Посреди дороги, как гора, стоял огромный уроженец севера, великан, внушающий ужас, преградивший путь через погружающийся в темноту лес. Сначала Эльфвина решила, что у нее галлюцинации. Они уже так давно выехали из укрепленного бурга Тамворд, где шесть месяцев назад ее мать, всеми любимая госпожа мерсийцев, отошла в мир иной… Они двинулись в путь до рассвета и, несмотря на зимний туман, взяли неплохой темп. В этот полный грусти день каждая промерзшая грязная кочка на дороге казалась Эльфвине особенно отвратительной, возможно, из-за усталой лошади, выделенной дядей для долгой дороги на юг, в великое королевство Уэссекс. На сердце было тяжело от боли, от этого каждая трудность переносилась сложнее.

Мысленно она обратилась в будущее, пытаясь представить, какой будет новая, спокойная жизнь в Уилтонском аббатстве. Сердце сжималось от тоски по тому, что осталось позади, что уже никогда не вернуть.

И вдруг появился он, похожий на чудовище из ее кошмаров. Тех, кого Эльфвина видела много раз, и наяву, и во сне, все из-за множества сражений, свидетельницей которых ей довелось быть за недолгую жизнь. Она рождена внучкой короля Уэссекса Альфреда Великого. Дочерью королевы-матери Этельфледы, единственным потомком той, кто отразила множество нападок врагов, посягавших на их земли, мечтавших захватить их и назвать себя правителями, о них теперь уж никто и не вспомнит. Эльфвина винила таких вот дикарей с севера — данов или скандинавов — в гибели матери в прошлом июне и отца за семь лет до этого. Все из-за этих воинствующих племен с востока! Их опустошительные набеги никогда не закончатся! Стоит одолеть врагов на западе, как поднимают головы те, кто на востоке, потом на севере и юге. Неизменным остается лишь кровопролитие. Кровь льется всегда и везде, окрашивая землю под ногами Эльфвины.

Но чувство вины и кровь не помогут ей расчистить дорогу этим вечером. Дикарь с севера был высок и широкоплеч, в одежде из меха и шерсти, не скрывающей, впрочем, его мощь. Он, несомненно, был воином, судя по тому, как держал себя, выражая всем видом скрытую угрозу. Снег, падавший редкими хлопьями с полудня, покрывал его плечи, темные волосы и бороду, но он, казалось, не замечал ни этого, ни возвышавшихся рядом с ней двух солдат, выделенных для охраны тем же заботливым дядей.

Его мрачный взгляд поразил Эльфвину, словно ядовитой стрелой, заставив порадоваться наличию капюшона на плаще, ставшего хоть на время защитой. Впрочем, никто не примет ее за простолюдинку даже без охраны. Она ехала верхом, одежда добротная, остается лишь надеяться, что он не разглядел искусно сделанные булавки с драгоценными камнями, которые способны громче человека рассказать каждому встречному, кто она такая.

— Прочь с дороги! — выкрикнул один из солдат.

Поздновато, по мнению Эльфвины. Дикарь и не думал повиноваться. По правде говоря, он уделил окрику не больше внимания, чем деревья по обе стороны лесной дороги.

— В наших руках знамя короля Уэссекса Эдуарда! — воскликнул другой сопровождающий девушки. — Осмелишься ли ты вызвать его недовольство?

— Что-то я не вижу перед собой короля, — произнес человек низким, грубым голосом, от которого Эльфвину замутило.

Старая лошадь под ней от страха двинулась боком к лесу, где была уже непроглядная темень.

Не без жалости к себе, которой стыдилась даже перед этим великаном на дороге, она подумала, что на благополучный исход надеяться не приходится. Удержав кобылу, девушка постаралась отбросить мрачные мысли, не смотря при этом на разглядывавшего ее воина. Эльфвина мечтала лишь заставить его повиноваться, чего не получилось у сопровождавших ее солдат, хотя, судя по крепости голосов, у них не много мужества, возможно, что и стало решающим фактором при выборе кандидатов на бесславную роль ее охраны. Доставать кинжал, который девушка всегда носила под одеждой, пока не стоит, к тому же у воина наверняка тоже найдется оружие. Если последние полные тягот месяцы чему-то ее научили, так это хорошо владеть собой. Она не выжила бы, если бы пошла на поводу у темных внутренних желаний.

Она выросла при дворе отца, затем была спутницей матери все семь лет правления Этельфледы после его кончины. Всего год назад она была уверена в будущем. Мать не боялась ничего — ни мужчин, ни войска. Этельфледа захватила пять районов Денло — территории врага, который более ста лет осаждал эти земли. В последний год правления госпожа мерсийцев отвоевала у данов Дерби, приняла капитуляцию Ланкастера, христиане Йорка предложили ей свою лояльность, но она не успела принять ее из-за кончины. Оставив править после себя Эльфвину.

Однако девушка давно признала, что отличается от матери не в свою пользу. Она слишком часто испытывала страх, и его сокрытие было для всех очевидно. Мужчины — и воины, и даны, и норманны, и саксы — все, толпящиеся у трона, нашептывали ей, как поступить и что сделать, чтобы выгодно отличаться от союзника на юге, — Уэссекса, которым и правил ее дядя, король Эдуард, считавший себя, а не сестру, правителем земель, позволившим из милости разделить с ним власть. Подобное одолжение он не собирался оказывать племяннице, к тому же лояльность ее нельзя было заполучить так же легко, как в случае с сестрой.

«Я мог выдать тебя за своего союзника», — известил он, когда явился забрать Тамворд, разрушить все, что осталось от надежды Мерсии на независимость, и сделать то, чего Эльфвина боялась больше всего в жизни.

Но ведь всегда есть риск, что союзник станет врагом, верно? Если бы Эльфвина слушала, что ей твердили, даже поступала так, как советовали, чего ждали и, не колеблясь, заявляли в ее присутствии, если бы действовала как матушка, не подумав дважды, давно стала бы тем самым врагом. И никто не стал бы осуждать вставшего против нее дядю.

Она отлично это знала. Ее спасло умение молчать, кротость, которую она демонстрировала, закутавшись в нее, словно в этот шерстяной плащ, не обращая внимания на давившую изнутри тяжесть. Именно поэтому сейчас она готовится доживать свой век в аббатстве, а не лежит в могиле, куда мечтал отправить ее дядя. И за это его тоже никто не стал бы осуждать. «Это проявление моего милосердия, дорогая племянница, — сказал он ей, когда сообщил о решении, и глаза его сверкали не злобой, конечно, но все же недобро, — мой подарок тебе в память о покойной сестре». Тогда, как и сейчас, Эльфвина стояла, склонив голову, хотя в самой глубине души появилось желание расправить плечи, как мать, и принять бой. Возглавить войско. Брать города. Управлять королевствами. Атаковать врагов и заставлять их пасть пред собой. Но на то была способна одна-единственная госпожа мерсийцев. Эльфвина прекрасно понимала, что никогда не выдержит сравнения с ней. Такова истина.

И не только потому, что желала на самом деле мира, а не войн и сражений. Она всегда старалась этого добиваться, используя те способы, которые были в ее распоряжении. Она стала кроткой и благочестивой, красивая церковная латынь станет ее оружием и в надвигающейся ночи.

— Я пришел за леди, — сказал норманн людям ее дяди. Его голос не был ни красив, ни мелодичен, но эффект впечатлял. За все это время он так и не пошевелился, будто был высечен из камня. — Я не буду с вами бороться, но, клянусь, если попытаетесь меня остановить — и стволы этих деревьев станут красными от вашей крови.

Голос был таким грозным, что Эльфвина ощутила, как напряглось ее тело, даже кожа натянулась, и по ней побежала дрожь. Она могла сделать лишь то, что и всегда с того дня, как умерла матушка. Надо склонить голову и надеяться, что силы, которые ее оберегают, сжалятся и вновь помогут. Надо выжить любой ценой.

Норманн внимательно вгляделся в лица солдат, будто по ним мог понять их характер.

— Уйти сейчас — самой мудрое, что вы можете сделать.

— Леди направляется в Уилтон, — осмелился произнести один из солдат, хотя неуверенность в голосе сделала фразу больше похожей на вопрос, — в женский монастырь, по приказу короля.

— Эти дороги коварны, — произнес воин, — зимой они могут быть опасны. — Говорил он тихо, но одного взгляда Эльфвине было достаточно, чтобы понять, как он напряжен. И явно держит ее под прицелом. — Разбойников и волков предостаточно, — продолжал он, — а вот королей мало. Кто знает, что случится в столь опасном месте с таким хрупким созданием.

Эльфвина с трудом перевела дыхание, перестав делать вид, что молится. Солдаты дяди, во все глаза смотревшие на норманна, на мгновение покосились на нее, на их лицах читался ужас и нежелание рисковать собой. Они не обращали на нее внимания, будто она была случайностью, которая никак не повлияет на их решение.

Эльфвина собралась с духом и произнесла:

— Мой дядя — могущественный человек, теперь он правит Мерсией. — Она хотела напомнить об этом солдатам, и надеялась, что грозный великан тоже прислушается. — Как ты смеешь угрожать ему?

Воин перед ней выглядел так, будто ночь не сгущалась, а снег не усиливался. Будто он знал, как все закончится.

— Лучше скажи, как ты смеешь угрожать мне? — Грозный рокот взлетел к верхушкам деревьев.

Эльфвина, к своему удивлению, заметила, что затаила дыхание, внутри возникло странное смятение. Непонятно, к кому сейчас он обращается? Кажется, скорее к ней, нежели к воинам.

И тогда она принялась по-настоящему искренне молиться, чтобы высшие силы послали ей помощь, если ее не могут оказать бесполезные воины дяди. Впрочем, она отлично понимала, что в такую погоду только дураки и разбойники отважатся находиться так далеко от мест обитания людей. Сейчас, на этом отрезке пути, точно, потому как она не питала глупых надежд, что сможет избежать угроз страшного времени года и остаться невредимой.

По правде, ей не стоило удивляться, когда двое всадников с яростными криками спешно развернули коней, пришпорили их и поскакали назад той же дорогой, по которой только что приехали. Трусы, жалкие душонки.

Эльфвина сбросила с себя маску покорности, пнула в бока свою старую лошадку, но…

Он вновь оказался на ее пути, хотя никакого движения рядом она не заметила. Затем этот северный воин легко отобрал у нее поводья. И замер, остановив на ней мрачный взгляд. Ярость была подконтрольна ему, хотя, казалось, он готов отразить ее атаку, раз на это не осмелились охранники.

Кинжал привязан к бедру, она ощущает, как давит на ногу перевязь. Но как ей достать его сейчас под этим пристальным взглядом? Едва ли он будет стоять и ждать, пока она справится с верхним плащом и подбитым мехом нижним. Не говоря уже о юбках красивого платья с вышивкой, к которому она надела ожерелье матери, и о белье из тонкого льна. Только преодолев все эти преграды, можно добраться до кинжала.

Норманн слишком близко. Он остановит ее одним ловким движением, как завладел поводьями лошади. К тому же блеск его темных, как трясина, глаз подсказывал, что он не только знает, что у нее есть оружие, но и где она закрепила его, находясь в Тамворде еще сегодня утром. Воин перед ней силен и опасен, хотя под его плащом и не видно оружия.

— Отпусти меня, — произнесла она со всем достоинством, на которое способна женщина, лишенная возможности сопротивляться. — И я обещаю, тебя не накажут.

— Чего стоят твои обещания, — ухмыльнулся он, — когда ты не можешь отстоять ни их, ни свою честь.

Эльфвина спрятала руки в складки верхнего плаща, чтобы не показывать, как сильно они дрожат, не демонстрировать свою слабость. Очень хотелось опустить ниже капюшон, чтобы закрыть лицо, но она не рискнула, ведь хорошо знала, как страх женщины распаляет тайные желания мужчины, и не хотела тому способствовать. Внезапно вспомнилась матушка, всегда готовая атаковать и дать отпор, всегда хладнокровная.

Воин перед ней был так высок ростом, что ей, сидящей на лошади, надо было совсем чуть-чуть наклонить голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Солдаты сказали правду. Король Уэссекса Эдуард — мой дядя.

Она замолчала, ожидая увидеть, как изменится его лицо, как появятся на нем испуг и благоговение. Вдруг он не заметил в руках сбежавших солдат знамя с золотым драконом и именем короля. Но нет, лицо воина было словно высечено из камня, на нем не отразилось ни страха, ни почтения.

— Сейчас он в Тамворде, это около суток пути. Если я пострадаю, тебе не будет пощады.

— Вот как? — В голосе слышалось легкое удивление, но ни один мускул не дрогнул.

— Твой дядя, леди Эльфвина, не проявляет к тебе благосклонности. Или не он лишил тебя права по рождению сидеть на троне и забрал Мерсию?

Ее бросило в жар, потом в холод. Губы стали непослушными, хотя она и пыталась убедить себя, что причина — в упавших на них снежинках.

— Откуда тебе известно, кто я?

— Кто же тебя не знает, леди Эльфвина? — ответил вопросом на вопрос норманн, в котором ощущалась скрытая угроза. Глаза вновь сверкнули, причина чего была ей непонятна. Однако казалось, он прикоснулся к ней, она буквально кожей ощущала его ладони. — Ты обладаешь большими правами на Мерсию, чем тот, кто объявил себя ее правителем и еще жив.

Последние два слова он выделил интонацией, отчего Эльфвина замерла, стараясь не поддаться панике. Жаль, ей не найти в себе силы спрыгнуть с лошади, которую она покорно передала во власть воина, и он держал поводья так, будто она действительно принадлежала ему. Очутившись на земле, можно попробовать убежать в лес и скрыться в его темноте. Но этот человек неспроста выбрал подобное место. Дорога и ее окрестности опасны даже погожим летним днем, а сейчас зима, через три недели будет ее середина, и среди голых деревьев не спрятаться, стремление же найти спасение приведет ее к неминуемой смерти от холода.

Вдали завыл волк, и по телу побежала дрожь от леденящего душу звука.

— С твоей стороны было бы разумно задаться вопросом: какое будущее выбрал для тебя дядя, каковы его планы относительно тебя? — Воин повернулся и оглядел мрачную картину — дорога, лес, полный опасностей. Блеклый свет с неба отбросил пятна на землю, последние перед наступлением ночи, — пугающее предупреждение. — Скоро ночь, а тут и близко нет жилья. Напади на вас разбойники, спасли бы тебя солдаты? Я даже не вытащил оружие, а они уже сбежали.

«Значит, на меня должны напасть. — Сердце от этой мысли забилось сильнее. — Вероятно, норманны».

Кто он такой? Почему говорит все эти слова, когда мог бы спокойно убить ее? Достаточно было взглянуть в бездонные, как пучина, темные глаза, чтобы понять: он совсем не похож на тех двоих, которые, не раздумывая, бросили ее. Стоящий перед ней воин справится и с диким зверем, и с армией людей, найдет спасение от темноты, холода, голода и любой угрозы, которая может возникнуть на дороге путника.

Перед ней дикий норманн, который так же, не колеблясь, прольет кровь и заполучит любой трофей, какой пожелает.

— Какая польза от правды? — пробормотала Эльфвина, внезапно найдя в себе силы и вспомнив слова, которые матушка повторяла достаточно часто.

Сейчас они не принесли утешения. Холод, завораживающий взгляд воина и страх постепенно сковывали тело, как бы она ни пыталась бороться с их воздействием.

— Хорошие слова. — Губы мужчины чуть изогнулись.

Эльфвина ощутила, как внутри ее вспыхивает пламя, крик боли готов рваться наружу.

— Как думаешь, они спасут тебя?

Она впилась глазами в его лицо, пытаясь уловить хоть частички милосердия, но их не было и в помине. Зато девушка смогла разглядеть черты мужчины, ведь теперь он был совсем близко. Темные волосы, припорошенные снегом, заплетены в косы, чтобы не падали на лицо. Иней на бороде, который норманн, похоже, не замечал. Настороженный взгляд, глаза цвета полуночного неба — такого темного оттенка синего, что ночью кажется черным. Он грозный, беспощадный воин, это очевидно, но он не был отталкивающе груб, как можно было ожидать. Напротив, он заинтриговал ее, она смотрела на него во все глаза. Движения его были ловкими, несмотря на рост и внушительные размеры, держался он так, как способны совсем не многие мужчины, — уверенный, что мир этот принадлежит ему. Он был столь же великолепен, сколь и ужасен. Эльфвина была полностью в его власти.

Ее мать воспитывали воином, она переняла военную тактику своего отца, короля Альфреда, одержавшего немало побед над норманнами, норвежцами, данами. Этельфледа росла, зная, что настанет день, когда она будет командовать войском, вся ее жизнь была посвящена войне. Но следовала собственному указу, написанному после того, как впервые за десятилетие брака стала матерью, согласно которому отказывалась рисковать собой впредь, рожая детей.

В сложившейся ситуации она посоветовала бы дочери думать, а не паниковать.

Эльфвине очень не хватало матушки.

К счастью, тревожные месяцы правления, интриг и притворства позади. Но есть дорога, темный лес, полный хищников, и грозный воин. Ничего не изменится, даже если она очень захочет.

Остается лишь молиться. Его не одолеть. Он захватит ее в плен, не обнажая меча. Но она не опозорит себя, дочь госпожи мерсийцев, страхом. Если бы она могла дотянуться до кинжала, если бы не сбежали в панике трусливые солдаты дяди… Спокойная, безопасная жизнь — всего лишь сказки, которые рассказывали ей в детстве у камина. Все это осталось в прошлом, сейчас есть только… она, больше рассчитывать не на кого. Как и всегда.

Впрочем, сейчас история совсем другая, многое в ней изменилось. Весь сюжет, пожалуй. Девушка замерла не от леденящего душу страха на этой лесной дороге.

«Я дочь своей матери Этельфледы, — сказала она себе. — Похожа я на нее или нет?»

Чтобы доказать это прежде всего себе, она посмотрела, не отводя взгляда, прямо в глаза мужчины. И улыбнулась его осведомленности и пониманию.

— Сомневаюсь, что ты пришел в заснеженный лес в такую погоду, чтобы спасти меня. Скорее убить, верно? Ты можешь поступать как заблагорассудится, это известно нам обоим и даже тем волкам, которые воют в лесу.

В душе она совсем не была так спокойна, как можно было предположить по голосу. Улыбка сползла с лица, Эльфвина вскинула голову, готовая сражаться. Ведь в ней кровь королей, правивших с давних времен. Это единственное, что ей остается.

Темные глаза воина сверкнули, но она не отвела взгляда.

— Тебе решать, какой отдать приказ, я готов на все, чтобы заслужить твою благосклонность.

Она ожидала совсем не этого.

Торбранд почти всю половину текущего года работал на результат сегодняшнего дня. Ему самому, его брату Ульфрику и кузену Лейфу было дано это задание самим могущественным королем гаэлей Рагналлом, которого эти мерсийцы давно ненавидели и боялись. Они все были еще безусыми юнцами, когда ирландские правители изгнали их народ из Дублина. Они выросли и стали сильными и преданными людьми, закаленными не одной кровавой битвой, и повидали их немало на жизненном пути.

Они были не только родственниками, но и братьями по оружию, и друзьями. Внушающие страх грозные воины сражались с честью и славой за земли, отвоеванные Рагналлом, от острова Мэн до Нортумбрии, чтобы вернуть Ирландии то, что было отобрано пятнадцать лет назад, они отражали набеги шотландцев в приграничных районах.

В последнем сражении при Корбридже Рагналл прибег к хитрости: придержал колонну, которую возглавлял, дав возможность шотландцам решить, что они всех разбили, затем внезапно атаковал и одержал победу.

Рагналл стал меньше планировать битвы, а больше думать, как добиться цели другим путем, не только ударами кулаков и топора. Кому из преданных людей можно доверить претворение в жизнь хитроумных планов.

Торбранд хорошо помнил, что такое задание — честь для любого, он много месяцев разрабатывал операцию и ждал момента послужить своему королю не только с оружием в руках во время битвы, но и на другом поприще, где также обязан проявить себя с лучшей стороны. Впрочем, боги свидетели, он не чувствовал себя польщенным, что получил такое задание.

И еще он был уверен, что леди Эльфвина будет дрожать от страха и лить слезы, как делали все женщины из знати саксов, потом они возносили молитвы своему христианскому богу и падали в обморок, понимая, что не услышаны. Торбранд считал, что лучше иметь больший выбор богов: есть надежда, что кто-то один поможет, ведь боги так непостоянны.

Эльфвина молилась, он разобрал несколько старых римских слов, но в остальном она вела себя совсем не так, как ожидал. Он не видел ни слез, ни страха в глазах, она смотрела на него открыто, даже с вызовом, что волновало кровь. Торбранд был воином, а не слабаком, поэтому желал, чтобы в его народе было больше смелых женщин-воительниц. Не таких, как эти мрачные, бесчувственные христиане с их благочестием.

Но эта женщина, мерсийская принцесса, которую ему поручили перехватить в дороге, притягивала его внимание, она даже немного напоминала…

Он поспешил отбросить неприятные мысли. Прошлое не имеет теперь никакого значения.

Случившееся воспоминаниями не изменишь. И Торбранд давно это усвоил.

— Ты готова отдать себя в мои руки?

Звуки голоса походили на скрежет металла. Сам же он при этом не сводил взгляда с ее прекрасного лица, которое не скрыла ни намотанная на голову ткань для тепла, ни накинутый сверху капюшон. Воин искал малейший признак страха, но не находил.

Но ведь она не могла не испытывать его, оставаясь в темном лесу наедине с человеком, которого определенно считала чудовищем. Подойдя ближе, Торбранд отметил, что она все же дрожит, хотя и совсем немного. Глаза ее отливают золотом, а какой мужчина не падок на золото, и смотрит она прямо на него, неотрывно.

«А она смелая», — довольно подумал Торбранд и попытался представить, как приятно было бы лечь с ней. И получить облегчение, устроившись между ее бедрами.

— Как женщине отдать то, что уже отобрано на дороге в темном лесу? — произнесла Эльфвина с легкой насмешкой в голосе.

Чем вновь удивила Торбранда. Следом накатила новая жаркая волна желания.

— Но женщина всегда может предложить сама, кто же откажется от дара?

— Я предпочитаю быть осторожной в выборе подарков. — Она сидела перед ним на лошади, расправив плечи, совсем не такая, какой он счел ее в самом начале, — покорно склонившей голову и бормочущей молитвы. Сейчас он был заинтригован, кровь в теле превратилась в жаркие, будто огненные реки. — Чем значимее подарок, тем больше ожидается в ответ. Разве не так?

Нечто похожее он слышал в детстве. Это на мгновение вызвало забытые чувства. Он не допускал и мысли, что они могут быть чем-то похожи, ведь она почти королева, представлявшая огромную ценность, способная дать избраннику власть. Но ее изгнали, лишив земель и народа. Она могла кануть в безвестности, прожив жизнь в нищете в монастыре, о ней не слагали бы песен, не упоминали в летописях, она ни для кого не представляла бы ни интереса, ни угрозы. Совсем недавно она была для него лишь товаром, который он намеревался присвоить, а затем увезти в дальние земли, где будет жить с ней, в мире или нет, но вместе совершенно точно.

О мирной жизни ему вообще известно мало. Может, еще и узнает, если она свалится на него, как боевой топор.

— Едва ли в этом лесу жизнь подчиняется иным правилам, — с грустью произнес он.

Торбранд обращался не столько к ней, сколько к себе. Сейчас он не имел права забыть о деле, как бы тому ни способствовало присутствие этой девушки. Из-за нее он вспомнил о прошлом, которое всеми силами старался забыть. Нельзя забыть, какое у него дело к ней, и отказаться от его исполнения, даже если она спрыгнет на землю, в дорожную грязь и падет перед ним на колени.

Он исполняет приказы короля, а не действует по собственному желанию. Никогда он не владел такой привилегией, не следовало пытаться задуматься о праве и сейчас. Торбранд не двинулся с места, стоял, не шелохнувшись, и смотрел на девушку. Она восседала на лошади так гордо, словно королева, которой и была последние шесть месяцев, приводя в ярость своего дядю.

— Скажи мне, Эльфвина, что ты предложишь мне за свою жизнь?

— Мне ли решать, чего стоит моя жизнь?

Торбранд хорошо знал эти игры и терпеть их не мог. Слова — мечи при королевском дворе, где шепот может отравить, а слухи убить. Все же приятно, что она владеет таким оружием, хотя он и не ценил это качество, ведь сам добивался победы лишь с помощью настоящего меча. Всегда.

— Какие философские размышления, леди. — Он увидел, что она сжала зубы, хотя не прекращала дрожать, и счел это хорошим знаком. Пусть лучше боится, чем думает, что может порвать его на части своим оружием — острым языком. — А снег по-прежнему идет, волки воют. Как думаешь, где ты могла очутиться этой ночью?

Эльфвина рассмеялась, чем внезапно напугала его, а ведь он человек бывалый, готов был поклясться всеми богами, что на этой земле нет ничего, способного вызвать его страх. Ее смеху это удалось. Не только дерзость, но и сами звуки. Они напоминали о резвом весеннем ручье, бегущем с гор на новой земле, названной Исландией, — он увидел ее впервые прошлым летом и теперь тщательно хранил воспоминания о завороживших его горах, похожих на спящих драконов, и прибрежной полосе с черным песком и валунами.

Он ничего не имел против жизни там.

Кто раньше, кто позже, но каждый мужчина должен обрести свой кусок земли. Для него проблема заключалась в том, что все земли, которые он видел, были пропитаны кровью. Они переходили из рук в руки, их отвоевывали и отдавали врагу снова, ни один меч в мире не был так силен, чтобы никто не мог с ним справиться. Войны никогда не заканчиваются по-настоящему, перемирия не приносят ничего хорошего, лишь волнения и ожидания, которые могут длиться и сотню лет. Может, и больше.

У Торбранда когда-то давно был дом, который он был обязан защищать мечом и всем телом, силой своих рук и сердца. Он хорошо знал, чего может лишиться человек, находясь в меньшинстве, когда недостаточно одного меча и внутренней решимости. Он никогда не забудет то кровавое утро в Дублине, когда потерпел неудачу. Не забудет лицо матери в миг, когда она повалилась на землю. Все потому, что он не смог защитить ее, как был должен. Вражеский воин отшвырнул его в сторону, как ребенка, а он был уже пятнадцати лет от роду, и напал на матушку, зарубил ее, а он смотрел и ничего не сделал. Стыд за свой позор до сих пор терзал душу. Мама была отважной, красивой и умной. Она подарила его отцу много сыновей и не боялась за свое будущее. Другие женщины тогда молили о пощаде, а матушка бросилась на врага, будто хотела выцарапать ему глаза. Она боролась за свой дом, но его все равно сожгли.

Торбранд никогда никому не рассказывал об этих событиях. О том дне, когда ничего не смог сделать, чтобы противостоять ирландским королям, выгнавшим его народ из единственного дома. Им приказали убираться с острова. Или умереть.

Тогда он поклялся себе, что у него не будет больше дома вместо того, от которого осталось лишь пепелище и который он потерял вместе с матушкой, потому что не смог ее защитить.

Он убедил себя, что все последующие годы были даны ему судьбой для искупления вины. С того дня он неустанно тренировался, вскоре повысил мастерство и сражался намного лучше, чем в годы юношества. Чтобы давать отпор. И одерживать победу. Вновь и вновь рисковать жизнью. Делать то, на что не был способен, когда это было особенно нужно. Он давно свыкся с мыслью, что именно так должен поступать, чтобы заслужить прощение и милость богов. Искупить вину за несделанное когда-то.

В эти мрачные, залитые кровью годы он время от времени задавался вопросом: существует ли в этом мире иная жизнь, нечто отличное от череды зверских битв? Криков и лязга стали. Иногда он мечтал о доме. Настоящем доме, а не шатре, построенном недалеко от поля боя, о месте, где мог бы жить, не сражаясь, и чувствовать себя свободным.

Впрочем, он знал, что думать так в его случае постыдно. Мужчина должен держать в руке меч и мечтать о Валгалле, пока боги не заберут его. Мужчина должен думать об уважении, которое можно заработать только на поле боя. В самый темный день своей жизни Торбранд поклялся, что навсегда останется воином, даже если очень захочет изменить жизнь. Он не из тех людей, которые мечтают о тихой жизни фермера, чьи мысли лишь о смене сезонов, увеличении урожаев и поголовья скота. Торбранд родился заново в день, когда был юношей, восстал из пепла и стал грозным оружием. Он стыдился мыслей о том, что хотел чего-то большего от жизни.

И вот перед ним женщина саксов, смеющаяся, вместо того, чтобы трястись от страха, будто она находила забавным собственное незавидное положение. Она была так похожа на матушку в тот злополучный день!

— Рад, что смог развеселить тебя, леди Эльфвина, — произнес он, когда смех прекратился, вызвав неожиданную тоску и давление в груди. Это ощущение он добавит к основной коллекции упреков в свой адрес, к грузу, терзавшему совесть, совсем не похожему на тот, который перевозят на торговых кораблях. — Надеюсь, нам будет легче договориться.

Цепкий взгляд золотистых глаз не отпускал его.

— Так ты не собираешься меня убивать? Хочешь получить выкуп?

— Выкуп? — Он не рассмеялся, но дыхание его все же сбилось, что было видно по клубам пара. — Боюсь, ты переоцениваешь себя в глазах дяди. Человек, который беспокоится о безопасности другого, никогда не отправит его с такой охраной. Толстые мешки с вещами, которые непременно привлекут разбойников, и два трусливых солдата, чтобы им противостоять. У тебя есть еще что-то для защиты, кроме молитв?

Щеки Эльфвины залились румянцем, но она не пала духом.

— Не мне ставить под сомнения решения дяди. К тому же он еще и мой король.

— Тогда я с удовольствием спрошу с него. Он не мой король.

Она не дрогнула, хотя Торбранд ожидал увидеть слезы от испуга. И не только потому, что она женщина, ведь он вырос на легендах о женщинах-воительницах и валькириях. Его собственная мать воспитала в нем мужество и доказала свою смелость. Но в народе распространилось немало слухов о разочаровавшей всех дочери госпожи мерсийцев. И не важно, что она формально не была королевой, а лишь женой олдермена, но это было не так важно на поле боя, когда она вела войско, как настоящая королева, она была достойным противником. Дочь же ее, как рассказывали, лишь склоняла голову и начинала бормотать молитву вместо того, чтобы принимать решения как правитель. Будь она мужчиной, все было бы иначе. Торбранд не получил бы такое задание. Его отправили бы сражаться.

Однако есть разные способы одержать победу, теперь он хорошо это знал.

— Значит, я не узнаю, какая меня ждет судьба? — спросила она, словно поняла ход мыслей Торбранда.

— Каждый из нас узнает будущее, когда оно придет. Но ни одна из твоих молитв его не изменит, леди. Все предрешено.

— Почему-то мне кажется, что решение о моем будущем принимаешь ты, — произнесла она с тем хладнокровием, что так его впечатлило.

— Я не отдам тебя твоему дяде, — сказал Торбранд и оглядел богатый плащ, который из-за снега стал казаться не темным, а белым. — Ты ведь понимаешь, что он послал тебя на смерть?

— Боюсь, я лишь простая слабая женщина, вовлеченная в игры королей, — произнесла она после паузы, но ее твердый взгляд подталкивал к мысли, что это ложь. Она могла быть какой угодно, эта мерсийская принцесса, но только не простой. — Это моя мать вмешивалась в политические дела мужчин. Я предпочитаю другие занятия. Рукоделие, например. В прядении реже сталкиваешься с кровью.

Торбранд переступил с ноги на ногу, не убирая руки с шеи лошади. Он мог бы подойти ближе и поучить девушку, показать, что бывает, когда ему лгут. Однако внезапный порыв в душе заставил сдержаться. Мудрый муж не берет в руку молоток, если сгодится и перо.

— Мир этот создавался кровью, — промолвил он. Это и его кровь, и кровь, которую он пролил, кровь, которой запятнаны его руки. — Кровь, которая течет в тебе, делает тебя ценной добычей для многих. Пока ты жива, Эдуард всегда будет сомневаться, что останется до конца дней единственным правителем Мерсии.

Она все же дрогнула, хотя поспешила совершить движение, которому предстояло это скрыть. Торбранд неожиданно поймал себя на мысли, что его это не порадовало, как он ожидал ранее. «Ты не хочешь, чтобы эта девушка боялась, — прозвучал внутри его голос, словно отозвались боги. — Ты хочешь, чтобы она была с тобой, полная радости, яркая, живая».

— В этом нет сомнений, — настороженно произнесла она. На лице мелькнула тень тревоги, и оно вновь стало непроницаемым, будто она запретила себе пропускать смысл его слов внутрь. — Я готовлюсь принять святые обеты, падать ниц я буду только перед ликом Бога. Оставим это королевство тем, кто будет им править.

Ему показалось или все же слышались в ее голосе нотки сожаления? Именно такой жизни она для себя желала?

Однако мольбы в ее глазах не было. Какая польза от жизни, посвященной Богу, если она пройдет в удушающей тишине, вдали от мира? По мнению Торбранда, это вовсе не жизнь. Особенно в случае леди Эльфвины, обеты — не ее предназначение, пусть и святые.

— Ты не должна была добраться до аббатства, леди Эльфвина, говорю тебе это как друг.

Что-то озарило ее лицо, впрочем, больше похожее на вспышку гнева, и это нравилось ему больше, чем страх. Или стремление попасть в женский монастырь. Его самого всегда влекли лед и пламень, буря в открытом море. Бурный темперамент не позволял успокаиваться, а вот чувствительность в себе ненавидел и считал слабостью. Это всякий раз напоминало, что он потерял, что не смог уберечь. О матушке, которая была самой сильной из всех женщин, которых он встречал на пути, и самой нежной.

Торбранд не хотел вспоминать об этой нежности. Гораздо легче думать о свирепости, с которой она бросилась на ирландского воина, будто была настоящей воительницей. В таком образе ему было легче ее представлять. Впрочем, стыд за то, что из-за собственной слабости потерял мать, не важно, нежную или суровую, держал его за горло всю жизнь.

Торбранд взглянул на девушку и нахмурился, будто считал ее повинной в чувствах, которые она вызвала, хотя отлично понимал, что дело только в нем. Затем вспомнил, что всего минуту назад назвал себя ее другом.

«Не забывай, зачем ты здесь, — сказал он себе. — И в чьей игре участвуешь».

Он поспешил изменить хмурое выражение лица.

— Друг? Вот как? — Эльфвина вскинула подбородок. — Ты ведь тот, кто преградил мне путь.

— Поверь, я не самый ужасный из тех, кого ты могла встретить на дороге.

— А волки сжимают кольцо, и ночь все темнее. Время разбойников.

Румянец на ее щеках стал ярче, взгляд золотистых глаз глубоким, заставляя Торбранда задуматься, чем он мог пробудить в ней такую страстность. Он не представлял, что выполнение задания будет проходить именно так. Ему все виделось иначе.

Он сам давно забыл о чувствах и просто исполнял поручение, считал это правильным. Однако сейчас все по-другому. Совсем по-другому.

Эльфвина поджала губы, словно сдерживая себя сказать больше. Или словно поняла, что происходит с его мыслями и плотью.

— Похоже, во всем моем королевстве нет ни одной безопасной дороги. Страшные времена.

— В твоем случае предательство не только в организации путешествия. — Рука сама невольно потянулась к ней, он с трудом себя сдерживал — нельзя сейчас так глупо попасть в ловушку. — Ты не задумывалась, почему солдаты не остановились на ночлег в ближайшей деревне, а проехали мимо?

В ее глазах он увидел подтверждение, что она действительно этим интересовалась.

— Мы не хотели снижать темп. Впереди долгий путь, а погода все хуже.

Торбранд счел ее слова напоминанием, зачем он здесь. Пожалуй, неплохо, что девушка оказалась красивее, чем он полагал. Кроме этого, у него нет причин стоять здесь, не сводя с нее глаз и борясь с желанием прикоснуться. Дело в самой леди Эльфвине, а не ее положении. К сожалению, в будущем ему не получить ничего более приятного, будет лишь время, чтобы до конца изжить в себе это влечение. И не важно, какие воспоминания она в нем будит.

— Впереди, менее чем в часе езды устроили засаду разбойники, — произнес Торбранд, отбросив чувства, совсем ему не свойственные. Он воин, при виде которого враги трепещут от страха. — Если бы не я, ты уже в нее попала бы. И едва ли осталась бы в живых. Вопрос лишь в том, как тебя убили бы. И что тебе довелось бы вынести от мужчин, прежде чем тебя лишили жизни.

Он надеялся, что намеки напугают ее, шокирует осознание того, чего удалось избежать. Но она вновь удивила его, эта мерсийская принцесса, изнеженная, насколько он знал, ведущая комфортную жизнь то в одном дворце, то в другом. Ее дядя, отец, мать — все заботились о ней. У нее была армия слуг, обеспечивающих полное отсутствие проблем, а рядом велись войны, гибли люди за те земли, на которые она могла претендовать лишь потому, что была королевских кровей.

Леди Эльфвина не дрогнула.

— Способов умереть немало. С каким-то из них мы столкнемся рано или поздно.

— Я восхищен, что ты с таким спокойствием принимаешь предательство дяди.

— Я столкнулась с предательством дяди? Об этом говоришь только ты. Я же не вижу разбойников в этом глухом лесу. — В глазах вновь появились золотые искорки, такие яркие, что он с трудом выдержал взгляд. — Ведь они могут быть твоими людьми. Норманнами, как и ты.

Торбранд неожиданно для себя усмехнулся. Вероятно, девушка намеревалась оскорбить его, используя слово как оружие, хотя норманны — одно из определений для его древнего народа, так их называли более сотни лет, по крайней мере, оно точно встречалось в песнях скальдов. Не даны, и не норвежцы. Иногда Дубхгойл или Финнгойл — в зависимости он народности говорящего. Но все и всегда называли их чудовищами. Чаще остальных, к большому удовольствию Торбранда, короли. Пусть эта леди Эльфвина называет его как хочет, если признает, что он хозяин положения.

Торбранд поднял руку и отпустил поводья ее старой клячи. От него не укрылось, как расширились ее глаза, а руки потянулись вперед… И так же неожиданно замерли, словно ожидая, что он может ей помешать.

— Что ты задумал? Какую хитрость? — спросила девушка. — Ты меня отпускаешь?

— Как пожелаешь, — был ответ.

Поднявшийся ветер сметал снег, ему показалось, он заметил, как отмахнулась она от мыслей, от которых появлялся в глазах золотистый блеск.

— Впереди в засаде десять человек, — предупредил Торбранд, наблюдая, как рука ее медленно тянется к поводьям. — Они покинули Тамворд за день до тебя. Называй их норманнами, если угодно. Если так тебе будет легче принять то, что они готовились с тобой сделать. — Он кивнул в сторону, куда ускакали недавно ее охранники: — Те двое показали себя отъявленными трусами, они наверняка сейчас скачут к твоему дяде, доложить, что исполнили его задание. Как полагаешь, им понравится, если ты вернешься? Конечно, все это при условии, что или ты, или они проживете еще достаточно долго, чтобы предстать перед королем. Зимой, знаешь ли, волки особенно голодны, это заставляет их рисковать еще больше.

Ее брови сошлись у переносицы, но это не остановило Торбранда.

— Как думаешь, леди Эльфвина, есть ли у женщины шанс с ними справиться? Если уверена в себе, в добрый путь. Но позволь напомнить, что даже твоя мать командовала войском, но никогда не сражалась в его рядах сама.

Торбранд замолчал в ожидании. Лицо вновь стало похоже на высеченное из камня. Ему было бы легче, будь она слабой и бессловесной. Если бы она плакала и умоляла, тогда он повелел бы, что делать, и она подчинилась бы. Он перевел бы ее в разряд жертв, хотя никакой жалости к ней не испытывал бы.

Увидеть представшую сейчас леди Эльфвину он не был готов.

Она сдастся, в этом нет сомнений, но не по-настоящему, чего он так желал.

Ей предстоит сделать выбор здесь и сейчас. А потом снова и снова подтверждать его.

— У меня нет оснований доверять твоим словам, — произнесла она после минутного молчания.

Надо отметить, ускакать она не пыталась.

— А есть в этом мире человек, которому ты можешь доверять? — Ни выражение, ни поза Торбранда не изменились, лишь губы шевелились. — А если и есть, то не здесь. Рискнешь перечить мне? Или полагаешь, сможешь победить волков и людей своими молитвами?

Без тени жалости он смотрел, как она яростно втягивает воздух, сжав зубы, затем поворачивает голову в одну сторону, в другую, будто лес может помочь, с таким лицом, словно только заметила, как темно вокруг, как последние лучи света поглотили темное зимнее небо.

Торбранд не раз видел человека в таком состоянии. Когда он выжидал, готовясь к действию. К бою. Ожидал команды. Опыт не облегчал его положения.

— Предложение помощи для меня большая честь, сэр, — промолвила леди Эльфвина, когда он уже начал сомневаться, заговорит ли она. Вновь оглядев деревья, она сглотнула и перевела взгляд на воина. Она смотрела в упор, открыто, потому что действительно была сильной духом. Что ж, это он ценил. — И я принимаю ее.

Торбранд почувствовал, что его будто распирает изнутри. С губ готов сорваться победный крик, словно он уничтожил армию врага, хотя на самом деле просто убедил одну женщину принять решение. Он мог отнять у нее это право, но видеть, как она сдается, намного приятнее.

«Возможно, ей приходится склониться впервые», — усмехнувшись, подумал он. Подобных моментов еще будет немало. Он полностью подчинит себе эту женщину, он в этом уверен.

Торбранд вышел из состояния, похожего на оцепенение. Движения его были настолько быстрыми, что Эльфвина вскрикнула. Этот звук для него лучше самой красивой мелодии. Теперь она увидит разницу между настоящим воином и теми слабаками, которых отправил с ней дядя в дорогу к смерти.

Он вскочил на лошадь за Эльфвиной и одним движением прижал ее к себе. Приятно, что ее спина касается его груди, его ноги прижимаются к бедрам девушки, а ее ягодицы — к той части тела мужчины, которой он так мечтал ощутить ее изнутри. Плащ ее и шарф скользнули вниз, она потянулась, чтобы их поправить, и Торбранд успел заметить, что волосы ее светлые и густые. Очень скоро он намотает прядь их на кулак и покажет, что она должна делать, стоя перед ним на коленях. Ведь христиане любят стоять на коленях.

Торбранд представил, как она будет умолять его об удовольствии, которое они могут дать друг другу. Он услышит ее молитвы к их избирательным богам, тогда он уже сам будет для нее богом. Боль, сильнее той, какую он когда-либо испытывал, сжала сердце.

Одной рукой он управлял лошадью, другую положил туда, куда хотел, не думая о реакции женщины. Теперь он отчетливо ощущал ее дрожь, но держалась она с тем же достоинством, что и раньше, когда он еще стоял напротив нее на земле. Она напряглась, но из груди не вырвалось звуков плача. Она не плакала, не пыталась что-то выторговать, не умоляла.

Торбранд отметил, что ему нравится чувствовать ее тело. И также нож, привязанный к ее бедру, что доказывало, что женщина эта не просто слабая принцесса Мерсии, как все думали. Это могло изменить их будущее. Даже не достав оружия, она уже вела себя с ним смело. Смотрела в глаза своему страху, но не поддалась ему, потому заслуживает одобрения.

Все хорошо, если не обращать внимания на чувства, возникшие при воспоминании о прошлом, сожаление, что не может их изменить, хотя было ясно, что иного варианта нет и быть не может. Он увезет леди Эльфвину на далекий остров, на земли, где много снега и тишины. И там будут только они вдвоем. Он будет ждать, когда Рагналл велит ему явиться и привезти принцессу, когда падет Уэссекс, и ей надо будет заявить свои права на престол. Тогда придет время использовать ее как оружие в нескончаемой войне.

Но сначала она будет принадлежать ему.

Торбранд пришпорил кобылу, крепче прижал к себе пленницу, на которую имел все права, и свернул с дороги в темный лес.

Лес поглотил их.

Норманн крепко держал Эльфвину, рука у него тоже была словно каменная. Казалось, у воина нет слабых сторон ни внутренне, ни внешне. Торс его похож на стену крепости, ноги крепки, как скалы.

Эльфвина трепетала и понимала, что стало причиной страха, — она догадывалась, какая ее ждет судьба. Странным и непонятным было лишь то, как вел себя с ней, как говорил этот воин — играя словами и ею. Он ведь мог в любое время получить желаемое, а потом бросить умирать, обесчещенную и одинокую. Но ему не заставить ту часть ее, что похожа на пламя костра, взвиться до небес!

— Не противься, — прозвучал над головой голос, похожий на низкие раскаты грома, которые она не только слышала, но и чувствовала отдачу внутри, словно он заполнял ее, проникая извне. — Или сделаешь хуже только себе.

Эльфвине оставалось только догадываться, о чем он и почему слова проникают так глубоко в сердце.

— Будешь сидеть так всю дорогу, леди Эльфвина? — спросил он почти весело, насколько возможно для такого человека. — Несгибаемая, как одно из этих деревьев?

Ей не сразу удалось понять, что он хочет сказать. Она старалась держаться, а не просто казаться спокойной, надеясь оттянуть неприятный момент, но все же… присутствие этого мужчины трудно игнорировать. Насмешливый тон задел ее, и она позволила себе немного расслабиться и откинуться, будто на спинку стула, впрочем, совсем чуть-чуть.

Наградой и проклятием ей стал его приглушенный смех, он проходил сквозь ее тело, будоража, волнуя, заставляя против воли осознавать, что ее влечет к этому грубому воину, захватчику, который везет ее куда-то в неизвестность, и чем все закончится, сложно даже предположить.

Успокаивало лишь одно: убить ее он мог и там, где нашел.

Понять этих норманнов совсем непросто.

Думы ее становились все тревожнее по мере того, как ночь сгущалась, а снег падал все интенсивнее. Печальная истина заключалась в том, что Эльфвина знала о мужчинах больше, чем хотела бы. Может ли женщина вообще избежать этого опыта? Мужчины перемещались по миру, как им заблагорассудится, захватывали поселения, грабили, бросали людям монеты с изображением королей и передавали их указы. Когда заканчивалась резня на поле брани, а следом и пир в честь победы, когда они переставали петь песни и греметь кружками, все желали одного и того же.

Все и каждый.

Множество ночей за последние шесть месяцев Эльфвина провела в тревоге, зная, что у нее есть лишь одно оружие, которым едва ли можно противостоять мужчинам, и будучи уверенной, что они имеют право взять то, что она и не думала им предлагать. Благочестие она противопоставляла их похоти.

«Давайте прежде помолимся, сэр», — говорила она, призывая священников, когда была возможность, ведь, к сожалению, служители были зависимы от тех же страстей. В конце концов, они прежде всего мужчины.

Этот воин был язычником, а не христианином. Для него ничего не значат ни ее молитвы, ни священнослужители.

По приказу матери Эльфвина сохраняла невинность при ее жизни и после. Дело в том, что любой получивший ее мужчина, тем более став мужем, мог претендовать на Мерсию. Так сказал дядя. Норманн определенно знал об этом.

Матушка считала, что, если существует в этом мире человек, заслуживающий право стать мужем дочери госпожи мерсийцев, Эльфвина давно его встретила бы, а этого не произошло.

«Слаб тот мужчина, который будет заявлять, что достоин короны, — любила повторять Этельфледа. — А Мерсии, дочь, нужна сильная рука».

После ее кончины вокруг Эльфвины появилось много мужчин, видящих себя новым правителем Мерсии или благородными рыцарями, которые захватят ее и передадут дяде наследницы, вступившей в права после кончины госпожи мерсийцев, а взамен получат его покровительство. Смерть Этельфледы была внезапной, дочь испытала шок такой силы, что не представляла, что делать. Это хорошо понимали окружавшие ее люди. Они шли к ней один за другим, кто-то, угрожая, кто-то, пытаясь очаровать. Но все были сладкоречивы и лживы, каждый видел себя на троне в Тамворде, управляющим Мерсией, ведущей на юге нескончаемую войну с могущественным Уэссексом.

«Эдуард может предъявить претензии на все, что пожелает, — произнес тогда один из придворных, и не шепотом, как все, а так, что, кажется, услышал весь Тамворд. — Он обеспокоен, что вынужден со всех сторон отбивать нападки данов, и больше нет сестры, которая могла способствовать объединению Уэссекса и Мерсии».

Эльфвина давно знала, что стоит держаться подальше от шептунов и любителей инсинуаций. Задолго до того, как Эдуард собственным мечом снес голову тому громкоголосому придворному. Она понимала, что это в ее интересах, ведь она не желает себе той же участи.

Мать учила ее никогда не забывать, что даже гобелены могут слышать и передать сказанное врагам. Лучше произносить лишь слова воспевания и покаяния, и лишь обращаясь к небесам. Все, кто стремился использовать Эльфвину в своих интригах, с горечью обнаруживали, что в ее присутствии могут только возносить молитвы. Только это ее и спасало.

«Решила вступить в сговор со своими ухажерами, племянница? — спросил Эдуард, когда впервые прибыл в Тамворд, повергнув двор в ужас и заставив трепетать от страха. — Или ты уже с ними заодно? Это к их голосам ты прислушиваешься даже сейчас?»

И в тот раз она прибегла к проверенному способу защиты и спросила кротко, смиренно потупив взгляд: «Надеюсь, я достаточно глубоко погрузилась в молитву, дядюшка, чтобы слышать лишь голос Бога».

Слишком набожна, чтобы заметить угрозу. Целомудренна, чтобы обратить хоть малейшее внимание на мужчин, считавших себя достойными занять место ее матери. Или претендентам достаточно оказаться безрассудными, чтобы прямо или косвенно бросить вызов ее дяде.

Норманн, так уверенно прижимавший ее к себе, не был похож ни на одного человека, встречаемого ею ранее. В каждой его фразе была доля правды. Она ощущала это нутром, и еще то, что от близости его тела охватывает жар, словно вспыхивает в груди пламя.

Правда в том, что невозможно даже предположить, что ее ждет в будущем, и она отчетливо это понимала. Этот дикарь способен сделать с ней все, что пожелает, и нет сомнений, что он так и поступит.

Помимо осознания этого ей необходимо смириться с неотвратимой судьбой. Это ее удел, так было всегда.

Она не обольщалась и даже не надеялась, что будь матушка жива, то поняла бы ее чувства и помогла найти лучший выход. Будь Этельфледа рядом, скорее всего, ничего не сказала бы.

Дочери могущественных правителей становятся в лучшем случае примерными женами, заложниками противоборствующих семейств, теми, на кого возложена миссия укрепления связей родов путем произведения на свет потомства. Отцы выдавали дочерей замуж за врагов. Дочери делили ложе с теми, кто мог убить их братьев. Женское сердце должно быть прочным, ведь в течение жизни ему предстоит не раз быть разбитым вдребезги, но при этом каждая часть его должна жить, чтобы выполнить долг.

Хорошо бы Эльфвине понять, что это за долг в ее случае.

Давлению руки на ее талии сопротивляться не было смысла. Грудь, которой касалась ее спина, была похожа на каменную стену. На мгновение она задумалась, как было бы прекрасно вести спокойную, размеренную жизнь в Уилтоне, дни ее проходили бы в молитвах и тихом миросозерцании, вдали от посягательств мужчин. Эльфвина поспешила отбросить эти мысли. Воин мог взять ее сразу, но отчего-то этого не сделал.

«Ах, если бы всегда существовала приятная возможность выбора, — дерзко усмехнувшись, сказала бы сейчас матушка. — Если она есть, выбирай. А потом действуй. Чаще всего в жизни нам приходится довольствоваться лишь последним».

Он мог бы и убить ее, не медля, но тоже не сделал. Мог убивать медленно, прямо там, где остановил. Но на насилие не было и намека. Эльфвина решила, что надо счесть это благословением свыше. Благо. Подарок небес. А ведь ей было известно: в этом мире редко раздают подарки, которые потом не обходятся дорого.

Старая лошадка делала шаг за шагом, приближая ее к неизвестному будущему.

Остается гадать, послал ли дядя еще людей, поджидают ли они ее за следующим поворотом, чтобы схватить и убить. Или подобного не было в его мыслях. Или он поручил солдатам схватить ее и развлечься по своему усмотрению.

Эльфвина с трудом сдержала поднимавшуюся изнутри дрожь. Неужели дядя способен желать такую судьбу единственному ребенку родной сестры?

Девушка размышляла, пыталась оценить вероятность нескольких вариантов, краем глаза отмечая, что лес становится все труднее проходимым и мрачным. У нее нет ни каменного пояса, ни щита, которые могли бы стать защитой от неожиданностей темной ночи и нападения дикаря. Время шло, и она все больше склонялась к тому, что воин прав.

Дав ей в охрану двух нерадивых солдат, дядя хотел показать, как мало она для него значит, как мало его заботит, что с ней случится в дороге, главное, чтобы она исчезла из его жизни, любым способом, и больше не доставляла хлопот. Племянница ему не нужна, он хотел, чтобы та хорошо это усвоила. В определенном смысле это неплохо. Ведь, представляй она для него ценность, он ни за что не отослал бы ее от себя. Выдал бы, например, замуж за одного из нужных ему людей. Вероятно, матушка тоже планировала использовать дочь в интересах королевства, однако она никогда не допустила бы, чтобы дочь страдала. Эдуард же, скорее всего, даже не подумал бы о ее чувствах или о том, как будет относиться к ней выбранный в мужья. Она понимала мысли дяди лучше, чем ей самой хотелось бы.

Даже мужчина, испытывающий симпатию к супруге, в чьих руках власть, едва ли способен устоять от предъявления претензий на корону. А Эдуард не желал развязывать еще одну войну на своей территории, когда их и без того было немало у ее границ.

Данное Эльфвине позволение уехать было сделано лишь в своих интересах, а не ради ее блага. Учитывались также планы людей в Тамворде и всей Мерсии, возлагавших надежды на ее приход к власти, и их не разозлит его позволение набожной принцессе жить до конца дней в аббатстве в Уилтоне, и он будет выглядеть благодетелем. Позже, для устранения угрозы, будет достаточно отдать приказ убить ее, о его исполнении никто может никогда и не узнать.

Мысль не вызвала в ней ужаса, она знала, что короли всегда делают то, что хотят. Особенно ее дядя. Рядом с ним она всегда чувствовала себя пустым местом. Просто удивительно, что он не взял на себя устройство ее брака еще при жизни матери. Эльфвина знала, что была не единственной при дворе матушки, кто ожидал этого его шага.

Если норманн и солгал и впереди ее не ждут разбойники, ей все равно не удалось бы одной доехать до аббатства. Кто-нибудь наверняка да нападет, это лишь вопрос времени. На лесной дороге может появиться немало преград для путника: разбойники, кабан, плохая погода, враждебно настроенные жители ближайшей деревни. Все это могло и определенно случилось бы с ней, если пришлось бы отправляться в путь в одиночестве. Старая лошадка, возможно, и не доковыляла бы до этого места.

У Эльфвины вновь возникла мысль, что этот грозный воин мог с легкостью уничтожить ее охрану. И ее саму. Он был способен на это и без щита и меча, учитывая силу своих рук. Мог, но не сделал. Как и ничего другого не менее ужасного для нее. Это можно поставить ему в заслугу. Впрочем, как посмотреть: вероятно, это повод опасаться за себя еще больше. Будущее непредсказуемо, хотя Эльфвина призналась себе, что немного расслабилась. Совсем чуть-чуть.

— Не все в этой жизни должно быть сражением, Эльфвина. — В его низком голосе вновь слышались веселые нотки, причина этого была ей совсем непонятна. И еще меньше вспыхивающий следом жар в груди.

— Сказать так мог бы человек, который привык всегда побеждать, — парировала она, хотя и не стоило быть такой смелой. Она должна молиться, а не провоцировать.

Может, так влияет на нее лес? Или падающий на лицо снег? Слишком сильный контраст — ледяная кожа и огонь внутри. Может, это сделало ее безрассудной?

Эльфвина напряглась, ожидая, что последует дальше. Она во власти этого воина, он способен убить ее одним ударом, и в округе нет никого, чтобы остановить его, даже волков.

— Приятно, что ты понятливая, леди, — прогремел он, склонившись к самому ее уху. — Пусть в пути тебе помогает знание того, кто станет победителем.

Эльфвина задрожала так сильно, что не сразу смогла остановиться. Над головой прозвучали раскаты смеха, тяжелые, отрывистые, они проникали до самых печенок. И ее охватил страх от предположения, о какой победе он говорил.

Мать учила ее сражаться тем оружием, которое есть, так она и поступала. В юности ее компаньонкой была немолодая женщина, так как Этельфледа много времени проводила в заботах о стареющем отце Эльфвины и управляла двором. А компаньонка научила подопечную многим тонкостям борьбы совсем иного рода.

«Твоя мать королева, дитя мое, она имеет полное право считать себя Леди этого королевства, — говорила ей Милдрит уже очень давно. — Она ведет войны, в ходе которых теряют или завоевывают земли. Однако большинство женщин сражаются совсем на другом поле».

«И что же мне делать? У меня стежки получаются такие неровные…» — жалобно протянула Эльфвина.

Тогда она была совсем девочкой, неловкой, нервной, пальцы же компаньонки порхали над куском ткани, словно мотыльки.

«Я имею в виду не вышивку. — Женщина отложила иглу, перехватила взгляд воспитанницы и пристально посмотрела ей прямо в глаза: — Этим войнам нет конца. Люди сражаются и умирают каждый день. В тебе течет кровь королей. Если твоя мать такая практичная, какой мы ее считаем, она непременно обменяет тебя на королевство, которое, возможно, могла бы завоевать, но используя силу».

Эльфвина хотя и была совсем юной, но уже осознавала свое положение. Отец не раз заговаривал о брачных союзах, о том, как лучше использовать шанс получить наибольшую выгоду. Вопрос был не в том, выйдет ли она замуж, а в том — когда. Отец всегда был слаб здоровьем, и матушка часто брала на себя обязанности правителя даже при его жизни. После смерти мужа и вовсе полностью сосредоточилась на отражении нападок северных врагов — норманнов и данов. Войны шли одна за другой, и из-за этого заключение брака Эльфвины откладывалось.

Если бы матушка, как собиралась летом, заявила претензии на Йорк, то нашла бы мужчину для дочери, который был бы выгоден и ей, тем что не оспаривал бы ее позиции, и брату, королю Эдуарду. Весной Эльфвина была уверена, что скоро ей придется идти под венец.

Разумеется, никто не стал бы заставлять ее силой. Да и зачем Этельфледе давить на дочь, когда она всегда могла добиться от нее желаемого, напомнив о долге перед королевством. О нем говорили так часто, что он казался ей ничем не лучше меча или ножа, которым орудуют бандиты на дороге.

«Над головой каждого из нас занесен меч, — говорила ей Милдрит, строго глядя на девочку. — Но, послушай меня, только от тебя зависит, разрубит ли он тебя пополам или останется висеть в воздухе».

«Зачем нужен меч, если им не рубить?» В том возрасте она была уверена, что достаточно знает о мечах и людях, ими владеющих. Ведь она провела все детство среди придворных и наблюдала за ними. И они боролись каждый день в каждом замке, где жила Эльфвина.

«У каждого мужчины есть не один меч, дитя мое, — говорила Милдрит. — Тот, который он держит в руке, может тебя убить, но это бывает милостью по сравнению с тем ущербом, который он может нанести другим».

Эльфвина много видела при дворе матери. Порой то, что не совсем понимала, иногда во дворе или в зале. Она видела, как мужчины и женщины совокуплялись, и понимала, что мать ждет от нее сохранения целомудрия, которое может стать хорошим условием для торга. Впрочем, настанет день, когда и ей придется принести себя в жертву. Сколько бы она ни молилась, это лишь вопрос времени.

«Это больно?» — осмелилась она задать вопрос Милдрит, зная, что с матерью не сможет позволить себе такие разговоры.

«Больно, когда случается уколоть палец иглой?»

Эльфвина покосилась на несчастные пальцы.

«Больно».

Женщина пристально посмотрела ей в глаза. Девушка запомнила этот взгляд так отчетливо, словно разговор происходил только сегодня, а не много лет назад. Запомнила морщинистое лицо и сжатые зубы. А еще сочувствие в глазах.

«Но ты ведь знаешь, что научишься владеть иглой, и пальцы будут ловко с ней управляться, не будет нужды терпеть боль. Никогда не забывай об этом, дитя».

С того дня Милдрид прожила только три зимы. Но Эльфвина сделала так, как та ей велела, — она не забыла. Теперь, продвигаясь по темноту лесу, она не могла думать ни о чем другом. Пыталась представить на месте извивающихся в объятиях друг друга мужчин и женщин, которых видела так много, себя и этого великана, что сидел на лошади позади нее. Это казалось простым и невозможным одновременно. Однако Эльфвина отметила, что воображение заставило ее затаить дыхание.

— Мое имя тебе известно, могу я узнать твое? — произнесла она.

Она приближалась к моменту смерти и отчего-то хотела знать, человек с каким именем отправит ее в мир иной. Казалось, она совершает… своего рода подвиг, осознанно подчиняясь судьбе.

— Торбранд, — ответил он глухим голосом.

Торбранд.

«Это всего лишь имя, — сказала она себе. — Оно не должно отдаваться дрожью внутри».

Они ехали вперед, хотя он едва ли видел дорогу лучше, чем она. Воздух становился все холоднее, пелена снега все плотнее. Эльфвина понимала, что едва ли уехала так далеко, если отправилась бы в путь одна, даже исключая вмешательство живого существа в ее планы. Достаточно плохой погоды. Что с ней стало бы? Скорее всего, замерзла бы и умерла на обочине.

Впрочем, она и сейчас боялась этого, время от времени нервно вглядываясь в чащу.

В момент, когда, казалось, ее охватило отчаяние, между деревьями мелькнул огонек. Эльфвина затаила дыхание. Торбранд пришпорил кобылу, сжал сильнее ноги девушки бедрами и поскакал прямо на свет.

Она отбросила мысль, что это люди, посланные дядей, или бандиты. Внезапно стало легко и спокойно, отчего-то появилась грусть, что поездка закончится так быстро. Что ж, она согласна ее ненадолго прервать. Совсем ненадолго.

Торбранд выехал на поляну, окруженную с трех сторон деревьями, с четвертой же был высокий, как стена замка, обрыв. Он спешился так легко и быстро, что Эльфвина на мгновение растерялась, лишившись опоры. Оказывается, она уже привыкла к его теплу и определенной поддержке.

Сохранять спокойствие было совсем непросто, ведь при ближайшем рассмотрении стало ясно, что мерцавшим огоньком оказался ярко разожженный костер, у которого сидели двое, размером не меньше Торбранда. Они определенно воины и также норманны. Один был мрачен, тоже как Торбранд, и у него были такие же глаза, похожие на две льдинки, и шрам на щеке. У второго волосы были рыжими и заплетены в косы, а взгляд — безжалостного убийцы.

Ей было страшно тогда, на дороге, но сейчас повод страшиться был серьезнее. Строя предположения, что ждет ее в будущем, подобного варианта она не рассматривала. Такое даже не приходило в голову: она одна в ночном лесу с тремя воинами-норманнами, возвышавшимися у костра, как три скалы.

Эльфвина с ужасом оглядела поляну — шатры из натянутых на деревянные столбы кусков ткани, пламя костра, — будто искала доказательство того, что перед ней все же люди. Впрочем, это не важно, они все равно чудовища — кем еще могут быть существа такого роста и устрашающей внешности. Что они с ней сделают? Будут использовать, как мужчины всех своих рабынь?

Давным-давно Милдрит учила ее, что удел женщин — терпеть. Матушка, правда, не прямо, но соглашалась с ней. Прямо говорила только Милдрит. Жизнь мужчин коротка, женщины живут дольше, хотя о них и не слагают баллады, но судьба их часто очень тяжела. Смысл этих слов Эльфвина поняла только этой ночью.

Матушка часто повторяла, что завоевать можно любое королевство. И королева в одночасье может стать рабыней. Мудрая женщина должна быть готова заранее понимать, как поступить, чтобы выжить.

Торбранд повернулся к ней, и девушка по его взгляду, темному, пронзающему насквозь, поняла, что всего ее воображения не хватило бы представить возможное будущее.

Не отрываясь от ее глаз, он положил руки на талию Эльфвины и поднял девушку так, будто она весила не больше кружки, поднимаемой им не раз во время попойки. Он наблюдал за ней, даже опустив на землю прямо перед собой.

— Ты можешь стоять? — раскатисто произнес он, и звуки голоса вновь отозвались эхом внутри ее, хотя она уже не прижималась спиной к его торсу.

Тяжесть в теле и страх сейчас были сильнее, чем ужас от происходящего.

— С… Спасибо, — пробормотала она и замолчала, не представляя, стоит ли еще что-то говорить, ведь ноги действительно отказывались держать ее.

Из-за полноты переживаемых эмоций Эльфвина забыла о холоде, снеге, от которого капюшон намок, и струи ледяной воды теперь стекали по шее. Она должна была замерзнуть, но вместо этого тело ее горело, словно она сидела у огня, а не ехала через зимний лес, слушая вой волков вдалеке.

Что-то мелькнуло в глазах Торбранда, его рот изогнулся, но совсем чуть-чуть. Отчего же эмоции внутри столь сильны?

— Леди Эльфвина, — наконец произнес он и повернулся к мужчинам у костра, — позволь представить тебе Ульфрика и Лейфа, моих родственников и товарищей по оружию.

Лица обоих не изменились — оставались каменными, как и прежде.

От Эльфвины не укрылось, что Торбранд не скрыл насмешку в голосе, вел себя так, словно они находились при дворе ее дяди, а не в лесной глуши, где ее титул мог быть использован только против нее. И все же у нее тоже есть оружие.

— Желаю здравствовать, — приветствовала она, сдержанно улыбнувшись по всем правилам. — В вашем обществе я не опасаюсь за свою честь, ведь сюда меня привез ваш родственник. Истинно сказано, друзей не может быть слишком много. Это так верно, правда?

Торбранд наслаждался, наблюдая за смелой и умной Эльфвиной. Ему нравились ее быстрое мышление и способность сглаживать углы там, где он вспылил бы, приняв слова за откровенный вызов. Пусть такие разговоры, больше похожие на пикировки, вполне обычны при дворе, но все же его поражало, как легко ей давались эти игры.

Также ему нравилась реакция друзей. Ульфрик поглядывал на женщину с появившимся в глазах любопытством, словно перед ним загадка, которую не терпится понять. Возможно, он гадал, откуда у такой хрупкой принцессы из Мерсии столько смелости так с ними разговаривать. Реакция Лейфа была похожей. Видно, что кузен относился к происходящему совсем не так, как еще утром, когда похлопал его по плечу и выразил сочувствие по поводу полученного от короля задания.

Эта леди Эльфвина была очень мила и привлекательна.

За время, проведенное в дороге, он не раз удивлялся реакции собственного тела на сидящую перед ним женщину. С неба падал снег, но ей было тепло рядом с ним. Член немного побаливал от давления ее мягкой ягодицы. Когда он смотрел на нее в упор, она не отвечала высокомерным взглядом, не задирала нос, напротив, опускала глаза и всем видом демонстрировала кротость.

Была ли она таковой на самом деле? Или все же дерзкой, что часто демонстрировала своими речами. Возможно ли, чтобы обладала этими чертами в равной мере? Торбранд не помнил, когда в жизни встречал женщину, истинную натуру которой было непросто распознать. Но подобных мыслей не следует себе позволять, ведь она пленница.

Торбранд молча наблюдал за братом и кузеном, позволив им приглядеться к мерсийской леди, которую им скоро предстоит принять в семью. Вот только неизвестно, кто сейчас кого проверял.

— Там, откуда ты родом, женщины боятся за свою честь, когда рядом мужчины? — спросил ее Ульфрик низким голосом и окинул хмурым взглядом.

Впрочем, он всегда был мрачен. По крайней мере, с того дня, когда купленная им в Дублине рабыня порезала его щеку ножом и сбежала.

— Мне и в голову не приходило вас оскорбить, — пробормотала Эльфвина. — Напротив, я желала отметить ваши заслуги.

— Хороший ответ, — кивнул Лейф.

Его взгляд скользнул по статной фигурке женщины, глаза сверкнули, что совсем не понравилось Торбранду. Он никогда не стал бы сомневаться в кузене, боги тому свидетели, но насторожило собственное желание остановить его не только словом, но и кулаком. Отчего он ведет себя как глупый мальчишка?

Ульфрик все же выказал неодобрение, издав глухой звук. Торбранд даже не взглянул на брата, а подошел к Эльфвине и подвел ее ближе к костру, разожженному неподалеку от дерева. Машинально поднял голову, чтобы осмотреть ветки: ведь, если на них остался снег, он может упасть и потушить огонь. Разумеется, ветки были очищены, к тому же снегопад прекратился. На темном небосклоне вспыхивали звезды — боги подсказывали Торбранду, что путь его верен.

— Грейся, — хрипло сказал он пленнице. — Мы останемся здесь на ночь.

Он был уверен, что услышит возражения, но девушка не издала ни звука. Только покорно чуть придвинулась к огню. В его свете длинные черные ресницы отбрасывали тени на щеки, разрумянившиеся от холода, а возможно, и по другим причинам. Снежинки еще блестели на ткани ее подбитого мехом плаща, оттого казалось, что она сама переливается, словно звездочка.

Торбранд мог признаться себе, что с неохотой оставил у костра Эльфвину, и подошел к ожидавшим у лошадей братьям.

— Не похоже, что с пленницей плохо обращались, — произнес по-ирландски Ульфрик, снимая с лошади сумки Эльфвины и швыряя их в руки Торбранду. Тот поймал поклажу, взвесил в руке и забросил на плечо. — Она смирилась с судьбой? Неужели так легко приняла свое будущее?

Они выучили ирландский еще в детстве и пользовались им, чтобы открыто говорить среди саксов, на чей родной язык оказало слишком большое влияние вторжение данов и норманнов, начиная с нападения на Линдисфарн, из-за чего понимали друг друга лучше, чем хотели бы в эти времена борьбы за границы, передел новых земель, постоянных побед и поражений.

Краем глаза Торбранд наблюдал за Эльфвиной, пытаясь угадать по выражению лица, понимает ли она их, но та спокойно сидела у огня, ожидая, когда растает снег и подсохнет одежда.

— Ты не сводишь с нее глаз, — сказал Лейф и рассмеялся. — Пришлось потрудиться, чтобы ее заполучить?

— Я даже не вытащил меч. Охрана и дядя предали ее. — Торбранд с трудом заставил себя отвернуться от девушки. — Все вышло так, как мы предполагали.

Посланные в Тамворд люди подробно сообщали о перемещениях Эльфвины, и после того, как Эдуард наконец объявил о своих планах на племянницу, им оставалось только ждать. Братьям было известно, что за день до отправления принцессы, замок покинули десять человек, и, проследив за ними, Торбранд узнал о готовящейся засаде.

С самого часа отъезда Эльфвины, они следовали неподалеку, а сопровождавшие ее солдаты ничего не заметили. Братья двигались бесшумно, словно тени, то обгоняя цель, то отставая. Когда удалось найти подходящее место для лагеря, двое остались там, а Торбранд отправился выполнять задание. До последней минуты он не верил, что все получится так легко.

«Трусы», — с отвращением думал он.

— Надо бы их хорошенько проучить, — заключил Ульфрик. — Едва ли они ушли далеко, скорее всего, остановились в ближайшей деревне, если справились с волками. Да и тем, что до сих пор ждут в засаде, чтобы схватить леди, тоже должен понравиться вид наших мечей.

Торбранду было хорошо известно, что брат больше всего любил работать мечом. Чем больше крови, тем лучше. Отчасти потому он и стал таким грозным воином. Ульфрик мечтал не о мире, а о вечном бое, до той поры, пока его не выберет валькирия, решив, что он достоин попасть в небесный чертог.

— Нет, — мотнул головой Торбранд, — они не заслужили легкой и достойной смерти от наших острых мечей. Пусть возвращаются к своему королю и получат наказание от него.

Мужчины согласно кивнули, хотя Ульфрик что-то неразборчиво проворчал.

— Ты сказал ей, какая ее ждет судьба? — спросил Лейф.

Торбранд в ответ пожал плечами:

— Придет время — узнает. Пока, думаю, лучше позволить ей поразмыслить о будущем.

— Христиане любят о нем тревожиться, это верно. И положить свои причитания на музыку.

Торбранд усмехнулся, прошел и сел к костру. Ульфрик же слился с лесом — он первым должен был стоять на страже. Лейф занялся лошадьми, оставив брата наедине с пленницей.

— Пойдем, — сказал он ей, — тебе надо поесть, позади, да и впереди, длинная дорога.

Глаза Эльфвины сверкнули, щеки покраснели еще больше — опять же непонятно, от холода или нет.

Торбранд провел ее в шатер, где она поспешила сесть на пол, устланный шкурами, вблизи огня. Он не причинит ей вреда, он дал себе слово. За ней было любопытно наблюдать. Порой на ум приходила мысль, что она хитрит, ведет какую-то игру, но возможность лукавства была крайне мала, ей неоткуда узнать о его планах. Едва ли она поняла их разговор; когда он подошел, она отрешенно смотрела на языки пламени, словно они плясали перед ней живые.

Сняв с плеча сумки, он положил их у ее ног. К его удивлению, девушка улыбнулась.

— Благодарю, — произнесла она легко и безмятежно, и от ее голоса стало теплее, будто в шатре тоже горел костер. — Я не взяла с собой много вещей. К чему монахине мирское. В этих сумках все мое имущество.

Погрустнев, она потянулась и коснулась одной. Выражение ее лица… задело что-то внутри. Торбранд не понимал, что это, что за новое ощущение. Сейчас надо думать о деле, а не эфемерных вещах.

Он взял походный мешок, в котором была обычная для такого путешествия провизия, с учетом, что предстояло долго идти морем или, как сейчас, оставаться в лесу зимой, когда охота не всегда может быть удачной, достал им по куску копченого мяса, соленой рыбы и твердого сыра, половину протянул Эльфвине. Не сразу, но она взяла. И поступила так потому, что была умнее, чем он мог предположить до знакомства с ней. Хотя сейчас он старался не обращать внимания на ее взгляд, будто пронзающий его насквозь.

Торбранд сел рядом, заняв, пожалуй, большую часть свободного пространства, и сразу заметил, как напряглась Эльфвина. Он принялся есть, глядя на огонь, и вскоре она успокоилась, дыхание выровнялось. Подождав еще немного, она тоже приступила к еде. Он наблюдал за ней краем глаза, вновь ощущая, как внутри появляется нечто непривычное. Похожее на возбуждение, но несколько другое, с тем ему было проще справляться.

— Куда ты меня везешь? — спросила Эльфвина, проглотив последний кусок.

— На север, — ответил Торбранд.

Она перевела дыхание, словно хотела сказать что-то еще, но промолчала. И что она будет делать? Заплачет? Торбранд украдкой посмотрел на женщину, но нет, лицо ее спокойно, взгляд прикован к огню. Их бедра соприкасались, как и полы плащей, но она не двинулась с места и не поменяла позу.

Она внезапно вспомнила, как соприкасались их тела, свои ощущения во время самой медленной поездки верхом в ее жизни.

Торбранд никогда не позволял себе ласки с женщиной, это не было ему нужно. Он выбирал женщин дерзких и похотливых, с крутыми бедрами и большой грудью, чтобы можно было зарыться в нее лицом. Любил, когда соитие проходило шумно и долго. Та, которая сидела рядом с ним, не заставит не спать полночи всю таверну.

Каждое ее движение было грациозным, стояла она или сидела. Когда она приняла протянутую еду, он невольно отметил, что его ладонь вдвое больше. И все же при всей хрупкости она не дрогнула, не склонилась перед ним. Не лишилась чувств, не пролила ни слезинки.

Эта мерсийская принцесса нравилась ему все больше, хотя он понимал, как это глупо.

Впрочем, не важно, какие чувства она в нем вызывает, финал предрешен, его не изменить. Она будет рядом до той поры, пока Рагналл не решит использовать ее в своих целях. Таково было поручение короля, а в жизни Торбранда не было ничего, кроме службы и долга, это являлось смыслом его существования и самой большой радостью. Говорят, если у мужчины нет брата, спина его не прикрыта.

Он умел расслабиться и позволить силе огня проникнуть в тело. Это могло происходить на любой земле, в любое время. В такие минуты, когда одно сражение позади, а следующее впереди, он думал, как хорошо было бы оказаться в доме. Однако, пережидая время между войнами в доме, он каждый день мечтал оказаться там, где нет стен и вместо крыши — звездное небо. Темнота, особенно в лесу, была хорошим укрытием недругам и диким животным, но он знал, что Ульфрик всегда рядом, а в руках его острый меч.

Эльфвина по-прежнему сидела неподвижно и смотрела на пламя. Торбранд не стал нарушать ее покой и тоже молчал, пока не заметил, что она дрожит.

— Твой плащ мокрый насквозь, — хрипло произнес он. — Сними его.

Она посмотрела на Торбронда широко распахнутыми глазами и тут же отвернулась.

— Благодарю, не стоит, все хорошо.

— Кому пойдет на пользу, если ты замерзнешь до смерти?

Она даже не взглянула на него, будто не замечала откровенной грубости. Торбранд поймал себя на том, что смотрит на девушку по-новому. Он понимал, что кротость ее была напускной, но значит, для того должна быть причина. Почему дочь госпожи мерсийцев притворяется слабой? Неужели все слухи о ней — ложь? Он хотел понять, отчего она носила эту маску, отчего играла роль робкой и покорной женщины? А ведь он поверил, что так и есть, но это была лишь игра. Выходит, Эльфвина из Мерсии не так проста, как хочет показать.

Торбранд отодвинулся вглубь шатра, накрылся шкурами и принялся с любопытством разглядывать ее безупречно ровную спину. Поза говорила о внутреннем напряжении, хотя она не могла знать, что он за ней следит.

Он не стал вновь предлагать ей снять плащ. Пусть все идет своим чередом, он хорошо владеет искусством ожидания.

Время шло, настал момент, когда Эльфвина все же приняла решение последовать его совету. К тому моменту она тряслась так сильно, что казалось, упадет на пол. Она развернулась, подползла ближе к нему и устроилась рядом в укрытии из шкур. Затем встала перед ним на колени, и он был рад, что свет огня позволяет лучше разглядеть ее лицо и глаза, в которых сверкали золотые искры. Сейчас они были широко распахнуты, в них отчетливо читался страх. Торбранд задумался, что же могло ее напугать.

Эльфвина развязала тесемки плаща и с грацией, неуместной в шатре, отложила в сторону. Теперь он мог видеть, что было скрыто под его плотной тканью и капюшоном с отделкой мехом. Намотанный на голову шарф цвета слоновой кости был совсем мокрым, особенно спереди. Торбранд подался вперед, легко дотянулся с места до булавки, скрепляющей ткань. Ее одной было достаточно, чтобы рассказать все о положении владелицы. Работа была тонкой, изящном, а драгоценные камни дорогими.

— И его снимай, — сказал Торбранд, не решившись прикоснуться к украшению.

Эльфвина сглотнула. Очевидно, она совсем не желала представлять себя на его обозрение, чего он, откровенно говоря, очень ждал.

Торбранд мог бы заверить, что не намерен причинить ей вред, какие бы удовольствия им ни сулила эта ночь. Он искренне хотел успокоить девушку, объяснить, что ее здоровье и благополучие в его интересах. Он мог бы, однако не стал ничего говорить. Может, из любопытства, желая увидеть, как она будет себя вести.

Ведь сейчас, как ни крути, он единственный, кто может ее защитить от внезапной угрозы.

Эльфвина опять не стала протестовать и размотала шарф, волосы под которым оказались светлыми, с удивительным золотистым отливом. Они были заплетены так, что походили на обод из солнечных лучей. Они озарили все вокруг светом в это мрачное время года, когда еще так далеко до яркого и теплого лета.

Торбранд во все глаза смотрел на Эльфвину, на мгновение даже забылся. Такая способна заставить мужчину сделать все, что тот пожелает. Однако на него ее колдовство не подействует.

— Сними все мокрое, Эльфвина, если не хочешь сделать себе хуже. Ты можешь мне не верить, но я вовсе не намерен потерять тебя. Из-за недуга или чего-то другого.

Глаза ее сверкнули.

— Ты человек грешный, но добрый и милосердный.

Никогда в жизни ему не хотелось так сильно прикоснуться к губам женщины, с которых слетают эти ледяные слова, которые должны ранить, словно кинжалом. Несильные, хоть и чувствительные уколы.

Эльфвина молча развязала ленты и сняла обувь. Торбранд скинул свой плащ и пристроил его так, чтобы закрыть щель, через которую проникал свет наружного костра. Затем взял ее вещи и повесил сверху, чтобы они просохли за ночь.

Повернувшись, он увидел, что женщина сидит там же, она даже не пошевелилась. Теперь, разглядев ее, он мог с уверенностью сказать, что она поистине прекрасна, сразу видно, что из королевского рода, хотя одежда и была довольно скромной для леди ее положения. Украшавшее шею ожерелье не роскошное, но изящное, простолюдинке такое недоступно.

И все это теперь принадлежит ему.

Осталось только получить то, чего он желал больше всего.

Он скинул свою мокрую одежду и тоже развесил у огня. На нем осталась только шерстяная рубашка и штаны, которые он надевал под одежду в холодную погоду. Теперь в шатре стало темнее.

Эльфвина следила за каждым его движением. Он неплохо знал женщин и понимал, что она испытывает не только страх перед неизвестным, но и любопытство, и желание узнать будущее.

Взгляд ее скользнул по его торсу, затем опустился ниже. Глаза стали круглыми от возмущения. Он чувствовал, как набухает его член, как становится тверже под ее взглядом.

— Ты можешь отблагодарить меня, леди Эльфвина, за то, что я спас тебя от унылой жизни в труде и бесконечных молитвах.

Ему нравилось, что слова вызвали у нее дрожь, и он усмехнулся, видя, как она отчаянно пытается это тщетно скрыть. Губы ее разомкнулись, и Торбранд испытал желание провести по ним кончиком языка. Наверняка у них медовый вкус. Он был почти в этом уверен.

— Такая жизнь точно не для тебя.

— Ты ошибаешься, воин. — Она потупила взгляд. — Будь я вправе выбирать свой путь, давно стала бы Божьей невестой.

Торбранд подвинулся ближе и лег рядом с ней, смеясь про себя при виде того, как заливается краской ее лицо.

— И о чем ты молилась бы?

— О мире. — Она не медлила с ответом, будто всегда его знала.

Эта женщина, пожалуй, всегда жила в благополучии и покое, едва ли ей известно, что такое война, чтобы желать мира. Ее мечты не имели ничего общего с тем, чего желал он.

Внезапно его тело заныло, он решил, что всему виной холод. «Все же на дворе декабрь», — подумал он.

— Я видел ваши монастыри. — Некоторые были разрушены при его участии, но он решил не упоминать об этом. — Колокола звонят по часам. Молитвы на латыни. Умерщвление плоти. Это твой желанный мир?

— И каждый следующий день похож на предыдущий, — задумчиво произнесла Эльфвина, и Торбранд увидел тот же взгляд, который изредка замечал раньше, когда она снимала маску кротости.

Сразу снова вспомнилось детство, матушка, песни, которые она пела во время работы. Торбранд сжал зубы.

— Жизнь монахинь простая и достойная, — продолжила принцесса. — Они работают, едят и, самое главное, регулярно молятся. Никаких разъездов, преследований из-за того, кто что сделал или сказал, что так часто бывает при дворе, интриги, стремления добиться расположения короля. В жизни монастыря есть упорядоченность и гармония.

Торбранд рассмеялся.

— Но за стенами монастыря невозможно ощутить себя в безопасности, Эльфвина. Эту идиллию с легкостью разрушит любой воин, если пожелает. Что могут сделать женщины, чтобы защитить тебя?

— Я надеялась, в их обществе найду умиротворение, обрету мудрость встретить все тяготы, которые предстоит испытать с невозмутимостью и покорностью.

И вот опять этот дерзкий взгляд, словно бросающий ему вызов. Она играет с ним, искушает, а ведь он и так на грани потери контроля. Он должен выдержать, забыть о тоске, так внезапно сжавшей сердце.

— Ты серьезно думаешь, что сможешь укрыться за молитвами и остановить ими войско?

— Мне нечего тебе ответить. — Она опустила голову и потупила взгляд, будто отлично понимала, что он может увидеть в ее глазах. — В любом случае теперь я лишена шанса укрыться в стенах аббатства, разве не так?

— Стать Божьей невестой и служить богам — не твоя судьба, Эльфвина.

Как бы хорошо сейчас повалить ее на шкуры и показать лучший способ получить удовольствия от жизни… Он хотел, чтобы она смотрела на него иначе, с большей симпатией, возможно, сама подталкивала к действиям, однако сейчас, отчетливо ощущая ее запах, он сам не понимал, когда и почему принял решение не опережать события. Там, в лесу, возможно, это было логично, но не теперь, когда одежды на ней значительно меньше.

— Может, тебя это не порадует, но обещаю, удовольствия в твоей жизни будут, они точно смогут компенсировать потерянное.

Как любой мужчина, Торбранд хотел иметь сыновей. Он много думал, как будет их растить, воспитает храбрыми воинами, чтобы потом они могли отличиться в бою. Но о женщине, которая родит их, не думал совсем. О той, которая будет помнить и почитать его в случае гибели в сражении. Сочетанием смелости и покорности Эльфвина напомнила ему матушку и приносимые ею жертвы ради семьи, включая последнюю. Он помнил, как она тревожилась, когда отец уезжал воевать, и никто не знал, вернется ли он в этот раз. А потом лечила его раны, когда он, окровавленный, появлялся на пороге. Как оплакивала смерть двух старших сыновей, братьев Торбранда, отправившихся вместе с соплеменниками в чужие земли, но так и не вернувшихся.

Теперь он отчетливо понимал, что всегда мечтал о блестящей победе, а не безвестной смерти на поле боя, как сотни и тысячи воинов. И жене будет что рассказывать сыновьям о его героизме, когда он снова и снова станет отправляться в поход на завоевание новых территорий во славу короля. Сегодня, пожалуй, впервые в жизни он серьезно задумался о том, как важна окажется роль женщины в его жизни.

Эльфвина не отводила от него взгляда, хотя губы ее несколько раз дрогнули. Она держалась стойко, не позволяя себе столько страха, сколько не смогла бы вынести.

А Торбранд задумался, что такое сильное влечение к этой леди должно его настораживать.

— Если ты решил меня побить, — заявила она, — не медли. Ожидание намного хуже.

— Ты ошибаешься. Ожидание не хуже. — Он вскинул бровь и улыбнулся. — Я не собирался бить тебя сегодня. Ты разочарована?

— Я лишь хочу знать, чего ожидать.

— Ты принадлежишь мне, Эльфвина. Я могу делать с тобой все, что захочу. Это ты можешь ожидать.

Она сцепила пальцы и покраснела и вновь порадовала его тем, что на лице отразилось не отвращение, а скорее смущение.

— Я стану твоей… — Она замолчала и затаила дыхание.

Он невольно напрягся, ожидая, какое определение она выберет, и разочаровался, когда она не закончила фразу. Рабыней? Наложницей?

Эльфвина смотрела на его крепко сцепленные руки.

— Не бойся, — произнес Торбранд, удивившись, что не сдержался. Видимо, действительно не мог. — Если будешь во всем меня слушаться, я тебя награжу.

— Наградишь? — эхом отозвалась женщина.

Он обхватил ее за шею и потянул к себе. Она не сопротивлялась. Голова ее легла ему на грудь, при этом она тихо застонала. Это произвело на него неожиданно сильное впечатление, он был в шаге от того, чтобы взять ее здесь же в следующее мгновение. Не думая ни о чувствах, ни о последствиях. Ее губы были совсем рядом, аромат тела смешивался со свежим запахом снега и дыма костра. И вкус ее губ был медовым, и все в ней было восхитительно, даже золотистые искры в глазах. И то, как она поддавалась ему, будто иначе и быть не могло.

Он был возбужден до предела, но все же неизвестная внутренняя сила его сдерживала.

— Ты ведь невинна, — прохрипел он.

Несмотря на полумрак, он отчетливо видел ее лицо, почувствовал, как она с трудом сглотнула и кивнула.

Его ладонь лежала на шее девушки, и он ощутил, как вспыхнула жаром ее кожа. Губы разомкнулись, дыхание стало прерывистым, он с трудом устоял перед соблазном поцеловать эту женщину. Свою женщину.

— Моя, — прорычал он, опуская голову.

Раньше он никогда не имел дело с нетронутыми женщинами. Свободного от сражений времени у него было мало, зачем еще тратить его на обучение девственницы тому, как доставить ему удовольствие. Но с Эльфвиной все иначе. Было в ее невинности нечто, что его возбуждало. Он желал ее, желал получить от нее все. В этом он уверен.

И непременно получит.

Он был человеком с искалеченной судьбой, как и все, кто провел жизнь в походах. Вся его жизнь прошла на поле боя, руки его были в крови чаще, чем чисто вымытыми. Как же прикоснуться ими к такому созданию, источающему аромат солнца и меда? Он никогда не сможет сделать ей больно.

И совсем не хотел, чтобы ей было больно.

Он уверял себя, что ему самому будет проще, если она отдастся ему по желанию, брать силой принадлежащее себе не хотелось. Ее чистота озарила светом это хмурое место и темную ночь. Это награда и радость, которую надо принять с достоинством. До знакомства с ней он полагал, что встретит женщину такую же порочную, как и все, кто долго жил при дворе. Так было всегда в каждом королевстве.

Торбранд решил, что не будет спешить. Мужчине, поступившему с женщиной безрассудно, придется за это расплачиваться. Рано или поздно. Так всегда говорила матушка.

— Тебе лучше поспать, — произнес он, перекладывая ее голову так, чтобы ей было удобно.

Потом обнял за плечи и стал ждать, когда она перестанет дрожать. Ждать пришлось долго, и он вздохнул с облегчением, когда она успокоилась.

Он положил подбородок ей на макушку и еще долго лежал без сна, прислушиваясь, как напряжение покидает ее тело. Так было до той поры, пока не раздался свист, означавший, что пришла его очередь нести вахту.

Быстро одевшись, он вышел из шатра, оставив Эльфвину спать под шкурами. Холод ударил в лицо, будто пощечина, напомнив, кто он такой и почему находится здесь с дочерью врага.

И удовольствия здесь ни при чем.

Эльфвина проснулась одна. Она села и внимательно огляделась, словно в этом крошечном шатре было место, где мог спрятаться такой огромный мужчина. Рядом действительно никого. Сердце забилось так сильно, что грозило выскочить наружу.

Она прижала руку к груди и принялась дышать медленно и глубоко, стараясь выровнять сбившееся дыхание. Пришедшая в голову мысль заставила ее проверить, там ли лежит ее одежда, где ее оставил Торбранд. Нож на месте и чулки тоже. Ее репутацию не назвать теперь безупречной, однако она сохранила невинность. Вряд ли заснула и забыла, что с ней сотворил мужчина. Хотя много раз в жизни слышала откровенные разговоры женщин, которые, впрочем, лукавили, утверждая, что так и поступали после того, как муж получал удовлетворение. Они никак не связывались в голове Эльфвины с историями, рассказанными женщинами за прядением. Теперь же, после такого неприличного поступка — ночи с мужчиной под одной крышей, — она понимала, что запуталась окончательно.

Почему он интересовался, невинна ли она? Почему долго медлил, но потом прижал к себе и положил ее голову на грудь? Она была готова ко всему, к самому ужасному, но в этом его жесте не было ничего пугающего. Он лишь предложил себя в качестве кровати, на которой ей было бы удобно спать. Сначала Эльфвина слушала биение собственного сердца, а потом поняла, что слышит и его. Прямо под ухом.

Она твердила себе, что не должна засыпать, но Торбранд был таким теплым, шкуры такими мягкими, а она долго была на холоде и совсем замерзла.

Теперь же начинался новый день. Сквозь небольшую щель там, где плащ Торбранда и ее вещи загораживали вход, она заметила, что темнота стала не такой густой и не черной, а скорее серой. Внезапно все тело охватила дрожь, но не от холода. Эльфвина раньше порой представляла, что ее похитили, хотя, конечно, у нее и в мыслях не было, что человек этот будет столь устрашающих размеров. Она думала, что тогда будет покорна и мила, выразит готовность подчиниться судьбе, чем заставит похитителя прослезиться, смягчит его, потушит в нем огонь. А еще лучше — принесет себя в жертву с непременной молитвой.

Те, кто не держали в руках мечи и топорики, не разносили в залах кубки, чтобы помочь мужчинам расслабиться, не могли сделать ничего, лишь умереть достойно и красиво.

Эльфвина пребывала в смущении из-за того, что этим утром была совершенно здорова и… в хорошем настроении. Она не представляла, как реагировать на поведение дикого норманна, который не посягнул на ее честь, лишь обнял и помог заснуть.

В рассказах об этих варварах, которых она слышала немало, никогда не упоминалось о спокойном отдыхе на мягких шкурах. Должно быть, он играет с ней развлечения ради. В этом случае многое объяснимо.

Торбранд знал, кто она, следил за ней и похитил из-за ее положения, а не потому, что просто встретил на дороге. Он не счел нужным рассказать ей о своих планах, хотя они у него, несомненно, есть. И он будет держать ее в неведении, ему, похоже, это нравится.

Эльфвина хорошо понимала, что нужно мужчине от женщины. Так было и будет, но женщина всегда может изменить ситуацию с помощью улыбки и ласковых слов, сделать ее менее неприятной для себя. Торбранд — варвар и язычник, но все же он человек, значит, к нему можно найти подход. Разве умная женщина не справится с мужчиной?

Девушка принялась приводить в порядок прическу, затем намотала на голову шарф и немного расслабилась, почувствовав себя собой. Стоило выбраться из-под шкур, как холод пробрался под одежду, сделал движения неловкими, особенно это ощущалось, когда ледяными пальцами она стала завязывать шнурки на обуви. Впрочем, возможно, погода и ни при чем, делать что-то руками у нее всегда получалось неважно.

Когда она стянула тяжелый плащ, закрывавший обзор, сразу увидела у костра трех мужчин, смотревших прямо на нее так, будто понимали все ее замыслы. Похоже, сегодня у нее будет немало забот помимо того, чтобы выглядеть настоящей леди.

Во рту мгновенно пересохло, но все же она была дочерью своей матери, та не могла воспитать ее трусихой.

Эльфвина нагнулась, чтобы выйти из шатра, но сразу выпрямилась и приняла позу, полную достоинства. На востоке обозначились редкие лучи, пробивающиеся сквозь пелену, намекая, что очередной холодный день будет немного светлее предыдущего. Выдыхая, она видела, как клубки пара повисают в воздухе.

Кроме того, теперь можно было разглядеть то, что она не отметила вчера, когда Торбранд привел ее в лагерь. Мужчины, кажется, его родственники, были похожи на две глыбы, шрам на лице одного, рыжие волосы другого совсем ничего не меняли — горы мышц, хмурый, недружелюбный взгляд.

Что бы она ни думала раньше о тепле тела Торбранда и его нежелании сделать ей больно, сейчас девушка ощутила себя очень одинокой и особенно беззащитной. Ведь рядом не один, а три диких норманна. Все могучие воины. Они сидели, распахнув плащи, так что она могла видеть не только их физическую силу, но и оружие. У Лейфа, рыжеволосого великана, были меч и топорик, а Ульфрик, тот, что со шрамом на щеке, помимо меча имел еще и лук. У Торбранда же — только меч.

Она возблагодарила Бога, что на их одежде нет следов крови, тогда они были бы очень похожи на тех воинов-дикарей, с которыми ее королевство всегда боролось, и она с детства часто видела их, когда жила в приграничных землях.

У каждого из них длинные волосы были заплетены в косу, оттого их грозные лица были хорошо видны. И еще они носили бороды — обычай, вызывавший у Эльфвины отвращение. Она и сейчас помнила прикосновение заросшего подбородка Торбранда к ее волосам. Тогда она испытывала сильное чувство, но определенно не отвращение.

Пока они разглядывали ее, она думала о призвании женщин. Ее учили, что женщины должны быть миротворцами, их натуре свойственно умение сглаживать острые углы и помогать враждующим сторонам найти компромиссное решение. Женщина всегда может склониться и уступить, не потеряв достоинство, в то время как мужчины будут считать это для себя позором. Стать средством для заключения мира между теми, кто постоянно находится в состоянии войны, — священная обязанность невест правителей, так говорила и Милдрит, и матушка, и все остальные женщины, рядом с которыми она росла. Неудивительно, что Эльфвина много думала о том, как и когда сможет выполнить эту часть долга. Видимо, как и все юные девушки. Она осознавала, кем является по праву рождения, кто ее родители, ее дядя и дед, потому считала миссию женщины одной из самых важных в жизни, и гордилась тем, что ее ждет.

Браки часто заключались для перемирия, и Эльфвина понимала, что обязана сделать на этом поприще все от нее зависящее, если будет отдана в жены врагу королевства. Ослабить напряженность между сторонами, не реагировать на оскорбления, ценить место, которое станет новым домом, сделать жизнь королевства такой, чтобы предки ею гордились.

Если же старания будут напрасными, мирный договор окажется нарушен, она должна от всего сердца оплакивать погибших с обеих сторон.

Много складывают сказаний и песен о восхвалении, почитании брака, поднимают за новый союз кубки, но нигде не описано, какие действия необходимо предпринимать.

«Вот такие и должны быть действия», — едва разборчиво прошептал внутренний голос.

У нее совсем нет опыта в ведении миротворческих разговоров, а перед ней три великана-варвара. Эльфвина чувствовала себя беспомощной, как никогда ранее. Такого чувства не было даже в тот день, когда взошла на трон Мерсии после кончины матушки. Тогда она принялась налаживать дружеские связи, но не с врагами, а с собственным дядей, влиятельным королем Уэссекса. Она не предпринимала никаких действий, которые он мог истолковать как выпад против него, хотя многие приближенные подталкивали ее именно к этому. Эльфвина выжидала. Часто молилась или делала вид, что молится. Это были трудные шесть месяцев, полные неизвестности и предательств. Эльфвина не была глупа и отлично понимала, что каждый вздох может стать для нее последним.

Неужели вчера — только вчера, — покидая Тамворд, она была почти уверена, что больше в ее жизни не будет подобных сложностей. Она говорила себе, что может больше не беспокоиться о земном, ведь Тамворд, а с ним и все проблемы остались позади.

И вот на нее смотрят три пары глаз, давая понять, что покой в ближайшее время ей не обрести.

Эльфвина нашла в себе силы безмятежно улыбнуться.

— Приветствую вас всех этим прекрасным утром, — произнесла она, впрочем, без видимой радости. Но и без страха.

Торбранд указал на еду, которую предлагал ей прошлым вечером.

— День впереди долгий. Тебе понадобятся силы.

Он выглядел грозным, но его соплеменники пугали еще больше. Лейф любил поговорить, Ульфрик молчать, то и другое, как ей стало ясно, было проверенной тактикой, но и, вероятно, отражало суть характера каждого.

Мужчины медленно пережевывали пищу, не отрывая от нее пронизывающих, острых, как клинок, глаз. Торбранд производил на нее не лучшее впечатление, но все же не обидел, не причинил боль, хотя мог. И не раз.

Все же ему нельзя доверять. Она не глупа и отлично это понимает.

Однако Эльфвина благодарно улыбнулась, села рядом с ним, и он протянул ей кусок вяленого мяса и сыр на лезвии ножа.

— Раньше мне никогда не доводилось ночевать в шатре прямо в лесу. — Слова образовали клубы в воздухе, быстро исчезнувшие благодаря пламени костра. — Это оказалось приятнее, чем я могла предположить.

— Уж и приятно, — фыркнул Лейф.

— Ты, наверное, уже попадала в плен, леди Эльфвина, — глухо произнес Торбранд, — раз ведешь себя так спокойно.

Эльфвина не позволила себе растревожиться из-за ударившего в голову жара, как и ледяного воздуха, пробравшегося под одежду на спине. Она не доставит им радости видеть, что слова, брошенные явно с целью задеть, сделали свое дело.

— Хочешь знать, увозили ли меня раньше в далекие, неведомые мне земли? Нет, такого не случалось. Могла ли я в жизни делать только то, что хотела? Тоже нет. Иначе не приняла бы решение уйти в монастырь.

— Оказывается, леди не везли в монастырь против воли, — сказал Торбранд, поворачиваясь к друзьям. — Она мечтала стать Божьей невестой. Считала, что жизнь в стенах обители будет… мирной и спокойной.

Ульфрик не улыбнулся, губы были по-прежнему плотно сжаты, взгляд ледяной.

— Если полагаешь, что Бог милостив, значит, ты не знаешь Бога. И плодов Его труда.

Они загоготали прежде, чем она успела ответить, и перешли на не известный ей язык. Как она могла определить по мелодике — ирландский. Она не понимала ни слова.

Эльфвина молча ела мясо, а мужчины поднялись и принялись собирать вещи: свернули шкуры, связали толстые палки, которые использовали для возведения шатров, и привязали все это к коням. Ее сумки были привязаны к мешку Торбранда, а затем к его седлу. Костер потушили, засыпав тлеющие угли снегом. Когда стали выводить коней, Эльфвина огляделась в поисках своей старой лошадки. Она стояла поодаль, привязанная к дереву.

— А почему не отвязали мою лошадь?

Торбранд нахмурился:

— Она слишком слаба, чтобы поспевать в нужном темпе.

Больше он ничего не сказал.

Эльфвина вцепилась ему в руку.

— Нет, мы не должны ее здесь оставлять. Ее загрызут волки. Впрочем, эта быстрая смерть могла бы стать милостью Бога. Она может замерзнуть или умереть от голода.

— Подумай о том, как повезло тебе, что на тебя не напали те самые волки. — Он многозначительно посмотрел на нее сверху. — И тебя не оставили привязанной к дереву.

— Мне повезло, потому что не пришлось идти пешком из Тамворда.

До нее донеслись недовольные возгласы братьев Торбранда. Они явно не понимали, почему эта женщина так дорожит какой-то старой клячей. Ей правда лучше беспокоиться о собственной жизни. К их удивлению, она не отступала.

— Надеюсь, когда я состарюсь и поседею, те, кому я верно служила, не выкинут меня так легко, не оставят на верную смерть.

Она вела себя безрассудно, но собиралась идти до победного конца.

Почему именно с этим мужчиной она позволяла себе подобные поступки? Она смогла не попасть в руки шпионов дяди, ушла живой от самого дяди, она отлично владела собой, понимала, как важно сдерживать эмоции, но тут…

Она смотрела в глаза Торбранду, понимая, что его братья наблюдают за ними. Он возвышался над ней, огромный, даже заслонял восходящее солнце. Эльфвина затаила дыхание.

— Возьмем ее с собой только до ближайшей деревни, — наконец произнес он угрожающе низким голосом. — И только если ты окажешь мне услугу.

— Услугу? — Эльфвина растерялась.

Она не ожидала такой легкой победы. Была уверена, что он закинет ее на своего могучего коня — под стать хозяину — и увезет прочь отсюда. Или зарубит ее бедную лошадку мечом, чтобы закончить пререкания. Возможно, в глубине души она была бы удовлетворена, поскольку получила подтверждение своей правоты, что они варвары. Но столь быстрое согласие… И еще услуга.

Жар вновь ударил в голову, принялся опускаться вниз, осушив горло, и остался где-то в самом низу живота.

— Какую же услугу? — пролепетала Эльфвина.

— Пока не знаю. Но я тебе обязательно сообщу.

Эльфвина кивнула, онемев от чувства, которое — она не могла не признать — было самым простым страхом. Сковывающим, обжигающим. Потом у нее было немало времени подумать о разумности своего выпада, не говоря уже о том, какую этот человек может потребовать от нее услугу.

Торбранд вновь сидел позади девушки, зажав ее бедрами, обхватив поперек туловища железной рукой. И вновь спиной она ощущала его мощный, как крепостная стена, торс.

Он сделал в точности как обещал — отпустил ее старую кобылу на волю на окраине деревни.

— Местные будут обращаться с ней не лучше, чем волки, — покивал Лейф.

— По крайней мере, у нее есть шанс выжить, — произнесла Эльфвина не так покорно, как следовало, потому что рыжеволосый великан нахмурился.

Она поспешила опустить глаза и, к собственному удивлению, обнаружила, что ее переполняют эмоции. У нее не было никакой привязанности к лошади, однако та сделала для нее гораздо больше стражников, сопровождавших ее от Тамворда. Она смотрела вслед неспешно удаляющейся лошади, думая, что не должна так остро реагировать на потерю и вообще считать это потерей.

— Надеюсь, ты не забудешь моей милости, — произнес, склонившись к ее уху, Торбранд. — И об услуге, на которую я имею право рассчитывать.

От жара его дыхания девушку бросило в дрожь. Кобыла скрылась за пригорком, и ей ничего не оставалось, как принять свою судьбу.

— Я ведь дала тебе слово.

Норманны в едином порыве пришпорили скакунов, и деревья вдоль дороги превратились в сплошную темную стену.

День в это время года короткий и холодный, но мужчины использовали светлое время наилучшим образом. Все происходящее очень отличалось от всех поездок Эльфвины. Даже вчерашней, обреченной на неудачу. Она привыкла к королевским процессиям, длинным караванам с шеренгами солдат по обеим сторонам — охраны на случай нападения. Они двигались только от города до города и только в светлое время суток. Так прошло ее последнее путешествие, когда она перевозила тело матери в Глостер, где Этельфледа упокоилась рядом с супругом, благословленная святым Освальдом, в честь которого был построен монастырь. Это же не похоже ни на что, совершавшееся ранее.

Они скакали с бешеной скоростью, лавируя между деревьями. У Эльфвины временами даже начинала кружиться голова. Торбранд наклонился вперед, заставляя ее поступить так же, казалось, он лежит на ее спине. Она даже не задалась вопросом, почему не обращает внимания на неудобную позу. На бьющий в лицо холодный ветер. На боль в ногах после длительной поездки верхом, которая, впрочем, не мешала ей спать, не будила среди ночи, как было после менее длительных пребываний на лошади. Она провалилась в сон, и до самого пробуждения ее ничто не тревожило. Невозможно припомнить, когда нечто подобное случалось раньше. Определенно не в Тамворде, где она спала урывками, опасаясь заговоров против нее и тех, кто придет ночью выполнить задуманное. Но прошлой ночью из-за страха она заснула крепко, как ребенок.

Они продолжали ехать в бешеном темпе, держались вдали от дорог и редко останавливались.

На одной из кратких остановок Эльфвина, не сказав ни слова, направилась к дальнему дереву по нужде, решив, что лучше молчать и держать мысли при себе.

— Ты не убежала, — произнес Торбранд, когда она вернулась.

— Убежала? — Эльфвина огляделась.

С одной стороны был лес, с другой — поле, которое они обогнули, держась ближе к деревьям. И больше ничего в округе. Ей известно, что дороги проходят мимо деревень и городов, но этим норманнам, похоже, не нужны дороги. Вероятно, не хотят привлечь внимание и непременно вызвать интерес своим появлением.

— Куда мне убегать?

— Пленники сначала бегут, а потом думают, это уж точно.

— Значит, ты много раз попадал в плен?

Ах, снова ее подводит язык. Раньше такой привычки у нее не было. Сейчас перед ней совсем не тот мужчина, с которым стоит упражняться в острословии. Тем более в таких ужасных обстоятельствах. Похоже, у нее помутился разум.

Эльфвина кивнула в подтверждение собственных мыслей, но потом ей пришло в голову, что она, сама того не желая, провоцирует его, чтобы узнать больше о нем и его намерениях. Каков его характер, например? Груб ли он? Жесток? Она сможет лучше понять, как себя вести, что следует ожидать и всегда быть готовой. Или настроить себя на необходимость постоянно соглашаться и подчиняться. Принести себя в жертву. Уже в детстве она понимала, что однажды придется уступить мужчине, но тогда не представляла, как это физически непросто сделать. Она увидела себя с молитвенно сложенными ладонями… Но сразу ощутила давление в груди, вспомнив сильные бедра, прикосновение бороды к голове.

Эльфвина задрожала, но вовсе не от декабрьского холода. Она начала осознавать, что причина исходящего от них обоих жара была в чем-то другом, в том, что девочкой ей было сложно понять. О нет, это не заставит ее страдать еще больше.

Эльфвина подошла и оглядела красивого скакуна, великолепного, совсем не похожего на ее уставшую лошадку, брошенную ими вскоре после рассвета. Торбранд положил руку на седло и посмотрел на женщину с усмешкой. Ей никогда нельзя забывать, что для него это лишь игра.

— Я ни разу не попадал в плен, — сообщил он своим низким голосом. Звуки были больше похожи на раскаты грома, чем на человеческую речь. — И не попал бы, потому что выбрал бы смерть. А сначала сделал бы все, дабы избежать такой участи. У тебя еще будет время все испробовать.

— Я стараюсь во всем видеть благое для себя, — кротко произнесла Эльфвина.

Думала ли она, что такое положение может стать благом? Быть добычей человека — горы из мускулов, не имеющего никакого представления об изяществе и грации. Впрочем, это и понятно, какой от этого прок воину, ему надо уметь работать мечом.

Торбранд надолго задержал на ней взгляд.

— Значит, ты готова принять и похищение, Эльфвина?

По непонятной самой причине ее щеки вспыхнули. «Должно быть, от стыда», — решила она. Стыд оттого, что она не умеет бороться. Как сделала бы матушка. Но стыдом не объяснить ноющей боли в животе.

— Покорность — это добродетель. Так скажет любой священник.

Торбранд громко рассмеялся. От оглушающего рокота жар и тяжесть внутри стали еще ощутимее. Почти нестерпимыми.

— Следи за тем, что говоришь, женщина. — Над полосой темной бороды сверкнули белоснежные зубы. — Покориться — слабость и верная смерть для мужчины. А я намерен умереть с честью.

Он запрыгнул на коня, оставив Эльфвину стоять, растерянную, затаившую дыхание. Впрочем, вскоре он наклонился и потянул ее вверх. Усадив перед собой, занял прежнюю позу и пришпорил коня.

Эльфвина не сразу смогла прийти в себя. Возможно, правда в том, что ей больше никогда не удастся стать прежней.

Она обессилела в его объятиях. В мире Торбранда не было места таким понятиям, как добродетель и слабость, значима была лишь сила, в той высокой степени, которой она не знала раньше. Великан, железной хваткой удерживающий ее на ретивом скакуне, уносящем все дальше от привычной, знакомой жизни. Было в этом ритме нечто завораживающее.

Щеки покраснели от холода, девушка, казалось, слилась с конем и всадником, оттого движения показались более плавными и темп менее тревожащим. Ей даже стало немного жаль прерываться, когда мужчины по какому-то сигналу, который она не заметила, остановились, коротко переговорили и двинулись уже медленнее вглубь леса. В сгущающихся сумерках фигура ехавшего впереди Ульфрика вскоре стала едва различима. Торбранд и рыжеволосый великан двинулись в другом направлении, и вскоре они выехали к большой поляне.

Торбранд занялся животными, Лейф нашел клочок земли у дерева, который не был покрыт снегом. Некоторое время он тщательно стряхивал снег с веток дерева, потом принялся разводить огонь, достав из кармана какой-то предмет, похожий издалека на кусок коры. Выбив искры, он поджег несколько веточек.

Эльфвина решила, что должна чем-то помочь, но остановила себя. Как верно заметил ранее Торбранд, она пленница, а не гостья. И конечно, не будущая супруга, отданная врагу, чтобы построить мирные отношения на руинах поселений и костях воинов. Принцесса села в отдалении и принялась обдумывать, как лучше вести себя дальше. Побег она по-прежнему исключала. Невозможно понять, где они находятся, можно лишь предположить, основываясь на том, что двигались они на север от того места, где ее остановил Торбранд. Даже если ей удастся найти, кто ей поможет, едва ли получится передвигаться быстрее, чем хорошо обученным выживанию в любых условиях воинам-норманнам.

Она не вполне отчетливо понимала, какова цель ее похищения, но уже могла сделать некоторые выводы. Она жива и невредима. Ее куда-то везут и хотят доставить в целости и сохранности. Конечно, мужчинам не стоит доверять, они всегда меняют планы, если это выгодно, но все же она не считала, что находится в смертельной опасности. Впрочем, тревожиться всегда есть о чем.

Сейчас, когда впереди ночь, она не могла позволить страху завладеть разумом.

Матушка ничего хорошего не говорила об обязанности женщины делить ложе с мужчиной, а ведь у нее был муж, которого надо было уважать и почитать, особенно сестре короля Уэссекса. «Я выполнила свой долг, — сказала Этельфледа в день совершеннолетия дочери. — Послушай же меня. Ты исполнишь свой так, как этого потребует судьба. И молись, чтобы тебе не пришлось ждать долгих десять лет, чтобы подарить мужу ребенка».

Этого хочет от нее Торбранд?

Пламя обжигало ее изнутри. Нет никакого смысла беспокоиться о том, что ждет ее в будущем, этого ей изменить не под силу. Потому она сидела на холодном камне и наблюдала за ловкими действиями мужчин.

Закончив одно дело, Торбранд стал устанавливать два шатра. Эльфвина внимательно наблюдала, стараясь не упустить, что и как он делает. Чем больше она знает, тем больше сможет сделать. По крайней мере, так всегда учила матушка. Она сама не была неженкой, предпочитала дать дочери больше знаний, обращала внимание как на важные вещи, так и на те, что казались второстепенными. «Женщине неизвестно, какая, пусть мельчайшая, деталь изменит все», — говорила Этельфледа.

Видя, как Торбранд расстилает шкуры, на которых им предстоит опять провести ночь, она поняла, что не может больше обдумывать тактику. В голову пришла мысль, что она никогда раньше не спала в объятиях мужчины. Сначала не понимала, как к этому относиться, но потом решила: не стоит ничего усложнять. Расслабившись, она будто погрузилась в глубокую реку, и течение понесло ее. Сейчас многое нужно принять, со многим смириться. Эльфвина задумалась, почему ей спалось так хорошо и крепко, ведь без мягкого матраса должно быть неудобно, к тому же руки Торбранда были тяжелы, как толстые ветки могучего дерева. При этом воспоминании внезапно появилась тяжесть в ногах, хотя она и сидела.

Всех ее знаний об отношениях с мужчиной было мало, чтобы представить, каково будет совокупляться с ним на этих пушистых шкурах. При одной этой мысли бросило в дрожь.

«Терпи, будь сильной», — твердила она себе.

Впереди будет не один день, за которыми последуют холодные ночи. Никто не знает, чему и когда суждено случиться.

Сейчас перед ней уже разгорался костер, особенно яркий на фоне темного леса, от него исходило тепло. Надо радоваться и этому.

Торбранд переговорил о чем-то с братом и повернулся к ней, окинув хмурым взглядом, от которого внутри опять появилась дрожь. Он смотрел пристально и молчал. По непонятной причине, дрожь сменилась волнением, но странного характера, такого она не испытывала раньше. Дыхание сбилось, в животе появилась тяжесть.

Торбранд не успел ничего сказать — на поляну выехал Ульфрик с привязанной к седлу добычей.

— Но как ты узнал, где мы? — выпалила удивленная Эльфвина, забыв, что велела себе помалкивать.

Торбранд повернулся к ней, глаза его были темными и бездонными.

— Волшебство, что же еще.

— Видимо, вы все дни проводите в лесу, изучая его секреты. Когда не… — Она замолчала и ткнула пальцем в его меч, который был будто выставлен на обозрение, поскольку плащ он скинул.

— И это тоже, — произнес Торбранд, склонив голову набок.

Затем, сделав всего несколько шагов, преодолел разделявшее их расстояние, взял ее за руку и потянул на себя, заставляя подняться. Она вздрогнула от неожиданного прикосновения и вскочила, сразу ощутив, как слабы уставшие ноги.

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Просто мне никогда не приходилось ехать так долго и так быстро.

Взгляд его стал еще острее, словно он хотел проникнуть в самые потаенные ее думы. Голова у девушки закружилась, но она не смогла найти ни одной разумной тому причины.

— Тебе больно, — заключил он, и Эльфвина покраснела от смущения до корней волос. Она отчетливо почувствовала, как незнакомые ощущения охватывают тело. — Не тревожься, я тебе помогу.

— Так вот зачем ты здесь, — резко произнесла она и, опустив голову, принялась опять корить себя за несдержанность.

Почему рядом с таким грозным мужчиной она ведет себя неразумно? Что с ней происходит?

— Ну, меня не назвать великодушным. — Глаза его весело сверкнули.

Эльфвине стало так жарко, что захотелось отойти подальше от костра, но Торбранд взял ее под локоть и усадил на положенное около огня бревно, сам устроился рядом. При этом он не произнес ни слова. Они так и сидели молча, пока Ульфрик ощипывал и потрошил дичь, а Лейф возводил свой шатер для ночлега.

В какой-то момент Торбранд зашевелился, она напряглась и приготовилась к новой порции слов, убеждая себя на этот раз промолчать, но он всего лишь накинул плащ. Впрочем, одного его присутствия было достаточно, чтобы жар внутри не утихал.

— Вы трое совсем не разговариваете друг с другом, — не сдержавшись, произнесла Эльфвина, — но, похоже, отлично понимаете.

— Мы выросли вместе, — ответил Торбранд. — Сначала были мальчишками, потом стали мужчинами, и все это время не расставались.

Лицо его было так близко, что Эльфвина не решилась повернуться и посмотреть. Последние сутки они провели вместе, прижавшись, и в седле, и ночью. Но чувствовать на себе его внимательный взгляд — совсем новый интерес. Сложно привести в порядок мысли под пристальным взором этого огромного, сильного мужчины, казавшегося неприступным, даже когда пытался выглядеть веселым.

— Я всегда мечтала о брате. Впрочем, больше для матушки, чем для себя, — задумчиво произнесла Эльфвина. Но почему она опять не сдержалась? Она совсем не может себя контролировать? — В глубине же души всегда хотела иметь сестру. Я очень дорожила бы ее компанией.

Торбранд рассмеялся. Она покосилась на двух его братьев, которые были в нескольких шагах и занимались своими делами, но, скорее всего, прислушивались к их разговору. Не следует забывать, что все, сделанное и сказанное ею в обществе норманнов, ни в коем случае не останется незамеченным. Но пока непонятно, хорошо это или плохо.

— Что ж, желаю тебе удачи, — сказал он и опять рассмеялся. — Ульфрик, например, уже давно перестал быть хорошей компанией.

— Да уж, — закивал Лейф, — хотя он и раньше был не очень общительным.

Ульфрик пробормотал что-то по-ирландски, отчего братья разразились гоготом, но было видно, что его занимает не их болтовня, а дичь, которую он уже зажаривал на двух больших вертелах. Руки его были более сильными и ловкими, чем у всех, кто занимался этой работой во дворце матушки.

— Сколько еще дней мы проведем в дороге? — не удержалась от вопроса Эльфвина.

Улыбка еще не сошла с лица Торбранда, когда он повернулся к ней, но от нее по телу принцессы побежали мурашки. Она поспешила запахнуть плащ, убедив себя, что это от холода.

— Столько, сколько будет нужно, — ответил он.

— Ты специально делаешь тайну из того, куда мы едем? Хочешь, чтобы догадки меня убили?

И этого ей тоже не следовало говорить. Не следовало быть дерзкой, можно ведь то же самое сказать другим тоном, мягче. Тогда, возможно, его гнев не был бы так велик.

Впрочем, он молчал, разглядывая ее освещенное костром лицо.

— Зачем тебе это знать? Чем это поможет?

— Например, я могла бы подготовиться.

— Вот как? А какие приготовления тебе помогут, Эльфвина?

— Я могу подобрать нужные молитвы.

— Твоя судьба уже прописана. Как и судьба любого человека. — Он посмотрел на нее многозначительно. Звуки голоса отозвались эхом в каждой косточке. — Знаешь ты ее или нет, изменить уже ничего нельзя.

Эльфвина расправила плечи и выпрямилась.

— Я в это не верю.

Торбранд равнодушно дернул плечом.

— Твоя вера или неверие судьбу не изменят.

— Мне кажется, ты и сам не веришь, — резко парировала она и поджала губы. Похоже, вышло слишком громко и торжественно. — Иначе зачем ты и твой народ проводит так много времени в битвах за то, что никогда вам не принадлежало? Если бы ты верил, что все уже предрешено, остался бы там, где родился, позволив богам воплотить ими задуманное.

— Если дорога уже намечена, не значит, что надо пройти по ней, как трус, — внезапно вмешался в разговор Ульфрик.

— Да, страха быть не должно, — поддержал Лейф. — Ведь все решено.

Эльфвина знала, что так думают многие, включая ее собственный народ. Но ее саму воспитала женщина, для которой было немыслимо смириться с судьбой. Этельфледа всегда сражалась. Она любила повторять: «Судьба сделает то, что должна. Тогда и я тоже».

— И это судьба? Как тоскливо, — тихо произнесла Эльфвина.

Она услышала гогот, но Торбранд не поддержал братьев, она точно знала, хотя и не повернулась к нему.

— Она тебя печалит, потому что ты считаешь себя вправе творить судьбу. Ведь так?

Ей следовало отшутиться, но она не захотела.

— Я ничего не решаю, моему контролю ничего не подвластно. В моих силах лишь спасти себя. Потому мне удивительно, как может могучий воин считать, что у него нет выбора, в то время как силы у него больше, чем многие могут мечтать.

Что-то промелькнуло между ними, она не могла дать этому определение, но хорошо почувствовала. Весь мир ее сжался до ощущений в сердце, его ритмичного биения, тепла языков пламени, ласкающих снаружи. На мгновение она забыла, где находится. О проделанном пути и боли. Ее не интересовало далекое будущее, лишь час, который наступит скоро, когда придет время отдыха и они лягут на мягкие шкуры.

Эльфвина так погрузилась в думы, что забыла даже собственное имя.

Реальность довольно быстро заставила ее вернуться, послав Ульфрика с одной из зажаренных птиц, которую он поднес к самому ее лицу. Ее взял Торбранд, что она заметила не сразу, как и то, что тела их больше не соприкасаются.

Торбранд отрезал ножом кусок мяса и протянул ей. Эльфвина перевела дыхание и приступила к трапезе. Мясо оказалось сочным и вкусным, вероятно, потому, что было горячим, что особенно приятно в столь холодный вечер. Ужин прошел в молчании и закончился, как ей показалось, слишком быстро. Торбранд встал и повел ее в шатер.

Девушка испытала противоречивое чувство — желание подчиниться и сопротивляться одновременно. Однако она лишь задрожала от волнения, покорно кивнула и забралась внутрь.

Он залез следом, скинул обувь и повесил огромный плащ на то же место, что и вчера. Принцесса уже стала привыкать к размерам самого мужчины и его одежды, и не так пугалась. Даже казалось, сегодня Торбранд выглядит не таким огромным. Может, сегодня шатер больше?

Эльфвина сняла плащ и принялась развязывать обувь, а затем размотала непослушными пальцами шарф на голове.

— Ложись, Эльфвина, — велел Торбранд, когда она закончила. Она села, не сводя с него глаз, и он придвинулся ближе. — Ложись и широко раздвинь ноги.

Она сразу вспомнила все, что слышала о плотских отношениях между мужчиной и женщиной, те песни, исполняемые в больших залах, где много медового напитка, еды и жара огня от зажженных факелов.

— Но… — Она замолчала, потому что во рту пересохло. — Торбранд…

— Ложись, — повторил он, еще более грозно.

Впрочем, не этого ли ей следовало ожидать все проведенное рядом с ним время? Не к этому ли готовили ее почти всю жизнь? Каждая женщина знала, что такова ее участь. В голове зазвучал голос Милдрит: «Только от тебя зависит, разрубит ли он тебя пополам или останется висеть в воздухе».

Эльфвина набрала в грудь, как могла, много воздуха и выдохнула, собираясь с силами. Вскоре она поняла, что выглядит и чувствует себя спокойной и покорной, только тогда осмелилась посмотреть в темные глаза Торбранда.

Он был невозмутимым и уверенным.

Она приняла свою судьбу, легла перед своим похитителем воином-норманном. Покорилась, как и должна была с самого первого мгновения.

Торбранд не улыбался, скорее, выглядел подавленным. Будь он другим по характеру, мог бы не так спокойно воспринять сделанное мерсийской принцессой. Женщина легла на спину, широко развела ноги, руки вытянула вдоль тела, сжав кулаки. Она не просто закрыла глаза, а зажмурилась, да так, что, казалось, все лицо сморщилось от страха перед ударом. Торбранд не ожидал от нее повиновения, оттого ее поведение особенно удивило.

Он мог приблизиться к ней, но остался на месте, неподвижный, чтобы полностью выдержать паузу. Он видел, как поднималась и опускалась ее грудь, как участилось дыхание. Затем запылали щеки, вероятно, воображение ее потрудилось на славу.

Торбранд решил, что пусть так и будет.

— Поражаюсь твоей покорности, Эльфвина, — произнес он и спрятал в бороду улыбку, заметив, каким тяжелым стало ее дыхание.

Правда, она перестала жмуриться, даже открыла глаза, одарив его в очередной раз россыпью золотистых искр.

— Ты не оставил мне выбора.

— Это верно, не оставил. Скажу, что у тебя своеобразные представления о том, что такое плен. Разве при дворе твоей матери или дяди так содержали рабов и пленников?

Эльфвина не сводила с него глаз, на мгновение нахмурилась, хотя по выражению лица было видно, что она не ожидала от него ничего плохого. Торбранду это понравилось.

— Думаю, ответ ты и так знаешь.

— Знаю. — Он придвинулся ближе к ней, ее тревожный взгляд мгновенно переместился на ладонь, которую он положил ей на колено. — Вариантов у таких людей немного, но ты уже получила больше, чем можно мечтать в таком положении. Я приму все протесты, которые созреют в твоей прекрасной головке. Ибо я милостив.

Рука скользнула выше по ее ноге и остановилась — Торбранд наблюдал за реакцией. Эльфвина напряглась, глаза ее распахнулись. Губы цвета спелых ягод разомкнулись. Она подняла руку, словно собиралась дать ему пощечину, но благоразумно ее опустила.

— Вот и умница, — пробормотал он. Теперь, преодолев преграды из ткани платья и чулок он чувствовал, как горит ее тело. — Успокойся.

Она тихо застонала, отчего забурлила кровь. Она дрожала, но больше не пыталась воспротивиться.

Торбранд принялся медленно поднимать подол платья, обнажая ноги. Он разворачивал ее, как подарок, которым она, собственно, и являлась.

Он мог и хотел получить все сразу, но предпочел не торопиться.

Снаружи доносились обрывки фраз — брат и кузен говорили по-ирландски, сидя у огня. Ночь была тихой, безветренной, что лишало возможности случайных разбойников незамеченными подойти к лагерю. Однако можно быть уверенными, что разговоры не усыпили бдительность братьев.

Хотя сейчас он, Торбранд, в более выгодном положении. Он растянулся на шкурах и любуется премилой пташкой, куда более аппетитной, чем любая дичь на вертеле.

Она нервно кусала нижнюю губу. Мужчина глазел на это и становился все тверже. И все же он не собирался спешить.

Вскоре край ее платья достиг талии, дав возможность увидеть больше, хотя на ней все еще были чулки.

Вид кинжала рассмешил Торбранда.

— Думала на меня напасть? — спросил он, не сдержав улыбку.

Эльфвина смутилась и покраснела, затем побледнела, когда он потянул за кончик ленты, который удерживал ее оружие.

— Я взяла его на случай необходимости защищаться в дороге. Я…

— Не шевелись, — предупредил он. На этот раз строже и громче.

Не доставая из ножен, он бросил кинжал туда, где оставил свою обувь; она больше никогда его не получит.

Торбранд провел ладонью по внешней стороне ноги вниз, до самых изящных ступней, и ухмыльнулся, когда она поджала пальчики. Он переместился к ее ногам, встал на колени и надавил большими пальцами на подушечки ступней. Ответом стал протяжный вздох. Вырвавшийся, кажется, против ее воли, так ему показалось. Торбранд молча принялся массировать обе ноги одновременно. Перешел к икрам и коленям, тщательно разминая уставшие мышцы. Было бы лучше, если бы она сняла всю одежду, но он не доверял себе, боялся, что может не сдержаться при виде ее тела и зайти дальше, чем следовало.

Он вспомнил прошлую ночь, взгляд Эльфвины и решил, что лучше помнить, что мама всегда учила его не спешить, что едва ли получится, будь она обнаженной.

Он никогда в жизни не испытывал столь сильного желания, однако хотел дождаться момента, когда женщина сама будет не просто отвечать ему взаимностью, но умолять взять ее.

И не важно, что она заставила его вспомнить, как сильно его руки запачканы кровью врагов.

Разминая ее тело, Торбранд находил все больше мест, прикосновения к которым вызывали стон. Несмотря на искушение, он не прикоснулся к месту между ног, чтобы понять, как там жарко и соблазнительно мягко. И сможет ли Эльфвина сдаться так быстро.

Желание пульсировало, плоть готова была разорваться.

Эльфвина раскраснелась, глаза ее были полуприкрыты, губы влажные, казалось, она сама была готова к соитию. Воистину, эта женщина не так смиренна. Скорее похожа на спелый и сладкий плод.

Торбранд слегка сжал руками ее бедра и во все глаза смотрел на мерсийскую принцессу, неожиданно растревожившую его душу.

Пряди ее светлых волос выбились из косы, уложенной вокруг головы, и беспорядочно разметались в стороны. Нежный овал лица. Едва ли она понимает, как прекрасна. Кроме того, она не лежала, как девственница на жертвенном ложе, принесенная в дар дракону, ожидая, когда вылетит поток пламени. Она сама была тем пламенем, горячим, способным спалить любого, кто к ней прикоснется.

— Торбранд…

— Перевернись, — хрипло произнес он.

Она вздрогнула и растерянно заморгала. Он был горд тем, как владел собой, что его собственная одежда еще на нем. Велик был соблазн сбросить ее, взять эту девственницу, обагрив мех под ней кровью, а затем еще долго наслаждаться ее телом, научив выкрикивать его имя в момент высшего удовольствия.

«Так и будет. Скоро», — сказал он себе.

Плохой гребец всегда винит весло. Торбранд же предпочитал все делать хорошо, не оставляя никому шанса для упреков.

Он ждал, смотрел, как она тяжело дышит, думая, как поступить, а затем одним движением перевернул ее на живот.

— Раздвинь ноги! — скомандовал он и вновь сам исполнил, не дожидаясь, когда на это решится Эльфвина.

Несколько мгновений он бездействовал и любовался видом раскинувшейся перед ним прекрасной женщины.

У нее была длинная шея, красивая линия спины, аппетитно выпирающие ягодицы. От похотливых мыслей он сам едва не застонал. Вздрогнул и принялся мять пальцами ее напряженное тело. Плотский голод его был, пожалуй, сильнее ее мышечной боли.

Опускаясь по спине ниже, и еще ниже, к ногам, он осторожно миновал то место, которое было, пожалуй, самым жарким в ее теле. Она отвечала на его прикосновения, подавалась вперед, будто хотела, чтобы пальцы надавили сильнее. Он представил, как она будет извиваться под ним, стонать от наслаждения, и остановил себя. Этот момент непременно наступит, и впереди у них много времени. Он исследует ее тело не только руками, но и губами и языком. Напьется сладкого нектара с ароматом меда.

Пришлось приложить немало усилий, чтобы не позволить себе это сейчас. Нет, прежде надо сосредоточиться на задаче облегчить боль из-за долгой поездки в седле. Он непременно будет обладать этой женщиной, заберет ее невинность и привяжет к себе толстыми цепями на всю жизнь. Жар. Страсть. Она будет его, иного пути у нее нет и не будет.

Она станет его не рабыней, а объектом наслаждений, которые сможет испытать с ним. Торбранд долго обдумывал план во время дороги и решил выбрать такую тактику. Внутренний голос подсказывал, что он должен сделать из этой женщины, так похожей на его матушку, такую же супругу, какой та была отцу: верной, способной воспитать сильных сыновей, защитить свой дом и быть выносливой по-женски. Долгое пребывание на холоде, слава богам, прояснило голову.

Если уж вспомнилось прошлое, лучше подумать о том, как он не смог спасти мать, когда шла битва за Дублин. Отец прожил достаточно долго в тот проклятый день, чтобы высказать сыну все, обвинить в том, что случилось. Только после этого он умер.

Прошли годы с той минуты, когда Торбранд поклялся себе стать отважным воином, добиться славы не ради себя, а ради памяти родителей. Доказать богам, отвернувшимся от них в тот трагический день, что он не тот неудачник, каким был в пятнадцать лет, он стал достойным мужчиной, умеющим и знающим больше, чем раньше.

Однако о самой главной ошибке в жизни он так и не смог забыть.

Эльфвина станет средством достижения очередной цели. Только лишь способом подтвердить клятвы, которые он не забыл. Но он доставит ее Рагналлу в целости и сохранности, как этого требовал король.

Велико было искушение получить больше. Торбранд хорошо помнил, как матушка с отцом шептались и смеялись среди ночи на матрасе в своем углу, дальнем от очага. Он помнил, как мальчишкой просыпался от странных звуков и сразу засыпал, уверенный, что все так, как должно быть.

Сейчас он уже давно не тот мальчик.

Ему хорошо известно, что в этом бренном мире нет места, где человек был бы в безопасности. О таких вещах и говорить не стоит, этого он не может предложить принцессе Мерсии. Впрочем, она и сама должна понимать, что безопасность ей никто не сможет гарантировать. Если повезет, то между войнами будет только короткая передышка.

Тем не менее он твердо решил сделать ее зависимой от себя, так и будет. Судьба переменчива, боги принимают разные стороны в зависимости от своих желаний, он хорошо знал, каким долгим бывает ожидание получения их милости. И как безгранична жадность. И еще: что выполнить задание Рагналла будет легче, если женщина сама не пожелает расставаться с похитителем. И сейчас он делает для этого первые шаги. Прямо сейчас.

Торбранд велел Эльфвине опять перевернуться на спину и вытянулся рядом. Медленно оглядел ее с головы до ног, спутавшиеся нитки ожерелья, сбившееся платье из тончайшей шерсти, полуспущенные чулки. Он провел ладонью по ее бедру и остановился, наткнувшись на край корсажа. И самодовольно усмехнулся про себя, видя, как она встрепенулась и покраснела. Веки ее стали тяжелыми, все норовили опуститься, а глаза потемнели и напоминали по цвету бронзу.

— Скажи, что ты знаешь об удовольствии, которое женщина доставляет мужчине? — спросил он, не отводя взгляд.

Блеск в ее глазах потух, мышцы под его рукой ощутимо напряглись.

— Женщина обязана подчиняться супругу.

— Однако, как я вижу, такая перспектива тебя не радует.

— Я надеюсь, моя уступчивость тебе понравится, — пролепетала она. Ресницы опустились, не позволяя увидеть, что отразилось в глазах. — Тогда ты не сделаешь мне больно.

Торбранд не понимал, почему ее слова кольнули сердце. Словно растеребили старые раны, самые глубокие и уродливые.

— А если я скажу, что не могу этого обещать?

Он не станет признаваться, что скрестит меч с любым, кто попытается оставить синяк на ее коже. А оставлять следы сам не станет никогда. Но говорить такое пленнице нельзя.

Ресницы поднялись, и он ощутил на себе уверенный и твердый взгляд.

— Тогда я буду молиться, чтобы обрести мужество, и попрошу помочь мне в этом святых мучеников.

— Красивые слова ты говоришь, Эльфвина. А что, интересно, тебе известно о настоящих страданиях? — Он сам мог бы поведать ей о морских походах, уносящих больше жизней, чем любые другие сражения. О долгих переходах и бесконечных ожиданиях. И наградой за это был бой. — Что такого страшного в жизни тебе приходилось терпеть?

— Осмелюсь сказать, я мужественно держусь целых два дня, пока нахожусь в плену северного воина. А это немаловажно.

Он приподнял бровь и смотрел на нее многозначительно, пока ее щеки не запылали. И снова его поразили множественные противоречия натуры этой женщины. Он ожидал, что она будет вести себя, как милая, покорная, невинная девица, а увидел перед собой смелую и гордую принцессу Мерсии, которая не хотела скрывать то, что думала.

Ее слова окажут ей плохую услугу.

Торбранд видел, как она смутилась, вспомнив, где лежит его рука. Он приподнялся на локте и долго разглядывал ее лицо, пока она растерянно молчала, думая, как выбраться из этой ямы, куда загнала себя сама же.

Наконец Эльфвина тихо кашлянула.

— Я действительно очень признательна тебе, Торбранд, что своими руками ты делал только то, что мне приятно.

Он мог бы воспользоваться моментом для урока, но даже то незначительное, что произошло между ними, изменило его отношение к ней, пробудило собственнические черты. Он желал ее, желал большего. Хотел, чтобы и она сияла, а не оставалась в тени.

— В твоих глазах я вижу страх, — произнес он и с удовольствием заметил, что она не смутилась и не отвернулась, а по-прежнему смотрела прямо на него. — Мне надо узнать твои страхи.

— Чтобы стать одним из них?

Он чуть сильнее надавил на ее живот.

— Если ты еще не боишься меня, женщина, значит, все слухи о тебе, которые дошли до меня, правда. Ты, должно быть, глупа, ни к чему не годна и вообще плохо приспособлена к жизни, любой жизни, не только той, которую должна была принять, как дочь своей матери, но и той, на которую надеялась в аббатстве.

Эльфвина вскинула подбородок. Слова его были уместны еще и потому, что ее взгляд теперь не был подернут пеленой. Было бы замечательно, если бы они ее растревожили.

Торбранд спросил себя: какое ему, собственно, до всего этого дело? Эта женщина уже принадлежит ему, почему его заботит… И что же? Какое она составит о нем мнение?

Это должно иметь значение, если ищешь жену обычным способом, но его жизнь никогда не была обычной, в ней никогда не было все спокойно. С того мгновения, как потерял мать. И отца. Как похоронил обоих родителей, будучи еще юношей.

«В этот день ты стал мужчиной, — сказал ему сам Рагналл, положив руку на плечо. — И потому ты должен продолжать песнь своего отца. Добавь свой стих, чтобы все узнали о славе рода, даже в Валгалле».

Торбранд посмотрел на Рагналла.

«Да будет так», — с жаром произнес он.

«Да будет так», — сказал и Ульфрик, который был лишь на одну зиму младше, но не уступал брату в горячности.

Торбранд дал себе слово либо вернуть славу роду, либо погибнуть, стремясь к этому.

С тех пор он сражался. В его жизни не было забот по хозяйству, свадьбы, пререканий с соседями или отдыха. Он все время проводил на войне. Видел только драки и кровь. Редкие мысли о тихой жизни вдали от поля битвы, где свою силу мог бы использовать для работы плугом, считал предательством памяти родителей. Последнее время он все чаще думал перестать разрушать и начать созидать. Впрочем, в такие моменты сразу вспоминал, что на нем лежит груз обязательства. И так, вероятно, будет до конца его дней.

Он и в этот раз отказался бы, если бы мог. Его возмутило, что король требовал сделать с этой мерсийской пленницей.

«Ты единственный, кому я могу это доверить», — сказал ему Рагналл. Король в определенной степени заменил ему отца, ведь родного он помнил плохо, за исключением моментов перед самой смертью, когда видел во взгляде укор. Это единственное, что он помнил во всех деталях. «Ты сможешь не только доставить ее в сохранности, но и обеспечить ей спокойное существование, пока не придет время использовать принцессу в игре».

«Это честь для меня», — сразу ответил Торбранд, не обращая внимания на то, как засаднило горло.

Сейчас он испытывал нарастающую тревогу оттого, что, находясь в этом шатре из ткани и меха, еще на территории Мерсии, все меньше думает о клятвах и долге, а все больше о ценности таких вот тихих вечеров.

Не знай он, что в христианском мире это осуждается, решил бы, что Эльфвина ведьма.

Она задрожала, хотя смотрела на него прямо и уверенно.

— Считаешь правильным заставлять меня так долго ждать ответа? Я же сказал, что хочу знать, что тебя пугает.

— Мне сказали, это больно, — наконец произнесла она.

Он перевел взгляд на ее живот, где кончиком пальца нарисовал руны. Две руны для защиты. Убедив себя, что делает это для короля, ведь ему нужна эта женщина. А вовсе не для того, чтобы избавить ее от страхов.

— В жизни многое причиняет боль. Но это не значит, что так бывает всегда.

Она совсем не выглядела испуганной.

— Отчего же это зависит?

— От мастерства практикующего.

Торбранд не был вполне уверен, что она поняла его мысль, но заметил, как ее глаза распахнулись, а потом потемнели, выражение их стало именно таким, как ему нравилось.

— Я видела совокупляющихся мужчин и женщин, — произнесла она так, будто признавалась в страшном грехе. — Их безумие, похожее на агонию.

— Агония — лишь один из подходящих эпитетов.

Эльфвина нахмурилась, уловив смех в его голосе.

— Ты не согласен?

— Отчего же? Возможна ли жизнь без агонии?

— Матушка больше всех была против того, чтобы мне об этом рассказывали.

— Твоя мать — необычная женщина. — Слова прозвучали совсем не как одобрение. — Будь она братом твоего дяди, у нее совсем не было бы времени думать о том, что дочери забивают голову россказнями, которые лишь повредят ей на брачном ложе. — Он начертил еще одну руну, ингуз, помогающую в новых начинаниях, способствующую плодовитости союза мужчины и женщины. — Только женщины любят рассказывать о страданиях неопытным девицам. Зачем они это делают?

Эльфвина заерзала, хотя не сделала попытки освободиться от давления его руки.

— Ты не понимаешь, насколько подготовленной должна быть женщина.

Она все же опустила глаза.

— Как же все сделать правильно, если не знаешь, что от тебя ожидают? Ведь совсем непросто связать нити разорванного полотна, чтобы вновь на землях наступил мир.

— Каждому из нас выпадает шанс выполнить свой долг. — Торбранд посмотрел на нее задумчиво, размышляя, рисует ли он руны для нее или пытается принять в себя ее тяжесть. — Ты можешь не верить в предначертанное, но судьба все равно ведет нас. Твоя мать могла бы объяснить тебе это, чем помогла бы.

— Моя мать никогда не оказалась бы в плену! — Ее глаза сверкнули, что так ему нравилось. — И не думала, что окажусь я. От него меня должно было спасти происхождение.

— Ничто и никогда не защитит от судьбы, Эльфвина. — Он принялся водить рукой, рисуя еще символы. — Твою девственность заберу я. Вопрос — когда.

Она вздрогнула, хотя в глазах не появилось испуга. Он чувствовал ладонями, что тело ее готово принадлежать ему.

— Ты только этого боишься? И все?

Эльфвина тяжело перевела дыхание и раскраснелась.

— Признаться, я не понимаю, как получается, что женщины испытывают и боль, и одновременно ничего, некоторые утверждают, что даже начинают дремать.

Торбранду не удалось сдержаться, и он громко захохотал.

— И опять скажу, что все дело в мастерстве.

— Но я не понимаю.

Он испытал неожиданный прилив чего-то едва уловимого… нежности? И ласково посмотрел на Эльфвину, ее подбородок был все еще вздернут, но они оба знали, что это ей никак не поможет, реши он сейчас же получить ее. Он желал ее больше, чем прежде, больше, чем когда-либо другую женщину, но в то же время знал, что стоит подождать, потому что сейчас все иначе. «Так будет правильно», — говорил он себе.

— Это так же, как владение мечом, — продолжал он вслух.

— Конечно, мечом, — фыркнула Эльфвина. — Опять одни мечи.

Торбранд вновь рассмеялся.

— Пожалуй. Но тебе наверняка известно: если мужчина может поднять меч и нанести удар, это не значит, что он воин. Всего надо добиваться тренировками. Главное — опыт и немного творчества.

— Всякий раз, когда пытаюсь представить, что ужасного в жизни делают мужчины, сразу вспоминаются их бои на мечах. — Эльфвина выглядела по-настоящему сбитой с толку.

Да хранят его боги, но… она ему нравилась. Это плохо, учитывая, что женщина принадлежит Рагналлу, но здесь и сейчас для него это не имело значения.

— Если настаиваешь, я тебе покажу.

— Ты ведь не хочешь сказать… — Она растерянно заморгала и сглотнула. — Что заберешься на меня и будешь ползать, пока не услышишь мой стон и не будешь удовлетворен?

Торбранд не мог судить о поведении другого мужчины, и все же, если это довольно сдержанная оценка, что же тогда осуждение?

— Обещаю, что не проникну в тебя, — сухо сказал он. — Тебе нечего бояться, самого соития не будет. Не хочешь, можешь даже не лежать на спине.

Глаза ее засветились, и Торбранд не сразу понял, стоит ли ему гордиться тем, что так быстро вызвал такую ее реакцию. Или должен стыдиться, потому что ей известно лишь о том, для чего женщина должна лежать на спине и терпеть.

— Ты говоришь серьезно? — спросила она с таким азартом, будто он предложил ей мешочки с золотом.

— Я всегда говорю серьезно. — Торбранд потянул ее на себя и вскоре лежал на спине, а она на его груди. — Вот и ты забралась на меня, Эльфвина. Что же здесь опасного?

Он видел, как она успокоилась и немного расслабилась. Женщина выглядела такой соблазнительной, что он был потрясен тем, что не развел ее колени в стороны и не погрузился глубоко в ее тело, наплевав на то, что сказал ей.

Вот только он всегда держит слово. Нельзя быть человеком чести, поступая по совести, лишь когда есть свидетели. Представляя себя настоящим мучеником, каким и был этим вечером, он подхватил и покрутил пальцами несколько светлых прядей, выбившихся из ее прически. Кто знает, может, в глубине души он симпатизирует христианам? Надо как можно скорее принести жертвы настоящим богам. Но пока это затруднительно, ведь он в лесу, и рядом Эльфвина. Он непременно исполнит обещанное королю. В его власти лишь немного скрасить путешествие всеми доступными способами.

Торбранд улыбнулся, посмотрел в глаза девушки и увидел желание, сопоставимое по силе с собственным.

— А теперь, Эльфвина… — Имя ее приятно для языка, словно мед, она и сама изысканная сладость. — Настало время выполнить мою просьбу. Я желаю поцелуй.

Эльфвине казалось, что собственное тело стало ей мало.

Она с трудом удерживала в памяти произошедшее в этом шатре: Торбранд задрал подол платья почти до самой талии, нашел и забрал ее нож, а она даже не попыталась протестовать. Вскоре она обо всем этом забыла, сосредоточившись лишь на его сильных руках, разминавших ноющие мышцы. Абсолютная гармония. И вскоре стало казаться, что они слились с ее телом, стали единым целым. А оно было легким, невесомым, она перестала его ощущать.

Эльфвина никогда не понимала, что такое соитие, но священники грозно твердили, что для этого есть подходящее время, а есть и запрещенное.

Не понимала она их предупреждений о недопустимости порочных мыслей и греховных прикосновений, которые они могут вызвать. Но сейчас ничего из происходящего не казалось ей таким ужасным, как говорили священнослужители.

В эту волнительную ночь она узнала так много нового. И никогда не ощущала себя более грешной.

Погрузившаяся в порок, охваченная его пламенем, терзаемая вспышками греховных мыслей, следующими одна за другой, она ощущала, как руки касаются ее тела, но оставалось еще много мест, которые им еще предстоит узнать.

И теперь этот великан смотрит на нее, не отводя темных глаз, и требует поцелуя — очередная провокация.

Он ведь может получить от нее все, что пожелает, в любое время, почему же просит, а не требует? Хороший это знак или плохой?

Но сейчас она не могла думать об этом, сейчас, когда их ждет первый поцелуй.

«Душа не поймет, как бороться, пока не научится сдаваться», — сказала себе Эльфвина, на несколько мгновений погрузившись в думы о возвышенном.

Именно это, а не стремление к греху заставило ее приблизиться к его лицу. И прижаться грудью, потому что в этом была жертвенность, ведущая ее к славе новым путем.

Торбранд разглядывал на своих пальцах прядь ее волос, а она потянулась и положила ладонь ему на щеку. Другая его рука легла на ее ягодицу и принялась поглаживать. При всем желании назвать это отвратительным пришлось признать, что прикосновения ей приятны.

Вероятно, это связано с магией, теми рунами, что он рисовал на ней. В это хотелось верить, хотя она не была еретичкой.

— Я никогда раньше не целовала мужчину, — призналась Эльфвина.

Губы их уже почти соприкасались. И его лицо было так близко, что невозможно отрицать: даже при устрашающих размерах черты его очень привлекательны. Она оглядела темные волосы и бороду, и кровь внезапно забурлила в теле. От взгляда его серьезных карих глаз наворачивались слезы. Не от горя. Слезы совсем иного рода.

— Позволь тогда мне, — сказал Торбранд.

Пораженная, Эльфвина не знала, что делать. С ума сводило ласкавшее кожу теплое дыхание. Кожа его щеки обжигала ладонь, его грудь, как прочный фундамент, на который можно опереться. И еще это лишающее разума, восхитительное тепло внутри…

Очень медленно он вплотную приблизился к ее губам. Ощущение было таким новым, что Эльфвина боялась рассмеяться или не удержаться и вскрикнуть. Она никогда не задумывалась, красивые ли у нее губы, иногда, разглядывая себя в зеркале, отмечала, что они пухлые и мягкие. Губы Торбранда ему очень подходили, смотрелись естественно на лице. Когда они коснулись ее губ, она ощутила… что-то опять же новое. Желание ответить, вызвавшее вспышку жара в животе.

Она боялась, что борода будет колоть ее кожу, боялась неприятных ощущений. Но было совсем не так. То, что страшило, виделось падением в кипящий котел, оказалось приятным.

Торбранд издал глухой звук, похожий и на стон, и на рычание одновременно, он разнесся по всему ее телу, она слышала его не только ушами, но и каждой частичкой себя.

Изнутри тело было охвачено огнем, и сдерживать его не было возможности.

Он провел по ее губам кончиком языка.

Она отстранилась и рассмеялась. Торбранд подался вперед, не желая ее отпускать.

— Ты меня лизнул. — Она посмотрела с укором.

— Можешь сделать так же, — сказал он и впился в ее губы.

Голова мгновенно закружилась.

Эльфвина была свидетелем многих порочных вещей за все те годы, что прожила при дворе, в разных местностях и замках. Никто не обращал на нее внимания, да и она была осторожна. Но никогда и нигде ей не доводилось видеть таких ласк.

Однако Торбранд хорошо знал, что делал. Он не стал ждать, когда она решится, привлек ее к себе одним быстрым движением, снова лизнул кончиком языка губы, и Эльфвина внезапно поймала себя на том, что готова следовать за ним по любому предложенному пути, теперь она ощущала в себе силу и готовность.

И еще ощущала, как внутри ее зарождаются неизвестные ранее чувства и желания. Это вызвало шок. Они вспыхивали, исчезали, сгорев. Каждый раз, когда языки их соприкасались, казалось, они раскалены, как железо на наковальне. Это должно было испугать ее, но ничего подобного не случилось. Возможно, потом она будет сожалеть и стыдиться своей страсти, но сейчас насладится тем, что приносит такое удовольствие.

Торбранд обхватил руками ее голову, сделал какое-то движение, и появились столь сладостные ощущения, что она едва не потеряла сознание. Невероятные чувства дарили только его ласковые губы и язык, совершающие невероятные вещи, захватывая, опьяняя, увлекая в новый, неведомый мир.

И все же Эльфвина знала об отношениях между мужчиной и женщиной достаточно, чтобы понимать, что это еще не то самое, главное. От этой прелюдии она не лишится невинности. Во-первых, она не в той позе, когда Торбранд может быстро оказаться сверху, как было совсем недавно, она тогда ждала и была почти уверена, что момент настал. Об этом говорила мама, вразумляла, но не по той причине, которой были вызваны увещевания священников. Во-вторых, на ней было гораздо меньше одежды, чем следовало носить женщине. Но теперь она задумалась, прилично это или нет вообще не иметь на себе ничего. Сегодня она, похоже, узнала о себе много нового.

Она — грешница, страшная грешница, потому что отныне единственным ее желанием будет всегда целоваться с Торбрандом.

Он внезапно убрал руку и отстранился. Она невольно потянулась к его губам, но почувствовала, как руки сжимают плечи и отодвигают ее.

— Это и была та самая услуга, Эльфвина, — почти нежно произнес Торбранд.

Она не смогла бы сразу ответить, огорчает ее или злит его веселый тон и озорной блеск в глазах, отчетливо видимый даже в полумраке. Она не могла отвести от него взгляда. И чем дольше вглядывалась в его глаза, тем отчетливее понимала, что вблизи они совсем не того цвета, каким бывает небо самой темной ночью, как у всех людей с севера, а скорее густой синевы, того оттенка, который реже увидишь на небе.

По непонятной для себя причине Эльфвина задрожала всем телом.

— Но я бы хотела… — протянула она, ощущая невыносимую внутреннюю потребность. Возможно, она не вполне понимала, чего же хотела, но знала точно, что это стало острой необходимостью после поцелуя.

— Эльфвина, с этим покончено. — Торбранд даже не улыбнулся, но она слышала веселье в голосе, оно будто заполнило все свободное пространство в шатре. — Это совсем не то, чего хотела ты, это мое желание. А теперь ты можешь отдыхать. У нас впереди еще много дней пути.

Он обнял ее так же, как предыдущей ночью, устроился поудобнее на шкурах, потянул одну и укутал их обоих. А потом закрыл глаза, словно не видел ее требовательного взгляда. Через несколько секунд послышалось похрапывание.

Эльфвина знала точно, что не сможет заснуть. Произошедшее между ней и Торбрандом изменило ее безвозвратно. Результат был такой, словно он погрузил руку в ее тело и все там переворошил. Вся она была не такой, как прежде, появилась мелкая дрожь, жар, а между ног стало влажно и болезненно тянуло. На мгновение она даже решила, что подхватила лихорадку. И во всем этом, несомненно, виноват Торбранд.

Но он спокойно спал, даже храпел.

А она лежала, готовая воспламениться и сгореть. Будучи уверенной, что не сомкнет глаз до самого рассвета, будет смотреть на языки костра и мечтать.

Эльфвина вздрогнула и проснулась. Поняв с удивлением, что, значит, все же незаметно для себя провалилась в сон.

Впереди у них по-прежнему дорога.

Каждый день был похож на предыдущий. Мужчины просыпались на рассвете или раньше. Завтракали тем, что было в запасах, затем, насытившись, разбирали шатры, укладывали вещи и отправлялись в путь.

Жажду Эльфвина утоляла, набрав горсть снега, которого было все больше по мере продвижения на север. Это лучше, чем прижиматься губами к мешку с водой, который вез с собой Торбранд, — это напоминало о поцелуе. Лейф и Ульфрик охотились по очереди и никогда не возвращались с пустыми руками, хотя добыча была разной, от совсем мелкой, до чуть крупнее, все зависело от выбранного для привала места. Они ехали весь день, а вечером после ужина Торбранд вел ее в шатер и разминал тело, облегчая боль после поездки верхом.

Эльфвина думала только о том, что происходило между ними наедине. Ее больше не волновала ни холодная дорога, ни то, что оставалось за этой тряпичной дверью, отделявшей их от всего мира. Важным были только его руки, скользящие по коже, они заставляли желать этого мужчину все больше, желать… всего того, что обычно происходит.

Она не осмеливалась скинуть чулки и нижнее белье, хотя мечтала, как он коснется ее разгоряченного лона. Желания настолько шокировали ее, что в ночь, когда она поймала себя на этих мыслях, то действительно уснула не сразу. Сначала размышляла, а потом долго молилась, чтобы Бог не покарал ее за греховные думы.

Но он не покарал, она осталась жива. И продолжала страдать от неутоленного желания. И мучиться оттого, что считала себя нечестивицей.

Поздно вечером, после того, как Торбранд хорошо разминал все ее тело, когда она становилась податливой, словно расплавленный воск, он клал ее себе на грудь и открывал новое в искусстве поцелуя.

Она видела немало поцелуев в своей жизни — официальные, которые оставляли на руке ее матушки или кольце дяди. Те, которые совершались тайком в укромных уголках дворца, и те, что соединяли людей во время соития, когда со стороны казалось, что эти двое сошли с ума, — это было совсем ей непонятно.

Теперь она этого ждала.

Иногда Торбранд целовал ее лениво, будто дразнил, она не решалась его расспросить, но знала, что настанет момент и для этого. Он видел, что она сгорает от желания, но продолжал разжигать пламя, развлекаясь.

Порой она ловила себя на том, что ее тело невольно начинает двигаться вперед-назад, оставаться неподвижной было непросто, да еще слушать его тихий смех, проникавший глубоко внутрь.

Она ненавидела это или ждала?

Но таким Торбранд был редко, чаще совсем не выглядел ленивым и расслабленным. В такие дни она лучше понимала аналогию с битвой на мечах, потому что между ними происходил поединок, в котором кто-то непременно должен был выиграть. Иного варианта не существовало. Его язык был оружием, руки обнимали ее, боролись за то, чтобы стать еще ближе к тому сумасшедшему желанию, которое сжигало изнутри.

И каждый раз Торбранд отстранялся от нее, велел ложиться спать, чем приводил в ярость, заставлял испытывать стыд за то, что она слишком спешит и поддается похоти.

— А если я не хочу останавливаться? — сказала она на третий вечер.

— Не тебе решать, что и когда произойдет. — Темные глаза его сверкнули. — А мне.

— Но ты норманн. Вы известны во всем мире тем, что берете сразу все, чего хотите. Почему же…

И тут она поняла, что говорит, о чем спрашивает. Неужели он действительно охладел к ней? За три дня?

От улыбки Торбранда по телу пробежал озноб.

— У меня нет желания сделать из тебя мученицу, Эльфвина.

В тот вечер она долго не могла заснуть.

Она всегда относилась к тому, что будет отдавать мужчине, как к принесению жертвы. Но если судить по поцелуям, ни о чем подобном нет и речи.

Эльфвина решила, что должна все хорошо обдумать. Так и было, но вскоре, разомлев от тепла, она погрузилась в сон.

На следующий день, как ей показалось, что-то изменилось. Они двинулись в путь утром, но всего через несколько часов сбавили темп. От Эльфвины не укрылись взгляды, которыми обменялись мужчины, а Лейф произнес что-то по-ирландски. Что-то веселое, потому что Ульфрик улыбнулся.

Братья Торбранда ехали впереди, и Лейф распевал песни, больше подходящие для празднества в залах, чем для серого зимнего леса.

— Что произошло? — не удержалась от вопроса Эльфвина.

В следующую секунду в голове вспыхнула мысль, что ей очень удобно сидеть на лошади в крепких объятиях. А она и не заметила, когда появилось это ощущение. Давая руке отдохнуть, Торбранд часто клал ее на ногу Эльфвины таким жестом, словно она была его собственной. А девушка, похоже, привыкла к этому и с удовольствием прислонялась к широкому торсу.

«Жертвенности нет и в помине», — произнесла она про себя.

— Скоро проедем последнее из поселений данов к северу от бургов. Денло с этими данами, которые никак не образумятся, будет позади, — ответил Торбранд. Тон его изменился, появилась некая властность, которой не было прежде. — Мы у Йорвика, вскоре окажемся во владениях нашего короля.

— Йорвика?! — воскликнула Эльфвина и внезапно ощутила, что его рука сильнее надавила ей на бедро. — Но я думала…

— Что Йорвик удалось заполучить твоей матери? А теперь дяде, занявшему ее место? — Торбранд захохотал так громко, что Эльфвина подняла голову, опасаясь, что с деревьев на них повалится потревоженный снег. — О чем ты думаешь, принцесса? Полагала, пока ты молилась за мир в Мерсии, жизнь замерла в ожидании?

— Ваш король захватил Йорк?

Торбранд вновь захохотал, но как-то безрадостно.

— Он взял его еще в прошлом июне, и тебе это известно. Рагналл претендует на всю Нортумбрию, но ему пришлось тратить время на подавление сопротивления в Йорвике, тамошние даны-христиане предпочитали власть твоей матери, а не Рагналла.

— Моя мать создала бурги почти сразу после кончины отца. — Эльфвина ощутила укол в сердце, гордость была уязвлена, будто он нападал непосредственно на нее. Она считала, что должна стоять, как укрепленные крепости-бурги, построенные для того, чтобы сдерживать набеги данов с востока и таких вот норманнов, как Торбранд, подданных жестокого короля. — Она не была кроткой и слабой женщиной, в этом мог убедиться каждый, кто осмеливался совершать набеги на королевство.

— Мы тоже знаем, что такое война. — Голос его стал низким и грубым. — Я и братья сражались в войске Рагналла на острове Мэн, вовремя провозгласили его королем, все ирландские короли, изгнанные из Дублина, до сих пор помнят, что сделала твоя мать в Честере.

Эльфвина хорошо помнила события в Честере, но сочла неразумным говорить тому, кто взял ее в плен и может уничтожить множеством разных способов, что до сих пор песни, сложенные о «триумфальной победе» госпожи мерсийцев, самые популярные при дворе Мерсии и Уэссекса.

Этельфледа действовала от имени короля, отца Эльфвины, потому что его здоровье подкосила серьезная болезнь. Она отправилась на север, встретилась с норманнами, которые умоляли отдать им Честер, а потом попытались захватить город. Войско Этельфледы сражалось в стенах города, потом стало отступать, заманивая врагов внутрь. Где они и были уничтожены все до одного. Жители тоже помогали ей отбиваться, они лили со стен горячее пиво и бросали в захватчиков ульи.

Эльфвине тогда было семь, и она не поехала с матерью. Но рассказы о той победе долго были ее самыми любимыми. Вот такой была матушка! Хитрая, смелая. Многие считали ее безрассудной, возможно, такой она и была, но не более, чем необходимо для принятия смелого решения и блестящей победы. Эльфвина никак не могла справиться с тоской по матери.

— Полагаю, лучше вспомнить о недавнем возвращении вам Дублина, чем о битве в Честере, с той поры прошло уже немало времени. — Эльфвина старалась быть дипломатичнее, когда речь заходила о бесконечных войнах на этих землях.

— Последние два года я ни о чем не думал. — Голос Торбранда вновь стал походить на рокот. Он крепче прижал к себе пленницу и придержал лошадь, заставляя замедлить ход. Эльфвина сочла это личной, хоть и маленькой, победой. — И был тому счастлив. Мы отплыли с Рагналлом в Уотерфорд, помогали кузену нашего короля Ситрику в битве при Кенн Фуайте, а потом вернулись в Дублин, наша слава не померкнет в веках. Затем мы вернулись на этот берег, к Каусантину мак Аеде, занялись им и его шотландцами, хотя они не хотели сдаваться. Впрочем, это не важно, их уже ничто не могло спасти. Потом мы пошли на Йорвик и взяли его, несмотря на козни твоей матери и ее союзников.

— Тогда тебя не должны беспокоить никакие ее действия, раз город так легко пал.

Это была ее ошибка, серьезная. Эльфвина поняла это, когда слова, ломкие, как наледь, повисли в воздухе. Она ощутила, как Торбранд напрягся, словно борясь с собственным гневом.

— Не волнуйся, леди, — произнес он после некоторой паузы, так, будто хотел ее предостеречь. — Мудрый воин знает, когда сделать привал и дождаться весны.

Больше он ничего не сказал, хотя угроза оставалась ощутимой, словно повисла мечом в воздухе рядом.

Эльфвина нервничала. Она хорошо понимала: будь матушка жива, Йорк был бы в их владении, как большая часть южной Нортумбрии. Возможно, она бы уничтожила этого жестокого короля Рагналла. Он, как и остальные его сородичи, утверждали, что у них общий предок — дед Ивар Бескостный, о чьих кровавых подвигах до сих пор рассказывают юношам-мерсийцам, чтобы они знали, как жестоки бывают враги, и всегда помнили об этом на поле брани.

Торбранд везет ее к этим людям? К Рагналлу, который сочтет ее пленение местью женщине, едва не получившей то, о чем мечтал он. Но мысли уносили ее далеко от захваченных норманнами городов, их жестоких королей к воспоминаниям об одном из тех, кого она очень хорошо знала, — своем дяде, короле Эдуарде. Если Рагналл правда захватил Йорк, Эдуард должен быть в бешенстве. Возможно, даже к лучшему, что ее нет в Мерсии, она не услышит его обвинения.

Однако такое положение дел все же беспокоило Эльфвину. Она всегда была рядом с матерью, принимала участие во всех ее делах. Бывала в Уэссексе и видела плоды славных дел своего деда. Матушка постоянно говорила о любви к брату, потому часто бывала у него или принимала у себя.

И все же большую часть жизни Эльфвина провела в Мерсии. Преимущественно в Тамворде, но любила и другие бурги, цепь которых растянулась, словно ожерелье с драгоценными камнями, по всей Мерсии, давая возможность королевству, точнее, королю не беспокоиться о безопасности тех земель, ибо они могли защитить земли от нападений варваров с востока и севера.

Сердце болезненно сжалось. Скорее всего, никогда больше не увидеть ей родной Мерсии.

Ведь она рабыня Торбранда, ее будущее зависит от него. Он может подарить ее кому-то, если пожелает, или продать. Или завещать похоронить с ним, в случае гибели на поле боя, даже если это случится скоро, и она будет еще молода для смерти. Невозможно предположить, что с ней будет, где она окажется, это может быть любое место, куда добрались норманны.

Ей стало плохо при одной мысли об этом. Чувства были схожи с теми, которые она испытала, потеряв матушку. Теперь казалось, все повторяется.

Как она позволила себе думать все эти дни о поцелуях, а не о положении, в котором оказалась? Дело в том, что она пыталась любыми способами не вспоминать то лето, в которое внезапно скончалась матушка, не думать о том, как могло бы все сложиться, если бы она оставалась жива. Ей было больно вспоминать о победах их войска. О том, какой была ее прежняя жизнь, казавшаяся порой скучной и тягостной. Разумеется, в Тамворде, где матушка проводила большую часть времени, людям значительно больше нравились игры придворные, чем военные.

Эльфвина постепенно стала стара для девицы на выданье, но матушка посмеивалась над ее сомнениями, говорила, что возраст дочери не имеет никакого значения. Она и сама не спешила с замужеством, жила так, как ей нравилось. «Моя дочь из знатного рода, не стоит об этом забывать, — заявляла Этельфледа всякий раз, когда кто-то из мужчин осмеливался об этом напоминать. — Она даст клятву тогда, когда придет время. Гораздо больше вас должна волновать моя благосклонность».

Эльфвина любила матушку больше всего на свете. Но особенно сильно тогда, когда она, не утруждая себя даже улыбкой, мгновенно заставляла окружавших дочь мужчин замолчать.

Сейчас, когда Эльфвина ехала по лесной дороге в неизвестность, поглядывая на низкие облака, посыпающие землю снегом, то думала о том, что, оставшись без матушки, лишилась всего, у нее не осталось ничего, кроме собственного горя.

Она потеряла все: мать, жизнь, к которой привыкла. Она близка к тому, чтобы потерять себя ту, какой была всегда. Теряла голову там, где Торбранд оставался собран и сосредоточен. Впрочем, она и так знала, что он ведет какую-то игру. У него есть цель, о которой ей ничего не известно, и он не станет говорить с ней об этом, как поступил бы, впрочем, любой мужчина. Главное, что должно ее волновать, — насколько то, что произойдет в финале, будет для нее болезненно.

Эльфвина не позволяла себе пролить ни единой слезинки. И не потому, что дул холодный ветер, который и без того пощипывал лицо. Она натянула ниже капюшон и стала ждать, когда глаза высохнут. Она не должна прекращать бороться даже таким, казалось бы, незначительным способом. Несмотря на то, что сейчас ее лицо никто не видел.

Торбранд был молчалив и мрачен, она это чувствовала, хотя его настроение не причиняло, к счастью, никакого вреда.

Да, она задержалась в девицах, это правда. После того как появились ежемесячные женские проблемы, матушка стала относиться к ней как к женщине, а не ребенку. Она взрослая. Она женщина. Время не имеет значения, сейчас она идет по пути в будущее, пусть и несчастливое.

Очень скоро Торбранд будет вынужден выдать свои намерения. Очень скоро она узнает свою судьбу.

Эльфвина глубоко вздохнула, чтобы сдержать слезы. Конечно, ее ситуация совсем не похожа на ту, что была в Честере, но она, как и матушка, чувствовала себя победительницей.

Тем вечером в ее первом поцелуе было отчаяние. Она бесстыдно прижималась к Торбранду, желая ощутить тепло. Коснулась лица, провела по четким линиям, желая познать, каково оно на ощупь. Провела пальцами по бороде, улыбнулась блеску белоснежных зубов. Тогда она сама не понимала, что ею двигало. Возможно, горе. Или страх, который она испытывала, находясь рядом с Торбрандом.

В какой-то момент захотелось забиться в глубокую нору, спрятаться от мира. Она едва не потеряла сознание от чувств, но все равно желала… этого. Желала броситься в огонь и сгореть прежде, чем откроется правда.

Все изменилось утром пятого дня пути.

Когда она, одевшись, вышла из шатра, у костра ее ждал только Торбранд. Сердце внезапно сжалось.

Эльфвине было неуютно в обществе его братьев, они слишком пристально ее рассматривали, окидывали мрачными взглядами, говоря при этом по-ирландски, словно намеренно давая понять, что говорят о ней. Однако сегодня что-то явно случилось, и это могло пойти вовсе не на пользу.

— Твои братья отправились на охоту вместе? — равнодушным тоном спросила она.

— Дело совсем в другом, — был ответ.

Ей показалось или взгляд его не такой, как обычно? Он сам слишком напряжен и погружен в себя?

— Они поехали в Йорвик. Там ждет Рагналл, надо обсудить переход Мерсии во власть Уэссекса. И то, как Эдуард обращается со своими родственниками.

Эльфвина никогда не была королевой, не правила Мерсией, не была госпожой, как ее мать. И все же испытала неожиданный прилив гнева. Даже ярости.

— Как ты легко говоришь о моих врагах, — процедила она.

Еще одна ошибка.

— У тебя нет врагов, — почти с нежностью произнес Торбранд, однако истинное отношение ему скрыть не удалось. — У тебя лишь одна забота в этой жизни — я. Думал, ты уже поняла.

— Прости, — прошептала она, выдержав паузу. Кажется, она обращалась к покойной матери, а не к мужчине, сидевшему так близко, что увидеть все мысли, отразившиеся на ее лице, ему было несложно. Слова застревали в горле, слезы наворачивались на глаза, но все же она сдержалась и произнесла довольно отчетливо: — Я забылась.

— У тебя будет достаточно времени, чтобы все вспомнить. — Торбранд многозначительно посмотрел на нее и грозно кивнул.

Эльфвину бросило в дрожь, и она не смогла это скрыть.

Он не предложил ей никакой еды. Молча забросал костер снегом вперемешку с грязью и, широко шагая, направился к скакуну. Она на мгновение представила, что таким, видимо, был он на поле боя, решительным и быстрым. И очень опасным.

Поспешно разобрав шатер, он прикрепил все вещи к седлу. Затем, обернувшись, навис над ней и посмотрел сверху вниз.

Эльфвина ничего не могла понять. В том числе и свою реакцию на происходящее. Неужели она все же решила ему подчиниться? Готова встать на колени? Она согласна на все, готова петь песни или кричать во все горло, лишь бы избавиться от этого страшного груза внутри?

Она хотела сказать так много. И сделать это не осмелится никогда.

С каждой минутой она все больше убеждалась, что произошло нечто важное. Торбранд изменился за то время, что она спала. Даже в воздухе ощущалось напряжение, будто кто-то пытается высечь огнивом искру, и все вокруг затаилось и ждет результата.

Она задержала дыхание, когда он подъехал к ней и наклонился, чтобы поднять уже привычным движением и посадить перед собой.

Как ей могло казаться, что он прижимает ее к себе как-то иначе, более нежно? Вероятно, ей просто этого хотелось.

Они пустились в путь, когда лучи бледного зимнего солнца коснулись вершин гор. Выехали из леса в долину, которая выглядела совершенно необитаемой, ни одна живая душа — ни человек, ни зверь — точно не ступала здесь после последнего снегопада. Они были уже на середине долины, когда она увидела на ее краю вдалеке домик и поняла, что Торбранд направляется туда. Больше в обозримом пространстве не было никакого жилья.

Сердце падало в такт удару копыт.

При ближайшем рассмотрении дом, построенный из дерева и соломы, казался заброшенным. Он находился на небольшом возвышении, задняя стена его была обращена к крутому склону.

Торбранд остановился у самой двери, спешился, подхватил ее на руки и поставил на белый, идеально ровный покров снега.

— Значит, это твой дом? — спросила она, гордясь собой, как, возможно, никогда в жизни. Ведь ей удалось произнести фразу спокойно, ровным голосом.

— У меня нет дома. — В этом ответе было то, отчего по ее спине побежали мурашки. — Но мы остановимся здесь, Эльфвина, так что можешь считать его временным домом, если хочешь.

Она медленно повернулась и оглядела занесенную снегом хижину. Сердце билось так сильно, что звук, казалось, разнесся по всей долине. Нет, она не позволит себе пасть духом.

В очередной раз она отметила, что жизнь ставит ее в ситуации, к которым готовили с рождения, а она ничего не может сделать правильно. Не надо пытаться примирить стороны, если нет вражды. Как она сразу не поняла очевидное? Если все хорошо с самого начала, остается лишь заниматься домашними делами и вышивать, а это умеют все женщины. Надо было ожидать, что жить ей предстоит не так, как прежде, и вышивать не золотой нитью. Но клубок все же запутан и требует мастерства.

Эльфвина улыбнулась Торбранду, словно он привел ее в богато убранный замок.

— Значит, так тому и быть, — кивнула она. Надо думать о хорошем, а не о плохом. Прошлое в прошлом, с ней останется лишь то, что она заберет оттуда. — Я принимаю твое предложение, Торбранд. И благодарю.

Эльфвина ожидала, что в доме на краю долины придется потрудиться, чтобы он стал чем-то большим, чем просто укрытием, как шатер. Впрочем, неизвестно, каким хотел видеть его Торбранд. О таких вещах она старалась думать меньше, потому что сразу делалась беспокойной.

Торбранд потянул за ручку двери и заглянул внутрь, взявшись за меч, чем вызвал волнение Эльфвины. Неужели он ожидал увидеть здесь врага? Затем воин кивнул ей, позволяя войти. Она сразу обратила внимание, что тростник на полу совсем свежий, его определенно недавно положили. Вдоль одной стены стояла длинная скамья, у другой — небольшой стол. В центре единственной комнаты — очаг. Девушка подняла глаза к отверстию в крыше, через которое выходил дым, чтобы понять, почему его не завалило снегом, и увидела, что оно закрыто. Эльфвина наконец поняла, что на домик они набрели не случайно, его подготовили специально. Сердце забилось часто и глухо, корсаж стал тесен.

Она стояла, не шевелясь, и наблюдала, как Торбранд бросил на пол шкуры и мешки с вещами, а затем принялся убирать доски, защищавшие очаг от осадков. Не сказав ни слова, разжег огонь под котлом. Молчание порадовало Эльфвину.

Вскоре он вышел на улицу, вероятно, чтобы заняться конем, отвести его в небольшую пристройку, снега на крыше которой было чуть меньше. Там его не заметят дикие лошади, которых немало в округе.

Как только дверь за ним закрылась, она занялась делами с неожиданным чувством, близким к радости. Это в любом случае лучше, чем сидеть рядом с Торбрандом и пытаться угадать по его лицу, что ее ждет.

Сначала она решила заняться котлом. Толкнула дверь, и в лицо сразу ударил холодный ветер, заставляя задуматься, смогла бы она преодолеть весь путь до этой долины, не защищай ее широкая спина Торбранда. Внутри его тоже, видимо, горел огонь, который согревал все вокруг. Он может заставить сгореть и ее. И здесь нет никого, кроме носящегося по долине ветра, чтобы стать свидетелем ее превращения в пепел.

Эльфвина содрогнулась и заставила себя спешно отбросить эту мысль.

Она не знала, где находится река, хотя точно должна быть поблизости, ведь никто не станет строить дом далеко от воды. Набирая снег в подол платья, она несколько раз выходила на улицу и возвращалась, наполняя железный котел, — прежде всего было необходимо согреть воду.

К возвращению Торбранда она успела разложить в углу шкуры, организовав постель, стараясь при этом не думать, что не только для него, но и для себя тоже. Не думать, чем они могли бы здесь заниматься. Несмотря на сказанное несколько дней назад, он вполне может нарушить слово и потребовать от нее удовлетворения похоти.

Самым пугающим было не ожидание, а то, что любой его поступок она примет с радостью. Видимо, она очень большая грешница.

Торбранд вошел в дом, огляделся, и его удивленный взгляд заставил польщенную Эльфвину забыть о бессмертной душе. Похоже, он не ожидал, что она способна сделать самостоятельно даже такой пустяк, а ведь этому обучена с детства каждая женщина. Неужели он действительно верил слухам и считал, что от нее нет никакой пользы?

Ее плащ висел на одном из деревянных крючков у двери. В душе что-то шевельнулось, когда она увидела, как Торбранд снимает одежду и вешает рядом.

— Думаю, остальные твои вещи надо проветрить, — смущенно произнесла Эльфвина. — Я хотела сделать это сама, но решила, что тебе не понравится, если я буду рыться в мешках без разрешения.

— И я в твоих не рылся. — Глаза его недобро сверкнули.

Эльфвина несколько раз моргнула. Ей казалось, что он мог осмотреть ее вещи, почему-то это не виделось странным.

— Получается, в этом мы похожи. Вот уж не думала.

Воин криво улыбнулся, и Эльфвина ощутила внутри нечто новое и необъяснимое. Возможно, причина в том, что она хорошо помнила вкус его губ, они не раз касались ее собственных, а язык ее языка. Только от одной мысли об этом ее бросило в жар, и следом возникло внезапное томление.

— Нет, мы совсем не похожи. — Голос Торбранда вывел ее из задумчивости.

И потом в комнате повисла тишина.

Торбранд остался стоять у двери, и Эльфвина не могла отвести от него глаз, только сейчас поймав себя на мысли, что ни разу не позволяла себе так долго открыто и прямо смотреть на него. Большую часть времени она провела, сидя к нему спиной на коне. У костра было уже темно, или так ветрено и холодно, что она натягивала капюшон до самого носа. Или Торбранд заводил с ней разговор, ей неприятный, например о рабстве. В такие моменты она была озабочена только тем, чтобы не потерять самообладание. То, что она способна смотреть ему в лицо сейчас, стало удивительным открытием. Внутри помещения он производил иное впечатление — казался еще крупнее. Расправив плечи, точно можно было бы коснуться двух стен одновременно, собой он закрыл всю дверь за спиной. Рост позволил бы с легкостью дотянуться рукой до крыши. Она вспомнила, что на дороге из Тамворда называла его чудовищем, и беззвучно усмехнулась. Сейчас она видела в нем привлекательного мужчину.

На его бороде лежали снежинки и переливались в свете. Погруженный в себя, несомненно, безжалостный, будто выкованный из железа, он, определенно, был красивее всех мужчин, которых ей доводилось видеть раньше. Самым красивым.

По прошествии нескольких дней она стала привыкать к скучным пейзажам, которые наблюдала. Сбросившие листву деревья позволяли увидеть начинающиеся за ними болота или поля, которые так быстро окутывала темнота раннего вечера. Суровая природа и Торбранд — часть этого мира.

Он был таким живым. Громко смеялся, скакал во весь опор. У него была возможность сделать ее своей рабыней, но он так не поступил. По непонятной ей причине он каждый вечер разминал ее уставшее тело мозолистыми руками воина. Тогда огонь охватывал все ее тело, а она испытывала одно желание — отдаться ему. Подарить то, определение чему еще сама не знала. Возможно, потому и возникало такое желание.

— Осторожно, дорогая, — внезапно произнес Торбранд, — я ведь могу и принять предложение, которое вижу в твоем взгляде.

Эльфвина вздрогнула и опустила голову, изо всех сил стараясь выглядеть кроткой, а не взволнованной.

— Я устал, — прогремел он, хотя совсем не выглядел утомленным. — Я проделал долгий путь, хочу вымыться и отдохнуть. Мне надо вымыться.

— Я поставила греться воду, — кивнула Эльфвина в сторону котла, который еще не закипел, но ждать точно уже оставалось недолго. — Здесь нет ванны, но помыться будет несложно.

— Ванна нам не нужна. В отличие от саксов я не люблю лежать в собственной грязи, — произнес он странным голосом.

Она боялась поднять глаза. Они были здесь вдвоем, и он уже высказался о предложении. Девушка чуть приподняла голову и взглянула исподлобья. В его темно-синих глазах вспыхнул огонек, отчего внутри ее словно… все перевернулось.

— Идем, я покажу тебе горячий источник. Искупаемся вместе.

Конечно, она что-то слышала о таком купании воинов. А вообще-то с нетерпением ждала, когда и где сможет помыться в этом лесу. Однако не станет целиком погружаться в воду, лишь настолько, насколько необходимо.

Эльфвина потушила огонь, затем, словно во сне, накинула плащ. Торбранд надел свой и вышел на улицу. Она прошла следом и, к своему удивлению, обнаружила, что он протоптал тропинку от двери куда-то в сторону. Они довольно быстро обошли дом, миновали конюшню, откуда конь приветствовал их громким ржанием, затем направились вниз по склону. Эльфвина посмотрела на следующий склон, уходящий вверх, и задалась вопросом, не собирается ли Торбранд вести ее туда. Разумеется, она ничего не скажет, не посмеет жаловаться, как и прежде.

Оглядевшись, девушка увидела внизу, у подножия, разбросанные валуны. Торбранд повел ее к ним, затем они принялись петлять между ними. Вскоре Эльфвина увидела каменные ворота, прошла в них и ахнула. Перед ней был небольшой пруд, вода в котором, по-видимому, была горячей, поскольку над поверхностью поднимался пар. Близлежащие валуны припорошены снегом, а вода тем не менее будто кипела, точно ее подогревали. В воздухе пахло сырой землей. Эльфвина никогда ничего подобного не видела, хотя слышала немало рассказов о таких чудесах на юге, в Уэссексе.

Она осторожно подошла к краю прудика, сняла перчатку и потянулась к поверхности воды. Ощутить холодным днем тепло было чудом, особенно в таком мрачном затерянном месте. Тепло проникло и растеклось по всему телу напоминанием о лете. Пораженная, Эльфвина подняла руку, потерла мокрые пальцы: вода была совсем не такой, к какой она привыкла — не просто теплая, а еще и шелковистая.

— Надеюсь, ты одобряешь, — раздался рядом голос Торбранда. — Ведь твой народ предпочитает мыться в грязи и угольной пыли.

Конечно, Эльфвина не забыла, что она здесь не одна, но была так очарована, что не могла оторваться, и вздрогнула, вспомнив, что Торбранд стоит за спиной. Все же его слова кольнули, и она собралась возразить, объяснить, что они не моются в грязи и угольной пыли, однако во рту внезапно пересохло.

Дело в том, что Торбранд не просто стоял перед ней, он раздевался.

Эльфвина замерла, не представляя, как реагировать.

Она никогда близко не видела обнаженного мужчину, никогда не имела возможности долго разглядывать тело, лишь наблюдала издалека, опасаясь быть пойманной за неблаговидным занятием. Потому вид Торбранда ее, несомненно, впечатлил. А ведь она несколько ночей спала на его груди.

Несколько раз просыпалась среди ночи, обнаружив, что его нога лежит между ее бедрами.

Эльфвина до сих пор помнила вкус его поцелуя. От мысли об этом стало жарко, кожа была чуть ли не горячее воды. Будь она по-настоящему благочестивой, никогда не позволила бы себе стоять вот так, без движения. Если бы она была чиста телом и душой.

С языка не слетели слова возмущения. Для женщины грех смотреть на любого мужчину, кроме мужа, поэтому она понимала, что ею руководит ненависть к собственной грешной натуре и она противится, что следит за Торбрандом, который уже скинул плащ, отвязал меч, вынул нож, которые положил к самой кромке воды. Затем эти темно-синие глаза сверкнули вызовом, и на берег полетела его туника, а следом и остальные одежды.

Эльфвина уже видела обнаженный мужской торс, но не так близко, — это были солдаты, упражнявшиеся во дворе замка, работники в полях. Никогда раньше мужчина не стоял так просто совсем рядом, буквально в шаге, когда до него можно дотянуться. В животе что-то пульсировало — должно быть, то порочное, что зародилось совсем недавно. И еще влага между ног, что можно было бы принять за женское кровотечение, но время было неподходящим.

Ее рот открылся сам собой, когда Торбранд принялся снимать то, что еще оставалось. И через несколько секунд он стоял перед ней совершенно нагой.

Эльфвина была ошарашена тем, что увидела. Каждая часть его тела была огромной. Руки рельефные от выпирающих мускулов. Торс, та стена, на которую она опиралась в дороге, к которой прижималась щекой, погружаясь в сон, был похож на один из валунов у источника. На коже было много шрамов — знаков того, чем он занимался. Некоторые бордовые, красные — совсем свежие, иные побледневшие — застарелые.

Умом она понимала, что этот мужчина — враг, хозяин, как бы ни тяжело было это признавать, но в душе чувствовала влечение и потребность коснуться кончиками пальцев его кожи, пробежать по буграм каждого шрама. Потом покрыть их поцелуями, которым он ее научил.

Ноги его были больше, чем она помнила по проведенным вместе ночам. Мышцы — как сталь. Выносливые. Мужское достоинство было напряжено и напоминало те, которые она несколько раз видела у лошадей и других домашних животных, хотя, конечно, она их не разглядывала, боже упаси.

Но все же было в Торбранде нечто, вызывавшее бурление в крови, словно он был для нее источником, как тот, который наполнял этот небольшой горячий пруд.

Воин смотрел на нее, глаза его при этом смеялись, затем он развернулся и прыгнул в воду. Эльфвина невольно отпрянула, ожидая всплеска, но его не было — мужчина погрузился в воду аккуратно. Поверхность вновь стала гладкой, словно лезвие меча, который лежал теперь на берегу перед ней. Он был слишком тяжелым, его не поднять, но вот нож…

— Не хочешь тоже искупаться, Эльфвина? — раздался низкий голос, и она подпрыгнула от неожиданности. Повернувшись, увидела над водой его голову. Он смотрел на нее так, будто знал, что она хочет сделать. — Но не забывай, что я без труда обезоруживаю могучих воинов на полях сражений. Как думаешь, сложно мне будет отобрать у тебя этот нож?

— Скорее всего, проще простого. Но я могла бы успеть оставить отметину, добавить новый шрам к твоей коллекции.

— Эльфвина. Дорогая моя леди. — Ухмылка его была острее лезвия, а ранила еще больнее. — Запомни, ты навсегда останешься со мной.

Она не ожидала такого поворота и растерялась. Ее будущее, все, что ждало впереди, виделось с каждым днем все более мрачным. И этот человек целовал ее каждую ночь, вовлекая в какую-то непонятную игру.

— Отчего так светятся твои глаза, женщина? — Голос прозвучал словно над ухом, хотя Торбранд не двинулся с места. Он положил руки на берег и выглядел так, словно полностью доволен жизнью. — Знаешь, я даже восхищаюсь, что ты думала, что сможешь меня обмануть.

Сердце ее подпрыгнуло и упало. «Какой позор», — подумала она. И еще это волнение. Чувства переплелись и душили.

— И все же я должна попытаться, — прошептала она.

— Ну, раз должна. — Торбранд хмыкнул, всем видом давая понять, что не относится к происходящему серьезно. Будто ему скучно.

Эльфвина сделала рывок вперед, схватила нож, обратив внимание, что рукоятка его украшена драгоценными камнями, что, несомненно, говорило о высоком статусе обладателя, и повернулась лицом к тому месту, где была голова Торбранда, только…

Теперь он стоял перед ней во весь рост. Она опять уткнулась в его грудь, но на этот раз она была мокрая. Он легко взял нож из ее руки, так спокойно, будто она просто принесла его, чтобы ему же отдать.

Эльфвине казалось, она действовала очень быстро, но даже не заметила, как он выбрался из пруда. У него даже не сбилось дыхание, в то время как она сама дышала тяжело и прерывисто.

И все же он играет с ней. Все прошедшие пять дней он демонстрировал силу и власть над ней, каждый день понемногу, а она ничего не понимала. И вот сейчас тоже.

Девушка застыла, не имея возможности пошевелиться. Она не нашла в себе сил сопротивляться, когда он привлек ее к себе и стал стягивать одежду. Он был груб и безжалостен. На глазах выступили слезы, она едва сдерживала рыдания, но Торбранд словно ничего не замечал. Эльфвина подняла голову, посмотрела ему в лицо и не сразу поняла, что он совсем не желает сделать ей больно.

Сердце подпрыгнуло, она уже не понимала, как относиться к происходящему.

Платье упало на землю, она задрожала, но не только от холода, а еще и от стыда и страха, ведь рядом — грозный, безжалостный воин и суровый мужчина.

А еще она испытывала то волнительное возбуждение, от которого становилось не по себе.

Именно оно потушило пламя паники и начало расти, занимая ее место. Они стоят, обнаженные, и ничем хорошим это не кончится.

К удивлению, закончив ее раздевать, Торбранд подхватил девушку на руки, да так легко, словно она весила не больше плаща. Она вглядывалась в его лицо, будто высеченное из камня, и размышляла, что ее ждет…

Потом она ощутила телом прикосновение воды, стала падать и тонуть. Ей даже не приходило в голову, что Торбранд бросит ее в пруд. К счастью, она выплыла. И сразу поняла, что он рядом. Руки удерживали ее, не пытаясь поднять над поверхностью.

Эльфвина отплевывалась, кашляла — вода затекла в глаза, нос и уши. Наконец она все же пришла в себя, огляделась и поняла, что держится за широкое плечо.

— Ты хотел меня утопить? — прохрипела она и от отчаяния ударила его в грудь, чего он, кажется, даже не заметил.

Внезапно внутри вспыхнула ярость. Она знала, что подобное недостойно леди, однако она уже простая пленница, рабыня.

— Ты забываешься, Эльфвина, — прозвучал грозный голос.

Его ладонь легла на затылок девушки и встряхнула ее. Угрожающий звук, нарастая, закружился вихрем и проник внутрь, в каждую клеточку тела. Эльфвина не совсем поняла, что это было. Затем коса ее упала с головы и разлетелась на пряди. Распущенные волосы разметались по поверхности воды. Она затаила дыхание, понимая, что не может сопротивляться.

— Ты забываешься, — повторил он, будто слышал ее мысли. — Я тебе напомню.

Он впился в ее губы — и мир рухнул.

Слишком много эмоций одновременно. Она ощущала тепло воды, грудь ее прижималась к его обнаженному торсу, и это было опаснее, чем в те ночи, когда на них была одежда. Он подхватил ее и прижал к себе, от чего она животом ощущала его твердую плоть.

Он зарылся ладонями в ее волосы, удерживая голову и направляя так, как хотел. И он целовал ее страстно, словно желая дать понять, что игра, если таковую он и вел в предыдущие ночи, закончена.

Все эти годы она лелеяла и берегла чистоту и целомудрие, зная, какова цена ее невинности, понимала, что отдать ее надо будет лишь самому достойному, как она полагала, это произойдет после длительных размышлений и обсуждений кандидата. Ей и в голову не могло прийти, что в жизни все случится так быстро. Как ураган.

Она не могла думать ни о чем, кроме происходящего.

Вода была горячей, но прохладнее разгоряченных тел. Торбранд оторвался от ее губ и стал покрывать поцелуями шею, издавая глухие звуки, от которых охватывала дрожь. Чувства обострились, каждое прикосновение вызывало острые эмоции. Возникло ощущение, что она переносится в другой мир — безумия, неистовства. Оно захватывает ее, она сама становится им.

Руки Торбранда подхватили ее под ягодицы, приподняли так, чтобы его плоть вошла в ее лоно. Она не вполне понимала, что происходит: вспышка, нечто острое, как боль, пронзило тело. Но, как странно, ей не было больно в привычном смысле, а вскоре на смену этому чувству пришло новое, более полное, глубокое. Оно пробудило спавшую страсть.

Она не сразу осознала, что двигается вперед-назад в бешеном ритме, руководимая умелыми руками Торбранда, которому путь этот был, повидимому, отлично знаком.

Он склонился к ее шее и стал нашептывать нечто неразборчивое, тем не менее они все же достигали цели, соединив то, что еще не слилось в них воедино.

Медленно, но уверенно ее захватила волна, поднимающаяся снизу, оттуда, где пульсировала плоть. Она захватила все тело. Эльфвине казалось, что она вознеслась до самого неба, а потом полетела вниз, в самую глубокую пропасть. И там распалась на тысячи мельчайших частиц.

Издалека до нее донесся приглушенный мужской смех, следом кто-то громко вскрикнул ее голосом. Буря внутри еще не улеглась. Но этот стержень, заполнявший ее изнутри, вновь стал двигаться.

— Торбранд… — прошептала она, хотя не понимала, о чем собирается просить.

— Будет больно, — прорычал он ей на ухо и прижал к своей груди. — Но послушай, Эльфвина, ты не будешь ныть и плакать. Ты дочь королей и королев, ты должна вести себя достойно, даже в минуты страданий. Для меня.

Это было резко, грубо, сильно. Ново и слишком напористо. Но только сейчас она поняла, что эти чувства были тем, что долго присутствовало внутри ее, не находя выхода.

Торбранд застонал.

— Мне нельзя даже вскрикнуть? — спросила Эльфвина, ощущая, как новая волна охватывает ее тело.

— Нет, — твердо ответил он. — Если хочешь что-то сделать, можешь укусить меня. И поблагодарить за оказанную честь.

— Спасибо, — прошептала Эльфвина, — хотя совсем не чувствовала благодарности.

Торбранд неожиданно улыбнулся. Темные, как полночное небо, глаза сверкнули россыпью сотен звезд. Затем он подхватил ее под ягодицы и вошел так резко и глубоко, что ей показалось, что тело разорвет на две части. Он не сводил с нее глаз, продолжая двигаться в ускоряющемся ритме. Его плоть была внутри. Внутри ее.

Было больно, но Торбранд не отступал, и каждая часть ее тела подчинилась ему. Напряжение нарастало, она попыталась пошевелить бедрами, приспособиться, но руки держали ее крепко. Он вонзал в нее свой член, и после каждого толчка казалось, что вот теперь тело точно разорвет на части. Она сжала зубы, не смея ни издать хоть звук, ни оттолкнуть его, сказать, как ей больно. Впрочем, этим словом не описать все, что с ней происходило. Ее медленно разрывает на части, а норманн смотрит так, будто испытывает при этом радость. Она ощущала его огромный член, заполняющий ее изнутри. Внезапно почувствовала порыв сделать что-то, прижаться к нему, сильнее обхватить бедрами или оттолкнуть — она не понимала.

— Помни, что я сказал, — послышался голос сверху. — Ни звука.

Ощущения в теле стали другими, каждым пальчиком она ощущала что-то новое, не говоря уже о том месте, в глубине ее лона. Она положила голову ему на плечо, с удивлением обнаружив, что рот ее открыт, а она сама извивается, бедра двигаются, ее наполняет жар, исходящий от мужского органа в ее теле, он вонзается с прежней силой. И появившееся в груди давление тоже связано с этим.

Эльфвина прижалась грудью к широкому торсу. Вся она и каждая часть ее связана с этим могучим мужчиной. Она поддалась необъяснимому внутреннему порыву и сильнее сжала бедра вокруг его талии, откинулась назад, предоставляя ему проникнуть в нее еще глубже.

Через несколько секунд она поняла, что не ощущает боли, остался лишь огонь, и он разгорается сильнее.

— Молодец, милая, — пробормотал Торбранд, и она задрожала, польщенная тем, что доставила ему удовольствие.

Затем он сделал нечто необычное: отодвинул ее, и член его выскользнул, затем вошел в нее вновь. Сделав так несколько раз, он произнес:

— Теперь, Эльфвина, можешь кричать, как угодно громко.

Тогда она запрокинула голову и закричала, потому что ее охватило огромное наслаждение и радость.

Торбранд резко вошел в нее, она сильнее прижалась к нему, обхватив ногами. Затем он легко поднял ее, привлек к себе и поцеловал в губы. Его язык и твердая мужская плоть творили чудеса, заставляя ее забыть обо всем на свете. И вновь ей стало казаться, что ее разрывает на части, но теперь она впилась в его губы и громко застонала. В следующую секунду хриплый стон сорвался с его губ, и звуки слились в воздухе. Вода будто стала холоднее. Эльфвину поразила мысль, что она умирает, и она ослабла в его руках. Она, Эльфвина, дочь Этельфледы, внучка Альфреда, летела в пропасть, готова была погибнуть, чтобы потом возродиться вновь, и вновь испытать подобное.

Ночью долину накрыла метель. Торбранд, впрочем, совсем не нервничал. Он привез в этот дом достаточно провизии, необходимое оружие, инструменты, и только потом поехал на юг за принцессой. Не забыл он позаботиться о достаточном запасе дров, чтобы они могли поддерживать огонь вне зависимости оттого, на сколько здесь останутся.

Он с братьями Лейфом и Ульфриком провел в доме два дня. Они успели отремонтировать то, чего требовала эта постройка, расположенная вдали от поселений, — ближайшее находилось за двумя холмами. О нем постепенно забыли, забросили еще восемь лет назад, когда даны владели Йорвиком.

Ведь никто не захочет жить так далеко от людей. Йорвик часто переходил из рук в руки, в этих землях было неспокойно, в любой момент могли появиться солдаты. Безопасности не добиться в одиночку.

Однако Торбранда это мало беспокоило. К тому же частые метели в этих краях отпугивали дикого зверя лучше, чем толстые стены крепости. И он мог быть спокоен, не думать ни о чем, кроме Эльфвины.

Он лишил ее невинности в пруду горячего источника, и до сих пор ощущал ее жаркое тело, горячую кожу, ее податливость и уступчивость в моменты, когда она была абсолютно в его власти.

Он спланировал все заранее, хотел, чтобы она стала его именно у этого источника — единственного места, где горячая вода могла, пусть ненадолго, успокоить его, смыть все тревоги. Хотя не смог прочувствовать то, о чем мечтал долгие дни пути, — сладостный вкус ее непорочности и покорности.

Эльфвина применила против него его же оружие — уверенность и бесстрашие. Сердце колотилось в груди, как во время яростной битвы, но эта была определенно лучшая в его жизни. Его член был тверже меча, который было привычно держать в руке.

В прах превратились все намерения, данные себе обещания. Эльфвина лишь раззадоривала его аппетит.

Торбранд выбрался на берег, подхватил Эльфвину и, накинув лишь плащ, понес ее обратно в дом. Вернулся к источнику он уже один, чтобы собрать их вещи, надеясь, что холодный воздух его как-то взбодрит. Однако вновь испытал страстное желание, сопоставимое по силе с диким голодом.

Вернувшись в дом, он увидел сидящую на шкурах у очага Эльфвину, задумчиво разбирающую спутанные пряди пальцами. Отстранив ее руки, он посадил ее к себе на колени и принялся сам расчесывать волосы. Он не понимал, откуда возникло это странное желание, его пальцы двигались не так ловко, они совсем не подходили для такого дела. Однако он продолжал перебирать мокрые волосы. И вновь ощутил ту жажду, которую так и не смог утолить.

Эльфвина сидела перед ним в той же позе, что и на коне в дороге. Он коснулся рукой ее шеи, провел по ней пальцами, наслаждаясь гладкой кожей и теплом тела. Затем взял в ладонь ее грудь и ласкал до тех пор, пока не услышал тихий стон, от которого член мгновенно стал твердым.

Он приподнял девушку и вошел в нее.

— Ты умеешь ездить верхом, Эльфвина, я хочу, чтобы ты скакала галопом.

Она вздрогнула и покраснела. Его прелестная маленькая пленница. А затем опустила глаза и закусила нижнюю губу. Он заметил несколько капель на ее лбу. Это все из-за него и для него.

Он принялся двигаться, и она поняла, когда подниматься, а когда опускаться, и ее ягодицы касались его бедер.

Он не убрал рук от ее груди, пощипывал соски и ухмылялся, слушая, как она вскрикивала все громче. Или стонала, когда лоно ее становилось все более влажным.

Желая вознаградить ее за такое хорошее и быстрое обучение, он нашел рукой между влажных складок твердый бугорок и принялся массировать.

Он играл ее телом, словно это была лира, заставляя петь.

Она содрогнулась и всхлипнула, и Торбранд подтолкнул ее, заставляя опуститься на колени и локти, и вошел в нее сзади…

На следующее утро пошел снег, и он воспринял это как волю богов. Решил, что еще будет время для встречи с Рагналлом и обсуждения важных дел и составления планов.

Может пройти немало времени, прежде чем королю понадобится оружие, которое сейчас в его руках, — Эльфвина, дочь госпожи мерсийцев, оружие, очевидно, настолько острое, что собственный дядя хотел убрать ее с пути навсегда.

Еще будет время поговорить о роли, которую она сыграет, объяснить, куда они поедут, чего от нее потребуют.

Но сначала он насладится ее телом. Он объяснил себе, что позволяет испытывать эту страсть лишь потому, что вынужден бездействовать и ждать. Потому что так изголодался по плотским удовольствиям, что просто не может отказаться. Он даже пытался насытиться сам.

Шли дни, Торбранд был занят только Эльфвиной, но нельзя сказать, что он приблизился к насыщению.

Они мало говорили, и совсем не обсуждали новое положение Эльфвины, что будет с ней, когда они покинут этот дом. Мудрая женщина, какой она, несомненно, была, никогда не задает вопросов. И он сам старался не размышлять, что здесь делает, не задумывался, почему превратился в человека одержимого, вместо того чтобы служить, как прежде, исполнять обязанности и приказы. Это было делом его жизни, это лучше, чем делать вид, что живет так, как не сможет никогда, рядом с красивой женщиной в теплом доме. Он убедил себя, что не изменил данным клятвам, и все, что делал, — для их будущего, он строит его, укладывая камень за камнем, дает им возможность узнать друг друга.

Раньше Торбранд никогда не проводил так много времени с женщиной. Одну, может, две ночи он позволял себе развлечься на своих шкурах, но лишь в перерывах между войнами. Или в дороге, в перерыве между сражениями. Но всегда думал о битве, которая ему предстояла.

Сколько он себя помнил, все время либо сражался, либо готовился к битве. Время было кровавое, это всем известно, одна война не успевала закончиться, как начиналась другая. Причиной тому были проклятые времена и мелочные короли, но об этом лучше не думать. Его меч давным-давно принадлежит Рагналлу.

В затяжные периоды мира и покоя Торбранд каждый день уделял время тренировкам. Или залечивал раны. Но он всегда оставался рядом со своим королем, готовый дать совет или оказать поддержку. Мысленно он всегда был в будущем — будущем сражении, на территориях, которые король собирался сделать своими. Об удовольствиях воин не думал.

Торбранд не испытывал недостатка в женщинах. Всегда был среди придворных в залах, где звучали песни, восхваляющие героев прошлого и богов. Ему легко было найти ту, что согреет его шкуры и наполнит кубок. Но здесь, в этом доме, рядом только Эльфвина и неуемная жажда, которую никак не удавалось удовлетворить.

Торбранд не помнил, когда последний раз проводил так много времени в праздности, вдали от своего короля, сделавшего из юноши мужчину, а потом и умелого воина.

Сейчас же ему не нужно ничего планировать, ничего защищать. Он в доме на заснеженной равнине, в тишине и безмолвии зимы, а рядом лишь одна женщина.

День плавно переходил в следующий. Когда метель прекратилась, Торбранд отправился на охоту, добыл мелкую дичь — единственное, на что можно рассчитывать в это время года в ближайшем лесу. Сейчас он был не воином, а простым человеком, живущим на земле и благодаря ей защищающим то, что имеет. Он занимался конем, ежедневно купался в источнике, заставляя Эльфвину делать то же самое. Это было похоже на то, о чем он иногда мечтал, но лишь вечером и никак не при свете дня. А лучше о таком не думать совсем.

Но больше всего ему нравилось находиться рядом с Эльфвиной, изучать ее тело, его сводили с ума ее золотистые волосы, особенно когда они переливались, окрашенные пламенем.

Бывали дни, когда они не добирались до тюфяка в углу и спали на шкурах у очага. Она спала крепко, но он будил ее, спящую у него на груди, среди ночи, высоко поднимал ее ногу и погружал свой член в ее лоно. Она стонала, достигая кульминации в полусне, голова лежала на его плече, а губы касались кожи.

Иногда утром он настаивал, чтобы она не одевалась, а ходила по дому обнаженной, а он любовался ею, видя, как она украдкой поглядывает на него. К тому времени, когда он, изнемогая от страсти, входил в нее, они оба были близки к пику. Он наслаждался плотской любовью с ней всеми возможными способами. Научил вставать перед ним на колени и принимать в рот его мужское достоинство. Излив впервые в такой момент семя, он понял, что хорошо обучил ее доставлять удовольствие, да она и сама была возбуждена до предела, и он раздвинул ей ноги и удовлетворил ее страсть.

В водах источника они не только купались, он научил ее удовольствиям, которые можно получить, используя горячую воду и ледяной снег, бывший всегда под рукой и так хорошо охлаждавший разгоряченную плоть. Вода поддерживала Эльфвину на поверхности, она будто висела в воздухе, и это было приятнее, чем в те моменты, когда Торбранд держал ее на руках в доме.

Снег продолжал идти почти без перерыва. Стоило ему утихнуть, а небу очиститься, как со стороны вновь начинала надвигаться серая пелена. День постепенно становился длиннее, ночи наступали позже — пустяк, но он давал надежду на скорое окончание зимы и приход весеннего тепла. Торбранд знал, что смена времени года откроет возможность добраться до далеких земель, которые находились за морем на западе. Он поселится там с Эльфвиной, и теперь эта перспектива привлекала больше, чем в самом начале. Но приятная обязанность все равно остается обязанностью. Он неустанно повторял себе, что главное в жизни — исполнить долг…

День выдался пасмурным. Торбранд отправился проверить капканы, которые расставил в надежде добыть на ужин мясо. Если нет, он будет есть испеченный Эльфвиной хлеб. Она готовила его каждый день, используя сделанные заранее припасы, и говорила, что у них настоящий пир. На этот раз удача от него отвернулась. Он невольно вспомнил, как Эльфвина радовалась даже скудной добыче так, будто он приволок целого оленя.

Вдалеке показался дом, и он остановился оглядеться. От крыши вверх поднимался дымок от разожженного очага и развеивался на фоне темного неба. Дверь открылась — Эльфвина вышла по делу, и яркое пламя внутри окрасило снег у входа.

Он не говорил с ней о том, какие дела по хозяйству ей надо будет взять на себя. Она сама в первое же утро в доме изучила запасы провизии и принялась за работу. Он был уверен, что у нее ничего не получится. Что могла знать о женском труде избалованная принцесса? Ее мать воевала и свергала королей, дочь наверняка считала себя выше решения бытовых задач. Вскоре он получил доказательство, что ошибался.

Эльфвина готовила еду и хмурилась, когда он съедал ее, не поблагодарив.

Она удивляла его постоянно, от этого щемило сердце. Может, это происходит с ним только здесь, в другом месте все станет по-прежнему. Здесь они вдали от всего мира, в тихом домике, заваленном снегом. Несмотря на надежды на скорую весну, зима еще была в своем праве. Они здесь вдвоем, никаких развлечений, кроме тех, что получают друг от друга. «Или от призраков», — подумал Торбранд.

Он не боялся ни их, ни людей, но всегда уважительно относился к тому, что нельзя увидеть. Кто, например, построил дом, в котором ему сейчас так спокойно живется? Кости их, скорее всего, уже поглотила земля, по которой он ходил. Ведь никто не откажется добровольно от удобного дома, выстроенного рядом с горячим источником в горах и рекой в долине. Что случилось? Почему дом заброшен, хотя вполне пригоден для жизни? Скорее причина в голоде, который не вынести в зиму, такую суровую, как эта. Возможно, людей выгнал и страх перед набегами, ведь войны нередки в этих землях. Как бы то ни было, они ушли. Иногда Торбранду казалось, он видит ладони, вытянутые к пламени огня в очаге. Мысли не позволяли забыть, что у всего живого есть конец, не важно, какой он, не всем дозволено покинуть этот мир в лучах славы.

Возможно, не придется и ему.

Сегодня он шел по ветреной долине и думал о далеком острове за морем на западе. Куда ни глянь — пляжи с черным песком и каскады водопадов. Необузданное море выбрасывает вверх волны, похожие на серые стены. Его пленила эта земля, новая земля. Она не пропитана кровью, не завалена костями. Там нет пепелищ и тянущихся рук. Он старался заставить себя забыть о той земле, но не мог. Тихая жизнь в хорошем доме с послушной женщиной — все, что нужно. Тишина — роскошь, которую непросто получить. Чаще в его жизни были переполненные залы и корабли, до отказа набитые людьми. И никогда такого дома и женщины. Весь мир словно дремлет, в поле зрения ни одного живого существа. Пожалуй, никогда он не спал так крепко, ведь ему не надо было оставаться в готовности защищаться. Никто не собирался нападать на него и этот дом. О его существовании было известно всего нескольким людям. Торбранд с Ульфриком случайно набрели на него прошлой зимой во время похода Рагналла на Йорвик, они с братом отправились вперед, желая оставаться незамеченными по понятным причинам.

Тогда в долине не было никого, кроме бушующего ветра и нескольких птиц.

Он никогда не желал одну женщину так долго, никогда ему не требовалось столько времени, чтобы утолить голод. Впервые увидев Эльфвину, он решил, что она не из тех горячих и неутомимых. Эта золотоволосая красавица улыбалась ему в моменты экстаза и шептала его имя, как некогда свои молитвы на латыни.

Торбранд хотел умереть в бою, как отец. Их славное имя должно остаться в веках, он должен быть героем для своих сыновей, их сыновей. Бой за боем, удар за ударом он доказывал, что грехом не запятнал род. Он никогда не понимал людей, предпочитавших пахать, а не воевать, но время, проведенное в долине, изменило его, похоже, необратимо.

Его изменила Эльфвина.

Она была его наградой. Она принадлежала ему целиком. Не раз в течение многих дней он получал сладостный подарок, не сравнимый с тем, который мог дать ему Рагналл, даже с мечтой о далеких землях. Он все отчетливее понимал, что это правда, хотя казалось предательством.

Он привыкал к долине, как и к изгибам тела Эльфвины. Было нечто завораживающее в том, чтобы, выходя из дома, любоваться одним и тем же пейзажем. Состязаться в хитрости с живностью, которая пытается от него ускользнуть. Скальд не спел бы эту песнь, ее надо чувствовать сердцем. И эта неброская красота способна изменить очень многое.

Раньше он скучал по сражениям, и только здесь, в тишине, нарушаемой лишь женскими криками наслаждения, обнаружил, что хочет слушать стихи, которые читаются тихо, их сложно услышать в топоте лошадей и людей, идущих в поход.

Воин понимал, что он человек покалеченный, угрюмый и мрачный. Его руки в крови. На его глазах умерли родители, а он ничего не сделал для их спасения и пронес это проклятие через многие годы. И несет до сих пор. Все, что заслужил. Не эту тишину и покой, и уж точно не такую женщину. Это так хорошо, что не может длиться долго — так он думал. Ни это, ни та жизнь, которую он собирался вести за холодным морем. Все это не его. Он человек службы. Службы Рагналлу. Ему всегда казалось, что встреча с королем — удачный поворот судьбы.

Торбранд стал подниматься по склону, последнему по дороге к дому, и старался стряхнуть странное настроение.

Как бы ему ни хотелось растянуть время, ставшее неожиданным подарком судьбы, ему не под силу изменить планы Рагналла относительно Эльфвины. Король высказал свою волю, и Торбранд поклялся все выполнить. Остальное лишь пустые фантазии. Не стоит истязать себя, резать, будто острым ножом, гораздо разумнее принять и не думать.

— Вот и хорошо, что ты не добыл мяса, — встретила его с улыбкой Эльфвина.

В комнате было тепло и приятно пахло свежим хлебом. В стороне сушилась постиранная одежда. Сама она стояла у огня и помешивала в котле нечто, источающее аромат рыбы и специй.

— Я нашла остатки вяленой рыбы, сегодня у нас пир.

Но на уме у Торбранда было совсем другое развлечение.

Он уже не помнил, сколько раз обладал этой женщиной. Он стряхнул с себя снег, повесил вещи у входа, скинул обувь, наблюдая, как она бросает на него хитрые взгляды исподлобья. Он подошел к ней и протянул руки.

Сейчас все не так, как прежде. Совсем не так. Он сам не понимал, в чем причина. Никогда грудь так не щемило при виде женщины.

Эльфвина вытерла руки о фартук, который смастерила из шарфа, который раньше носила на голове, и вложила руку в его ладонь. Он льстил себе или в ее взгляде действительно страсть и желание принадлежать ему?

Он подвел ее к тюфяку в углу и некоторое время молча смотрел на нее сверху вниз. Теперь он знал каждый участочек ее тела. Пробовал на вкус ее губы, смахивал слезы от удовольствия со щек. Знал ее запахи и все звуки, которые она издавала.

Внутренний голос снова и снова шептал: «Ты не хочешь делиться со своим королем». Это тревожило. Все, что у него есть, дал ему Рагналл. И король вправе всем этим распоряжаться. Даже Эльфвиной. Впервые с того дня, когда Торбранд был растерянным пятнадцатилетним юношей, в крови и ссадинах, он не знал, как поступить. Он слишком сильно хотел Эльфвину, чтобы отдать ее по приказу. Он хотел тихой жизни до конца дней, а не на несколько месяцев. Он хорошо знал, что заслужил это. Он знал себе цену — она была в каждом взмахе его меча. Но он дал клятву, и не нарушит ее. Не предаст доверие короля.

А сладкая жизнь — для других мужчин, тех, кто лучше его. Для тех, чьи руки не обагрены кровью, даже когда чисто вымыты.

Торбранд знал: чем дольше они здесь находятся, тем ближе день, когда их призовет Рагналл. Тогда всему придет конец. Неужели он так изменился, что боится наступления этого дня? В глубине души воин знал, что это так, как и осознавал собственное нежелание принимать. Он тот, кто открыто смотрел в лицо правде, так он поступал всегда — с мечом в руке и богами за спиной.

— Что заботит тебя, Торбранд? — прошептала Эльфвина, и светящиеся глаза потускнели.

— Я хочу тебя, — только и смог произнести он.

Она медленно опустилась на колени, его золотоволосая принцесса, положила руки ему на бедра и подняла глаза, ожидая кивка, с которым он не медлил. Она принялась освобождать его член, а он стянул через голову верхнюю тунику, а следом и тонкую рубашку.

Эльфвина подалась вперед и коснулась кончиком языка внушительной головки его мужского достоинства, потом нежно провела по всей длине и по тяжелой мошонке. Повторив так несколько раз, обхватила губами головку члена и втянула его своим влажным ртом.

Торбранд застонал, погрузил руки в шелковистые волосы и принялся следить за ее движениями, которые всегда его возбуждали. Волосы рассыпались по плечам и спине, его мощный член пропадал и появлялся. Он научил ее всему сам, но все же она удивляла его. Обхватив за бедра, она резко потянула его к себе, заставляя член проникать все глубже. Она заглатывала его снова и снова, пока он не излил свое семя.

Огонь желания пронзил его вновь, стоило Эльфвине откинуться на спину. Внутри пылал огонь, все чувства обострились, но в то же время они же вызывали удивление. Он превратился в дикого ненасытного зверя. Эта война единственная, которую он не может прекратить. Война с самим собой, которую не выиграть с помощью меча, и нет сил завершить. Он должен не предаваться мечтам, а бороться за славу семьи, своего рода. Он много лет назад дал клятву, что будет служить королю верой и правдой.

Но рядом с ним Эльфвина, а не его король. И отказаться от нее он тоже не мог.

Он заставил ее встать, снял платье и панталоны, нагнулся и стянул чулки. Затем уложил ее на шкуры и несколько мгновений смотрел, неотрывно, на россыпь золотых волос, розовые соски, особенно выделяющиеся на фоне темного меха, и треугольник волосиков внизу живота.

Он раздвинул ее ноги и принялся ласкать ее, пить чудесный нектар, он уже знал его вкус — горячий и сладкий мед. Он знал, что сделать, чтобы она выгнулась всем телом и застонала от наслаждения. Он знал, что ей нравится ощущать бедрами его бороду.

Сегодня он не усаживал ее сверху и не брал сзади. Не лег рядом, чтобы закинуть ее ногу на себя. Он ласкал и целовал ее тело, оставив лежать на спине, а затем устроился сверху. Впервые.

Он слышал, как сбилось ее дыхание.

— Но… — прошептала она, широко распахнув глаза.

Он говорил ей, что так она лежала только в первую ночь, когда он позволил дать отдых ее болящим от усталости ногам. Тогда это была милость, сегодня… он сам хотел этого.

Сегодня он хотел видеть ее лицо, каждую отразившуюся на нем эмоцию, он хотел доставить ей удовольствие. Видимо, эта женщина его околдовала, сделала лучше, добрее.

— Ты мне доверяешь? — спросил он.

Эльфвина дрожала, но все же медленно кивнула, сглотнув.

Впервые он был сверху и мог хорошо ее рассматривать. Ее глаза потемнели от удовольствия, когда он перенес на нее часть веса. Он надавил еще больше и увидел, как напряглись соски. Торбранд взял ее за запястья и поднял руки над головой так, чтобы груди оказались на идеальном уровне и чтобы до них можно было дотянуться губами. Какое-то время он просто лежал и ласкал их поочередно, ждал, когда она станет извиваться под ним и стонать. Эти звуки, вырывающиеся, кажется, откуда-то из глубины, сводили его с ума. Однако этой ночью он не желал, чтобы она была возбужденной до предела, будто обезумевшей от желания, как прежде. Он хотел, чтобы она была другой.

Он оперся рукой о землю около ее лица, чтобы удерживать равновесие, резко вошел в нее и замер, не сводя глаз с Эльфвины. И потом, будучи в ловушке ее лона, начал медленно двигаться.

Все, чему он учил ее, страстные схватки, крики, буря чувств, — все осталось в стороне. Сейчас соединение их было тихим, по-настоящему интимным, но это возбуждало не меньше яростной страсти.

Эльфвина обхватила его руками за шею и принялась двигаться в одном с ним ритме. Медленно, неторопливо они познавали друг друга, шли вместе одной дорогой к самому пику.

Позже они сидели у огня, по-прежнему крепко обнявшись, словно не могли расстаться, и ели приготовленное ею рагу.

А потом он опять взял ее на шкурах, любуясь красивыми бликами, которые огонь отбрасывал на ее тело. И оставил член там, где ему было тепло и комфортно, и они отдыхали, закутавшись в шкуры. Он думал, что не только он, оба они заколдованы, происходящее изменило их обоих, они стали новыми людьми, не такими, как прежде.

Утром небо было чистым. И солнце светило так ярко, что снег стал таять, а воздух потеплел.

Ночью он опять был яростным и неистовым, словно от отчаяния.

— Ты не объяснишь мне, что случилось? — тихо спросила Эльфвина поздно ночью. Голос ее был чуть хриплым.

Она села на него сверху, и волосы рассыпались на его груди. Она была его валькирией.

— Ничего. Не важно, — в тон ей ответил Торбранд и вновь взял ее, чтобы доказать это.

Он убедил себя, что это правда. Не важно, что наступит утро, когда появятся Лейф и Ульфрик, и они все вместе поедут к Рагналлу. Раньше его это порадовало бы, он всегда стремился быть рядом с королем, служить ему.

Не важно, что заслуживает Эльфвина, что он должен сделать после всего, что между ними было. Все мечты, проведенные вместе дни, — это лишь от отчаяния. Он дал клятву и сдержит ее.

Такова была судьба, которой Эльфвина боялась.

Брат и кузен Торбранда появились внезапно в одно утро, вроде бы ничем не отличающееся от всех прошедших. Они вошли в дом, который Эльфвина, по глупости, уже начала считать их собственным. Она процеживала брагу, из которой получался эль, так она делала каждый день перед тем, как начать печь хлеб к ужину.

Дверь неожиданно широко распахнулась, впуская поток холодного воздуха, и появился Торбранд, а следом Лейф и Ульфрик. Втроем они заполнили все свободное пространство в комнате.

«О нет», — подумала Эльфвина. Сердце кольнуло. Едва ли они приехали сюда просто их навестить. Особенно учитывая, что родственники Торбранда смотрели на нее с не меньшим подозрением, что несколько недель назад. Их зоркие глаза не упустят ничего, не зря они внимательно оглядывают дом и ее саму. Развешанное для просушки белье, которое она вчера стирала, сложенные на тюфяк шкуры Торбранда. Она сама не прибрана, волосы заплетены в одну косу, чтобы не мешали заниматься делами. Она похожа на неряху.

Эльфвина смутилась, не зная, как поступить. Что с ней? Это стыд? Страх? Скорее, она расстроена, что чужие люди вторглись в их жизнь. Да, она была рабыней этого мужчины, но все не так ужасно, как можно было ожидать.

Слушая разговор на ирландском, из которого она не понимала ни слова, девушка ругала себя за мечты, что жизнь может идти так и дальше, в этом доме с Торбрандом. Ведь ничто здесь не принадлежит ей. Она сама себе не принадлежит. И Торбранд никогда не будет относиться к ней так, как она хотела бы.

Эльфвина резко одернула себя. Все это она хорошо знала, но предпочла забыть. Раб всецело принадлежит хозяину, у него есть только то, что он ему дал, он будет делать то, что хозяин пожелает.

Этот день станет началом и концом одновременно.

И не важно, что ее сердце бьется, кажется, только для одного Торбранда.

Она делала то, что от нее требовали, не обращая внимания на чувства. Она не была глупа и не надеялась, что чувства могут повлиять на разум мужчины. Тем более этих мужчин. Эти норманны украли ее, увезли из Мерсии, чтобы она послужила их собственным целям.

Эльфвина вела себя тихо, предложила Лейфу и Ульфрику ту еду и питье, которое у них было. Ей удалось выглядеть спокойно, когда они, глядя снисходительно, произносили фразы, которые она понимала. Впрочем, сообщили они не так много, лишь то, что прибыли для того, чтобы отвезти ее к королю Рагналлу.

— Наш король требует твоего присутствия, — сказал ей Ульфрик. В его темных глазах вспыхнули искры, что, собственно, совсем не заботило Эльфвину.

— И твоего, — кивнул Лейф Торбранду.

— С нетерпением жду встречи с человеком, о котором ходят легенды, — ответила Эльфвина, всем своим видом желая дать понять, что такой поворот в жизни не стал для нее неожиданностью.

Гораздо больше ее тронуло, что на лице Торбранда не было удивления. Значит, он знал о приезде братьев, именно это тревожило его все это время. Проведенные вместе дни были для него лишь отдыхом, дозволением потешиться с пленницей.

«Интересно, преследовал ли он какую иную цель?» — размышляла Эльфвина, уже зная ответ. Внутри зрел стыд. И ужасное ощущение собственной порочности.

На сборы ушло немного времени. Вскоре от дома, пожалуй, первого, к которому она относилась как к своему, который создавала по частичкам, не осталось и следа. Это дало ей понять, что Торбранд не намерен возвращаться сюда.

Она размышляла и удивлялась, в какой момент из всей вереницы дней, когда он творил чудеса с ее телом, она позволила себе забыть не только о том, кем является, но и кем была для него. Вероятно, всему виной то наслаждение, которое они дарили друг другу. Или весна, или та нежность, с которой Торбранд клал ладонь на ее щеку. Во взгляде темных глаз всегда присутствовало искушение. Поцелуи его были прекрасны. Она касалась губами его шрамов поочередно, слушая короткую историю о том, как на его теле осталась эта отметина.

«Поверь, этот человек больше никогда не возьмет в руки топор!» — выкрикивал он в конце, злобно рыча.

Это было для него самым важным, верно?

Эльфвина доверяла ему. И теперь понимала, что излишне.

Возможно, она все же не такая слабая и глупая, какой ощущала себя сейчас, покидая дом, закутываясь в плащ и бросая последний взгляд на долину. Возможно, такой тихой и мирной жизни, как здесь, у нее уже никогда не будет. Жизни с простыми радостями и заботами: стиркой одежды, приготовлением еды и эля, выпечкой хлеба. На обучении ее всем этим вещам настаивала Милдрит, считавшая их обязательными для девочки вне зависимости от того, кем были ее родители. «Ты прежде всего — будущая женщина, дитя мое, — приговаривала она. — Неизвестно, каким будет твое замужество».

Прошло много времени с той поры, когда Эльфвине предоставлялась возможность проверить, хорошо ли она усвоила, чему ее обучали. К тому же это было совсем не похоже на то, каким оказалось на практике, когда ты одна за все ответственна. Удивительно, но ей нравилось такое положение дел. Нельзя сказать, что работа была легкой, вовсе нет. Очень тяжелой. Да и какая работа бывает легкой? И все же простота такой жизни стала для нее приятным открытием. Нечто похожее она надеялась найти в аббатстве. Каждый день виделся ей упорядоченным, размеренным. Совсем не такими они были при дворе матери и до, и после ее кончины. Более глубокую радость дарило ей осознание, что она все делает для Торбранда.

Она позволила себе излишне предаться мечтам. От этого мало проку. Эльфвина перевела дыхание и натянула пониже капюшон. С гор сегодня дул сильный холодный ветер, он бил прямо в лицо, по ощущениям было похоже на пощечину.

Мужчины заперли дом и привели коней.

Эльфвина рассеянно следила за ними, погруженная в свои мысли. Правда заключается в том, что в этом мире нет места, где ей будет хорошо и спокойно. Сложись все так, как она предполагала, и судьба позволила бы ей добраться до аббатства, но могла ли она быть уверена, что обрела бы там покой? Где есть люди, там всегда идет война и борьба. Только она принимает разные формы. И в этом доме они с Торбрандом вели своего рода сражение за победу. Наслаждение не делало его менее напряженным. Торбранд справлялся лучше. Неудивительно, ведь у него больше опыта во всех сферах. Эльфвина принимала с удовольствием каждое мгновение, но это не значит, что одному Торбранду доставались лавры победителя. Это значит лишь, что он более порочный, чем она.

Она и это хорошо понимала. Она все понимала и виновата лишь в том, что позволила себе забыться. Позволила сделать вид, что жизнь может измениться. Ее вина и ее позор.

Торбранд поднял ее и усадил перед собой. Эльфвина подумала, что, возможно, он воспользуется положением и что-то объяснит ей, склонившись к уху, скажет, что нечего бояться, успокоит или даст надежду. К сожалению, ничего этого не произошло.

Трое норманнов пришпорили лошадей и пустили в галоп.

Казалось, прошла целая жизнь с того дня, когда она сама скакала так же рядом с Торбрандом на север. Теперь она гораздо лучше чувствовала и понимала каждое его движение. Прикосновение его бедра к ноге возбуждало. Несмотря на то, что, скорее всего, дорога приближала ее к гибели. И снова страхи и сомнения.

Они ехали несколько часов, сначала по дороге, потом свернули в лес и пробирались узкими тропами. Наконец сбавили темп, и Эльфвина приготовилась увидеть город, которым хотел владеть не только Рагналл. Однако они подъехали к небольшой деревне в долине, очень похожей на ту, в которой провели несколько месяцев.

— Это ведь не Йорвик, верно? — растерянно произнесла она.

— Какой смысл привозить тебя в Йорвик? — прогудел ей на ухо Торбранд. — Тебя ведь могут узнать.

— Боже упаси, — пробормотала она и медленно выдохнула, поняв, что давление его груди от сдавленного смеха приносит ей больше удовольствия, чем следовало. Это не спасет ее от того, что неминуемо должно произойти.

Эльфвине пришла в голову мысль, что стоит побеспокоиться, как ее примут здесь, на севере. Ей ведь неизвестно, как король Торбранда обращается с пленными и рабами. О Рагналле отзывались как о дикаре, иного она не слышала, но все же не стоит забывать, что он обладает властью. Даже если отбросить все, что матушка говорила о людях с севера, которые так долго сражались за возвращение Дублина и за присоединение к своим территориям Йорвика, теперь она думала, что Торбранд едва ли будет служить человеку, по его мнению, недостойному.

Все же она старалась не слишком углубляться в эти думы, чтобы не упасть ненароком в обморок, что не сделало бы чести ни ей, ни мужчинам с ней рядом.

Она была уверена, что Торбранд каким-то образом продемонстрирует ее новый статус, когда они окажутся среди его народа. Например, свяжет руки. Заставит идти за лошадью по смешанному с грязью снегу. В конце концов, бросит ее к их ногам.

Однако ничего не изменилось. Они въехали в деревню на одном коне. Эльфвина в очередной раз задалась вопросами: какие же планы на нее у Торбранда, как поступит с ней его король? Сейчас, в отличие от первых дней пути на север в компании его братьев, она, кажется, начинала догадываться.

Мог ли Торбранд… готовить ее специально в том доме? Она слышала о подобных диких вещах, об этом рассказывали шепотом при дворе дяди. Женщин использовали, а потом продавали для утех. Совсем не к их радости. Это вполне укладывается в представление мужчин о мести.

Может ли так поступить Торбранд? Неужели у нее сложилось о нем превратное мнение?

Эльфвина опустила голову, чтобы скрыться от любопытных взглядов жителей, вышедших посмотреть на заезжих гостей. В душе ее медленно нарастала паника.

Время, проведенное в том доме с Торбрандом, нанесло ей значительный вред, возможно, погубило навсегда. Казалось, она забыла обо всем, о том, кем рождена, кто она, как обезопасить себя в новых обстоятельствах. Она четко поняла, что прежние ощущения о возникновении некой связи между ней и Торбрандом ложны, об этом необходимо забыть. Это ей не поможет. Не здесь и не сейчас…

Мужчины остановили коней и спешились, но Торбранд положил тяжелую ладонь на ее ногу, давая понять, что она останется на месте. И она возвышалась над толпой, позволяя всем желающим разглядеть себя. Братья заговорили по-ирландски, но были слышны и голоса местных жителей. Произнесенные ими слова она не понимала. Неясно только, к добру они или нет. Возможно, во благо не знать свою участь до последнего.

«Благо», — мелькнула в голове мысль. Всегда есть возможность надеяться на благой исход.

Эльфвина высоко вскинула голову, хотя и была теперь рабыней норманна. Он мог сделать с ней все, что пожелает, но ей нельзя забывать о своем происхождении. О том, кем она родилась. Никогда не забывать, хоть он пытался сбить ее с толку прикосновениями.

Торбранд отошел от братьев и нескольких незнакомых мужчин, приблизился к коню, легко подхватил Эльфвину, демонстрируя, как и прежде, силу, и опустил на землю.

Она должна была напугаться до смерти, но вместо этого опять испытала возбуждение.

Поставив ее перед собой, он схватил за шею и подтолкнул вперед. Что ж, это лучше, чем железные цепи.

Она ожидала услышать насмешки, крики, почувствовать, что в нее летят камни, но люди вокруг хранили молчание.

Они подошли к длинному дому в центре деревни, вокруг которого возвышались хижины поменьше, сараи и прочие хозяйственные постройки. В отличие от других поселений, которые она видела, где люди вольны свободно входить в дом, где находился старейшина, местные жители стояли у двери и неотрывно смотрели на нее. Эльфвина приложила все силы, чтобы выглядеть невозмутимой и спокойной, но у нее, кажется, все же дрожали руки.

Дверь перед ней распахнулась, Торбранд толкнул ее внутрь, и девушка оказалась прямо перед королем норманнов, который мечтал уничтожить ее мать. Она, в свою очередь, произносила имя этого варвара, только сопровождая проклятиями.

В темном задымленном помещении стояли и другие люди, но Рагналла она узнала сразу. Он сидел в дальнем конце комнаты в массивном кресле, всем своим видом демонстрируя скуку. Ничто в его внешности не говорило о силе и неограниченной власти, ставшими его доспехами.

Это был Рагналл, кошмар всего Дублина. Он стал им еще до того, как ирландские короли изгнали из Норвегии его и других норманнов, чья кровь уже перемешалась с местной. Рагналл, захвативший острова и двинувшийся на Нортумбрию. Поговаривали, он человек темных пристрастий и еще более темных мыслей. Рагналл сеял хаос везде, где появлялся. То, как он смотрел на нее, подтверждало, что он с удовольствием использует ее для удовлетворения своих темных желаний. Эльфвина поспешила успокоить себя, что он все же просто человек из плоти и крови. Чтобы о нем ни болтали.

Впрочем, это не утешало ее, когда напротив стоял дядя, держащий ее жизнь в своих руках. Не помогло и сейчас, когда Торбранд провел ее через всю залу и остановил перед расположившимся в кресле правителем.

Рагналл уже был немолод, хотя в нем еще ощущалась сила. Волосы и борода подернулись сединой, но взгляд оставался острым и пронзающим насквозь.

— Дочь Этельфледы, — произнес король, когда стихла ирландская речь приближенных. — Ты похожа на нее.

Эльфвине все происходящее казалось сном. Над крышей ее первого дома, бывало, кружила метель такой силы, что грозила сорвать и унести ее. Но это мало заботило, пока рядом был Торбранд, способный творить чудо с ее телом. Руками, губами, языком. В этом была магия, всецело захватившая ее. Казалось невероятным, что в жизни существуют подобные ощущения, она не уставала поражаться, как жила до этого, не подозревая об этом.

Девушка поймала себя на том, что стоит, безразлично глядя в пустоту перед собой, вместо того чтобы думать, как потушить пламя внутри и обратиться к насущным проблемам. Она задавалась вопросом: кто еще из знакомых ей людей переживал подобное? Возможно, они проходили мимо нее, а она не представляла, что они недавно испытывали.

Она никогда не будет готова отказаться от той стороны жизни, которую открыла для себя. Трудно поверить, что люди могли просто двигаться, дышать воздухом, заниматься другими делами, когда… в жизни есть такое удовольствие.

Эльфвина так глубоко погрузилась в новые чувства и размышления об испытанном удовольствии, что не вернулась в прежнюю реальность даже при появлении родственников Торбранда. Даже после того, как он провел ее через всю деревню, унизив обращением, как с простой рабыней. Прикосновения его руки к шее было достаточно, чтобы в лоне стало жарко и влажно.

И вот перед ней враг, с языка которого слетело имя матери. И Эльфвина смогла заставить себя забыть о боли, о страсти, захватившей ее на много недель, потому что все же была дочерью госпожи мерсийцев.

Она кивнула и произнесла:

— У тебя, конечно, есть сила и власть. Ты легко произносишь имя моей матери, хотя я не припомню, чтобы она произносила твое.

А потом улыбнулась, ощутив, как пальцы Торбранда сильнее сжали шею. На лице стоявших у кресла Рагналла мужчин появилось возмущение. Но Рагналл в ответ запрокинул голову и оглушительно заржал. Тогда все в зале последовали его примеру. Однако похититель принцессы продолжал держать ее крепко. Спиной она иногда касалась его торса — он рядом, как стена, которая, хотелось верить, готова ее защитить. Разумом же понимала, что такого не случится.

— Ты уверена? — спросил Рагналл. Лицо его по-прежнему оставалось веселым, но взгляд стал пронзительным. — Думаю, она рыдала на смертном одре, ведь могла раньше остальных узнать, что Йорвик уже мой.

— Боюсь, ты ошибаешься, — пробормотала Эльфвина. — Говорят, она требовала дать ей меч, рвалась в бой. Будь она жива, кто знает, чей был бы сегодня Йорвик.

Рагналл вновь захохотал, на этот раз еще громче, и Эльфвина поняла, что выпад ее удался.

«Ты должна уметь быстро и правильно оценивать мужчин, — говорила матушка. — Обращать внимание на то, как они себя подают. Сколько в них гордыни и зависти. Некоторые мужчины бывают безрассудны, потому что считают, что им ничего не надо доказывать. Старайся выбирать таких, они предпочтительнее тех, которые постоянно что-то кому-то доказывают, используют для этого любую возможность. Их никто и ничто не заботит, лишь постоянное стремление сокрушать тех, кто слабее. Никогда не позволяй им сделать это».

Эльфвина помнила совет, но также не забывала, что она — не ее мать, могущественная госпожа мерсийцев, имевшая право говорить с Рагналлом на равных. И не важно, считал он так или нет. Этельфледа обладала властью, за ее спиной стояла армия, готовая двинуться в бой по первому приказу. Эльфвина же — рабыня одного из приближенных короля. Любой из мужчин в этой зале может использовать ее как пожелает, если Торбранд даст дозволение. Судя по тому, какие она ловила на себе взгляды, никто из них не откажется унизить женщину, посмевшую так говорить с правителем.

Девушка потупила взгляд, сохранив на лице легкую улыбку и спокойное выражение. Даже когда они принялись обсуждать ее на том языке, который, как им всем было известно, она не понимала. Скорее всего, хотели таким образом указать ей на ее положение. Эльфвина сочла это везением, ведь это не настоящий удар.

Шум разговоров усиливался с каждой минутой, потом внезапно стало тихо. Она осмелилась поднять голову и поняла, что Рагналл смотрит на нее в упор, и от его напускного хорошего настроения не осталось и следа. Похоже, ей не стоит больше изображать смирение.

— Расскажи мне о своем дяде. — Интонации вполне миролюбивы, но она понимала, что это приказ.

Рука Торбранда сжалась еще больше. У Эльфвины сложилось впечатление, что он пытается не усилить действие слов короля, а, напротив, подбодрить ее. Он словно хотел что-то сказать, не будучи замеченным.

«Причина в возбуждении», — сказала себе Эльфвина. Однако, что бы то ни было, ей удалось унять чувство.

— Мой дядя здоров, — ответила она, прямо глядя на короля норманнов. — Был здоров и бодр, когда я видела его в последний раз.

— Он пойдет к Йорвику? — Судя по тону, Рагналл быстро терял спокойствие. Улыбка, взгляд — все острое, как лезвие. — Или собирается в Ноттингем, полагая, как и твоя мать, что ваши бурги нас удержат?

Эльфвине было известно то, что и каждому, находящемуся здесь, — Ноттингем имел стратегическое значение из-за расположения на Тренте. И что Эдуард восстановил обороноспособность города, отправил туда многих лучших воинов для спокойствия местных жителей и данов, не довольных, как и он, вторжением норманнов. Например, тех, кто в прошлом году заключил союз с ее матерью против Рагналла. Впрочем, ей лучше молчать, такими речами она себе не поможет.

— Мне ничего не известно, — произнесла Эльфвина, не сводя с короля глаз. — Дядя не посвящал меня в свои планы. Более того, если твой человек прав, он пытался убить меня.

— Насколько я понимаю, в твоей семье вы не так близки, как в моей. — Глаза его сверкнули, и приближенные засмеялись.

— Это ж саксы, — прогудел Лейф. — Они больше озабочены крепкими стенами крепостей, чем крепкими семьями.

— Ты ошибаешься. — Эльфвина ощутила, как сильнее стала хватка Торбранда, знала, что рискует, но все же не сдержалась. — Мой дядя был близок со своей сестрой, хотя о нас с ним такого не скажешь. Они с моей матерью хорошо знали друг друга с юных лет. Мне же о его планах остается только догадываться.

Король норманнов подался вперед и посмотрел на нее так, что по ее телу пробежала дрожь. И все же она опять выдержала. Во многом благодаря тому, что рядом был Торбранд.

Она ощущала его поддержку.

— А чего желаешь ты? — стал серьезен Рагналл. — И не лги, ненавижу лживых женщин.

— Человек, осмелившийся лгать своему королю, достоин самого сурового наказания, — мрачно произнес Ульфрик.

— Все мои желания связаны с настоящим моим положением, — произнесла Эльфвина, возможно, чуть резче, чем стоило. — Я мечтаю сбежать от того, кто взял меня в плен, и обрести свободу. Об этом мечтает любой пленник. — Она улыбнулась, и Рагналл в ответ засмеялся.

— Рагналл не ее король, — произнес Торбранд. Его голос был грубее обычного. И все в зале повернулись в его сторону. Это напомнило Эльфвине, что у этого человека есть оружие сильнее стального. — Ее король Эдуард. Он же ее дядя. Вы забыли об этом.

— С моей стороны было бы предательством утверждать обратное, — с прежней милой улыбкой произнесла Эльфвина. — Не важно, сколько разбойников поджидало меня на дороге в монастырь.

Рагналл внимательно посмотрел на нее.

— Не женщине короля Уэссекса решать, как велика должна быть ее верность. Разве у добропорядочной христианки не должно быть господа?

— Благодарение Всевышнему, у меня их много. — Эльфвину трясло, как в лихорадке, но она не подала виду. — Прежде всего, это Господь Бог, владыка всего сущего.

— Говорят, ты набожна… — задумчиво протянул король норманнов, поглаживая бороду и не сводя глаз с Эльфвины. — Ты правда была согласна пойти за любого, кого выберет мать? Потому она намеревалась использовать тебя для достижения своих целей?

— Мне ни разу не представили возможности доказать свою верность, — произнесла Эльфвина, радуясь, что не видит лица Торбранда. Ведь ему она повиновалась, верно? Подтверждая вновь и вновь множество проведенных вместе недель.

— Ты ведь понимаешь, что я могу казнить тебя в любой момент, — проговорил Рагналл почти ласково. Почти, однако и это стало неожиданностью. — Решение имеет большое значение, твой дядя отлично это понимал. Пока ты дышишь, будешь напоминанием, что Мерсией правила твоя мать, и на те же права может претендовать женившийся на тебе мужчина. С одобрения твоего дяди или без него. Сначала я раздумывал перерезать тебе горло и отправить в таком виде к Эдуарду. Такое сообщение он понял бы, я не сомневаюсь. Как бы он сам ни решил поступить с человеком его крови, мне он подобного не простил бы.

Эльфвина опустила голову, стараясь всем своим видом продемонстрировать благодарность, что король норманнов, по всей видимости, отказался от первого решения и не отдал людям приказ убить ее. Внезапно заболело горло, вероятно, от возмущения, что кому-то могла прийти в голову мысль его перерезать.

— Однако я не прошел бы весь путь, который у меня за плечами, и сам давно лежал бы в могиле, если бы тщательно не оценивал все шансы, которые предоставляет мне судьба. — Каждое слово Рагналла было брошено прямо ей в лицо. — И не важно, в каком они поступают виде. Пока ты мне полезна, девочка, будешь жить.

Чтобы выдержать взгляд такой силы, Эльфвине пришлось немало потрудиться. По спине пробежала струйка ледяного пота. Она стояла перед правителем, возвышавшимся над ней на помосте, и ощущала себя совершенно беспомощной. Впрочем, разве она не всегда была в таком положении? Матушка на ее месте никогда не склонилась бы, а искала бы способы противостоять и победить.

«Но матушка мертва, — резко остановил ее внутренний голос. — Ты можешь последовать за ней или остаться на этом свете. Тебе выбирать. И сделать это придется прямо сейчас».

Прислушавшись к себе, Эльфвина поняла, что в ней нет стремления стать мученицей, которое открывает путь к святости, она обычная женщина и хочет жить.

— Тогда скажу, что буду рада служить тебе, король Рагналл. — Она поклонилась.

Матушка была бы потрясена, однако Этельфледы здесь нет, а дочь ее, Эльфвина, вовсе не стремилась последовать за ней в мир мертвых.

Повисла тишина. Принцесса была уверена, что мужчины переговариваются, обмениваясь взглядами. «И пусть», — подумала она. Результат ее участь все равно не изменит, не стоит и пытаться вмешаться.

— Что ж, тогда до завтра, — произнес Рагналл, когда молчание стало нарушаться в разных углах залы.

Ресницы девушки прикрывали глаза, но все же ей удалось заметить, с каким важным видом Рагналл покинул трон в сопровождении потянувшихся за ним мужчин. Он вышагивал медленно, будто против желания. Торбранд развернул ее голову, чтобы она была обращена к королю. Эльфвина же смотрела только на него. Прошло так много времени с той поры, когда она видела так близко глаза цвета ночи, темную бороду глубокого каштанового цвета и волосы, заплетенные и убранные назад. Этот мужчина прекрасен. Жаль, он никогда не будет принадлежать ей. Нужно скорее принять это и смириться, чтобы избавить себя от боли, все чаще сжимающей сердце.

Торбранд посмотрел на нее и, опуская руку, провел по косе.

— Не многие осмеливаются дразнить моего короля.

— Самые могущественные короли любят, когда их дразнят, — горько усмехнулась Эльфвина. — Разумеется, в меру. Их развлекает, когда с ними говорят, как с простыми людьми.

— Так вот что ты для него, Эльфвина? Минута развлечения?

— Разве мне приходится выбирать? — Она вглядывалась в его лицо, но оно было непроницаемым, словно каменным. — Я полагала, от меня требуется лишь быть полезной. — Смотреть в глаза желанного было мукой.

Он отпустил ее косу, но другой рукой все еще держал за шею. Торбранд посмотрел на нее сверху вниз, большой палец скользнул по щеке, поглаживая. Тепло от этого легкого прикосновения проникло в самые глубины ее тела, напоминая, что было между ними, о тех ощущениях, которые сжигали ее и возрождали к жизни.

Палец его руки замер.

— Что ж, я скажу, для чего ты нужна Рагналлу.

Она была готова поклясться, что по его лицу пробежала тень, даже интонации передавали, что на душе у него не так легко, как он хочет показать. Торбранд смотрел на нее напряженно, и ей невольно вспомнился момент перед их первой близостью у источника: тогда мужчина вел себя так же перед тем, как раздвинул ей ноги. «Ты дочь королей и королев, — сказал он ей. — Ты должна вести себя достойно, даже в минуты страданий».

Слова сохранились в сердце, она не забудет их никогда. Потому сейчас расправила плечи и открыто посмотрела ему в глаза, будто нет в душе и толики страха.

— Рагналл ждет от тебя верности, — произнес Торбранд. — Только ему одному.

Эльфвине казалось, она выдержала его слова достойно, лишь короткая улыбка Торбранда дала понять, что его ей обмануть не удалось так же, как и себя.

— Как уже было сказано, у меня есть король, — сказала она тихо, но отчетливо. Каждое слово подбирала с осторожностью, будто шла по опасной тропе. — Несмотря на все свои недостатки, Эдуард вправе требовать от меня верности и преданности. Хотя бы потому, что мы с ним одной крови.

— По этой причине он говорил с тобой о господине. — Глаза Торбранда вспыхнули огнем.

«Еще один способ воздействия, — подумала про себя Эльфвина. — Подумай, придет день, и Рагналл захватит Мерсию. Его приход к власти будет менее болезненным, если твой народ увидит, что их завоевали не дикари, ими будут управлять те, кого они хорошо знают и могут доверять».

Эльфвина сглотнула ком и с трудом выпрямила пальцы, готовые сжаться в кулаки.

— Скажу, что ты недооцениваешь мерсийцев и силу их духа, Торбранд. — Ей не сразу удалось перевести дыхание. Вот и пришлось коснуться темы, к которой она боялась даже приближаться в разговорах, понимая, как будет сложно. Но пришлось. — Они не станут приветствовать дочь любимой госпожи, когда она выйдет к ним в кандалах рабыней их захватчика.

Он глухо засмеялся. В этот момент она ненавидела его так сильно, как никого в жизни, но не попыталась остановить ни жестом, ни словом.

— Полагаешь, я сделаю тебя своей рабыней и закую в цепи?

Казалось, в глубине души она всегда знала, что этот день настанет. Она пришла к этому выводу еще во время их поездки по холодному зимнему лесу, когда много думала, что ее может ожидать в будущем, какая ей уготовлена участь. Единственное, что у нее осталось, — чувство собственного достоинства. Если больше не на что, она станет опираться на него, хотя ничто не сможет ее спасти, это очевидно. Все же так лучше, чем трястись от страха и позволить врагам увидеть это.

— Я давно смирилась с судьбой, — произнесла Эльфвина, гордая тем, как чисто и решительно прозвучала фраза. — Я думала, тебе понятно мое молчаливое смирение. Разве не так вы, норманны, принимаете свою судьбу?

Смех стих, Торбранд продолжал взглядом скользить по ее лицу, изучая, пытаясь уловить каждую эмоцию. Затем поднял руки и взял ее лицо в ладони. В его выражении появилось нечто новое, таким она никогда его не видела. Можно было назвать это нежностью, если бы не острый взгляд.

— Поверь, мне жаль тебя расстраивать, — выдавил он низким голосом, звуки которого проникали до самых костей. — Я взял тебя с собой не для того, чтобы сделать рабыней. Рабыня мне не нужна.

Она растерянно моргнула. Что же может быть хуже?… Разве есть положение унизительнее рабского?

Во рту внезапно пересохло.

— Что же тогда?

— Эльфвина, я думал, ты давно поняла. — На его лице не промелькнуло и тени улыбки. Он выглядел суровым, даже поджал губы. Отчего же она вновь ощущает, как привычно поднимается жар из лона и охватывает все тело? — Ты станешь моей женой. Завтра.

Следующим утром Торбранд поднялся, оставив крепко спящую в шкурах Эльфвину. Вчера перед ужином он установил шатер неподалеку от главного дома деревни, а позже, глубокой ночью, заставил ее претворить в жизнь каждую его фантазию, представил ей каждую картину, появившуюся в голове еще тогда, когда места у них было больше, а чужих ушей меньше.

Он вышел на свежий воздух и потянулся, радуясь чистому небу, обещавшему солнечный день без снегопада.

Жители деревни в это время традиционно занимались скотиной. Над крышей главного дома он увидел дымок и уловил аромат вчерашнего рагу, которым позже накормят людей. Утробное урчание напомнило о голоде, но для хорошей тренировки желудок должен быть пустым.

Вместо того, чтобы поспешить в дом, Торбранд отправился на встречу с Ульфриком, Лейфом и другими приятелями, прибывшими вместе с Рагналлом.

Все собрались в поле, чтобы помахать мечами, — постоянные тренировки позволяли держать себя в форме и доказать, что они смогут отразить любое нападение, даже если оно случится в следующую минуту.

К бою Торбранд был готов всегда. Они боролись с Лейфом, быстрый ритм и сила ударов вскоре разогрели их тела настолько, что казалось, повалит пар. Лейф часто смеялся — тактика, раздражающая и сбивающая с толку многих, Торбранд отлично это знал, как и своего кузена. Он умел не обращать внимание на его деланое веселье и совершать действия, вскрывавшие слабые места противника. Вскоре Лейф уже не хохотал, а скалился от злости.

— Ты излишне полагаешься на шум, который производишь, — сказал ему Торбранд.

— Меуlа кгаflа mikli thur sуr[1], - прорычал тот в ответ.

Торбранд лишь усмехнулся, выслушав витиеватое оскорбление:

— Ты лучше послушал бы свою женщину, кузен.

Лейф вскинул меч и бросился в атаку. Воины вокруг вскрикивали, ругались, рычали. Раздавался звон стали. Мужчины подначивали себя и противника, усмехались. Это были звуки каждого утра его жизни. Они же скрашивали вечера. Боги создали землю, а люди полили ее кровью. Сын по примеру отца, год за годом. Так же и его сыновья будут сражаться за честь и славу этой земли до той поры, пока не унесет ветер последние капли его крови, и, если повезет, он подхватит слова слагаемых о нем песен, которые люди будут петь холодной ночью у костра. Так было с его отцом. Дела принесли ему славу еще до того, как появился сын, способный прославлять род и дальше. Было время, когда эти мысли приносили утешение.

После утра, проведенного в битве, пусть и тренировочной, мысль радовала меньше. «Только представь, — прошептал, к его стыду, внутренний голос, — что отдашь дань памяти родителей не своей гибелью, как они, а своей жизнью?» Нанося удар мечом, он сказал себе, что не вынесет жизни с таким позором. Но в глубине души осознавал, что смог бы, вынес. Он уверился в этом благодаря Эльфвине и времени, проведенному в доме в долине. И это было самой большой бедой.

Закончив тренировку, мужчины прошли в главный дом, где деревенские женщины разогрели и подали им вчерашнее рагу. Каждый занял место, где мог. Торбранд взял миску и сел у стены. Это была деревня, где жили крестьяне, а не военный лагерь, поэтому в зале не было длинных столов. Вот так люди переживают зиму. Торбранд оглядел их и задумался.

Воины жили иначе. Они совершали набеги на новые земли и возвращались с добычей, которой хватало с лихвой, чтобы пережить трудные времена на территории врага. Они сушили рыбу, чтобы ее можно было долго хранить и перевозить на длинные расстояния, перед едой ее замачивали в воде, и она становилась как свежая. Это всегда выручало, если оказался в землях, где охота не приносит хорошей добычи, или время для нее неподходящее. У них были прочные шатры, которые легко собирались и могли защитить от ветра и снега. Однако то, что человек умел и делал, совсем не обязательно должно ему нравиться. Он предпочел бы жить в доме и есть рагу, сидеть у теплого огня в плохую погоду…

Эта деревня больше походила на поселения саксов, чем на те, что в его родных краях. И в людях, без сомнения, смешалась кровь жителей Нортумбрии и пришедших с других земель, чтобы приветствовать Рагналла как своего короля.

«Часто именно от своевременного признания короля зависит, выживешь ты или нет», — подумал с усмешкой Торбранд. Скорее всего, если в этой зале завтра появится Эдуард, местные будут почитать его так же. Короли приходят и уходят. Прав на землю легко можно лишиться.

Значение имеет лишь воля сражаться во что бы то ни стало.

«Впрочем, — размышлял он, проглатывая очередной кусок, — возможно, есть разные способы сражаться».

— Как себя чувствует наша мерсийская принцесса перед свадьбой? — спросил Ульфрик, садясь рядом. — Надеюсь, она будет веселой невестой.

Торбранд пожал плечами:

— Надеюсь, так и будет.

Лейф усмехнулся:

— Если получится увлечь ее, уговорить.

— Мне не надо уговаривать женщин, брат. Ей достаточно лишь посмотреть на меня, и вспыхнет желание.

— Хм, желание вонзить тебе нож под ребро, — усмехнулся Ульфрик.

— Но пока она этого не сделала, — парировал Торбранд и посмотрел в темные, глубокие и всегда грустные глаза брата. — Жаль, что ты не можешь сказать того же.

Ульфрик напрягся. Шрам на его лице подтверждал слова Торбранда. Как он и предполагал, Лейф начал, иронично сокрушаясь, вспоминать, как могучий воин позволил своей наложнице полоснуть себе ножом по щеке.

Началась перепалка, и Торбранд прислонился к стене, погрузившись в думы, как отреагировала Эльфвина на его сообщение об их свадьбе. Она смотрела на него так же, как в первую ночь в шатре после того, как он похитил ее на дороге. Тогда она легла перед ним, готовая принести себя, отважную и смелую, в жертву грозному чудовищу. Похоже, принцесса была даже разочарована, что жест будет не только не оценен, но и не принят. Так же она казалась почти возмущенной тем, что он собирается взять ее в жены.

— Но ты не хочешь на мне жениться? — Звуки гулко разлетелись по пустой зале.

— Я женюсь. Какая разница.

Она посмотрела на него с такой тоской, что сладость вкуса момента исчезла, будто ее и не было. А следом и маска, которую она, видимо, надевала всегда в обществе правителей и на этот раз тоже. Он невольно отметил, что ему больше всего нравится она естественная, без какой-либо маски. И без одежды.

— Я не слабая, какой считает меня ваш король, — сказала девушка. — Дядя хотел моей смерти, но согласился отправить в монастырь, заставить дать обеты Господу, которые потом не снять. Я никому ничем не угрожала.

Торбранд некоторое время молча ее разглядывал, задаваясь вопросом: что с ним происходит, отчего это непреодолимое влечение, отчего даже прикосновение к ее телу дарует утешение? Он держит ее лицо в ладонях или гладит шелковистые волосы, заплетенные в косу или лежащие на спине, и ощущает блаженство.

— Дело совсем не в том, угрожаешь ты или нет, дорогая моя. — Он нашел ее руку на своей груди и накрыл ладонью. — Тебя могут использовать для давления. Ты ведь не можешь этого не понимать.

Эльфвина помрачнела еще больше.

— Не помню, чтобы давала согласие на замужество с человеком, похитившим меня на дороге.

— Ты всегда знала, что выбор в этом деле не за тобой, Эльфвина. И не важно, свела нас судьба в темном лесу или в ярко освещенном замке.

Его слова вызвали так много эмоций, что она не сдержалась и сжала руки в кулаки.

Он готов был рассмеяться, так хотелось посмотреть, решится ли она замахнуться и попытаться его ударить, но сдержался, ведь разговор идет о серьезном деле — их свадьбе. До того, как он узнал ее, воин считал, что это будет с его стороны всего лишь шаг, доказывающий преданность своему королю. Однако теперь…

— Я не знаю, как принято у вас, норманнов, но в тех местах, откуда я родом, невест редко принуждают идти под венец. — Внутри ее закипал гнев. — Мы все же не дикари, в отличие от многих народов.

Он готов был остановить ее, но невозможно сознательно отказаться от возможности любоваться глазами, в которых вспыхивают золотистые искры. Гнев окрасил ее щеки. Руки по-прежнему сжаты в кулаки. Она принадлежит ему, любая, даже такая, его собственная мерсийская валькирия. Член незамедлительно отреагировал на мысли. Сердце забилось тяжело, каждый удар отдавался во всем теле.

Однако Рагналл ожидал, что после свадьбы Эльфвина будет под контролем, жизнь ее будет протекать совсем в другом мире — вдали от интриг, войн и претензий на земли. Только тогда король сможет решать, когда использовать ее против собственного дяди и как. Только тогда Эльфвина уже не сможет быть рядом с ним…

Торбранд перевел дыхание. Все обернулось для него не так, как задумывалось с самого начала. Он сам хотел свадьбы, но вникать глубоко в причины не собирался.

— Это не вопрос диких или хороших манер, — произнес он. — Речь идет о королевствах. Ты внучка короля Альфреда, всем известно, какой ты крови.

— Тогда вспомни, кем была моя мать.

— Я помню, — кивнул он. — Но не уверен, что помнишь ты. Она любила тебя, я не сомневаюсь, но убежден, и ты наверняка не сможешь отрицать, что всегда выбирала то, что лучше для Мерсии, если вставал вопрос. Или для ее брата.

— Она никогда не стала бы меня принуждать. — Глаза Эльфвины вспыхнули.

— Полагаю, она даже не стала бы тебя спрашивать.

Эльфвина нахмурилась, его сухой тон явно не пришелся ей по душе.

— Если я сочла бы претендента на роль супруга отвратительным, она никогда не стала бы меня заставлять.

— К счастью, мы не в такой ситуации, — произнес он поникшим голосом, внезапно осознав, что не ожидал отрицательного отношения Эльфвины к их свадьбе. — Тебе тоже это известно.

— Что ты планируешь делать? — спросила она, расправляя плечи, и замерла. Тишина была пугающей. — Ты женишься на мне по велению своего короля, но что потом? Отправишься к концу недели на захват Мерсии?

Торбранд молчал, пока не уверился, что его эмоции под контролем. Тогда он окинул Эльфвину взглядом.

— Рагналлу необходимо укрепиться в положении короля Йорвика. Один этот шаг уже открыл нашим кланам торговый путь в Дублин, надо двигаться дальше. Ты будешь частью этого славного дела как моя жена.

Он не стал уточнять, хотя сам хорошо знал, что говорить о таких вещах решился бы только с супругой. Только потому, что знал наверняка, что их свадьба состоится, он сейчас был с ней откровенен. Она тоже должна быть рада такому исходу ради себя самой, ей это пойдет только во благо.

— Я никогда не буду принимать участия в заговорах или планах, угрожающих благополучию Мерсии. — Она окинула его суровым взглядом. — Никогда.

— Сейчас ты обязана взять себя в руки и принять, что неизбежно должно произойти, Эльфвина, — произнес он ледяным тоном. — Как единственный для тебя путь. Ты это понимаешь. Мерсия падет. Она будет принадлежать Рагналлу, твоему дяде или кому-то другому уже после смерти всех нас. Если же Рагналл захватит Мерсию, для меня будет честью управлять ею, быть исполнителем его воли на этих землях, и еще отрадно, что рядом будет моя супруга, дочь Этельфледы. Ты можешь лгать себе, убеждать себя, что тебе это не по нраву, но нам обоим известно, что тебе изначально судьбой было уготовано место рядом с человеком, который должен оставаться врагом, если тебе не удастся сделать его другом.

— Но…

Однако Торбранд еще не закончил.

— И ты понимаешь, что в случае свадьбы со мной тебе не придется приносить себя в жертву, как это могло быть, если бы выбор делала твоя мать.

Эльфвина отвернулась, но он заметил, как вспыхнули яростью ее глаза, а потом стали непроницаемыми, что определенно стоило огромных усилий.

Торбранд взял ее за подбородок и развернул голову девушки к себе.

— Мы уже жили как муж и жена, — произнес он сквозь зубы. — Возможно, ты уже носишь моего ребенка. А я не хочу, чтобы мои сыновья были незаконнорожденными.

И не только потому, что Эдуард Уэссекский едва ли признает ребенка, рожденного от врага, и станет его воспитывать, а если и так, то сын будет воспитан не в традициях его народа, что совершенно недопустимо.

— Своеобразное предложение руки и сердца.

От нее исходил жар, словно они стояли у кузнечного горна.

— Это не предложение, дорогая. Это факт. А предложение… — Он заглянул ей в глаза, хватка ослабла, хотя руку он не убрал. — Я предоставляю тебе распоряжаться нашими жизнями.

— Нашими? Но тебя могут в любой час убить на поле боя, — произнесла она на одном дыхании. — Ты отправишься за славой, оставив родным оплакивать тебя в случае гибели и думать о похоронах.

— Такова судьба каждого мужчины.

— Да, каждого мужчины, — сказала она с жаром. — Но должно ли так быть, вот в чем вопрос? Что будет со мной, если через год я стану вдовой? Ваш король отдаст меня твоему брату? Или кузену? Тебе, конечно, будет уже все равно, ты умрешь, бросишь меня.

Торбранду с каждой минутой этот разговор нравился все меньше. Внезапно в голову пришла мысль, что он никогда не думал о боли матушки, только о ее силе и мужестве. А должен был. Мужество не требуется там, где есть радость. Какой жизни он желает своей золотоволосой женщине? Хочет ли, чтобы она всегда ждала и тревожилась? Растила сыновей, чтобы те оплакивали отца? Отправила их умирать следом за ним? Мог ли он раньше представить, что для человека, закаленного в боях, как он сам, может существовать другая жизнь? Или его шаг станет предательством той цели, к которой шел?

— Ни ты, ни я не погибнем на поле битвы, Эльфвина. Я не желаю рисковать еще раз. — Он старался не думать в тот момент о короле Рагналле. Только о самом себе. — Я хочу владеть тобой безраздельно. Ты не будешь ничьим оружием. На западе есть остров. Новый. Там почти никто не живет. Я был там, и отвезу тебя туда. Мы будем жить, как в доме, в долине.

Он не сразу понял, что сказал это вслух.

— Ты, Торбранд? — едва слышно произнесла она. Голос был взволнованный, он отчетливо это слышал. — Ты готов жить тихо вдали от побед и славы? Я тебе не верю.

Он сам себе не верил, но ощущал острое желание…

А потом появились селяне и потребовали освободить залу, чтобы вернуть на место животных, которые пережили здесь холодную зиму.

Торбранду удалось остаться наедине с Эльфвиной уже вечером, когда были в шатре. Она весь день была занята обычной женской работой, потом они собрались все вместе на пир, где приготовили мясо, зарезав скот, пригнанный Рагналлом для принимавших его местных жителей. Были и другие дары королю, много вина, музыки и песен.

В их шатре было темно и тихо. Она стояла, опираясь на локти и колени, он взял ее, каждым движением без слов убеждая, что так будет всегда. А потом гладил шелковистые волосы и целовал в губы, вкус которых казался слаще меда, который они пили.

Проснувшись среди ночи, он увидел, что она по привычке обвила его руками и ногами. Он перевернул ее на спину, широко раздвинул ноги и вонзил член, зная, что она любит просыпаться, ощущая его внутри.

Они по-прежнему ничего не сказали друг другу.

И только сейчас, слушая, как брат и кузен обмениваются колкостями с приближенными короля, Торбранд вспомнил, что Эльфвина так и не ответила ему. По какой-то причине не сказала, охотно ли выйдет за него. Возможно, она планировала как-то усложнить ему жизнь.

Мелькнула мысль, что она ответила, сдавшись и приняв его в свое мягкое лоно, однако в случае с Эльфвиной заключение могло быть ошибочным, ведь она не похожа на всех женщин, которых он знал. Необходимо, чтобы она ответила прямо. Произнесла клятву. И тогда он получит то, что будет принадлежать только ему. Хотя бы какое-то время, вдали от всех, на далеком острове за морем.

Эльфвины не было среди собравшихся в зале. Он вышел на улицу и пошел по деревне, оглядел несколько групп женщин, вместе занимавшихся делами. Он дважды обошел поселение, но так и не обнаружил ее, и в какой-то момент понял, что стоит у забора, за которым содержались животные, отрешенно глядя перед собой.

— Я с утра не видел твоей женщины, — раздался за спиной голос Рагналла.

Торбранд резко повернулся и поклонился в знак приветствия.

— Скорее всего, она прячется от меня, — произнес он, понимая, что так не могла поступить женщина, привычки и характер которой, как ему казалось, он хорошо изучил. — Она еще не смирилась с рабством. Теперь ей надо принять факт, что она невеста. Этот факт оскорбляет ее.

Рагналл рассмеялся. В нем еще чувствовалась сила, хотя седых волос стало больше, как показалось Торбранду, чем во время последней их встречи. Только глупец, ищущий смерти, будет сомневаться, что меч его способен унести немало жизней. Рагналл держался как король, но для Торбранда он всегда был больше чем правитель. Он относился к нему, как относился бы к отцу, будь тот рядом, а не в ином мире.

— Ты хорошо мне послужил, Торбранд, — произнес Рагналл, оглядывая раскинувшиеся перед ними поля. — Я говорил тебе, рядом не осталось никого, кому можно доверить подобное задание.

— Для меня честь служить тебе, мой король, — ответил Торбранд. — Верь, это правда.

— Мне известно, ты считаешь, что мужчина может доказать свою верность и добиться славы только в бою. Отрадно, что ты так и делал. И отличился. О твоей храбрости будут слагать песни, но ни в одной из них не будет по праву рассказано о том, как много пользы ты принес своему народу, выполнив это поручение.

— Мужчина похищает женщину и уезжает на новые земли, находит там дальнего родственника. Живет своим хозяйством, становится главой клана… — протянул Торбранд, и ни один мускул не дрогнул на его лице. — Такой рассказ никому не покажется героическим.

— Не забывай, ты должен охранять ее, — добавил Рагналл и многозначительно посмотрел на своего воина. — Ее имя больше никогда не будут произносить в залах, наши враги никогда не должны найти ее, чтобы использовать против нас. Хочешь, можешь пахать и сеять, заниматься чем пожелаешь, но это будет не первостепенная твоя задача. Знай, я верю, что ты все исполнишь, как должно. Ты не бросишь ее за борт, а мне потом скажешь, что произошел несчастный случай, лишь ради того, чтобы принимать участие в сражениях, где есть шанс снискать себе вечную славу. Ты не обидишь ее, будешь хорошо относиться, беречь до той поры, когда она понадобится мне здесь.

Торбранд кивнул, ибо это единственное, что можно сделать в такой ситуации. Он все исполнит, как приказал король, потому что такова его воля. И что более важно — это воля не только короля, но и человека, которому он обязан жизнью. Годы, проведенные рядом с ним, позволили отплатить если не за все им сделанное, то в достаточно большой степени. Однако Рагналл вправе и впредь распоряжаться им по своему усмотрению, и воин выполнит любой его приказ.

Мужчины стояли плечом к плечу, разглядывая грустную картину холодного полдня, но в которой больше не было серого цвета. Небо уже не столь плотно затянуто тучами, сквозь них, хоть и редко, но пробивались лучи солнца — мир понемногу оживал после зимы.

Торбранд знал, что должен предложить королю то, чему противилось все внутри. Ведь преданность должна быть безграничной, полной.

— Ведь мой король мог бы оставить женщину себе. — Он заставил себя произнести эти слова, но дались они тяжелее самого сурового поединка. — Это позволило бы оставаться спокойным за ее судьбу.

Рагналл косо посмотрел на него и улыбнулся.

— Полагаешь, я могу так поступить? И ты отдал бы ее?

— Все, что пожелаешь, ведь ты мой король, — хрипло произнес Торбранд.

Рагналл захохотал и похлопал его по плечу.

— Потому я и выбрал тебя, Торбранд. Ты настолько предан мне, что готов расстаться с женщиной, которая, возможно, уже носит твоего сына. Успокойся, я не стану от тебя этого требовать.

Торбранд знал, что все сделал правильно. Он предложил, потому что был должен. У короля есть право принять решение в свою пользу, даже если дело касается Эльфвины. Каждое слово оставляло неприятный привкус на его языке, но он терпел. Теперь же, когда Рагналл отказался, по телу прокатилась волна дрожи. Он понял, что это облегчение. Теперь он спокоен.

Жаль, но дело не в преданности, как считает король. Несмотря на сделанное предложение, он не готов был отдать Эльфвину, пожалуй, ни за что не отпустит ее без боя. Даже если придется сразиться со своим правителем, которого ценил, как отца.

— Тогда ее не удастся спрятать. Если она будет рядом со мной, вскоре всем, в том числе ее соплеменникам, станет известно, где она. Это даст Эдуарду повод пойти на меня войной до того, как я сам этого пожелаю. К тому же у меня есть свои наложницы, зачем мне среди них та, которая считает себя принцессой. — Рагналл рассмеялся, и Торбранд улыбнулся.

Он хорошо знал, каковы наложницы короля, ему лично приходилось не раз их разнимать.

— Да, их споры и так слишком часто переходят в драки.

— Я всегда с восхищением и завистью смотрел на людей, ведущих спокойную жизнь, но у богов на мой счет другие планы, — продолжал Рагналл. — Не мне держать в руках плуг. Моя судьба размахивать мечом до последнего вздоха. Надеюсь, я смогу попасть в Валгаллу. Каждому из нас уготована своя роль.

— А что ты сделал бы, если бы не было границ? Если бы весь этот остров был твоим, если бы весь мир склонился пред тобой? С кем ты тогда воевал бы?

Рагналл несколько мгновений смотрел на него, не отрываясь.

— Норманны захватят эти острова. Если не я, то мои потомки. Я в этом уверен.

Торбранд кивнул.

— А воевать всегда будет с кем, Торбранд, — добавил Рагналл с усмешкой. — Всегда и везде будут короли, у которых много земли, и такие, как я, желающие лишь заставить их делиться. Я простой человек, и требования у меня простые.

Торбранд обдумывал его слова, продолжая глазами искать Эльфвину.

Если разобраться, он ведь тоже простой, непритязательный человек. Ему, как и всем, нужна земля, чтобы жить. Богатства ровно столько, чтобы хватило его семье. Друзей больше, чем врагов.

Однако больше всего ему нужна в жизни Эльфвина. Торбранду в голову не приходило, что она может не желать стать его женой. Это огорчало и злило.

И возбуждало.

Эльфвина вышла из шатра утром, и не сразу узнала мужчину, стоявшего у входа.

Она проснулась и поняла, что Торбранда нет рядом, но остался его запах, шкуры еще сохранили тепло его тела. До нее долетали возгласы и удары мечей, подсказавшие, куда он ушел и где она находится. Жаль, но уже не в домике на окраине долины, ставшем для нее своим. И не в холодном лесу в Мерсии или Денло, как в первые дни пути с Торбрандом и его родственниками, относящимися к ней настороженно. Она в маленькой деревне на юге Нортумбрии, вероятно, недалеко от Йорка. Но и не очень близко, ведь Рагналл не беспокоился, что жители могут узнать Эльфвину или услышать, как ее называют по имени, и пустить слух, что дочь великой госпожи мерсийцев попала в лапы к диким норманнам.

Вчера она много думала об этом и все поняла, когда помогала деревенским женщинам готовить и разносить еду, чтобы накормить не только местных работников и воинов, но и тех, кто прибыл с королем.

«И что здесь почетного? — бормотала под нос немолодая женщина, дородная, почти круглая. Она стояла у очага в главной зале и, вероятно, отвечала за все, что здесь происходит. — Не везет нам с королями, вот уж точно». Собравшиеся женщины украдкой поглядывали на Эльфвину, ведь такие слова можно считать изменой, особенно когда король один, и он здесь.

«Короли всего лишь мужчины, верно? — сказала Эльфвина, подходя ближе, чтобы помешать рагу. Всем своим видом она постаралась дать понять, что не видит ничего крамольного в словах кухарки. — А какой мужчина не хочет думать, что он единственный?»

Все женщины громко рассмеялись, и отношение их к незнакомке сразу стало заметно более теплым. Вскоре Эльфвина уже удивлялась, как обходилась без такого общения все прошедшие годы. Раньше находящиеся рядом женщины были ниже по положению, она ни с кем не могла общаться на равных. Похожая на них, но все же другая. Все знали, что рано или поздно ее призовет матушка, и она сядет рядом с ней на постаменте. Вспоминать же о последних шести месяцах вовсе не хотелось, тогда она была занята только тем, что отбивалась от советников, навязывающих каждый свое мнение, и женихов, мечтающих о троне. Здесь же она была обычной женщиной, парой рук, которым всегда найдется применение.

Даже утром, стоя у шатра, она еще ощущала приятную легкость в душе оттого, что здесь ее никто не знает, поэтому открыто улыбнулась мужчине.

— Пойдем со мной, — велел он, и, приглядевшись внимательнее, Эльфвина узнала в нем одного из людей Рагналла.

Он был рядом с королем, когда Торбранд привел ее в залу. Этот человек стоял у самого кресла, и его взгляд, вперившийся в нее, говорил, что он испытывает откровенную неприязнь. Впрочем, в этом он ничем не отличался от остальных приближенных. Позже она не обращала на него внимания, как и на остальных, среди которых определенно не было того, кого стоило больше всего опасаться.

По-настоящему она боялась лишь одного норманна, и это был не Рагналл, безусловно, обладающий значительной властью и силой. Это был тот, который утверждал, что женится на ней. Сегодня.

Всю жизнь ей приходилось следить за соблюдением правил, выражением лица, каждым жестом и словом, но сегодня она будто забыла все, что умела. Как ей сдержать свои чувства, когда они готовы сожрать ее, как страшное чудовище из сказок, о котором она слышала в детстве от скальдов в покоях матушки. Она не представляла, как бороться с самой собой, пожалуй, с чудищем было бы справиться легче.

Эльфвина кивнула и пошла за мужчиной без опаски. Он повел ее в сторону от места, откуда доносились крики дерущихся воинов, подальше от грубых мелодий, которые исполняли их мечи и напоминали об элегиях, звучащих у погребальных костров, и так будет во все времена.

Они дошли до конца деревни и дальше через поле к границе леса. Деревья с голыми темными ветками походили на призраков, они тянулись к бледному небу, к свету.

— Куда ты меня ведешь? — обратилась Эльфвина к молчаливому провожатому, лицо которого было еще более мрачным, чем картина мира в эти предрассветные часы.

— Торбранду, вероятно, твой язычок по нраву. А мне нет, — раздался грубый ответ.

Эльфвина не придала значения шевельнувшимся внутри страхам. Наверняка все происходит по велению короля, иначе быть не может. Возможно, вчера она неправильно поняла Рагналла или ошиблась, определив силу его характера. Вероятно, его решение встретиться вызвано ее манерой разговора с ним, он больше не желает, чтобы с ним шутили в присутствии приближенных.

Они шли по лесу вдали от проложенных троп. Через несколько шагов по промерзшей земле Эльфвина ощутила кольнувшую сердце тревогу.

— Мы ушли слишком далеко от деревни, — осторожно произнесла она, замедляя шаг.

Напрасно. Норманн повернулся, навис над ней с грозным видом, сжал ее руку и толкнул перед собой, давая понять, что поведет насильно. Эльфвина больше ничего не говорила, покорно шла вперед. Неужели это еще одно похищение? Теперь их можно сравнивать. Торбранд тогда был спокоен, стоя посреди дороги, изложил ей возможные варианты. Все для нее неприятные. Она и сейчас вздрагивала, но уже не от страха, вспоминая те мгновения.

Теперь рядом с ней человек с бледным лицом, впалыми щеками и кислым запахом изо рта. В отличие от остальных норманнов он, похоже, не любил купания в источниках. Туника выглядела так, будто он ел с нее и спал, не снимая, не одну неделю.

Зачем Рагналл поручил своему человеку позвать ее? Почему именно самому неопрятному?

Мужчина заговорил, когда они отошли на значительное расстояние от деревни.

— Рагналл поступает глупо! — рявкнул он, крепче сжав ее руку. — Отсылает тебя, когда надо использовать сейчас, пока в Мерсии помнят и чтут твою мать.

Эльфвина молчала, понимая, что ее мнение неинтересно. К тому же мужчина шагал так быстро, что ей приходилось временами переходить на бег, чтобы не отстать.

— У твоего дяди претензии к норманнам, но мы никуда не уйдем, — продолжал он. По его виду было непонятно, обращался он к ней или к деревьям вокруг. Возможно, и к себе самому, реакция Эльфвины ему точно была безразлична. — Не в этой жизни. И почему Торбранду досталась и слава, и королевство, и сыновей ему родит знатная жена? Что он сделал такого, что не могу я? Чем он лучше меня? Что, черт его возьми?!

Эльфвина и на этот раз промолчала, и он сильно сжал ее руку и тряхнул так, что она вскрикнула. Голова запрокинулась, в шее что-то хрустнуло, она едва не прикусила язык от неожиданности. Боль в затылке ударила в голову, в глазах вспыхнули искры. Она изо всех сил старалась сохранить спокойное кроткое выражение, отстраненный взгляд, чтобы не вызвать еще больший гнев. Мужчина резко развернулся, дернул ее на себя, посмотрел в лицо и обдал кислым зловонием, отчего из желудка к горлу подступила тошнота.

— Отвечай мне, женщина! — прорычал он.

— Не могу, — невозмутимо ответила она. Ох, как непросто ей это далось. От боли она сжала зубы, но смотрела на мужчину так, будто они вели разговор в теплой зале какого-то дворца, а не в холодном лесу, были приятелями, а не злейшими врагами. — Ведь я тебя не знаю. Скажи, как тебя зовут, каковы твои подвиги, тогда я смогу судить.

Она еще кое-что поняла в этом холодном лесу, другом, уже далеко от Мерсии, находясь рядом с другим мужчиной, не тем, с которым провела последние недели.

Ее готовили к замужеству всю жизнь. Матушка и Милдрит хорошо постарались. Нависший над ней человек ничем не отличался от тех, которые толпились вокруг нее все шесть месяцев после смерти матери. Мужчины, желавшие заполучить ее, делали вид на людях, что преданы всем сердцем, надеялись, что она ослабит бдительность и уступит им, оказавшись наедине в темном уголке. Она выдержала интриги и давление.

Чего ожидали от нее мерсийцы? Она поступила по совести, не поддалась на провокации. Опустив глаза, она молилась, пока угроза не отступала, охраняя спокойствие и сдержанность.

И все же с Торбрандом было по-другому, когда он похищал ее, не было желания кричать что есть мочи, от ужаса. Он не сразу начал говорить о притязаниях на Мерсию, о собственных амбициозных планах о правлении, о том, как усыпить бдительность ее дяди и задобрить его. Он смотрел на нее и молчал, будто поняв с самого начала по одному взгляду все, что ему нужно. Она же была одурманена, пора признать, что Торбранд произвел на нее впечатление с первых минут встречи. Она мечтала вечно смотреть в эти глаза цвета полуночного неба, чувствовать прикосновение его руки, совершившей так много ратных подвигов, и сладость поцелуя на губах.

С этим же норманном, во всем уступающим Торбранду, ей было легче держать себя, используя ту тактику, которой ее учили с детства, — кроткая душа, почти святая.

Эльфвина сложила перед собой руки, будто для молитвы. Пусть это и смотрится не вполне уместно, но сразу даст понять, как благочестивы ее помыслы, как чисты. И не важно, что этот человек далек от истинной веры и поклоняется своим богам. Она придала всему облику спокойствие, а взгляду тепла, и сразу ощутила, как меняется мужчина напротив. Ее тактика работала.

Девушка хорошо знала, что женские слезы не всегда пробуждают в мужчинах лучшие качества. Многие терпеть их не могли. Некоторые использовали такое состояние женщины для совершения безрассудных поступков.

— Я Бьорн, — произнес он, гордо вскинув голову, и глаза сверкнули яростью. — Я дрался рядом с Рагналлом в Уотерфорде, разве не я был рядом с тех самых пор? Разве не я бился с его врагами? Обо мне тоже должны слагаться песни. В прошлом году в битве при Корбридже я так сражался, что многие даже считали победу моей заслугой.

Принцесса не знала точно, что тогда произошло, но матушка говорила об их победе. Но то же самое заявляли и остальные, особенно громко Рагналл.

— Почему вся слава досталась Торбранду? Только потому, что он дольше знает Рагналла? — возмущенно продолжал Бьорн.

— Разве они не родственники?

Ей не следовало задавать этот вопрос.

Мужчина нахмурился, густые светлые брови сошлись на переносице, и посмотрел на нее исподлобья.

— Отец Торбранда умер. У короля сыновей нет. Если завтра Торбранд падет на поле боя, кто будет воспевать подвиги Рагналла?

Эльфвина внутренне содрогнулась, она совсем не желала смерти Торбранда, ни малейшего вреда, даже легкой раны. Даже от мысли об этом сжималось сердце, хотя она понимала, что такой могучий воин, каким он был, не стал бы поощрять подобные мысли о себе, ведь в нем жила тяга к славе и торжеству победы. И это сделало его таким, каким он сейчас был.

«Он околдовал тебя», — шептал внутренний голос. Эльфвина попыталась прогнать наваждение и думать об угрозе, которую сейчас представлял для нее стоящий перед ней человек.

— Я скажу тебе, Бьорн, то, что уже говорила Торбранду. Дядя мной не дорожит, в этом можешь быть уверен. По тем же причинам, что ваш король стремится держать меня у себя, дядя желает моего скорейшего исчезновения из этого мира. Все его действия направлены на то, чтобы это произошло как можно скорее. Возможно, он считает, что меня уже нет в живых, мое здравие его не обрадует. — Она пригляделась и заметила пятна на лице мужчины и колтуны в бороде. — Не думаю, что ты захочешь стать гонцом, доставившим неприятную весть.

— Ты говоришь о политике, — фыркнул Бьорн, — но главное — кровь. Твоя кровь. Думаю, Эдуарду Уэссекскому совсем не понравится, если его племянницу погонят через всю Мерсию пешком, как рабыню. А прежде высекут и разденут донага. Такой ее выставят на обозрение всего народа. Что скажешь, принцесса?

Слово «принцесса» он произносил совсем не так, как Торбранд. Впрочем, Эльфвине было безразлично. Она никогда не была настоящей принцессой.

Внезапно вспомнилось лицо Торбранда, его губы, то, как он улыбался, говоря с ней… Нет, об этом сейчас лучше не думать. Не в этом призрачном лесу, где она наедине с мужчиной, и ей совсем не нравится, как он на нее смотрит.

— Ты прав, ему такое не понравится. — Эльфвина говорила спокойно и очень тихо, хотя сердце билось так, что удары отдавались в голове. — Как и любому благородному мужчине, увидевшему, как варварски обращаются с женщиной.

Бьорн смотрел на нее жадно, губы его искривились, уголок рта приподнялся, что заставило насторожиться. Она потупила взгляд и низко опустила голову.

— Помолимся, Бьорн. Это единственное, что поддерживает меня в столь тяжелые времена.

Тот, разумеется, и не думал молиться с ней. Он вновь двинулся вперед, толкнув перед собой Эльфвину. На этот раз норманн отпустил ее, и девушка возблагодарила небо за то, чего удалось добиться, пусть и совсем немногого.

Она потеряла счет времени, уже не помнила, как долго они шли. Бьорна скоро стал раздражать ее медленный темп, и он взял ее за руку и поволок за собой, заставляя шагать быстрее. Казалось, он хотел и ждал, когда она упадет на холодную землю, и о причинах этого она опасалась думать. Собравшись с духом, Эльфвина принялась читать вслух молитвы. Напевные строки на латыни, кажется, еще больше злили Бьорна, бормотание его стало громче. Тем временем они все дальше удалялись от деревни, что не могло не расстраивать Эльфвину.

Взошло бледное зимнее солнце. Сначала оно показалось меж стволов деревьев, потом под углом стало подсвечивать ветки кроны.

Эльфвина старалась не думать, чем сейчас занимается Торбранд. Хочется верить, что он заметил, что она исчезла, и отправился на поиски…

Прошлой ночью они слились воедино, как было каждую ночь, но все же она не сказала ему, что хочет стать его женой. Более того, ее реакция на свадьбу определенно не понравилась Торбранду, в шатре он не раз пытался доказать ей, что она ничего не потеряет, лишь выиграет от их союза. Он погружался в нее, заставляя огонь внутри разгораться все сильнее, снова и снова бросал ее в «костер», где она сгорала, но вскоре возрождалась, ощущая, что желание в ней становится только сильнее. Снова и снова, пока они оба не погружались в сон в сладостном изнеможении.

Эльфвину терзала мысль, что Торбранд может счесть ее исчезновение побегом. Об этом лучше не думать. Такой вариант вполне возможен, непонятно лишь, почему это должно повлиять на его жизнь? Торбранд оставался рядом не из стремления сделать ее навсегда своей рабыней, а, как она думала, женой. Девушка погрузилась в свои мысли и делала шаг за шагом, стараясь идти быстро, чтобы избежать прикосновений отвратительного Бьорна.

Вчера признание Торбранда о желании взять ее в жены вызвало удивление и стало неожиданностью. А он это планировал с самого начала. Все произошедшее внезапно приобрело иной смысл. Торбранд был терпелив с ней, несколько ночей разминал ее уставшее тело, потом ласкал и целовал. Прижимал к груди, на которой она засыпала. Совсем недавно он стал брать ее, уложив на спину, хотя мог этого не делать, она сама говорила, что поза ей не нравится. Она подумала об источнике, где отдала ему свою невинность. Он знал о нем, поскольку уже приезжал в дом до того, как остановил ее на дороге из Тамворда. Он специально оттягивал момент, чтобы их первое соитие случилось там? Эльфвина была не глупа, а теперь еще и не невинна, понимала, что Торбранд мог взять ее в любом месте в любое время, совсем не заботясь об ее удовольствии, однако поступил иначе. Сейчас разговоры женщин, которые она слышала раньше во дворцах, становились понятны. Слова обрели смысл, ибо теперь она была такой же грешницей, как они.

Она вспомнила, как в самом начале боялась, будто Торбранду нужно только удовлетворение похоти, а потом он передаст ее брату или кузену. Сейчас уже и не вспомнить, когда подобное перестало ее тревожить, девушка лишь точно знала, что это случилось еще до приезда в дом на краю долины. Все время Торбранд охранял ее. Кормил, обогревал, заботился, избавляя от боли, а взамен требовал только поцелуев.

Она споткнулась о выпирающий над землей корень, и Бьорн подался было к ней, но замер, видя, что она устояла на ногах.

«Нет, ни за что. Я не упаду».

Несмотря на внутренние метания, Эльфвина уверенно шла вперед. Как она могла предположить, что Торбранд обращается с ней как с рабыней? Которую можно продать и поднять на нее руку или и то и другое? Сделав своей наложницей, он имел право поступить с ней как вздумается, даже похоронить вместе с собой после кончины, если все, что рассказывали, правда.

Эльфвина вспомнила, как Торбранд прогнал ее охрану, выделенную дядей, сел рядом на ее старую лошадку. Даже тогда он вел себя не так агрессивно, как этот похититель. Она хорошо знала, что по всем правилам невесту отправляют в новый дом с подарками жениха и ее приданым. Эти правила нерушимы и существуют в интересах как семьи невесты, так и жениха. Возможно, в ее случае все будет совсем не так.

В глубине души Эльфвина всегда хотела быть похожей на мать, мечтала быть отважной и уметь сражаться. Сейчас эти навыки очень ей помогли бы, ведь Бьорн определенно не будет так же хорошо с ней обращаться, как Торбранд. К счастью, он шел позади и не мог заметить, что на несколько мгновений лицо ее утратило спокойное и безмятежное выражение.

Девушка сосредоточилась, чтобы унять поток мыслей. Делая шаг за шагом, разглядывала землю, отмечая, что там, где кроны густые, она еще твердая, промерзшая, а там, куда проникали солнечные лучи, уже сверху образовался слой грязи. Она замерзла, в животе урчало от голода, но она шла и отчего-то была уверена, что Торбранд непременно станет ее искать. Впрочем, это не означало, что найдет. Или найдет после того, как ей придется вынести прикосновения этого грязного Бьорна.

Эльфвина порадовалась, что утром, прежде чем выйти из шатра, порылась в сумках Торбранда и нашла отобранный им кинжал. Это было во вторую ночь, проведенную вместе. Тогда он раздел ее до талии и гладил руками тело. Нельзя сказать, что именно это заставило ее вспомнить о кинжале, и она ни разу не думала о нем после того, как лишилась его.

Сейчас, если быть честной с собой, она испытывала смешанные чувства, отчетливее всего — растерянность и раздражение. Растерянность по поводу того, что ожидать от будущего. Суждено ей стать женой норманна или невестой кого-то из деревни, где нет ни одного знакомого человека, не говоря уже о семьях друзей. А раздражение, что заявление Торбранда о свадьбе вызвало гнев. Это было ощутимо и непросто для нее. Вызвало слишком много эмоций, для описания которых в лексиконе не было слов. Но сейчас не время разбираться в эмоциях.

Они шли по лесу, Бьорн что-то бормотал и, похоже, иногда ругался. Она вспомнила его кислое дыхание — надо было сразу догадаться, что он выпил эля много больше своей нормы и, скорее всего, не спал ночь. Она видела мужчин в подобном состоянии по утрам столько раз, что и не сосчитать. Да и есть ли женщины, в домах которых не жил мужчина, любивший выпить не одну большую чашу для храбрости?

Эльфвина положила руку на кинжал под плащом, оружие придавало ей уверенности. Нужно лишь дождаться подходящего момента, чтобы воспользоваться им. Боль в шее все еще давала о себе знать, утверждая в мысли, что рука ее не дрогнет.

Рядом с Торбрандом она чувствовала себя спокойнее, чем когда-либо в жизни. Как же она не поняла все сразу? Впрочем, чувство покоя и безопасности давно забыто, его она испытывала, кажется, в другой жизни, когда была жива мама. Принцесса ужасно скучала по ней. Впрочем, подобное случается наверняка со всеми детьми, когда уходят родители. Основным занятием ее матери была война, а сражения и кровопролития никогда не кончались. Эльфвина порой отправлялась в поход с матушкой, но, когда оставалась дома, единственным ее делом становилось ожидание вестей. Она не любила ни то ни другое. Ни один из вариантов не дарил покоя и ощущения безопасности. Их она испытала только рядом с Торбрандом, что стало настоящим подарком судьбы.

Вскоре Эльфвина смогла найти темп, который устраивал и ее, и Бьорна. Он даже умиротворял ее. Мысленно она вновь вернулась в дом, где они с Торбрандом провели несколько недель, жизнь тогда была простой, день организован четко и понятно, все зависело в основном от времени принятия пищи и ее приготовления. И все она делала сама, а не следила и контролировала.

Каждый день начинался одинаково — утром, стоило ей проснуться, а заканчивался, когда Торбранд укладывал ее на шкуры у очага, и до утра следующего дня она не вспоминала ни о чем, даже о делах по хозяйству.

Каждый день был похож на предыдущий, но все же не совсем. Она нашла радость в том, что делала, во вкушении пищи и питья. И той награде, которую ежедневно получала за труды. Благодаря прошедшим неделям, Эльфвина хорошо понимала, какой будет жизнь, если свадьба с Торбрандом состоится, — простая, но приятная, с определенным ритмом и порядком.

До той поры, пока король не призовет его. И тогда опять начнутся войны и кровопролития, игры, которые ведут правители ради увеличения королевства. Еще совсем недавно она и представить не могла, что с ней приключится.

Сможет ли она выйти замуж и жить спокойно, понимая, что гонец может появиться в любой момент? Более того, шанс послужить королю придется принять и относиться к нему как к выказанной чести. Это слишком жестоко.

Сейчас, в лесу, похищенная вновь, что не предвещало ничего хорошего, Эльфвина решила, что это был не самый плохой вариант. К тому же время, проведенное с Торбрандом, принесло ей радость, оно стоило каждой минуты.

Эльфвина отчетливо поняла, что сделает все возможное, чтобы сбежать от этого пьяного болвана, потому что больше всего на свете хочет вернуться к такой сладкой и приятной жизни, как в доме на краю долины. Пусть и на один сезон. Лишь на перерыв между войнами. Для нее это будет огромным счастьем, ничего подобного в ее жизни не случалось.

«Любовь», — прошелестел внутренний голос. Ах, это опасное слово.

«Ты должна любить только Мерсию, — сказала матушка в тот день, когда Эльфвина осмелилась спросить, не желает ли она замужества по любви для единственной дочери. — Должна любить так сильно и преданно, как только можешь, дочь. Не думай об иной любви. — Взгляд ее, который унаследовала Эльфвина, был спокойным, невозмутимым. — Иной любви не будет в твоей жизни. Впрочем, если ты полностью посвятишь себя делу, как я завоеваниям, то однажды, возможно, сможешь любой союз сделать полезным себе».

Ответ матери совсем не удивил Эльфвину. Она видела, каким был союз ее родителей. Была свидетелем, как мама начала править после кончины отца. Она тогда оставалась сильной. Некоторым людям судьба не посылает любовь. Но почему и мне должно быть отказано?

«Только глупенькие девушки влюбляются в мужчин, очаровавших их сладкими речами и ухаживаниями, — говорила дочери Этельфледа. Голос и взгляд ее были слишком нежными для столь суровой и сильной женщины. — Любовь для женщин постарше, которые не спешат, все просчитывают, прежде чем дать мужчине желаемое».

Здесь, в этих темных лесах Эльфвина улыбнулась своим мыслям, отвернувшись, чтобы Бьорн случайно не заметил.

«Матушка, я никогда не хотела власти над королевствами, — произнесла она про себя. — Но за счастливую жизнь, как в том доме, готова сражаться».

Эльфвина приготовилась выжидать время. Она ступала осторожно, чтобы не вывихнуть ногу, чем могла бы значительно усложнить свое положение. Если такое вообще возможно.

Солнце уже было в зените, а они все шли. Внезапно мужчина замедлил шаг, и Эльфвина напряглась.

— Остановимся отдохнуть, — сказал он. — Пожалуй, испробую то, что уже получил Торбранд. — Он усмехнулся.

Грязная свинья.

Эльфвина резко повернулась и посмотрела ему в глаза. Она не была королевой воинов, как матушка, но и не была трусихой.

— Ты не боишься, что Торбранд уже идет по нашему следу?

— Ты высокого о себе мнения, — фыркнул Бьорн. Потом демонстративно скинул плащ и принялся возиться с застежкой штанов. — Но твои чары, видимо, сильны.

Эльфвине ничего не оставалось, как стоять на месте и попытаться внутренне подготовиться. Она обхватила себя руками, надеясь, что мужчина примет ее жест за испуг. Медленно сунула руку под плащ и положила ее на кинжал. «Будь внимательна, — сказала она себе. — У тебя может быть только один шанс нанести удар».

— Торбранд может обрадоваться твоему исчезновению, — продолжал Бьорн. Он не скинул штаны, чему она была рада, но все же ощущала угрозу. Даже воздух изменился на этой маленькой, промерзшей полянке.

— Возможно, — насколько могла спокойно ответила Эльфвина. — Но это не отменит приказ короля. А ведь все мы служим королям, верно?

— Не ты, чертова предательница. — Бьорн оскалился и сделал шаг ближе. — Ты племянница Эдуарда Уэссекского, дочь госпожи мерсийцев, а стала наложницей норманна. Твой дядя хотел убить тебя по дороге в монастырь. Как думаешь, что он скажет, когда узнает обо всех твоих талантах? Когда я ему расскажу?

Он встал совсем рядом. Худощавый и бледный, он все же был мужчиной. Крупнее и выше ее, к тому же хороший воин. Эльфвина крепче сжала рукоятку и замерла.

— Вот я не понимаю, — произнесла она попрежнему тихо и спокойно, — почему ты тешишь себя надеждой, почему уверен, что король Эдуард Уэссекский будет говорить с тобой, оборванным норманном, от которого разит выпивкой? Где ты собираешься с ним разговаривать? Когда? В первый же день, как ты окажешься на территории Мерсии, в тебя полетят тысячи стрел. Ты ни за что не сможешь даже приблизиться ко дворцу.

Усмешка сползла с лица Бьорна, выражение стало пугающим.

— Стерва, — прошипел он. — Что ж, тогда я получу все, что хочу, сейчас.

В воздухе повисли звуки оскорбления, и в следующую секунду он бросился вперед, прямо на Эльфвину.

Она была готова. Девушка не стала размахивать оружием, как, видела, делали на тренировках мужчины. Она сложила руки, будто для молитвы, и зажала кинжал, выставив лезвие вперед. Бросившись на нее, Бьорн сам на него и напоролся. Взвыв от боли, он отпрянул.

Эльфвина перехватила кинжал и теперь держала его, как воины, в ожидании, что Бьорн сделает следующий выпад, тогда ей удастся ранить его сильнее.

— Nipingr! — прорычал он, награждая ее еще одним ругательством — ничтожество. Не человек. Вещь. — Стерва!

Он зажал ладонью рану на руке, на землю упали капли крови. От его решимости и нахального взгляда не осталось и следа. Глаза затуманились, губы скривились.

Воин вновь бросился вперед, но Эльфвина отскочила в сторону, держа нож перед собой, преодолевая страх и глядя прямо в разъяренное лицо. Казалось, она даже не дышала. Она понимала, что, увидев ее кинжал, ощутив его телом, он первым делом попытается завладеть им.

Она обязана сделать так, чтобы это стоило ему жизни.

Они двигались по кругу, стоя лицом друг к другу. Внутри бушевали эмоции, которых принцесса не испытывала никогда в жизни, но сейчас не имела права ни на какие чувства. Позже, если выживет, сможет позволить себе все, что пожелает.

Бьорн остановился, явно просчитывая, как поступить. Эльфвина тоже замерла. Ей надо перевести дух, грудь вздымается так, будто она бежала что было сил. Интересно, давно это? Она даже не заметила.

В лесу было тихо, как прежде. Ничто не тревожило застывшие от холода деревья, у которых лишь самые верхушки были согреты солнечными лучами. Они взирали на людей внизу, невозмутимые и спокойные.

Эльфвина провела пальцами по рукоятке. Надо действовать. Кроме нее самой, ей никто не поможет. Все же в ней было много черт Этельфледы. Девушка сильнее сжала оружие и выдохнула, готовая нанести удар, но…

— Похоже, придется научить тебя владеть кинжалом, дорогая, — послышался со стороны удивительно знакомый, чуть хриплый низкий голос.

И все же Эльфвина не рискнула повернуться, не отвела взгляд от Бьорна.

— Хотя, смотрю, тебе все же удалось задеть этого трусливого ублюдка. Что скажешь, Бьорн, rаssrаgr?

Даже не зная этого слова, по лицу Бьорна Эльфвина поняла, что оно означает грязное ругательство. Тот запрокинул голову и громко зарычал, как раненый дикий зверь. В этих звуках была и обида, и ненависть, и ярость. Потом он повернулся к Торбранду. А за ним и Эльфвина.

Она никогда в жизни не была так рада видеть мужчину. Никогда не думала, что способна так радоваться появлению именно этого мужчины.

Торбранд стоял у дерева со скучающим лицом, хотя меч в руке был наготове, как и щит. Приглядевшись, девушка поняла, что глаза его горят, и решить, что он скучает, было опрометчиво. Она ни разу не видела, чтобы он смотрел на кого-то с такой ненавистью. Торбранд мельком оглядел ее с головы до ног и спешно переключился на Бьорна, в одно мгновение став угрожающе мрачным.

Эльфвина перевела дыхание. Ее воин здесь, он смотрит на ее врага, как на полевую мышь, попавшую в капкан, которую он готов прихлопнуть одним движением, даже не задумавшись.

— Почему все достается тебе?! — закричал Бьорн. — Большую часть десятилетия рядом с Рагналлом сражался я! Почему он выбрал тебя?!

— Я назову тебе много важных причин, — ответил Торбранд голосом, который Эльфвина не сразу узнала, она никогда не слышала, чтобы он говорил таким тоном.

От этих звуков по телу пробежала дрожь. Он сильный и могучий воин, и хочет взять ее в жены. Девушка покраснела от этой мысли, теперь она доставляла удовольствие.

— Самое главное, Бьорн, я не хожу зимой по лесу без штанов, выставив напоказ член.

— Я убью тебя за эти слова, — прохрипел тот и побледнел от гнева. — Я надену твои ребра на голову, как шлем.

— Похоже, он все же очень много выпил, — решила вмешаться Эльфвина. — Ему совсем плохо.

— Хм, ты не знаешь нашего Бьорна, — усмехнулся Торбранд. Он прошел по поляне к противнику, убрав меч в ножны и отбросив щит. При этом выглядел совершенно спокойным, даже расслабленным. Эльфвина заморгала, не понимая, что происходит, но потом догадалась, что такое поведение тоже должно стать оскорблением для Бьорна. — Он всегда последний из желающих стать добровольцем и первый, чтобы пожаловаться. Быстрее всех бросается в бой, когда король смотрит в его сторону, но предпочитает отступать, если того нет рядом. Дела слишком мало, бахвальства слишком много. Бьорн не воин, он так и не стал мужчиной, остался мальчишкой.

— Этот мальчишка заставит тебя съесть свой меч.

Он выхватил меч и бросился на Торбранда.

Эльфвина открыла рот, но Торбранд даже не потянулся к оружию. Он стоял и смотрел, словно у него в запасе много времени. В последнюю секунду — Эльфвина даже не поняла, что произошло, — когда меч должен был разнести ему голову, он сделал едва уловимое, плавное движение, и меч Бьорна оказался в его руке, а хозяин оружия лежал на земле.

— У меня есть идея получше, — сказал Торбранд. В нем клокотала ярость, теперь Эльфвина хорошо это ощущала. — Я заставлю тебя съесть свой меч.

Он поднял его, собираясь пронзить лежащего перед ним человека.

— Торбранд! — выкрикнула Эльфвина. — Нет! Он лежит! Он беззащитен! Разве это делает тебе честь?!

Кажется, прошло очень много времени, прежде чем Торбранд повернулся и посмотрел на нее. Взгляд был таким острым, что она невольно отступила на шаг.

— Да, Эльфвина, давай спасем этого человека, который даже сейчас думает, как доберется до твоего тела, если выживет. Он уже сделал бы это, если бы я опоздал.

Она посмотрела на лежащего Бьорна, перевела глаза на Торбранда. И все еще не понимала, в чем причина столь сильного гнева, что исказил даже его лицо. Девушка вскинула голову и, кажется, сама того не желая, ответила Торбранду ледяным взглядом.

— Я не защищаю его, лишь хочу сказать, что не стоит пятнать свое имя таким убийством. Лучше предоставить королю решать, как поступить с его подданным.

Она не сомневалась, что Рагналл вынесет суровый приговор человеку, посмевшему покуситься на то, что принадлежит правителю.

Торбранд несколько минут смотрел на нее, потом перехватил меч и ударил рукояткой по голове Бьорна. Эльфвина была уверена, что человек не выдержит такой удар, однако видела, что грудь мужчины поднималась и опускалась — значит, он жив и дышит.

— А теперь, Эльфвина, — обратился Торбранд к ней уже совсем другим голосом, пожалуй, она назвала бы его нежным, — может, ты объяснишь, почему так спокойно ушла из деревни с мужчиной в тот день, когда мы должны пожениться? И выглядела, по заверению многих, вполне счастливой. Когда шла с ним в лес. — Голос его теперь стал угрожающе низким, а взгляд тяжелым. — Совершенно одна.

Торбранд с трудом подавил желание разорвать Бьорна на части, сотворить с ним такое, что стало бы всем людям предупреждением, что он не позволит никому прикоснуться к своей женщине. Никогда. Он будет защищать ее, надеясь тем самым умилостивить богов и заслужить прощение, что стал причиной гибели другой женщины, которой не смог помочь.

Эльфвина стояла напротив, все еще сжимая в руке кинжал, золотистые глаза сверкали. Сердце билось так сильно, что, казалось, ударялось о ребра. Платье забрызгано грязью, волосы всклокочены, на щеках румянец, однако он не видел следов, дающих возможность предполагать, что Бьорн ею воспользовался. Похоже, никаких травм тоже нет, она даже не выглядит испуганной. Только по этой причине Бьорн еще дышит. Будь на теле Эльфвины хоть крошечная ссадина, маленький синяк, страх или печаль на прекрасном лице, он, не задумываясь, лишил бы подлеца жизни. Беззащитный он или нет — не имело значения.

— Я жду ответа, — произнес он.

Бьорн без сознания, потому не представляет для него угрозы и не вызывает интереса.

Эльфвина выше вскинула подбородок, и кровь ударила ему в голову.

— Я была уверена, что он ведет меня к вашему королю, — наконец сказала она.

— По-твоему, король до рассвета гуляет по лесам Нортумбрии?

— Я слышала, что он наполовину тролль.

Торбранд нахмурился, но Эльфвина сохранила чопорный вид.

— Поверь, так многие говорят. Возможно, он сам это придумал и поддерживает в людях веру, что это правда.

— Рагналл способен убить и двадцать троллей и счесть это утренней разминкой, — проговорил норманн, сам не понимая, почему рассуждает о каких-то троллях. — Но вот что он точно никогда не сделал бы, так это не послал бы такого слабака за женщиной, важной для него настолько, что в Мерсию за ней отправил трех своих лучших воинов.

— Если Бьорн так плох, почему он вообще рядом с королем? Ведь сопровождать правителя в пути — почетная миссия, доступная лишь самым отважным, доблестным, честным.

— Бьорна взяли, но он не должен был вернуться. Зимой в лесах много голодных волков, лучше им скормить ничтожного человека. — Он покачал головой. — Тебя видели три крестьянина, которые пасли скот. Ты спокойно, даже весело шла в сторону леса, тебя никто не вел насильно, приставив нож к горлу.

— Едва ли мне было весело, ведь я не знала, чего ожидать. Скорее, я была растеряна.

— Хочешь сказать, эти слова — ложь?

— Откуда мне было знать, что он задумал? — раздраженно произнесла Эльфвина. — О Бьорне мне известно лишь то, что он приближенный Рагналла, я не сомневалась, что он пришел по поручению короля. Если ты забыл, я напомню, что я не одна из вас, только вчера твой король говорил о том, что может с легкостью лишить меня жизни, как только пожелает. А я, Торбранд, стараюсь вести себя тихо и не задавать лишних вопросов мужчинам, которые хотят меня убить. Тебе отлично известно, что совсем недавно этого желали даже два короля, но я, к счастью, пока жива.

Ему не нравилось, как она говорила, а еще меньше обращенный на него взгляд.

— Пожалуй, тебе стоит закончить участвовать в этих играх. Соблюдение хороших манер — прекрасно, но не стоит доходить до глупости.

— Вот как? — улыбнулась она, хотя взгляд был острее кинжала в руке, он хорошо ощутил, как она полоснула им по его лицу. — Значит, мне нужно прекратить пытаться подстраиваться под мужчин, которых на моем пути попадается огромное количество, и каждый настаивает, что я должна подчиняться только ему. Интересно, какой была бы моя жизнь, если бы после кончины матушки я не решила оставаться со всеми одинаково вежливой и беспристрастной? Если бы опрометчиво приняла решение и встала на чью-то сторону. Выбрала бы путь по собственному желанию, ничего не принимая в расчет. Ответила бы согласием одному из многочисленных женихов. Всего один раз в жизни позволила бы себе поступить так, как хочется.

О ее многочисленных женихах, особенно таким резким тоном, слушать было совсем неприятно.

— О судьбе можешь не думать и не тревожиться. Она найдет тебя, где бы ты ни была.

— В каждом из этих случаев я была бы уже мертва, Торбранд. Меня убили бы за предательство интересов дяди или Мерсии. По той причине, что для всех я была бы олицетворением того, что уже не вернуть. Ты серьезно полагаешь, что могло быть иначе?

— И все же ты не очень стремилась угодить мне, когда твоя жизнь была в моих руках.

Торбранд много времени провел с этой женщиной, но все же был вынужден признать, что испытывает влечение, которое приходится сдерживать по разным причинам. Они наедине в холодном лесу. Человек, осмелившийся покуситься на его собственность, повержен и лежит у его ног, а эта женщина до наступления темноты станет его женой, и не важно, что она думает по этому поводу.

Сдерживаться становилось все труднее. Правда заключалась в том, что будущее совсем его не пугало, напротив, виделось освобождением.

— Или ты хотела этого, Эльфвина? Лучше, если мерсийская принцесса погибнет от руки дикого норманна. Подумай, что о тебе говорили бы, если бы ты попала в плен, но получила свободу и рассказала, что произошло.

К его удивлению, хотя признаться он мог в этом только себе, она действительно замахнулась на него кинжалом. На него. Рассвирепевшая женщина, уверенная, что справится с любой преградой, даже с ним. Особенно с ним.

Ее глаза были светлыми, как северное лето, напоминали о землях, где никогда не заходит солнце. Гневная торжественность во взгляде. Торбранд никогда не видел женщины красивее. Никогда не желал никого так сильно. Даже ненавидел своего короля за то, что его заинтересовала Эльфвина. Как бы вырвать из сердца эти чувства и бросить в огонь? Он готов сжечь их обоих, тогда закончится эта мука от невозможности насытиться этой женщиной. И замолкнет навсегда этот голос внутри.

Несколько раз Эльфвина выбрасывала вперед руку с кинжалом, словно действительно хотела воткнуть его в грудь Торбранда. Он легко обезоружил бы ее, но не стал даже пытаться. И все потому, что и эта черта ее характера ему нравилась. Совсем недавно он был готов от отчаяния крушить горы, лишь допустив, что потерял ее навсегда. Если бы она подверглась насилию, это был бы наименьший по безрассудству поступок, на который он пошел бы.

Торбранд выжидал и наблюдал, желая понять, как далеко она готова зайти с этим кинжалом.

— Я всю жизнь была ничем, лишь удобным и всегда любезным дополнением. К тому времени, когда ты остановил меня на дороге, я уже давно не тешила себя надеждами, что каждый мужчина, приблизившийся ко мне после кончины матушки, очарован моим лицом, набожностью и прекрасным характером.

— Но такой ты известна всему миру. Желаешь услышать от меня слова похвалы? Не понимаешь, что быть знаменитой лишь этим — позор.

— Все не случайно, Торбранд! — вскрикнула она и сделала еще выпад. — Как, ты думаешь, мне удалось выжить?

— Благодаря крови, — ответил он и нахмурился, сочтя вопрос невероятно глупым. Неужели она ждала ответа? — Чему же еще?

Она вытянула руку с крошечным лезвием и сделала шаг вперед. Он мог выхватить кинжал, но не стал, происходящее забавляло. Интересно понаблюдать и узнать, чего она добивается. На что способна женщина, которую наделяли чертами святой.

— Что ж, я расскажу тебе о своей крови. — Лицо ее стало суровым, что возбуждало и радовало одновременно.

Она никогда не узнает, что он желал обладать ею каждую минуту, которую они проводили вместе. Мечтал вновь познать ее необузданный темперамент, в этом они ничем не уступали друг другу. Отныне все их битвы будут проходить только в постели. Он всегда умел ценить соперников и знал, что теперь у него есть достойный.

— С моей родословной все в порядке, она безупречна и ведет к королю Альфреду, имя которого все восхваляют, но какая мне от нее польза? Будь я сыном своей матери, кто знает, возможно, она вовсе не правила бы. Но я родилась девочкой. Королевская кровь помогла мне лишь стать способом достижения целей другими. Я — приз, который должен был достаться одному после того, как они решили бы свои споры. Я противилась этому всем нутром и боролась, Торбранд, хотя мое оружие ты можешь презирать.

— Это не так, — резко ответил он.

Эльфвина махнула рукой с кинжалом, но со стороны было непонятно, хочет ли она его ранить или просто забыла об оружии.

— Но, знаешь, мне надоело видеть эту игрушку у своего лица.

Сдвинув брови, она посмотрела на кинжал в руке, будто видела его впервые, и перевела взгляд на Торбранда. Выражение ее лица стало еще более мрачным и суровым, очевидно, в душе бушевала буря эмоций. Грудь вздымалась от тяжелого дыхания, даже сейчас, в минуты ярости, она была невероятно красива, по-другому, но не менее ярко и притягательно. Он хотел ее не меньше, чем прежде. Хотел, а она ушла в лес с мужчиной, который мог причинить ей боль, даже убить, и забыть об этом в ближайшее время не получится.

— Каждая женщина, какого бы рода она ни была, знает, какая судьба ее ждет, — продолжала Эльфвина, издав странный звук, отдаленно похожий на смех. — Надеть фату — удел немногих. — Она вздрогнула и опустила глаза.

Торбранд понимал, что причина в том, что она еще не свыклась с реальностью, с тем, что остальная жизнь ее пройдет не в монастыре. Подобные мысли были для него оскорблением, ей стоит забыть об этом, ведь ничего уже нельзя изменить. И дело не только в выборе богов, а еще в том, что теперь он будет тщательно следить за своей женщиной и ни за что не позволит подобному случиться вновь.

— Ты, конечно, полагаешь, что глупо размышлять о будущем, когда оно уже предрешено, но женщины — существа отличные от мужчин, разве не так? — В ее глазах блеснули молнии, острие кинжала было направлено на его горло. — Мужчины могут полагаться на судьбу. Женщина должна полагаться на мужчину, и, поверь, из этих двух вариантов судьба, пожалуй, милосерднее.

— Значит, ты ничего о ней не знаешь.

Она, казалось, не слушала его.

— Женщина может стать женой или просто наложницей. Добровольно или по принуждению, попав в рабство. Что бы с ней ни случилось, обязанности ее и жизнь, по сути, будут одинаковыми. Мужчинам нужно льстить и угождать. Поддерживать. Повиноваться и восхищаться. Я еще девочкой узнала, что моей матушке дозволено то, о чем не может и мечтать женщина. Но причина была не в том, что она сама этого хотела, а в том, что так было удобно ее мужу. Это устраивало ее брата, и он тоже позволял ей поступать как она хотела. Отец скончался, так и не успев выдать меня за соперника или врага, но дядя не терял времени, использовал меня по своему усмотрению. Мне оставалось только гадать, знала ли мама, что и ее силой мужчины пользовались?

— Жизнь сложна и коротка, дорогая, — зычно произнес Торбранд. — Большую часть своей я провел на войне. Там хорошо видно, кто силен, кто слаб, кто жив, кто мертв. Что еще? Мужчина должен брать все, что хочет получить, иначе сам станет жертвой. Так устроен мир. Надо уметь работать мечом, иначе тебя уничтожит тот, кто проворнее. — Он дернул плечом. — Я умею. И очень хорошо.

— Поздравляю, что у тебя есть выбор.

Торбранд пристально смотрел на ее хмурое лицо и кинжал в вытянутой руке. Грудь ее по-прежнему поднималась и опускалась довольно часто. В его голове мелькнула мысль, почему они разговаривают в такой позе, стоя лицом к лицу, ведь приятнее это делать лежа и без одежды. Так, по его мнению, лучше всего общаться с женщиной.

— Что тебя так возмущает? — спросил он и сразу покачал головой, видя, как вспыхнули глаза Эльфвины. — Я не желаю вновь слушать сказку о твоей семье и тяжкой судьбе. Вчера мы разговаривали в зале, я сказал, что женюсь на тебе, но ты была возмущена, скажи, почему?

Ее рука с кинжалом дрогнула. Казалось, на мгновение стихли все звуки в мире, слышно было лишь прерывистое дыхание. Потом с силой ударил холодный зимний ветер, ветки над головой зашевелились. В носу появился запах сырой земли, уже подтаявшей, от того чувствовалось в воздухе обещание скорого появления первой зелени.

— Ты должен был сразу признаться, что женишься на мне. — Глаза ее распахнулись и стали огромными, невероятно яркими. — Я считала себя твоей рабыней.

— Ты ошибалась, и это должно тебя радовать, не так ли? — сухо произнес он. — У тебя нет причин размахивать передо мной оружием.

— Ты должен был мне сказать, — повторила она с нажимом, и блеск ее глаз стал ярче прежнего. — Любой на моем месте так отреагировал бы, когда пытаются лишить последней надежды на свободу.

— Но разве я лишаю тебя надежды? — Изо всех сил он старался говорить спокойно, хотя готов был рычать от возмущения ее столь глупым поведением, этими словами, кинжалом, которым она пыталась ткнуть ему в лицо. А более того — необходимостью терпеть возбуждение и невозможность заключить ее в свои объятия. — Ты же сама признала, что у женщины нет выбора. Рабыня ли, жена, она всегда принадлежит кому-то. Почему не мне, раз ты, как утверждаешь, уже смирилась со своей долей.

Рука с кинжалом дернулась вперед.

— Между местом рабыни и жены есть разница!

— Не для тебя. У нас ведь уже есть опыт, — мрачно парировал он. — Если ты считала себя рабыней, должна понимать, что с тобой не обращались плохо. Поверь мне.

— Думаешь, это делает тебя лучше? Поверь и ты мне.

— Я скажу, что думаю. — Он сделал небольшой шаг, потом еще один, и встал так близко, что стоило сделать глубокий вдох — и кончик лезвия рассек бы ему кожу. Он смотрел на нее сверху вниз, каким-то чудом держа руки вдоль тела, тогда как единственным желанием было прикоснуться к ней, повалить на землю и показать, как им хорошо вместе, о чем она, похоже, забыла. — Ты предпочла бы быть моей рабыней?

Она вскрикнула и отпрянула.

— Нет же! Я предпочла бы, чтобы со мной не случалось того, что было. Для свободной женщины это позор!

Не обращая внимания на ее вспышку гнева, Торбранд продолжал:

— Но ты можешь радоваться, ведь это возможность, как ты и хотела, встать на путь мученичества. Разве это не благо для твоей христианской души? Принесение себя в жертву. Вечная борьба.

В ее золотистых глазах мелькало множество эмоций, он внимательно следил, как они менялись, хотя и не мог подобрать названия для каждой. Он подался вперед, и кончик лезвия коснулся туники.

— Неужели, Эльфвина, отдать себя северному чудищу так ужасно, что ты готова отказаться от жертвы? А ведь это и не жертва, и не страдание, верно? Как ни старайся, а отрицать чувства не получится. Отрицать то, чего ты по-настоящему хочешь.

Она побледнела и замерла.

— Ты не можешь знать, каковы мои желания.

— Могу. Ты хочешь меня, — прорычал он, и ей очень не понравилось, как кольнуло при этом сердце. И краска залила ее лицо до корней волос, подтверждая его правоту. Теперь отрицать бесполезно. — Однако одна мысль об этом — оскорбление для твоей мерсийской души. Ты предпочла бы страдания свадьбе со мной, жизни под моей защитой. О боги, ты предпочла бы оставаться рядом со мной в кандалах.

— Я не выбирала свой путь, и кандалы не выбираю, — промолвила Эльфвина, но по ее лицу было видно, какое сильное впечатление произвели на нее его слова. Рука ее ослабла, кинжал опустился. — Но ты ведь женишься на мне в любом случае, так же как и сделал меня своей женщиной — не давая мне право выбора.

— Разве не давая? А как же первая ночь, которую мы провели вместе в шатре?

— О, да, хороший выбор. Голодные волки, убийцы, поджидающие за поворотом… или ты. Торбранд рассмеялся.

— И все же выбор. Он есть всегда. Ты же хочешь выбирать из приятных тебе вариантов, а надо из того, что предоставляют нам боги. Лучше прими это сразу, нравится тебе или нет. Ни один из тех, что они дают тебе, не грозит лишением жизни, не всем так везет, помни.

— Мне стоило бы рискнуть и выбрать волков, — бросила она ему прямо в лицо. — С ними определенно договориться было бы легче, чем с тобой.

Торбранд склонился к самому ее лицу. Улыбка потухла, будто ее и не было.

— Тебе никуда от меня не деться, Эльфвина, волкам ты не достанешься. Но тебе решать, будет ли наша жизнь радостью для тебя или мукой.

Она стояла перед ним на холодной поляне, стараясь справиться с тем потоком эмоций, которые нахлынули волной. Торбранд видел, какая внутри ее идет борьба, как дрожит рука с кинжалом. Но все же он уже хорошо знал свою женщину, свою маленькую мученицу.

— Тебя раздражает совсем не то, что я с самого начала знал, что женюсь на тебе, — заговорил он, не скрывая рвущуюся наружу грустную усмешку. — Ты была моей рабыней, и роль эта тебе очень нравилась.

Как он и предполагал, увидел удивление в ее взгляде, а затем целое соцветие эмоций на лице, раскрывавшихся, сменяя одна другую, их было так много, что выражение лица было не просто определить одним словом. Возмущение. Стыд. Огонь желания горел в ней даже сейчас.

Эльфвина перестала дрожать.

— Ты демон, вырвавшийся из ада, — процедила она.

— И потому я так тебе нравлюсь, Эльфвина, — парировал он, ничуть не оскорбленный ее сравнением. — Ночью и днем, раз за разом, все больше.

Глаза ее пылали, все происходящее в душе хорошо читалось на прекрасном лице.

Она махнула кинжалом, и лезвие оставило тоненькую линию на его предплечье. Она все же рискнула. Пролила его кровь. Несколько мгновений они напряженно смотрели друг на друга. Эльфвина приоткрыла рот, словно шокированная собственным поступком, Торбранд напрягся от гнева и внезапно последовавшего за ним возбуждения. Видя, как она развернулась и побежала к деревьям, он улыбнулся, и последовал за ней, мечтая поймать и повалить на землю.

Эльфвина бежала, петляя между деревьями, надеясь, что ей все же удастся сбежать. Она так отчаянно этого хотела.

Сердце разрывалось от пугающих слов, сказанных Торбрандом, каждое из них будто пронзало его острой стрелой. Она твердила себе, что он не прав, что он не может знать о происходящем в ее душе, о самых тайных мыслях она никогда не осмелилась бы говорить. Нет, он неправ. Ее матерью была Этельфледа, госпожа мерсийцев. Она — внучка короля Альфреда. Она никогда не будет рабыней. Кровь ей не позволит.

Она бежала вперед, мечтая лишь увеличить, насколько возможно, расстояние между собой и отвратительным норманном, позволившим себе дерзость произнести вслух самые ужасные, самые личные ее тайны. Ветки, словно нарочно, цеплялись за волосы и одежду, а корни выползали из-под земли, чтобы она споткнулась.

В последнюю секунду перед падением ее удержала сильная рука.

В голове сформировалась мысль, что она не может больше быть покорной и услужливой. Или просто приятной и милой. Всегда соглашаться. Только не с этим мужчиной, который неторопливо сдирал с нее кожу.

Она принялась сопротивляться.

Впервые в своей жизни Эльфвина боролась, используя не слова или молчание, молитвы или благочестие. Она не улыбалась. Не была тихой и покорной. Она сопротивлялась по-настоящему, она дралась. Торбранд прижимал ее к себе, руки его были похожи на железные кольца. Она принялась бить его кулаками по груди и пронзительно закричала, откинув голову и глядя в серое небо.

— Что ж, давай, — приговаривал он с улыбкой, — выплесни все из себя.

Она ненавидела его за то, что он все понял. Знал о темных тайнах души и страстных желаниях тела. И это было правдой, она хотела его, он все понял еще раньше ее. Она всегда старалась относиться к происходящему между ними как к игре.

Она боролась из последних сил, но понимала, что проиграла, понимала, что извивается в его объятиях от стыда и горечи разочарования.

Воспоминания не давали ей покоя. Девушка помнила другие случаи, когда они были совсем рядом, как сейчас, но лежали, завернутые в его шкуры, прижимаясь друг к другу. Он проникал все глубже в нее, а она боялась оторваться даже на мгновение, лишиться приятного тепла тела, которое стало для нее самым дорогим и желанным.

Но она всегда говорила себе, что если представится шанс, то будет сражаться так же отчаянно, как мужчины, используя клинки, кулаки. И она так поступила, не сдаваясь, хотя страшная для нее правда уже всплывала на поверхность.

«Я не хочу драться с ним, это неприятно, надо признать. Я хочу драться за него. И я буду драться за него».

Торбранд был прав, он произнес то, о чем она старалась не думать. Правда заключалась в том, что она действительно считала себя его рабыней, однако, несмотря на это, получала удовольствие от жизни в домике в долине. Они тогда соединились, стали одним целым, будет ли так дальше? Каждый из них занимался разными делами, но задачи у них были одинаковые: еда, крыша над головой и поддержание огня в очаге. Между ними была настоящая близость, о которой Эльфвина слышала нечасто. И важным было не только физическое наслаждение, от которого содрогалось тело, и она громко выкрикивала его имя.

Полотно их дней было неоднородным, ведь она всегда плохо владела иглой, но существовало только для них двоих. «Их общая тайна», — подумала Эльфвина, ее она обязательно постарается сохранить. Это их личное, оно принадлежит только им. Сладкие минуты, их особенный ритм. Она любила его. Не важно, как рабыня или как жена. Как леди или как наложница. Она любила и будет любить одинаково.

Влюбилась в него в первую секунду, когда увидела на дороге в темном лесу, мрачного, будто незамечающего, что холодно и падает снег.

Эльфвина обхватила его, тяжело дыша. Заставить себя напасть на него было непросто, она должна гордиться тем, что осмелилась. И приложила все силы, которые у нее были.

Торбранд развернул ее и прижал спиной к ближайшему дереву.

— Ты меня ранила, — прорычал он, и его глаза стали такими темными, как никогда раньше.

Он выглядел очень грозным. Это должно было напугать, но нет, скорее возбуждало. Внизу живота вспыхнул огонь и быстро охватил все тело девушки. Горячее, мощное пламя, которое никогда не потухнет.

— Не похоже, что ты очень пострадал, — пролепетала она.

— Я готов это простить, — продолжал он, осклабившись, будто не слышал ее слов, — пусть это будет свадебный подарок, но знай, Эльфвина, в следующий раз, если решишься на подобное, советую очень, очень хорошо подумать.

— Торбранд! — выкрикнула она, едва сдерживая возмущение.

Она была в бешенстве. Она была в отчаянии. Она любила его больше жизни. И желала то, что было в ее понимании немыслимо. Она не представляла, что возможен союз по любви между норманном и женщиной, которую он похитил из-под стражи ее дяди, и не важно, что она была рядом с ним лишь для видимости. Было наивно на такое надеяться.

И все же она чувствовала исходивший от него жар, захватывающий и ее, вызывавший дрожь где-то в самых глубинах тела. Она жаждала большего, не останавливала даже его грубость.

И Эльфвина сказала себе, что надо не думать, а поступать так, как велят чувства. Она подалась вперед, и губы их соединились в страстном поцелуе. Она выплеснула из себя все беспокойство, стыд, страх, всю любовь, ведь теперь видела, что та взаимна.

Впрочем, это следовало понять давно, в самом начале. Он относился к ней как к женщине, хотя ей никогда не приходило в голову, что такое возможно. Дед, родители, могущественный дядя — все считали ее лишь инструментом для получения выгоды. Любимый ребенок, но все же истинное призвание которого выйти замуж, чтобы создать стратегически важный союз на благо королевства. Или в случае Эдуарда — незначительная помеха, которую можно легко устранить, чтобы расширить границы подконтрольных ему территорий. Торбранд, возможно, тоже использовал ее имя для личной выгоды, но только имя, в ней же самой он видел женщину. Свою жену. Она никогда ни для кого не была просто… Эльфвиной. До настоящего момента. И он собирался сейчас это доказать.

Он скинул с нее платье и прочие препятствия, стянул чулки до лодыжек, согнул ноги в коленях, поднял и резко вошел в ее лоно. Ощущения были такими внезапными и от того более острыми, что она откинула голову и громко закричала. От радости сдаваться и получать. От вспыхнувшей любви и страсти. Резкие толчки Торбранда дарили наслаждение не только ей, он прижимался все сильнее, будто не мог допустить малейшего отдаления. Губы почти вплотную прижались к уху, движения стали яростными.

— Если хочешь поговорить о жизненных трудностях, лучше делай в такие моменты, — хрипло произнес он. — Если захочешь пустить мою кровь, делай это лучше ногтями, а не кинжалом. И я, и ты, все мы сыграем роли в жизни. И наши такие встречи неизбежны, Эльфвина.

— Торбранд… — с трудом произнесла она на выдохе.

На большее сил не было. Потом она снова растворилась в блаженстве, и на этот раз он последовал за ней. Девушка не чувствовала ничего, кроме наслаждения от соединения, эта радость и счастье принадлежали только им.

Торбранд не пошевелился и не отпустил ее, пока не выровнялось дыхание. Она с грустью выдохнула, ощущая, как выскользнул его член, когда Торбранд отстранился. Бедрам сразу стало холодно, боль появилась в местах, где ее ударяли камни, задевали ветки, где появились ссадины, когда она падала, спотыкаясь о корни деревьев.

Она встала на землю и принялась поправлять одежду. Рука потянулась к волосам, но замерла в воздухе — она боялась, что все гораздо хуже, чем можно предположить. Она взъерошена и выглядит такой же, какой чувствовала себя из-за бушевавших эмоций.

— Сегодня ты выходишь за меня замуж, — сказал Торбранд, застегивая штаны. — Хочу услышать эти слова от тебя.

— Я выхожу за тебя замуж, — согласно кивнула Эльфвина. Ей не хотелось об этом думать. — Сегодня.

Темно-синие глаза были совсем рядом, казалось, она утонула в них, и прошла целая вечность, прежде чем девушка стала ощущать остальное, и прежде — внутреннее томление, желание, которое никогда не покидало ее, желание соединяться с мужчиной, которого она любила всем сердцем, испытывать от этого радость и счастье. Об этом нашептывал внутренний голос. Она будет жить и верить в то, во что верит его народ, в их легенды. Если им суждено вновь оказаться в Мерсии, она будет сражаться за право любить дикого норманна, и не станет скрывать свои чувства. Эльфвина дала себе слова никогда больше не скрывать себя настоящую под маской. Никогда.

— Не ожидал, — протяжно произнес Торбранд, сжал руками ее плечи и склонился так близко, что ей ничего не оставалось, как только посмотреть в его глаза. И вновь раствориться в синеве ночи. Будь у нее выбор, она предпочла бы именно это. — Не ожидал получить тебя, Эльфвина.

Ей было больно, словно он тоже ранил ее. Она потупила взгляд и грустно улыбнулась.

— Извини, если стала разочарованием.

Она привыкла к этому, ничего другого не стоило ожидать от себя после того, как она никому не была в состоянии угодить в качестве правительницы мерсийцев, которой была шесть месяцев. Впрочем, сейчас ей гораздо хуже. Тогда она думала, чтобы выжить, но после встречи с Торбрандом начала желать от жизни большего. Настолько, что перехватывало дыхание. В этот зимний день она узнала нечто очень важное — она не сильна в кулачном бою, но у нее есть другое оружие, которое всегда принесет победу. И она готова им пользоваться. Это и есть выбор, который она делает.

— Я ошибался, — продолжал Торбранд, крепко обнимая ее, что вызвало прилив восторга. — Для меня принцесса из Мерсии была лишь поручением короля, которое необходимо было выполнить. Я поклялся в верности моему королю, потому это было делом чести, хотя и не принесло бы мне славу. Я дал слово выполнить, как и все, о чем он просил меня ранее.

— Ты очень преданный, — ласково произнесла Эльфвина. — Все короли мечтают о таких приближенных, а находят, как правило, подобных тем, которые бросили меня на дороге.

Торбранд нахмурился и покачал головой.

— Я ожидал увидеть избалованную, вредную девчонку, ни на что не годную. Я решил, что в любом случае отвезу ее в дом, который подготовил, и посмотрю, что из этого выйдет. Конечно, дальнейшие планы это не изменило бы, но прежде, чем отправиться на остров на западе, я хотел узнать, умеет ли эта женщина вести хозяйство, обращаться с огнем, печь хлеб. И готовить эль.

— А если бы я не оправдала надежды?

Она была не совсем уверена, что хочет услышать ответ.

— Я все равно взял бы тебя за море, даже если бы ты ничего не умела. Но наша жизнь была бы другой. Мне пришлось бы искать жилье в деревне. Я решил, если ты все же умеешь хоть самую малость, я отвезу тебя на землю, которую прошлым летом объявил своей.

— Надеюсь, я прошла испытание для… невесты?

— Эльфвина. — Торбранд издал звук, который она сочла смехом, однако лицо его оставалось серьезным. — Ты меня не слушаешь. Меньше чем за день я совершенно забыл, что выполняю задание.

Она едва слышно перевела дыхание от наслаждения теплом его рук.

— Это очень важно.

— И это не все. Короткая жизнь с тобой в тишине позволила многое обдумать и вспомнить, что я мечтал не только о славе, которую добывают в бою, работая мечом, но и о другом. — Он провел рукой по ее растрепанным волосам. Утром она заплела их, как делали женщины норманнов. Этого мужчины-норманна. Одна из них. — О спокойной жизни. Любви хорошей женщины. О земле, которая будет принадлежать нам, мы будем работать на ней и растить сыновей, которых ты мне родишь.

— Торбранд… — прошептала она.

— Раньше такие желания я считал позором, — произнес он и вскинул голову. — Я пережил множество битв, конечно, они не могли на мне не отразиться. Что ж, я с лихвой расплатился за те раны, которые оставил на моем теле тот ирландец. — Норманн напряженно замолчал. Он устал, он измучен.

Эльфвина сама не заметила, как пальцы принялись поглаживать бок, на котором, она знала, были множественные рваные раны, будто в тело впивались когтями.

— Он убил мою мать, — произнес Торбранд, сверкнув глазами. — А я стоял и ничего не мог сделать.

Эльфвина тихо застонала.

— А потом, когда я лежал полуживой, весь в крови, он убил моего отца. — Лицо воина стало непроницаемым, словно камень. — Я видел его глаза перед смертью и понимал, что он разочарован во мне.

— Этого не может быть.

Торбранд широко распахнул глаза и посмотрел на нее. На невысказанный вопрос Эльфвина лишь покачала головой, и в этом ее жесте было что-то величественное, королевское.

— Этого не может быть. Жена умерла. Сын ранен и очень серьезно. Скорее, он был разочарован в себе.

Некоторое время Торбранд смотрел на нее неотрывно, взгляд был таким, словно она все же всадила в него кинжал. Его глубокий вдох был прерывистым и протяжным.

— Я пронес эту вину через всю жизнь, Эльфвина.

Она провела рукой по его груди и остановилась там, где билось сердце.

— Может, она никогда не была твоей, Торбранд.

В его глазах была только боль. Словно ее прикосновения тревожили старые раны.

— Я посвятил жизнь борьбе от имени всего нашего народа, я дрался снова и снова, надеялся исправить ошибки. Мне было невыносимо стыдно, что душа рвется к чему-то, кроме победы в бою, ведь я считал, что только славой и доблестью могу искупить вину перед семьей за то, что не сделал в страшный день гибели родителей.

Эльфвина вновь покачала головой, открыла рот, желая высказаться, но он остановил ее, прижав к себе. Теперь его темные глаза были совсем близко.

— Правда ли твои слова, или я просто желаю в них верить, но теперь я знаю точно, что готов отказаться от прежней жизни. Я буду счастлив сделать это. И причина в тебе.

Многие годы Эльфвина училась, как сдерживать эмоции и слова. Как скрывать чувства. И вот перед ней Торбранд, который считал себя виноватым в гибели родных, хотя сам чудом остался жив. И он предлагает ей выбор. Не богатый, возможно, но все же выбор. Он был внимателен, хотя мог вести себя иначе. Хочет взять ее в жены. Он обнимал ее после того, как она ранила его кинжалом, позволил выплеснуть всю ярость и не упрекнул ни словом. Он так же невозмутимо сделал ее своей женщиной в том источнике, заставив ощутить, что это она преподнесла ему в подарок свою невинность. Он не причинил ей боль в том понимании, в каком она ожидала, напротив, пробудил страсть, заставил желать большего.

Если она правильно поняла, сейчас он поделился с ней тем, о чем никому не рассказывал, позволил другому человеку увидеть себя уязвимым. Женское чутье подсказывало Эльфвине, что она должна принять и оценить этот дар, иначе не получит никогда ничего подобного.

Она прижалась к нему и дала себе слово доказать, что в ней есть храбрость и решительность, которыми в избытке была наделена мама. Но в ней они проявляются по-другому. Происходящее сейчас, в жизни имело значение большее, чем владение королевством или игры дяди. Или Рагналла. Это было самым главным.

Сердце Торбранда принадлежало ей, и она будет беречь его. Она обхватила руками его шею, приподнялась на носках, совсем забыв, как болят ноги, и заглянула в глаза. Она отдала ему свое сердце и была уверена, что их ждет счастье.

— Как-то я сказала тебе, что молюсь о мире и покое, — тихо произнесла она, — подальше от битв за границы и укрепленных бургов. Вне досягаемости королей и будущих королев. Не хочу думать о крови, пожалуй, только о том, как наша кровь соединится в наших дочерях.

— У нас будут дочери? — спросил он с улыбкой. — Скажу тебе, дорогая, если они будут похожи на их мать, я пойму, что боги милостивы ко мне.

Эльфвина не сразу поняла, что тоже улыбается.

— Я никогда не хотела быть королевой, даже великой правительницей, как моя мать. Я не представляю, что могу желать чего-то больше, чем быть твоей женой. Родить тебе сыновей и дочерей. И… — Она запнулась. Как же промолчать, когда он поделился с ней самым сокровенным? Что же это будет за союз? Возможно, для других практическая польза была важнее, но не для Эльфвины. Она хотела большего, хотела всего. — И я буду любить тебя всем сердцем, так долго, как нам будет отпущено.

Наступила тишина. Даже ветер стих. Замерли ветки деревьев. Солнце внезапно вышло из-за туч.

— И я всегда буду с тобой, Эльфвина. — Голос его был резким, но прикосновения нежными. Он смотрел на нее так, что на глаза наворачивались слезы. — Когда Рагналл призовет меня, я напомню ему о родстве, я попрошу его…

— Нет! — воскликнула Эльфвина. — Не надо идти против себя. Когда тебя призовет король, мы сделаем так, как он велит. Ты дал клятву, на карту поставлена наша честь. Я не позволю тебе запятнать ее, Торбранд. Никогда.

— Ты сурова, моя принцесса. — В его голосе мелькнуло удивление.

— Меня воспитали в вере, что долг женщины соткать мир, и не только ради своей семьи, прежней и новой, но и ради Бога. — Эльфвина вспомнила женщин, которые ее воспитывали и учили, о Милдрит и Этельфледе. Обе такие разные, занимающие разное положение, но в каждой жила уверенность, что она на том месте, на котором должна быть. Эльфвина всегда завидовала этому, но сейчас поняла, что ощущает то же самое. Ее место здесь, в объятиях Торбранда. — Могу ли я считать себя хорошей женой, если противлюсь тому, чтобы мой муж служил королю?

— Я тебя не заслуживаю, — произнес он, и в голове появились нотки боли.

Неужели этот могучий, сильный воин действительно верит, что говорит? Впрочем, он ведь много лет искренне считал, что виноват перед родителями.

— Это не так, — поспешно проговорила она. — Ты остановил меня на дороге и сделал своей женщиной. Заслуживает ли мужчина то, что завоевал? Наши короли, уверена, скажут, что да. И так же скажу я.

— Милая моя, — обратился он глубоким, тихим голосом, — Эльфвина. Я буду тебе хорошим мужем, обещаю. И еще. Я тоже буду любить тебя. Я докажу это всем: телом, мечом, сердцем и благословением, которые пошлют мне боги. Я клянусь в этом здесь и сейчас.

Эльфвина подняла руку с кинжалом и увидела, как он вскинул брови. Вместо того, чтобы ударить его, она провела лезвием по внутренней стороне его руки. Неглубоко, лишь для того, чтобы появились несколько капель крови. Выдержав его напряженный взгляд, прижала свою руку к его ране.

— Заклинания на крови — опасная вещь, — предупредил Торбранд, хотя смотрел по-доброму. — И что сказали бы ваши священники.

— Мне все равно. Я не хочу ждать, когда придут в этот мир наши дочери и сыновья. Самое главное, что мы станем единым целым, Торбранд. Вот мы и стали.

— Эльфвина. Я люблю тебя.

— И я очень люблю тебя, Торбранд, — ответила она шепотом.

Он опустился на землю, посадил ее сверху и накрыл плащом. И сделал своей женой, и показал свою любовь, а она показала ему свою. Их глаза словно только открылись, а до этого момента они оба были слепы. Им нечего было скрывать друг от друга. Не было повода враждовать.

Они не думали ни о королях, ни о войнах или интригах. Они по-настоящему соединились в единое целое. Они шептали клятвы, и Эльфвина вновь приняла в себя Торбранда. А потом пальцы их переплелись, глаза неотрывно смотрели в глаза, они наполнялись друг другом.

Она чувствовала, что стала женой в полном смысле. Только зимние деревья были тому свидетелями. И любовь их была так сильна, что, казалось, могла растопить стужу и открыть путь весне.

То мистическое единение, которое произошло в лесу, было лишь первой частью свадебной церемонии.

— Свадьба требует подготовки, — сказала Эльфвина.

Они уже были одеты, но Торбранд медлил. Он посадил Эльфвину перед собой и принялся расчесывать ее волосы, пока в них не осталось ни единого напоминания о пережитом в лесу, и заплел в косы.

— Переговоры между семьями требуют времени.

— Милая. — Норманн развернул девушку, заставляя посмотреть в его смеющиеся глаза. — В нашем случае все переговоры завершены, взаимопонимание достигнуто.

— Но сейчас зима. Никто не женится зимой. Как родственники отправятся в долгое путешествие в холодную погоду?

— Эльфвина. Если твои родные приедут на нашу свадьбу, начнется война.

Принцесса несколько раз моргнула, а потом протяжно и прерывисто выдохнула:

— Верно. Так и будет.

Она хорошо его знала, сердцем ощущала каждую эмоцию, малейшую перемену настроения. Сейчас ее успокаивала та нежность, которая была только для нее одной. И так будет всегда.

Торбранд коснулся ее волос, которые заплел по собственному вкусу, и широко улыбнулся. Ей сразу стало спокойнее.

Свадьба, которая сегодня состоится, будет сыграна для королей. Та церемония, которая была важна для них, прошла в холодном лесу, так похожем на тот, в котором они встретились. В нем могут выть волки, начаться снегопад, но Торбранд защитит ее от всех несчастий на свете. А она будет вышивать узор смеха и любви, как и должно женщине, и поддерживать крепость их семьи. Так будет всегда, какие бы трудности ни послали им боги.

Они вернулись в деревню, когда солнце было еще высоко. Торбранд вел перед собой Бьорна, чтобы все могли узнать о его злодеяниях и стать свидетелями исполненного наказания, которое непременно будет назначено справедливым Рагналлом.

Эльфвина же сразу оказалась в руках деревенских женщин, с которыми подружилась накануне. Они рассказали ей, что для пира уже готов мед из личных запасов короля, а также он выделил живность для праздника и жертвоприношений. Принцесса слушала и боялась, что их обычаи будут для нее жуткими, но, к счастью, это оказалось не так. Она совсем недавно отправилась в лес, а еще сделала то, что Торбранд назвал заклинанием на крови.

Всю жизнь она слушала суровых священников и читала молитвы, но в них не было имени норманна, который встретился на ее жизненном пути, чьей женой она станет. Ей не помогло благочестие, а ее принесение себя в жертву, которое святые отцы назвали бы грехом, дало больше радости и счастья, чем довелось испытать за всю жизнь. Даже больше: это указало цель, которую она так долго искала. Сначала Торбранд виделся ей дьяволом, посланным на мучения, но позже стал дороже всего на свете — это и был ответ небес на ее молитвы. Разве есть у нее основания думать, что это не Божья воля?

Успокоив таким образом душевные терзания, она позволила женщинам начать подготовку невесты к свадьбе. Они приготовили ей ванну и стали рассказывать, что происходит между мужчиной и женщиной, не только о плотской любви, но о жизни в целом. Пожилая женщина, которую она видела вчера, открыто посмотрела ей в глаза, это и был ответ на все вопросы, которые Эльфвина еще не осмелилась задать. Ее искупали в отваре ароматных трав, облачили в новое платье, и она почувствовала себя обновленной, совсем не такой, какой появилась в этой деревне. И покинет ее вскоре уже женой.

— Inn matki munr, — пробормотала женщина и одобрительно кивнула. — Великая страсть.

«Любовь», — подумала Эльфвина. Любовь сделала их единым целым. Любовь защитит их и убережет. Любовь, а не война. Что бы ни произошло, они с Торбрандом все преодолеют вместе.

Ее вывели на улицу, где ждал сам Рагналл, чтобы провести ритуал.

— Ты готова, милая? — спросил Торбранд, когда она подошла и встала рядом с ним.

Эльфвина улыбнулась в ответ, открыто и задорно, нимало не заботясь, кто это увидит и что о ней подумает. Сейчас имело значение лишь то, что они вместе и любят друг друга. Ее взгляд был ярким и живым.

— Жду с нетерпением…

После пиршества и брачной ночи они приехали в свой маленький дом, прихватив все полученные символические подарки — мечи для их сыновей, диадему, в которой Эльфвина была на свадьбе и которую потом передаст дочерям. А также запас меда на месяц, который необходимо пить, соблюдая определенный ритуал, пока напиток не закончится.

— Я не надеялась вновь здесь оказаться, — произнесла Эльфвина, нежась в объятиях Торбранда и в теплой воде источника. — Уже даже смирилась с этим.

Торбранд посмотрел на нее так, что сердце забилось сильнее.

Он не спешил. Медленно расплетал ее волосы, косу, уложенную вокруг головы, говорящую о том, что она замужняя женщина. Теперь ее распущенные волосы мог видеть только Торбранд. Она неожиданно очень полюбила все эти условности.

Торбранд расчесывал ее волосы пальцами и убирал пряди назад.

— Говорят, надо любить то хорошее, что есть в жизни.

— Если так желает сердце, — сказала Эльфвина. Она раньше тоже слышала эти слова.

— Это больше, чем желание моего сердца, милая, — произнес он так, как позволял себе говорить только с ней. Она знала это и очень ценила. — Ты мое сердце.

— А ты мое, Торбранд.

Они занимались любовью там, где он взял ее в первый раз, и крики ее эхом разносились над горами. Они снова и снова соединялись, ведь это было то, чего они желали.

В доме они переждали конец зимы, их не потревожили ни короли, ни войны. Когда земля прогрелась, молодые покинули дом, их первый дом, как всегда считала Эльфвина, на этот раз навсегда.

Они добрались до Йорка, который теперь безраздельно принадлежал Рагналлу. Там их ждал корабль, чтобы отвезти на далекий остров на западе. Поднимаясь на борт, Эльфвина знала, что в ней уже растет их ребенок. Она не сомневалась, что и Торбранд уже это понял, ведь он хорошо знал ее тело. Малыш появится, скорее всего, после того, как пройдет лето, когда вновь настанет зима, и у них будет новый дом на далеких берегах.

Нельзя желать лучшей семьи и большего счастья. «Я будут бороться за тебя, — обещала она малышу внутри. — Ты дороже земель и славы. Я дочь королей и королев. Я клянусь тебе, что смогу победить».

Супруги отправились в путь в погожий весенний день. Позади остался шум Йорка. Они плыли по реке Уз и холодному Северному морю. Торбранд будет рад их первенцу — сыну, она знала точно, хотя сама не понимала, откуда эта уверенность. Он родится на их новой земле, в месте, которого она еще не видела. И не знала, какой будет их жизнь, но определенно она будет отличаться от той, которая осталась в прошлом.

С ней рядом Торбранд, и больше ничего не имеет значения. Именно благодаря мужу в будущее она смотрела без страхов. Она знала, что любую беду они переживут, потому что будут вместе. Капризы королей и погоды — им все по плечу.

Так сложилась жизнь, что Эльфвина, дочь Этельфледы, госпожи мерсийцев, плыла в неизведанное, в земли далекие от тех, что принадлежали ее предкам, ощущая вкус соли и сильный ветер, бивший в спину. Но она не желала оглядываться назад.

Исландия, 922 год