ХХ веке, так и ранее. Сегодня в его классическом понимании он почти не используется и вытеснен электронной связью. Несмотря на то, что она очень удобна своей оперативностью, в ней есть существенный недостаток – такая переписка не оставляет вещественных следов, осязаемых документов, которые имеют не только частное, бытовое значение, но и несут в себе культурно-исторический срез времени и выражают нравственный облик авторов писем.

Перед тем как приступить к чтению писем, немного вспомним об этом, уходящем в прошлое, жанре общения.

Общаясь устно, любой человек вынужден ориентироваться на реакцию собеседника и подстраиваться к восприятию его речи. Если собеседника нет рядом, то возникает проблема: как наиболее доходчиво и связно донести до него то, что хочет сказать автор. Искренние, откровенные письма позволяют решить эту задачу.

В эпоху информационных достижений непосредственное живое общение во многом заменилось общением виртуальным, с отложенной реакцией собеседника, благодаря чему, казалось бы, эпистолярный жанр должен был претерпеть яркий ренессанс. Но этого не случилось. Временем расцвета эпистолярного жанра в Европе можно считать всего пару веков (ХVIII и ХIХ), когда распространение в обществе грамотности и образчиков высокой культуры (одновременно с достаточным развитием почты) позволяло широким слоям населения делиться своими впечатлениями в форме цельных рассказов. Отметим, что эпистолярный жанр был хорошо известен и в эпоху античности, когда наиболее выдающиеся мыслители писали письма своим последователям и ученикам. Например, письма Сенеки вошли в золотой фонд философской мысли человечества. В эпистолярном жанре написаны и многие книги Евангелия. Таким образом, именно с помощью этого жанра реализуются самые сложные и ответственные замыслы авторов.

Умение хорошо писать письма – это характеристика интеллекта и образования человека. Но самое главное, письмо – это рассказ от первого лица, это уже созданный самим человеком исторический документ, не претерпевший никаких дополнительных обработок и искажений. Через письма можно смотреть на вещи глазами самих участников событий, и это делает их наиболее ценными историческими свидетельствами, раскрывающими события прошлого особенно живо и непредвзято. Поэтому в нашем историко-биографическом исследовании, мы будем опираться на факты, которые зафиксированы автором, а не на домыслы.

Читателю предоставляется возможность самостоятельно сделать выводы, глядя на известные события сквозь призму позиций и представлений самой Светланы. Любая история выглядит совсем по-другому, если на неё взглянуть не глазами любопытствующего обывателя, а внутренним взором самого человека. О духовных и душевных качествах Светланы читатель сможет судить сам после прочтения писем. Они не предназначались для печати и поэтому отражают истинное состояние души и подлинные мысли их автора.

Письма являются историческим источником, характеризующим автора с доселе неизведанной стороны. Знаменитые «Двадцать писем к другу» и другие автобиографические книги Светланы готовились к печати, преследуя конкретные цели иностранных «редакторов», и почти всегда с участием заинтересованных сторон – КГБ и ЦРУ. Западные советологи, историки и политики требовали от Светланы осуждения сталинизма, а не государственных секретов. Как написал бывший помощник члена Политбюро ЦК КПСС Лигачёва В. Легостаев, в 1984 году «в Москве с Аллилуевой в дружеской неформальной обстановке побеседовали компетентные товарищи, которым она пространно поведала много чего интересного о том, как с ней работали западные спецслужбы. Я читал запись этого рассказа. Он впечатляет изобретательностью, с которой спецслужбы США выжимали из бедной искательницы свободы всё, что могло бы принести им хотя бы какую-нибудь политическую выгоду»[4].

Несмотря на то что Светлана не могла не знать некоторые высшие государственные секреты, безусловно, она вряд ли когда-нибудь ответила на специфические вопросы американцев. Ни в одной из своих книг она ни разу не написала о том, о чём говорить и писать не следует. Это было гарантией жизни её и детей. Обстановку в СССР и в его руководстве она улавливала очень чутко. Например, в написанных ею во время правления Хрущёва «Двадцати письмах к другу» имя Л.П. Берии в самых уничижительных выражениях упоминается 46 раз, а Хрущёва – одного из организаторов убийства её отца и брата – всего 9 раз, причём в самом спокойном если не в доброжелательном тоне. Ещё одним примером может служить фраза в приведённом выше Заявлении, сделанном в посольстве США в Дели, когда она написала о своём брате Василии, что «он оставался в тюрьме до 1961 года, когда его, совершенно больного, освободил Хрущёв». Она не могла не знать и не понимать, что без ведома главы государства, которым был тогда Хрущёв, сына Сталина за решёткой держать не мог никто. Сам посадил, сам освободил. Чтобы Вася в тюрьме не умер. А на «воле» через год – в самый раз.

Именно Хрущёв вскоре после смерти Сталина стал инициатором написания Светланой работы, которая позже получила всемирную известность. Написанные в первом варианте как рассказ о своей семье и её окружении, «Двадцать писем другу», Хрущёву не понравились – ничего плохого о Сталине в них сказано не было. Подробнее об этой рукописи мы поговорим позже, когда в жизни Светланы появится пакистанский след.

Книги, которые принято считать примером предательства дочерью своего отца, стали такими только после того, как были щедро приправлены антисталинским гарниром американскими редакторами. «Мои действия контролировало ЦРУ, которое говорило, что я должна писать и как поступать»[5].

Представляемые письма личные и, что очень важно, не преследуют никаких политических целей, а излагают только те события, факты и реальные чувства, которые пережил сам их автор. Факты, приводимые Светланой, подтверждаются другими историческими источниками, что говорит о непредвзятом изложении событий. Но, прежде всего, письма интересны тем, что показывают истинную суть, чувства и переживания Светланы, которых не встретить в известных книгах, отредактированных заокеанскими издателями.

Очень важно, что автор писем – женщина, которая подмечает такие подробности в одежде, манерах и прочем, которые не найти ни в каких источниках и мемуарах (чего стоит, например, описание партийной номенклатуры на отдыхе).

Письма публикуются в хронологическом порядке. Временные рамки написания писем – 1952 и 1986 годы – стали границами периода, в который вместилась целая эпоха, ставшая роковой и для Советского Союза, и для Светланы.

Первый блок состоит из пятнадцати писем, открыток и телеграмм, датированных 1952–1954 годами; во второй блок вошли восемь писем, написанных в 1985–1986 годах. На этих подлинных документах можно проследить, как менялось мировоззрение автора под влиянием внешних источников – людей, призванных ЦРУ-КГБ, дискредитируя дочь Сталина, достигнуть главной цели – разрушения СССР. Чтение писем, написанных лёгким, доступным, где-то мастерским языком – занятие интересное и увлекательное.

Орфография и пунктуация автора сохранены. Почтовые конверты и реквизиты соответствуют времени их изготовления и отправления. Письма в 1952–1954 годах написаны на прямоугольных листах разного формата перьевыми ручками чернилами синего и фиолетового цвета. В одном случае текст написан в ученической тетради в линейку и, вероятно, вручён адресату лично или другим способом. Письма пятидесятых годов относятся в основном к тому периоду времени, когда один из адресатов находился на отдыхе. Они, как правило, подписаны «Катя» или другими, только отправителю и получателю писем понятными именами: «Узбечка», «Щука» и т. п.

Письма 1985–1986 годов написаны шариковой ручкой и были отправлены Светланой в Москву из Тбилиси, где она жила вместе с дочерью Ольгой, рождённой в США от брака с американским архитектором В. Питерсом.

Все письма, написанные в восьмидесятых годах, подписаны «Светлана». На конвертах рядом с обратным адресом «380 062 Тбилиси, ГССР, просп. И.Чавчавадзе, д. 75, кв. 5» стоит «С.И.А» – Светлана Иосифовна Аллилуева.

Единственное, что изменено в письмах, это имя Адресата. Не названа и фамилия, чтобы невзначай не обидеть его родственников.

Об Адресате я расскажу позже. Он был весьма неординарной личностью, поэтому неудивительно, что Светлана увлеклась им. Портрет Адресата отражён в её письмах.

Главная цель публикации писем – познакомить читателя с такой Светланой, какой её не знал никто. Или почти никто. С этой же целью в конце книги приложены письма Светланы писателю В. Солоухину, которые она написала в 1961 году. Эпистолярное общение с Солоухиным интересно не как рецензии литературоведа на его произведения, а как взгляд на внутренний мир Светланы.

Чтобы не навязывать своего мнения, я намеренно уклонился от анализа писем, предоставив это делать вам самим. Пояснения об известных мне событиях, а также сведения о людях, о которых идёт речь в письмах, будут даны по ходу чтения в примечаниях.

После известного читателю ноябрьского письма Светланы её отношения с Виктором зашли в тупик и прекратились. Она защитила диссертацию кандидата филологических наук и была принята на работу в Институт мировой литературы (ИМЛИ).

Прежде чем начать повествование о следующем периоде жизни Светланы, необходимо сказать, что все дальнейшие события: её появление в ИМЛИ, работа в одном кабинете с Андреем Синявским, «случайное» знакомство с индусом и «побег» в Америку – это части совместной КГБ и ЦРУ[74] операции. Она предусматривала создание таких условий и обстоятельств, которые вынудили бы Светлану выехать из Советского Союза на Запад. Этим, по замыслу, выполнялась триединая цель: ошеломив народ, завершить дискредитацию И.В. Сталина; диссидентам дать козырь в борьбе с советской властью, а США – мощный импульс пропагандистской кампании против СССР и знатный трофей – дочь своего заклятого врага.

Осуществление этой операции (литерное дело получило название «Дочь») Хрущёв поручил своему верному слуге, председателю Комитета государственной безопасности Серову. И его ведомство с этой задачей справилось: бывшие коллеги довели операцию до конца уже после лишения Хрущёва всех постов в 1964 году.

В первую годовщину смерти Светланы «ФБР[75] рассекретило 233-страничное досье на Светлану Аллилуеву, дочь Иосифа Сталина, эмигрировавшую в США в 1967 году. Об этом сообщает Associated Press, в распоряжении которого оказалась копия доклада, рассекреченного спустя год после гибели Аллилуевой в штате Висконсин. Еще 94 страницы ФБР вообще не рассекретило, сославшись на то, что в них содержится информация, касающаяся деятельности других правительственных агентств. Из доклада следует, что в течение многих лет она находилась под пристальным наблюдением американской контрразведки.

…Бывший американский посол Джордж Кеннан и сама Аллилуева сообщили ФБР, что не исключают, что агенты КГБ установят за ней слежку…Источники ФБР заявили, что власти СССР не испытывали особого беспокойства по поводу эмиграции Аллилуевой. По данным этих источников, факт её отъезда, напротив, мог только «дискредитировать имя Сталина и его семьи», что не противоречило интересам тогдашнего советского руководства».

Последняя фраза почти дословно повторяет сказанное в предыдущем абзаце о главной цели принуждения Светланы к выезду на запад.

Первый этап операции – моральное давление на Светлану для обращения её в другую, антисоветскую веру. Для этой цели был подобран конкретный исполнитель – Андрей Синявский, талантливый писатель и философ, который стоял у истоков движения доморощенных диссидентов и сыграл в антисоветской деятельности инакомыслящих особую роль.

Работая вместе с Синявским, Светлана постоянно находилась под наблюдением и контролем. Теперь достоверно известно (по свидетельствам жены Синявского Розановой), что супруги долгие годы сотрудничали с КГБ. Этим объясняется и «мягкая» отсидка Синявского в лагере, во время которой он написал три книги, и досрочное помилование, и, как поощрение, беспрепятственный выезд супругов на постоянное место жительства во Францию. Всё это было впереди. А тогда на дворе стоял 1955 год, и в одном кабинете с Синявским Светлане предстояло проработать почти десять лет.

Для того чтобы понять суть конкретной задачи, возложенной на Синявского, необходимо остановиться на «диссидентстве», термине и явлении, до смерти Сталина в Советском Союзе неведомом.

Доклад Хрущёва на ХХ съезде стал началом отступления от главной цели государственного строя – строительства социализма.

Эта иная, противоположная основополагающей концепция предполагала не только другой образ мыслей, но и отступничество от самой идеи, фундамента развития страны. Понятия «отступничество» и «инакомыслие» доклад Хрущёва в мгновение ока сделал государственной доктриной. Чтобы этот разворот на 180 градусов не бросился в глаза и не стал явным, он был замаскирован эмоциональным «разоблачением культа личности Сталина».

Всенародный авторитет Сталина был превращён в культ его личности.

Доклад Хрущёва был с восторгом принят людьми недовольными и обиженными. Насторожились и напряглись в недоумении те, кто своим трудом крепил и защищал советскую власть. Взбудораженное докладом общество необходимо было упорядочить и начатую против Сталина атаку плавно повернуть в антисоветское русло.

Если диссидентство подразумевает собой радикальное расхождение индивидуума с государственным строем, то доклад Хрущёва перевернул всё с ног на голову: само государство превратилось в официального диссидента и устами своего руководителя открыло наступление против существовавшего в этом государстве строя и против согласного с этим строем индивидуума!

Именно поэтому начало диссидентства – это не кухонная интеллигентская болтовня, шедшая снизу вверх, а спущенное вниз руководство к действию, прикрытое необходимостью «восстановления ленинских норм партийной жизни». Цель – посеять сомнение в правильности курса, по которому шла страна при Сталине; положить начало расслоению общества, умножить число людей, недовольных властью и в итоге уничтожить СССР.

Прошедшие судебные процессы и преследования диссидентов, психбольницы, самиздат, солженицыны и сахаровы – это обозначение борьбы с ними для создания образа «гонимых» врагов советской власти. Тюремные сроки для наивных борцов «за права человека» были реальными. Сейчас никто не вспоминает их жертвенного подвига во имя капиталистического будущего – «наплевали и забыли».

В лагерях шла подготовка будущих вожаков оппозиции, а политзаключённые типа Синявского своими книгами, «сам– и тамиздатом» создавали идеологию диссидентов, которая ложью или полуправдой развращала целомудренные умы сограждан. «Домашних» инакомыслящих сажали в свои тюрьмы (всего с 1956 по 1975 год было осуждено 1027 человек)[76], а наиболее успешных диссидентов, в качестве поощрения и для придания их деятельности мирового масштаба, «выгоняли» из страны, чтобы они за её пределами продолжали подрывную работу против СССР.

Например, высылка трубадура антисоветизма Солженицына не в северо-восточные районы страны, на чём настаивало большинство членов Политбюро, а на Запад была продуманной специальной акцией.

«То, как лично Андропов руководил операцией по выезду Солженицына в США, – это отдельная история. Спрашивается – а зачем? Чтобы он там, в США, без малейших затруднений продолжал своими книгами разрушать Союз?» [Из интервью В. Федорчука, председателя КГБ СССР (1982) и министра внутренних дел СССР (1982–1986)].

За пределами СССР Солженицын стал одним из орудий машины Запада, которая действовала против нашей страны. Сейчас это орудие не забыли и не положили под спуд, а очень активно пропагандируют.

Из интервью В.С. Бушина Екатерине Глушик[77]:

«Вопрос. Владимир Сергеевич, вы много писали о Солженицыне. Почему вы уделяете ему такое большое внимание?

Ответ. Дело в том, что хотим мы этого или нет, но он действительно сыграл большую роль в жизни нашей страны, он известен и популярен во всём мире. Сейчас, наверное, уже мало кто им интересуется, но в своё время, когда он появился со своими произведениями, с рассказом «Один день Ивана Денисовича», его все приветствовали – вплоть до Шолохова. Были статьи о нём Симонова, Маршака, Григория Бакланова, и я оказался в этой компании в ленинградском журнале “Нива”. Потом выяснилось, что он много врал, когда рассказывал и о себе, и о войне, и о стране. Его, тем не менее, подхватили, использовали, раздули. Наша пропаганда не нашла силы и возможности своевременно и убедительно ответить на его писания. И так получилось, что он сыграл важную роль в том, что произошло со страной в 90-е годы, в разрушении страны. Предстоящий его юбилей в нынешнем декабре – это весьма странное торжество.

Вопрос. С какой целью власть возносит эту фигуру, которая, как вы правильно сказали, сыграла негативную роль в истории нашей страны и способствовала разрушению государства?

Ответ. Ведь власть-то у нас антисоветская, она взошла на отрицании и поношении всего того, что было в советское время. Делаются попытки вообще выбросить из истории нашего народа героический 75-летний советский период. И Солженицын тут – очень подходящий человек. Дело дошло до того, что его писания сейчас в школах рекомендуют изучать. Не знаю, в какой точно форме, но во всяком случае его вдовица сократила “Архипелаг ГУЛАГ” в 4 раза и предложила для чтения юношеству. Ну как же! Человек вроде бы ни за что сидел, отбыл в неволе, и вот он разоблачает тот режим, который его туда отправил. Хотя Солженицын сам признаёт, что его совершенно закономерно посадили. Будучи на фронте, он писал и рассылал своим знакомым письма, в которых поносил руководство страны, командование Красной армии, лично Сталина».

ТЕЛЕГРАММА

24.03.85.

«Света!

Я и все Ваши друзья (к моему горю среди них нет уже Александры Ивановны) очень рады Вашему возвращению.

Далеко не сразу и не легко раздобыл Ваш адрес и шлю Вам самый искренний привет и пожелания всякого благополучия на благодатной солнечной земле, которую Вы выбрали.

О себе распространяться не буду. Работаю в той же области – пишу. Надеюсь, повстречаемся, расскажу подробнее.

Когда будете в Москве, позвоните.

Большой привет от Вани. Жду весточки. Витя».

Биография Светланы Иосифовны Сталиной, впервые представленные её личные письма и другие документы свидетельствуют, что она на протяжении всей своей жизни была и осталась самостоятельным человеком, нисколько не испорченным близостью к власти, простой и скромной женщиной.

Нелёгкую ношу дочери вождя крупнейшего в мире государства социальной справедливости через всю жизнь она пронесла с достоинством, несмотря на изощренные уловки ЦРУ и КГБ. Она не предавала своего великого отца. Светлане пришлось испытать на себе не только жесточайший прессинг лживыми публикациями в прессе, но и конкретными действиями властей предержащих, которые не раз круто меняли её судьбу.

В первой главе книги, когда говорилось о негативном изложении некоторыми авторами истории жизни Светланы, была упомянута русская пословица «Яблочко от яблоньки недалеко падает». Отрицательный образ Светланы должен был соответствовать образу «кровавого тирана», созданному в нашей стране и за рубежом за многие годы её отцу И.В. Сталину.

Зачастую, когда хотят подчеркнуть бездарность детей гениальных, талантливых или великих людей, говорят, что Бог на них (детях) отдыхает. Как увидел читатель из писем и поведения Светланы, в данном случае Бог на дочери И.В. Сталина не отдыхал. Чистое яблочко от яблоньки упало недалеко. Ну, а коль плод не был червивым, то и яблонька была хороша.

Читатель смог убедиться, что эта светлая женщина, стремившаяся в течение всей своей жизни к простому женскому счастью, совершенно не по своей воле оказывалась игрушкой в руках манипуляторов, ставивших своей целью дискредитацию и разрушение строя, идей социальной справедливости и памяти её отца. На деле им удалось разрушить многое и обмануть многих, но не всё и не всех.

После смерти Светланы Иосифовны пронзительно и трагически звучат её слова: «Мне было так страшно думать, что я вдруг умру в Англии, и меня похоронят не в родной земле!.. Эта мысль не давала мне покою в последние годы, просто жгла огнём». Место её захоронения неизвестно.

Прошло много лет, более полувека после того, как спецоперация «Дочь» была успешно завершена. Она сыграла весомую роль в плане Запада по уничтожению СССР.

В 1986 году, самом начале катастрофической для страны перестройки, Светлана окончательно выехала в США. Спустя время наша страна двинулась следом за ней. Только ехать никуда не пришлось – Америка пришла к нам со всеми язвами бандитского капитализма – дебилизацией и уничтожением населения, разграблением природных ресурсов, безработицей, безудержным ростом цен, нищими и бездомными…

Испытав на себе другое качество бытия, разумным людям, жившим при социализме, стали ясно видны преимущества социалистического способа ведения хозяйства, при котором все результаты труда доставались народу, а не десяти процентам тех, которые теперь владеют 90 % национального богатства страны. Поэтому рано или поздно, но обязательно люди вернутся к тому, что было отнято у них, к социализму, к единственному за всю Историю планеты опыту построения справедливого общества.

В 1952 году, когда я учился в аспирантуре Академии общественных наук, вдруг нам рассказали, что на нашу кафедру собирается поступить новый аспирант – Светлана Иосифовна Сталина. И действительно, через несколько дней румяная, рыжеволосая молодая женщина пришла на нашу кафедру. Это была Светлана. Началась совместная учеба.

На одном из первых семинаров она делала сообщение. Сейчас уже не помню тему. Это была какая-то историко-партийная тема. И что-то мне вдруг вожжа под хвост попала и захотелось её разделать, потому что сообщение было довольно беспомощным. И я её действительно разделал, камня на камне не оставил от её выступления. Товарищи мне потом говорят: «Зачем ты это сделал? Что ты! Разве можно так?» Я сказал: «Ну, пускай знает, что у нас на кафедре нужно серьёзно подходить к прорабатываемому материалу».

Но, как оказалось, никакой обиды я этим выступлением не заработал. Вдруг, когда я выходил из Академии, она догоняет меня и говорит: «Вы в какую сторону идете?» Я говорю: «Я иду пешком домой».

– А где Вы живёте?

Я говорю: «Живу в Лаврушинском переулке».

– О, как хорошо, если хотите, пойдёмте вместе и поговорим.

Я говорю: «Ну, пожалуйста, с удовольствием, пойдёмте вместе и поговорим».

Она жила в Доме правительства, там, где «Ударник», то есть ей идти было почти до моего дома вместе.

Разговорились. Выяснили отношения насчёт семинара. Никакой обиды, даже намёка на обиду не было. Наоборот, она была очень как-то взволнована тем, что на следующем семинаре ей придется выступать значительно более развернуто и значительно более фундаментально.

С этого начались наши отношения, отношения, в общем, дружеские. Мы часто ходили домой вместе, говорили и болтали о чём угодно. Потом я стал замечать, что проявляется ко мне какойто специфический интерес. Она говорит, что можно ли я Вас провожу до дома. Уже от своего дома до моего дома. Я говорю, ну пожалуйста, давайте ещё погуляем, ещё погуляем. В общем, пошла планомерная осада. Причём с подключением вспомогательных средств, как я сказал бы. Была такая Арфо Аветисовна Петросян, работала у нас в ЦК. Как-то она приглашает меня в гости. Она была замужем за Беляковым, заместителем заведующего международным отделом. Прихожу, смотрю – Светлана там. Ну, что ж, совпадение. Вместе там пообедали. То, другое, третье, потом Арфо там меня отзывает в сторону как-то и говорит: «Слушай, ну нельзя же так относиться, как ты относишься к Светлане. Смотри, девка ну просто обмирает, и хочет с тобой дружить по-настоящему. А ты что же, собственно, держишь её на отдалении, абсолютно сух и официален с ней. Что же это такое? Прояви…» В общем, опытная сваха заработала. Но ни к чему это не привело.

Потом неожиданно акция другого порядка. Я как-то приезжаю к себе домой, и мать, Александра Ивановна, мне рассказывает: «А знаешь, приезжала Светлана. Приехала, представилась, мы познакомились. Она мне очень понравилась. Мы долго сидели и разговаривали». И действительно, с тех пор Светлана стала бывать у нас дома, очень подружилась с Александрой Ивановной, проводила с ней много времени. Осада пошла и с этой стороны. Были всякие пикники вместе с ребятами. Ося, ему было лет, по-моему, 8, в то время Кате было года два, ездили за грибами, ездили за город. Приезжал я к ним на дачу… Познакомила она меня со своими подругами – с Элей Микоян, женой одного из сыновей Микояна, с дочкой Шверника и т. д. Часто ездили на её машине. Один раз был смешной случай.

Мы как-то ехали на её машине, на «Татре», которую чехи подарили к 70-летию Сталину. Он её отдал дочке. Ехали мы на этой машине и вдруг красный свет. Довольно долго. Светлана за рулём. Вдруг взяла и проехала на красный свет. Я говорю: «Зачем Вы это сделали?»

– Ну, вот чего ещё там?

Едем обратно. Перекрыли нам на этом же перекрестке. Все четыре светофора горят красным. Всё перекрыто. Остановились. Подходит милиционер, молодой лейтенант: «Разрешите ваши права». Она достает из ящичка права. Я смотрю, как он их читает. Так удивленно на неё смотрит. Ну, думаю, сейчас будет оправдываться, извиняться. Ничего подобного. Он спокойно кладет права в левый верхний карман и говорит: «Ну, хорошо, я перешлю их вашему папе. Ему будет не очень приятно узнать, что дочь нарушает правила и создает аварийную обстановку. И сама рискует и других подводит и как она правит машиной». С трудом удалось уговорить его отдать эти права. Извиниться перед ним пришлось.

Ездили мы к ней в гости. Вместе с Ваней. Были у неё в гостях в Ореанде. Она отдыхала в Ореанде. Мы поехали туда на «Москвиче». Отдыхали в Ялте. Жили там у друзей. И бывали в этой самой Ореанде. Там вместе поехали уже на машине ореандской на Ай-Петри, встречали там восход солнца. Это была очень хорошая поездка. Там сломался у нас «Москвич», много было хлопот с его ремонтом. За запчастями пришлось ездить в Симферополь и т. д. и т. п. В общем, было довольно трудно.

Эти отношения длились довольно долго и довольно упорно. Мне пришлось отражать натиск Светланы. Она мне говорила: «Слушайте, мне 28 лет, почему Вы ко мне так относитесь? Почему Вы не можете отнестись как к женщине?» и т. д. Ну, что поделаешь, если не мила в этом смысле, то не мила, ничего здесь не поделаешь. Так мы с ней и продолжали дружить вплоть до её защиты и потом разошлись в разные стороны. Кстати, защита её прошла довольно скромно. Отец не проявил никакого интереса к её диссертации. По видимому, он даже не читал автореферата. Она относилась к нему свято. Когда я написал статью о социалистическим реализме и рассказывал ей об этой статье, говорил: «Я, кстати, там пишу о вкладе товарища Сталина в теорию социалистического реализма». Она перебила меня: «О вкладе?! – сказала она пренебрежительно. – О каком вкладе может идти речь? Он создал эту теорию! А Вы говорите о вкладе! При чём здесь вклад!»

Так что ей, по-видимому, очень многое пришлось пересмотреть после 53-го года.

На этом всё дело и кончилось. Мы очень редко стали видеться. Но потом, когда она уехала, об этом я узнал из печати, было (смеется) продолжение этой истории. Ко мне позвонил товарищ из органов и говорит: «Мне нужно с Вами повидаться, разрешите к Вам заехать?» Приезжает полковник, говорит: «Я хотел бы с Вами поговорить насчёт Светланы Иосифовны, кое-что уточнить». Ну, это в связи с её отъездом. Я говорю: «Ну, что я Вам могу рассказать, наверное, немного».

– Как немного?! Вы у нас числитесь одним из её любовников.

Я рассмеялся и говорю:

– Ну, это очень легко опровергается.

– А как вы опровергнете?

– Очень просто. Письмами. Ёе письма. Я могу Вас познакомить с её письмами. И Вы увидите, что она очень бы хотела, чтобы эта запись соответствовала действительности. Но у неё из этого ничего не получилось.

Действительно, я показал ему эти письма. Он посмеялся и говорит: «Да, действительно, здесь аппарат наблюдения ошибся».

В 1985 году она, как известно, приезжала с дочкой в Советский Союз. Она приехала, и мы с ней повидались. Она, уже после того, как уехала в Тбилиси вместе с дочкой и там пожила некоторое время, приехала в Москву и пришла ко мне в гости. Был Ваня у меня. Она рассказывала о своей жизни в Америке. Я был информирован, поскольку мне этот же полковник обе книжки дал в своё время почитать. И я был в курсе того, что она написала. Ну, она рассказала, конечно, значительно больше, и с акцентом на то, что ей очень тяжело всё это дело досталось.

Что она рассказала? Она рассказала, что её дочь Оля, отец которой – архитектор, там остался, в Америке. Они с дочкой сейчас жили в Англии. Она совершенно не была готова к тому, чтобы ехать в Советский Союз. Я, говорит, когда решила вернуться, я дочке об этом ничего не говорила. И, заручившись согласием в посольстве и получив это согласие из Москвы, я решила просто экспромтом взять дочку и поехать в Советский Союз. Мне посоветовали в посольстве не ехать из Лондона в Москву, иначе замучат репортеры и это будет белыми нитками шито. Я взяла билет на самолет в Афины, и мы с ней полетели в Грецию. Это было во время её школьных каникул. Полетели мы в Грецию, как обычно, в отпуск. И на второй или третий день я говорю: «Слушай, а не махнуть ли нам в Советский Союз? Посмотреть, где твой дед жил, работал». Она говорит: «Ну, конечно, можно поехать, с удовольствием, пожалуйста, поедем».

Они взяли билет из Афин и прилетели в Советский Союз. Здесь была известная пресс-конференция. Девочку замучили репортеры, и житья спокойного в Москве не предполагалось, было трудно его организовать, и поэтому она решила поехать в Тбилиси. В Тбилиси было довольно скучно жить. Отвели ей там квартиру где-то на окраине города в доме ЦК Грузии. Круг знакомых достаточно ограниченный. Жилось ей там довольно скучно, а самое главное, очень трудно с этой самой Олей. Оля, ей уже 14 лет – она очень способный к искусству человек, она играет на каком-то английском рожке, на гитаре. Она поёт, она очень способна к языкам. Она очень быстро стала осваивать грузинский и русский. За несколько месяцев, что они провели там, она уже свободно общалась с соседями и пр., пр. Но заявила, что дальше я здесь жить не хочу. Я хочу жить там, где я жила, где я училась. Я бросила своих подруг. Ты не сказала мне, что мы едем совсем. Это нехорошо. Целый назрел конфликт. И она вынуждена была уступить в значительной мере настояниям дочери и уехать обратно. Причём дочь поехала в Англию, а она полетела в Америку.

Она улетела прямо из Москвы, и мы с ней больше перед её отъездом не виделись.

Она написала прощальное письмо, где просит меня понять, что трудно ей было объяснить своё решение уехать, и поэтому она уехала и этим письмом прощается.

То, что я рассказал, конечно, лишено самого главного – лишено атмосферы и того, о чём мы говорили, что в её письмах ко мне, а писем было множество – я и уезжал в отпуск – она мне писала в отпуск, уезжал в командировку – она мне писала в командировку, телеграфировала и т. д.

Если взять квинтэссенцию из всего этого, то тогда, может быть, удалось бы воссоздать атмосферу той влюбленности, на которую я не ответил и того расстройства, которое я доставил этому доброму и милому человеку.

Здесь хотелось бы добавить еще несколько слов о том, что, несмотря на свое положение, Светлана отличалась исключительно скромным поведением. Никогда себя не выпячивала, всегда старалась быть в тени и никогда не подчеркивала того, что могло быть ею подчеркнуто.

Об отце она не любила рассказывать. Разве что о раннем детстве. В раннем детстве у них были очень хорошие отношения. Она тогда была, как её называли, Света-хозяйка, и собиравшиеся у него гости игрались в подчинение к ней. Игра носила несколько бюрократический характер. Решались какие-то вопросы голосованием, в котором у неё была первостепенная роль. Мне как-то она показала один из протоколов этой шуточной игры. Особенно поразила меня шуточная подпись Жданова, который одним росчерком карандаша изображал толстого смешного поросёнка. Но это всё было в раннем детстве. В юные годы она вспоминала об отце очень редко, разве что о просмотрах фильмов, которые, по её словам, привозил бледный и всегда дрожащий Большаков. Рубиконом отношений с отцом стали известные пощёчины, полученные ею в связи с её увлечением Каплером. С тех пор они стали видеться редко. Внуков отец вообще не видел, да и не интересовался ими. Однажды, когда она повела к нему Осю, он вынес и молча дал ему апельсин. Тем для разговоров с внуком он не нашёл.

Ещё об одном хотелось бы вспомнить. Как-то раз мы катались на лыжах недалеко от Жуковки. Поехали на её машине. Та же самая Арфо Петросян со своим мужем, и мы со Светой. Оставили машину у какой-то дачи, и пошли в лес. Придя обратно, мы на стекле машины нашли записку: мимо проезжал Вася Сталин, брат, увидел её машину и этой запиской приглашает к нему в гости на обед. Ну, мы посовещались и решили, что же делать – поедем. Поехали. У него тоже в районе Жуковки была очень большая деревянная дача. Приехали. Прежде всего, пошли в бильярдную.

– Вы играете в бильярд? – спросил Василий.

– Да, – я сказал, – играю.

– Сыграемте.

Стали играть в американку, и случилось так, что у меня стало преимущество в два шара. Ко мне подходит его адъютант, небольшого роста, майор, армянин, отзывает меня в сторону и говорит: «Ради Бога, я вас прошу, не вздумайте выигрывать, проиграйте. Если вы выиграете, такое начнется! Это будет ужасный скандал, он проигрывать не любит и не может. Что вам стоит проиграть? Ну, проиграйте, я вас прошу!»

Ну, после такого убеждения я взял, промазал пару раз, быстро сравнялись, я проиграл эту партию. Этим делом бильярдная игра закончилась. Пошли обедать. Большая столовая, нас четверо гостей, его жена Клава. Дети. Обед. Остро приготовленные бараньи яйца. В обилии коньяк. Хозяин добавлял и добавлял порции коньяка и, в конце концов, порядочно набрался.

– Позвать Хозяина! – вдруг он заявил.

Его жена Клава всполошилась:

– Не надо, Вася, что ты, он съест все цветы!

– Позвать Хозяина! – бушевал он до тех пор, когда Хозяина позвали.

Я слышу: топ, топ, топ. По широкой лестнице на второй этаж в столовую привели лошадь, его верховую лошадь. Он взял корзину цветов, стал угощать эту лошадь. После обеда, одев меховую безрукавку, он вышел и нас всех пригласил на улицу и показал нам высшую школу верховой езды.

На этой лошади он проделал чудеса вольтижировки и верховой езды. Он был мастером этого дела. Ну и вечером, когда мне уже пора было ехать домой, я попросил, и паккард с жёлтыми правительственными фарами домчал меня домой.

Москва, 1989 год

Встреча с журналистами.

«Правда», 17 ноября 1984 г.

16 ноября в Москве состоялась встреча С.И. Аллилуевой с советскими и иностранными журналистами по её просьбе. В своём выступлении С.И. Аллилуева выразила благодарность Президиуму Верховного Совета СССР за восстановление её в гражданстве СССР и за предоставление советского гражданства её дочери Ольге.

Она рассказала, что основной причиной совершённых ею ошибок и заблуждений – решения покинуть 17 лет назад Советский Союз – явилась слепая идеализация ею так называемого «свободного мира». Однако личный опыт жизни в США и Англии открыл ей глаза на реальное положение вещей, и она обратилась к Советскому правительству разрешить ей вернуться на родину. С.И. Аллилуева решительно отвергла всяческие домыслы и спекуляции, распространяемые на Западе относительно её возвращения в СССР якобы под «нажимом». «Моё решение возвратиться на родину к моей семье, – заявила она, – основывалось исключительно на личных, человеческих мотивах. Я – не политический деятель, да и никогда им не была на протяжении всей своей жизни. Попав в этот самый так называемый “свободный мир”, я сама не была в нём свободна ни единого дня. Там я попала в руки бизнесменов, адвокатов, политических дельцов и издателей, которые превратили имя моего отца, моё имя и мою жизнь в сенсационный товар. Мои действия контролировало ЦРУ, которое говорило, что я должна писать и как поступать».

Говоря о своей несовершеннолетней дочери, С.И. Аллилуева указала, что она как мать несёт всю полноту юридической и финансовой ответственности за жизнь дочери и её воспитание. «Только в СССР дочь сможет получить наилучшее образование, специальность и в будущем работу по своему выбору».

С.И. Аллилуева ответила на вопросы журналистов (ТАСС).

Под таким заголовком эти письма С. Аллилуевой были опубликованы в 1993 году в № 3 журнала «Источник».

С.И. Аллилуева – В.А. Солоухину

«8 мая 1961.

Милый голубчик Владимир Алексеевич!

Извините такое вольное обращение к Вам, но, право, прочитав Ваши замечательные лирические повести, хочется называть Вас возможно более ласково, насколько это возможно в официальном письме читателя к писателю.

Позвольте прежде всего представиться: меня зовут Светлана Аллилуева, нас с Вами знакомил поэт Давид Самойлов на вечере в ИМЛИ (Институте мировой литературы им. М. Горького), который был в конце декабря 1960 года. Вы и Самойлов читали тогда свои стихи, а потом был небольшой новогодний банкет с танцами и прочим. Очень возможно, что Вы меня не запомнили, как, впрочем, и мне тогда Вы не запомнились (но стихи Ваши в Вашем собственном чтении мне понравились); дело в том, что в тот вечер моё внимание целиком занимал дорогой мой друг Дезик Самойлов и я вообще плохо помню всё остальное. Я только тогда отметила про себя, когда Вы стали читать свои стихи сразу после него – как вдруг повеяло какимто душевным здоровьем и чистотой.

Не так давно прочитала я “Каплю росы” и мне бесконечно понравилось, как Вы разговариваете с природой, но потом осталось немного досадное ощущение: а не слишком ли много созерцает этот молодой человек в расцвете сил и здоровья, не упрятался ли он в свои леса и луга, полные цветов, от всего, что раздирает в клочки душу современного городского человека, живущего беспокойными ритмами сегодняшнего дня? А потом – вот на днях – прочитала я и “Владимирские проселки”, и тут мне перевернуло всю душу! Нет, милый он голубчик, умница, и не думает он убегать от беспокойства в свои луга, и живёт он всеми печалями и болями тех, кому недосуг подышать родной природой, и вообще – что за прелесть, сколько красоты, ума, мысли, боже мой! Тут я совершенно задохнулась от эмоций и, ещё не прочитав “Терновника”, села писать Вам письмо.

Извините, милый Владимир Алексеевич, вероятно, Вам надоедают письма читателей, но всетаки уж дочитайте до конца моё. Оно будет длинным, очень много хочется сказать. Несколько дней я всё хожу и думаю о Ваших повестях, о самом авторе, а ещё больше – о самой себе. Что-то Вы мне перевернули в душе, милый Владимир Алексеевич, вот это я и попробую Вам объяснить. Правда – не один Вы, и не одни только Ваши повести сделали это; но, знаете, я принадлежу к числу людей, для которых художественный вымысел (будь то слово или очень хороший фильм, из числа фильмов 1-го разряда, таких, как “Ночи Кабирии” или “2 гроша надежды”) играет подчас большую роль, нежели действительные события и люди. И когда мне было 16 лет, я помню, какое огромное впечатление произвел на меня Р. Роллан. Его “Жан-Кристоф” и “Очарованная душа” заставили меня несколько лет жить и думать под сильным влиянием всего, что я там нашла.

И вдруг в наши дни душевного сумбура, поисков, порывов к чему-то, что стало бы ярким и ясным, в наши дни поисков идеала, героя, знамени, всего того, что ведёт и светит (я говорю только о себе и от себя), вдруг появляется в литературе то, чего ищешь и жаждешь от искусства: для меня – это – “Дневные звезды” Ольги Берггольц, повести и рассказы В. Тендрякова (и его прекрасный лирический роман “За бегущим днём”, недооцененный критикой) и, наконец, Ваши прекрасные лирические повести, а в особенности одна – “Владимирские проселки”.

Господи – какое это свежее дыхание! Как нам нужно оно! Не буду говорить “нам”, лучше скажу “мне”, – так будет искреннее и вернее; я тоже ведь пишу Вам свой лирический монолог. Он полон самой глубокой благодарности искусству и – Вам.

Прошу Вас только, дорогой Владимир Алексеевич, забудьте о том, что я – литературовед, филолог и всякое такое. Это не важно сейчас. То, что я Вам хочу сказать, очень далеко от науки, от критики, даже от читательского “отзыва”. Всего раза дватри в жизни (мне 35 лет) я садилась, вот так вот, как сейчас, чтобы написать о себе чтото очень важное, серьезное и рвущееся из меня вовне; один раз я написала так длинное письмо к любимому; один раз так же вот написала Илье Эренбургу.

Это было летом 1957 года, после появления его умнейшей статьи “Уроки Стендаля”. Я писала ему и о ней, и о самой себе всякое – так она меня расковыряла, так много заставила думать. Это было моё единственное в жизни письмо к писателю… Да что говорить, я и сейчас люблю итальянское кино и фильмы Рене Клера больше своих, отечественных; я люблю Ремарка за его глубочайший гуманизм и не знаю лучшей книги о любви, чем “Три товарища”. Но, может быть, с возрастом во мне проснулось и что-то иное: в ярости отбросила я хорошую книгу Ю. Смуула “Ледовая книга” из-за двух страниц, на которых разведен дифирамб американскому фильму “Война и мир”, с его немыслимым Пьером, Каратаевым, Андреем Болконским… Вдруг я услышала голоса своих знатных снобов из дома кино, Толстого давно не читавших или позабывших, или не читавших вовсе… И я почувствовала, что у меня есть свои святыни в русской культуре, в русском слове, что я не позволю никому надругаться над Толстым (пусть даже этот человек несколькими страницами раньше хорошо пишет об Антарктике и об Австралии). Я спорила об экранизации И. Пырьевым “Белых ночей”, – пусть там не всё по Достоевскому, но там великолепная молодая актриса, играющая русскую девушку тех времён. Она прекрасна, игра её неподдельна, внешность, манера, язык, – всё абсолютно по Достоевскому, во всём талант, на всём печать русской культуры. Как мы забыли свою собственную литературу и культуру, – особенно в кинематографе!

Кто-то из современных умных передовых деятелей искусства Запада (Луи Арагон или кто другой) сказал великолепную вещь – я услышала её у нас в ИМЛИ, но никто не среагировал на её глубину: он сказал, что современное передовое, прогрессивное искусство (это касалось литературы, но не только) не может сейчас не быть глубоко национальным. Таковыми и являются лучшие итальянские и французские кинофильмы, такова живопись Сарьяна и многое другое. Этого же некогда жаждал Белинский…

Вы мне открыли глаза на Родину, милый, дорогой Владимир Алексеевич, открыли их в тот момент, когда душе так надо было, так необходимо было прилепиться к милым воспоминаниям детства, к какимто безусловным, вечным и непоколебимым вещам, родным с колыбели. Не то, чтобы я её не видела и не могла разглядеть без Вашей помощи, нет. Я выросла в Подмосковье, в районе между Перхушковым, Одинцовым и Усовом и знаю здесь каждый овражек, каждую молодую ёлочку, которой не было раньше, каждую новую проложенную дорогу. Вырастила меня, в общемто, моя няня, Александра Андреевна Бычкова, человек, необычайный по судьбе и заложенным в ней талантам, очень любившая и знавшая природу и крестьянский труд, и хотя мне, конечно, не приходилось этим трудом заниматься, но рассказов я от няни наслушалась много. А она была (она прожила в нашем доме 30 лет и умерла 71 года в 1956 году) человеком необычайно весёлым, добрым, жизнерадостным и деятельным; от неё исходил свет спокойствия, доброты и каратаевской “округлости”; она была истинным прирожденным поэтом в своем видении и мира, природы, людей. Знала она неплохо русскую литературу (она жила до революции в Петербурге в семье Ник. Ник. Евреинова, драматурга и театроведа, так её “воспитали” по-городскому и привили любовь к русской литературе), хотя сама до 13 лет жила в деревне, под Рязанью, и кроме 4-х классов у неё не было никакого образования. Но писала она грамотно, а главное, очень образно и с юмором (письма её я сохраняю), и читала очень много. Знала наизусть много стихов Пушкина, Лермонтова, Некрасова и сокрушалась, что “теперь так не пишут”. Она перестала верить в Бога, после того как в голодные 20-е годы потеряла любимого сына 11 лет, – очень молилась, но Бог не помог, и она стала самой настоящей атеисткой и жестоко высмеивала потом верующих и церковь и “всю эту лживость”. Вообще по натуре своей весёлой она была великий безбожник, язычница, чревоугодница и, как сама о себе говорила, “грешница”. С 13-ти лет она пошла в няньки, потом в горничные, в поварихи, в экономки и опять в няни, и всё в Петербурге, который очень полюбила за его красоту и порядок. Приехав позже в Москву – поразилась: “Что за деревня!”. Деревню она потом всю жизнь ненавидела за косность, за жестокость и тупость, за всё то варварство, в которых ей самой приходилось жить, но любовь к природе и к крестьянской работе сохранилась у неё и обросла поэтичностью необыкновенной. И она умела так рассказать, например, как жнут серпами, и как вяжут перевясла, и как снопы укладывают, что всё это было видно воочию. У неё были золотые руки, умевшие всё: и шить, и вышивать, и вкусно готовить не какие-нибудь там пироги, а “французскую кухню”, и косить, и копать, и ткать, и прясть, и вязать. И всё это она делала с великим удовольствием, с радостью, и хотела эту радость передать и другим. Её все любили, и когда мы праздновали в 1955 году её 70-летие, то собрался огромный стол народу, и каждый, поднимая бокал за её здоровье и начав говорить, вдруг начинал глотать слезы. Это было величайшее счастье, дарованное мне судьбою, прожить почти 30 лет рядом с нею, вырасти на её добрых руках, учиться у неё и читать, и писать, и считать, и, по-видимому, она передала мне, в какойто степени, свою способность радоваться природе, голубому небу, солнечному лучу, цветам, травам, радоваться силе жизни, чистоте и здоровью. Если бы не эти качества, впитанные от неё, то я бы давно сломалась гденибудь на полдороге своей бестолковой биографии.

О ней надо писать отдельно (об Александре Андреевне), мне ведь не хватает слов и времени, как только начинаю о ней речь.

Я поведала о ней, чтобы объяснить Вам, что Вы вдруг возродили в душе такое же чистое чувство, какое испытывала я рядом с нею, никогда невозможно было называть её старухой; в 70 лет, страдая одышкой, ожирением, стенокардией, она могла вскочить с лавочки в саду и пытаться поймать красивую бабочку, она была как дитя весела и добра душой. Когда я читала “Владимирские проселки” и “Каплю росы”, что-то открывалось во мне самой такое, о чём я не то чтобы позабыла, но отодвинула куда-то в дальний ящик души, такое, что перестало во мне блестеть, сверкать и радовать. И это была любовь к тому, что существует здесь, рядом, вокруг меня, – не надо ехать куда-то искать, не надо колесить по свету, надо только пошире открыть свои глаза и жадными глотками пить и пить родной воздух.

Ах Вы, голубчик мой дорогой!

Вот я знаю теперь, что обязательно выполню своё давнее, заветное желание – проеду с сыном (ему уже 16 лет) по Волге, посмотрю старые русские города. Так давно этого хотелось, но не было какого-то внутреннего толчка, а теперь он есть. Есть у меня много хороших друзей и во Владивостоке, и на Урале, и в Калининграде, – зовут, приезжай, посмотри, а мне всё чего-то лень и неохота. А сейчас так захотелось посмотреть свою страну от края до края, так стало интересно и так стыдно, что ничегошеньки ещё не видела.

К туризму в автобусах и к галопом по Европам у меня давнее отвращение. Я бы с радостью пожила месяц во Франции, Англии, Италии, побродила бы по улицам так, как хочется, – но вид наших советских туристов, запихнутых в автобус и озирающих таким путём “запад”, мне отвратителен. И московских снобов, посмотревших таким способом уже не одну страну и даже имеющих кое-какие скудные суждения о “жизни в Швеции” или о “жизни в Париже”, – не переношу. И стихи Евтушенко о Париже, о парижском рынке и т. д. считаю позором для поэта. Такое можно сочинять сидючи за своим столом в городе Москве, посмотрев предварительно хронику о Париже и почитав Золя. Это поверхностное, наносное западничество хуже всякого славянофильства, и несёт от него за версту провинциальностью и допотопными реверансами перед каждым французским парикмахером.

Вы, я надеюсь, понимаете меня, милый Владимир Алексеич. Я не против путешествий, связей, контактов и всего такого, я только за то, чтобы не терять своего лица и не забывать вкуса и запаха родного своего ветра в поле. Я за то, чтобы писатели не были дачниками в той деревне, где живёт наш народ. Я за то, чтобы, исколесив Европу, Америку и Восток во всех направлениях, поэт сказал бы о своей России: “…мне избы серые твои, твои мне песни ветровые, как слёзы первые любви…”. Я за то, чтобы поэты говорили на трех-четырех европейских языках (как Пушкин, как Толстой, как Тургенев), но чтобы милую называли бы “любонька моя, голубонька”, а не – “киса”.

Простите мне, ради бога, весь этот сумбур, но мне сейчас уже трудно остановиться и трудно следовать какойнибудь логике.

Несколько слов, если не обидитесь за это, просто о Вашем таланте, и о том, чего бы хотелось ещё от Вас увидеть, и чего бы не хотелось. Уж очень Вы стали мне дороги, милый Владимир Алексеич, и говорить с Вами почему-то легко.

Я совсем плохо знаю Ваши стихи и не буду поэтому говорить о них. Но Ваша проза мне нравится несравненно больше, и я думаю, что и Вам она как-то ближе самому. Вы – поэт, и всегда будете поэтом и в прозе, – это и украшает её и так освещает изнутри. Вам никак нельзя пытаться “вынуть” поэзию из прозы, сделать прозу сухой и строгой, – она перестанет жить и дышать. Она – я говорю о прозе. Вы лирик, и таковым всегда будете, и это лучшее, что в Вас сидит как в писателе. Очевидно, сегодняшнее время способствует появлению лирической прозы – роман О. Берггольц является романом лирическим, и роман В. Тендрякова “За бегущим днём” – одна нескончаемая лирическая исповедь. Это и прекрасно!

Мне думается, что Вы могли бы написать тоже лирический роман о чемто очень важном для Вас, быть может, о войне, которую Вы прошли, или ещё о чем-нибудь. Это был бы роман о себе, о других людях, может быть, даже только о других и совсем мало о себе, – но это был бы настоящий лирический роман, настоящая лирическая проза.

Я знаю одного милого человека, поэта, прошедшего всю войну и до сих пор утверждающего, что это было его лучшим временем жизни; но он никогда не напишет лирического романа ни об этом, ни о чём другом, потому что его сердце слишком холодно, а рассудок слишком силён, а ещё сильнее рассудка – ирония и скепсис к самому себе. А вы, мне кажется, могли бы писать великолепную прозу о вещах серьёзных и больших, таких, как война, как любовь. Вы могли бы чудесно писать о любви, потому что у Вас есть чисто русское целомудрие, сложившееся и в русской классической литературе, целомудрие, с каким писали о любви Тургенев, Толстой, Чехов. В Вас (я разумею Ваше творчество) вообще очень много света, тепла и того глубокого душевного здоровья, которое составляет живую душу и нашей народной жизни и нашего лучшего, что создано в искусстве. Я не собираюсь Вас превозносить до небес, Владимир Алексеич, я просто говорю о Ваших “отличительных чертах”, – а они именно такие и есть. В Вас очень много неподдельной искренности и чистоты в вещах больших, серьёзных и главных. Снобов это раздражает более всего, как раз этого им самим недостает, и они ополчаются на то, например, что человек любит свою родную деревню, стога сена, луг, маленькую речушку. Им кажется, что это – поза, выдумка, “идейное притворство” и всякое такое, – наплюйте, голубчик, “идите своей дорогой, и пусть люди говорят, что угодно” (любимая поговорка Маркса). Наше советское литературное мещанство будет тявкать на Вас во всю силу своих лёгких.

А Вы любите писать и о добром, и о злом, и о правде, и о страданиях. В Вас много доброты, она ещё не “прорезалась” как следует, но чувствуется в том, как Вы описываете людей Вашего Олепина, своих земляков. Возможно, манера повествования “Былого и дум” Вам близка, и естественное движение повествования в форме рассказа автора о том, о сём, о другом позволяет Вам быть искренним и безыскусным и в фабуле и в манере письма.

У А.В. Луначарского была великолепная статья “Достоевский как мыслитель и художник” (я её прочла в № 4 журнала “Красная Новь” за 1921 год, не знаю, где ещё её можно найти), в которой доказывается мысль о том, что по существу все романы Достоевского – каждый из них, – это пылающая река, поток лирической исповеди автора; что везде – он сам, его мысли, страдания, споры, вложенные в уста других людей; что никогда его романы, несовершенные в своей форме, неотделанные, незаконченные, не имели бы такого сильнейшего действия на читателя, если бы они не были все глубоко лирическими. “Достоевский – великий лирик”, заключает А.В. Луначарский эту свою интереснейшую статью, – прочтите её обязательно, если не читали раньше. Вот мне кажется, что Вы могли бы писать великолепные лирические романы, – и дай бог, чтобы было так.

А чего Вам не надо делать – так это, может быть, иногда быть многословным. Изза этого так труден Л. Леонов, а он ведь великолепный русский писатель, и, очевидно, Вам он так же близок, как и Вы близки ему. Не надо, чтобы трудно было добираться до конца фразы, – это только затруднит общение с Вами. (Хотя должна, сама себе противореча, признаться, что “Слово о Толстом”, сказанное Леоновым на юбилее, несмотря на длинноту некоторых фраз, я читала запоем и даже временами со слезами.) Я просто хочу – поймите меня верно, – чтобы Вас не хватали за ахиллесову пятку. Стилизации у Вас нет, и, надеюсь, она и не появится уже теперь.

И чего ещё ужасно хочется – это чтобы в ещё большее соприкосновение с родным Вам Олепиным и всем владимирским краем пришел бы весь огромный мир, вся земля. Через людей ли это, через судьбы ли, через какието мысли Ваши собственные, но когда это происходит, – тогда рождаются большие мысли и проблемы, и Ваши земляки становятся мне интересны, как и Вам, и каждая белая церковка над речкой, встречающаяся Вам по дороге, не просто так уже стоит, а говорит о многом, о многом. И всё тогда читается иначе: и сенокос, и рыбная ловля, и “огромное чистое небо над головой без единой пылинки в воздухе”, и всё, всё остальное. И когда я узнаю, что Вы идёте пешком посмотреть Суздаль, отложив из-за этого поездку в Сингапур, или ещё там куда, – то я просто готова Вас расцеловать, и только завидую Вам и Вашему соловьиному дару.

Лев Толстой писал о Пьере Безухове (а может быть, и об Андрее): “И в душе его что-то мягко распустилось”. Такое ощущение было у меня после прочтения Ваших повестей. Что-то распустилось, размякло, отошло, отлегло. Какие-то засохшие слёзы отогрелись и пролились. Засияли белоснежные облака в небе, и простейшие вещи стали прекрасными.

И что-то окрепло в душе. Какие-то сухие листья отлетели. Какие-то слова перестали трогать душу, и раскрылась их холодность и бездушие, надуманность и поза. Душа потянулась к искреннему, здоровому, безыскусному. И великой, недосягаемой правдой снова встал передо мною простой человек, мудрый, чистый, сильный духом, тот, кем держалась, держится и будет держаться наша любимая Россия.

Тот человек, что полетел в Космос, и, сделав это, – не сказал ни единой цветастой фразы, не сделал ни одного неделикатного жеста. И если нашлись чрезмерно интеллигентные критики, которым он не понравился (а я видела таковых, и из молодежи, и из стариков), – то пусть им будет хуже, только и можно сказать.

Вот что Вы расковыряли в душе, милый писатель Владимир Алексеевич. Простите, что заставила Вас так долго читать.

С уважением – С. Аллилуева.

Аллилуева Светлана Иосифовна,

Москва Б-72. ул. Серафимовича, д. 2. кв.179.

Р. S. Не знаю, отвечаете ли Вы своим корреспондентам, но если ответите – буду очень рада. Напишу Вам ещё про свою няню – это интересно. А не ответите – не обижусь, я не за тем писала.

Уважающая Вас С. Аллилуева».

Эти три документа, публикуемые впервые, хранятся в Российском государственном архиве социально-политической истории (фонд 558, опись 11, дело 1487, л. 94–97). Письмо австралийского шофёра Дж. Менина до Светланы не дошло, оно было списано в архив помощником Г. Маленкова Д. Сухановым. Но осталось в истории как свидетельство отношения представителя рабочего класса к Сталину.

И.В. Сталин

Надежда Аллилуева с дочерью Светланой

И.В. Сталин, С.М. Киров и Светлана

Светлана на руках у Л.П. Берии

Светлана с отцом

И.В. Сталин с дочерью на руках

Василий Сталин в детстве

И.В. Сталин с Василием и Светланой

Л.П. Берия

К.К. Рокоссовский в польском мундире

Н.С. Хрущёв и И.В. Сталин

Фрагмент статьи А. Каплера в газете «Правда» от 14 декабря 1942 г.

Автограф Светланы на номере журнала «Молодой большевик» с её статьёй

Светлана у гроба отца

Светлана с Иосифом и Катей

Светлана с Иосифом

Светлана с Виктором. Крым

Светлана у памятника Багратиону, Бородино

Открытка, отправленная Светланой Виктору из Гагры

Светлана с Виктором на Ай-Петри

Светлана в 1960-е гг.

Светлана в США

Светлана на пресс-конференции в Москве 16 ноября 1984 г.

Светлана в последние годы жизни

Последнее письмо Светланы

Цитирую по: Аллилуева Светлана. Далёкая музыка. М., 1992. С. 259–264 (подлинник на англ. яз.).

М.Н. Рой – Манабендра Нат Рой, индийский революционер, основатель Коммунистической партии Индии в эмиграции. Член Исполкома Коминтерна.

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. М.,1990. С. 130, 131.

Легостаев В. Как Горбачёв прорвался во власть. М., 2011.

Из выступления С.И. Аллилуевой на встрече с советскими и иностранными журналистами в Москве // Правда. 17 ноября 1984.

Сын Светланы Иосиф (1945–2008).

Василия Сталина (1921–1962).

Арфо Аветисовна Петросян, жена заместителя заведующего международным отделом ЦК КПСС Белякова.

Леонов Леонид Максимович (1899–1994) – русский советский писатель.

Для конспирации или по иной причине это и другие письма Светлана подписывала именем своей дочери Кати.

На открытке: Москва. Фрунзенская набережная. Лето. По Москве-реке плывут речные трамвайчики.

Рунт Мария Ивановна (1912–1992) – педагог, доцент кафедры русской литературы Куйбышевского педагогического института. Во время Великой Отечественной войны – комиссар 46-го гвардейского Таманского авиационного полка ночных бомбардировщиков, основателем которого была Герой Советского Союза Марина Раскова.

Санаторий имени ХVII партсъезда.

Ю.А. Жданов (1919–2006) – сын секретаря ЦК ВКП(б) А.А. Жданова. С 1947 г. в аппарате ЦК, 1957–1988 гг. ректор Ростовского государственного университета, доктор химических наук.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1556. Л. 87.

Академия общественных наук.

Вечный двигатель.

Убеждение; исповедание, символ веры.

Гордон Г. Эмиль Гилельс. За гранью мифа. М., 2007.

Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль (1874–1965) – британский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании в 1940–1945 и 1951–1955 гг.

Гроссман Василий Семёнович (1905–1964) – советский писатель. Речь, скорее всего, идёт о его романе «За правое дело», увидевшем свет в 1952 г.

Симонов Константин (Кирилл) Михайлович (1915–1979) – русский советский писатель, поэт, писатель, общественный деятель.

Антонов Сергей Петрович (1915–1995) – советский писатель и сценарист. «Первая должность». Л., 1952. Главная тема писателя – деревня. В 1957 г. Станислав Ростоцкий поставил по сценарию С. Антонова кинофильм «Дело было в Пенькове». Главная роль стала первой знаменитой ролью Вячеслава Тихонова.

Неразборчиво.

Винников Павел Митрофанович (1912–1952), заслуженный артист РСФСР, с 1952 г. артист МХАТ им. Горького.

Квачадзе Валериан (1918–2006), артист кино, режиссёр, сценарист.

Михайлов Николай Александрович (1906–1982). В 1952–1953 гг. секретарь ЦК КПСС.

Александра Ивановна – мать Виктора.

Якобсон Аугуст Михкелевич (1904–1963) – эстонский советский драматург, государственный и партийный деятель. В письме речь идёт о его пьесе «Шакалы», разоблачающей американский империализм, которая была напечатана в журнале «Дружба народов» в 1952 г.

Толстой Алексей Николаевич (1883–1945) – русский советский писатель и общественный деятель, «красный граф». В 1943 г. – член Чрезвычайной Государственной Комиссии по расследованию злодеяний немецких захватчиков в Великой Отечественной войне.

Речь идёт о смерти И.В. Сталина.

«Дядька».

Гоголевский бульвар.

Сорт сирени.

1953 г. Смерть и похороны И.В. Сталина.

Одна чудесная идея.

Сохранилось несколько фотографий, на которых Виктор в четырёхугольной чёрной тюбетейке, которые принято носить в Узбекистане.

Гризодубова Валентина Степановна (1909–1993) – советская лётчица, участница Великой Отечественной войны, совершила более 200 боевых вылетов. Лётчик-испытатель СССР. Первая женщина, удостоенная звания Героя Советского Союза и единственная, ставшая и Героем Социалистического Труда.

Фёдорова Татьяна Викторовна (1915–2001) – проходчик, бригадир стахановской комсомольской бригады чеканщиков, начальник смены, участка, первая женщина – начальник шахты, заместитель начальника Московского Метростроя, Герой Социалистического Труда.

Чабукиани Вахтанг Михайлович (1910–1992) – солист балета, балетмейстер, балетный педагог. Мариинский театр, Грузинский театр оперы и балета им. Палиашвили, народный артист СССР.

Гаспарян Гоар Микаэловна (1924–2007) – оперная певица (сопрано), народная артистка СССР.

«Егор Абозов», незаконченный роман А.Н. Толстого об оторвавшейся от народа столичной художественной богеме.

Дача И.В. Сталина.

В тридцатых годах Сталиным был принят и осуществлён план терапевта-бальнеолога Ивана Александровича Валединского (1874–1954) по превращению Сочи в город-курорт общегосударственного значения.

А.И. – Александра Ивановна, мать Виктора.

Палиашвили Захарий Петрович (1871–1933) – советский композитор, народный артист Грузинской ССР. Один из основоположников грузинской профессиональной музыки.

Светлана сравнивает «Сумерки» с трагедией испанского драматурга Пьера Корнеля (1606–1684) «Сид».

Вильям Шекспир (1564–1616) – великий английский драматург, поэт, один из знаменитых драматургов мира. Автор (согласно Шекспировскому канону) по крайней мере 10 трагедий, 16 комедий и 6 исторических хроник.

Маршак Самуил Яковлевич (1887–1964) – советский поэт, драматург, переводчик.

«Комеди Франсез» – французский театр, основан в 1680 г. Неоднократно гастролировал в СССР.

Аллилуева С. Только один год. М., 1991. С. 357.

Ферр Г. Антисталинская подлость. М., 2008. С. 8, 199.

Чигирин И. Сталин. Болезни и смерть. Документы. М., 2016.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр.1483. Л. 190, 191.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Ед. хр. 48. Л. 127.

Коминтерн и идея мировой революции: Документы. М., 1998. С. 306–309.

Сталин И.В. Соч. Т. 14. С. 170.

Подробности на сайте Ю.П. Изюмова.

Это тот самый Бурлацкий, который хвастался авторством термина «лица кавказской национальности», сыгравшем немалую роль в раздорах между советскими народами.

И первая и вторая цитаты приведены по стенограмме круглого стола «Сорок лет закрытого доклада Н.С. Хрущёва “О культе личности”» 24 февраля 1996 года. М., 1996. С. 6, 30. Такая дата указана в стенограмме. Доклад был зачитан Хрущёвым на утреннем заседании съезда 25 февраля 1956 г.

Микоян Анастас Иванович (1895–1978), советский государственный и партийный деятель. Тогда – член Президиума ЦК КПСС.

Аллилуева С. Только один год. М., 1991. С.141.

Мошенцева П. Тайны Кремлёвской больницы, или Как умирали вожди. М., 2012.

Цитирую по статье В. Минаева «Клеветники “Молодой гвардии” и Александра Фадеева» // Правда. 26–29 июня 2015.

Сопельняк Б. Смерть в рассрочку. М., 1998. С. 149.

Там же. С. 238.

Судебный отчёт. Материалы Военной коллегии Верховного суда СССР. М., 1997. С. 688.

Минаев В. «Молодая гвардия»: опять предательство. Донецк, 2010.

Известия ЦК КПСС. № 10, 1990. С. 147–151.

Цит. по: Московские новости. 13–20 августа 1995.

РГАСПИ. Ф. 522. Оп. 2. Ед. хр. 73. Л. 1–5.

Бобков Ф. Агенты. Опыт борьбы в «Смерше» и в «Пятке». М., 2012. С. 84.

РГАСПИ. Ф. 522. Оп. 2. Ед. хр. 26. Л. 32.

Центральное разведывательное управление – основной орган внешней разведки и контрразведки США, функцией которого является сбор и анализ информации о деятельности иностранных организаций и граждан.

Федеральное бюро расследований – американское ведомство при министерстве юстиции США. Имеет полномочия расследовать нарушения федерального законодательства страны и обеспечивать безопасность государства, страны, нации и президента.

Савельев А. Политическое своеобразие диссидентского движения в СССР 1950-х – 1970-х годов // Вопросы истории. 4/98. С. 109.

Пьедестал для предателя. Почему власти так возносят Солженицына // «Завтра». Октябрь. 2018. № 41 (1297).

Аллилуева С. Только один год. М., 1991. С. 150.

Там же. С. 149.

Письмо от 18 ноября 1985 г.

Аллилуева С. Только один год. М., 1991. С. 20.

Палкин А. Десталинизация. «Уймитесь, дураки…» // nnils.livejournal.com/617483.html

Голлербах Е. Трепетный провокатор. СПб., 1993.

Светлана так и не узнала, что И.В. Сталин был лишён жизни, а в бессознательном состоянии пролежал не 14–16, а почти тридцать часов.

Ваня – мой отец, Руфа – мать. – Автор.