Серия «Виноваты звезды»

«Мытищи, Мытищи, любимый город мой…» — бодро запел в наушниках мягкий, обволакивающий баритон. Сашка поморщилась, но перематывать кассету не стала — плеер, старенький, ежеминутно норовящий зажевать плёнку, висел на поясе, под свитером и пальто. Целое дело доставать. Ладно уж, пусть поёт про Мытищи. И какой чёрт её дёрнул записать на кассету такую патриотическую муть? У него вон про каждый город нашей страны есть по песне, можно географию изучать. И каждый город «любимый, прекрасный, трудовой». Ну пожил бы сам в Мытищах! Поездил на своём «Мерседесе» по в хлам раздолбанным дорогам, а ещё лучше, пешочком бы походил. В сапогах резиновых, потому что после дождя лужи полметра глубиной. А между ними непролазная грязь вместо асфальта. И не хочешь, а начнёшь в школу сменку таскать, как первоклашка какая-нибудь.

Сашка проводила мрачным взглядом проехавшую мимо машину, убедилась, что других поблизости нет, перешла дорогу. До дома оставалось совсем чуть-чуть. На полторы песни примерно. Без плеера она на улицу не выходила. Голос Туманова скрашивал путь в школу и из школы, перемены и даже уроки обществознания, которые вела подслеповатая учительница, не особо обращавшая внимание, чем занимаются старшеклассники на последней парте. Слава богу, обществознание не попало в число обязательных предметов ЕГЭ, нового испытания, ниспосланного родным министерством на ни в чём не повинных выпускников в середине года, без объявления войны. А вот русоведам и математикам не повезло, ой не повезло. Про детей и говорить нечего. Спасибо, хоть пообещали один балл прибавить к любому результату, а то половина их класса точно закончила бы школу со справкой.

Обществознание Сашку не интересовало. Вот биология и химия — полезные предметы, их в мединститут сдают. А общество кому нужно изучать? Оно и так вон вокруг. К сожалению.

Она с шестого класса знала, что будет врачом. Хирургом-травматологом! С того самого момента знала, когда Всеволод Алексеевич попал в аварию. На гастролях в Самаре машина, в которой он ехал, влетела в столб на скользкой дороге. Водитель сильно пострадал, а Туманов, сидевший сзади, получил травму колена. Все газеты захлёбывались подробностями. Сашка в состоянии, близком к истерике, каждый день бежала к киоску Роспечати и скупала все издания подряд. В школу потом приходилось идти пешком, на автобус денег уже не оставалось. И на школьный обед тоже. Ерунда, главное, писали, что он поправляется. В Самаре обнаружился какой-то чудо-врач, собравший раздробленный сустав по кусочкам, даже в Москву отправлять артиста не пришлось. Туманов после выздоровления концерт в больнице дал и песню этому врачу посвятил. Прихрамывал, правда, ещё полгода, и у Сашки сердце кровью обливалось, когда видела, как он на сцену выходит. Вот тогда она твёрдо решила стать врачом-травматологом. Такие травмы — они ведь в старости боком выходят, так мама говорила, когда сама Сашка, лет в пять, руку сломала. Вот наступит у Туманова старость, начнёт снова нога болеть, а Сашка тут как тут. Ещё бы, лучший врач Москвы и области, светило травматологии! Вылечит в момент!

В общем дело оставалось за малым — стать лучшим врачом. А там Всеволод Алексеевич, можно считать, попался. И Сашка зубрила биологию, хотя в шестом классе они учили совсем даже не анатомию, а какую-то дурацкую ботанику. Тычинки, пестики, строение паслёновых. Вот причём тут паслёновые и здоровье Всеволода Алексеевича? Но раз надо, чтобы стать врачом, значит, надо. В восьмом классе химия добавилась, и Сашка с первого дня попала в любимицы химички. Шутка ли, она наизусть таблицу Менделеева знала, всё лето на неё потратила.

К тому моменту Сашка уже всерьёз занялась самообразованием — на сэкономленные карманные деньги купила «Справочник медицинской сестры». Справочник врача почему-то не продавали, так что решила начинать с малого. Очень интересная книга оказалась, столько полезного! И как капельницу ставить, и как постельное бельё менять, и как кормить больного правильно. Сашка зачитывалась справочником, как её сверстницы любовными романами. Только вместо прекрасного принца в её мечтах был Туманов. Приболевший, разумеется, иначе кому она будет ставить капельницы и менять бельё? Она листала страницы и видела его благодарный взгляд, обращённый только на неё.

Со справочником её и застал дядя Вася, мамин брат. Тоже доктор, хоть и не совсем настоящий. Патологоанатом. Он зашёл к ним «по-родственному», то есть в очередной раз занимать денег на бутылку. И увидел Сашку с книгой. Посмотрел на обложку, присвистнул.

— Зачем тебе это?

— Врачом хочу стать! Травматологом! — простодушно сообщила она.

— Кем? — поразился дядя Вася. — Детка, ты с ума сошла? Травматолог — тяжёлая, мужская специальность. Для неё сила нужна, понимаешь? А ты лучше терапевтом стань! Или, вот, педиатром! Такая профессия для девочки больше подходит!

И ушёл, получив от матери заветную сотню. А Сашка ещё долго возмущённо пыхтела. Педиатром! Деток лечить! Ничего дядя Вася не понимает! Профессия для девочек!

Сашка люто ненавидела всё, что полагалось делать девочкам. Носить юбки и длинные ногти, например, красить ресницы и обсуждать мальчиков. Она даже в детстве в куклы не играла. Вместе с пацанами бегала по двору с пластмассовым пистолетом, стреляющим шариками, потом увлеклась баскетболом, в секцию ходила. Мама ругалась, она мечтала о красавице с бантиками и пухлыми щёчками, а получился сорванец с тощими коленками, к тому же вечно ободранными. Так что после того заявления дяди Васи Сашка ещё твёрже решила — будет травматологом.

ЕГЭ Сашку совсем не пугал, сдаст как-нибудь. Тем более, балл накинут. А профильные предметы она знала на отлично. До окончания школы оставалось полгода, серых, унылых, скучных. А потом начнётся настоящая жизнь. Москва! Она будет учиться в Москве, ездить на занятия в город Всеволода Алексеевича. А если повезёт, ещё и получит там общежитие. Хоть каждый день ходи на концерты! Ладно, будем реалистами, каждый день он концерты не даёт. Но можно же, чисто случайно, встретить его в городе. Особенно если крутиться поблизости от гостиницы, где он снимает офис. Да мало ли возможностей, в Москве-то!

Отношения с Москвой у Сашки были сложные. Казалось бы, вот она — рукой подать. Какие-то несчастные девятнадцать километров, полчаса на маршрутке. Но билет на маршрутку стоил больше, чем мама выдавала карманных денег на неделю. А ещё нужно обратно приехать. И в самой Москве что без денег делать? Мама часто повторяла: «Москва — город для богатых». И ещё: «Если все в Москву переедут, кто в Мытищах останется?» Это она про Сашкины мечты перебраться в мегаполис. Мама не любила Москву — большая деревня и цены бешеные. Не по нашему рту пирожок. Мытищи были деревней маленькой, привычной и понятной. Поликлиника рядом с домом, пять минут — и ты на работе. Быстренько прошлась с тряпкой по первому этажу, заглянула в кабинет главврача, там пару раз шваброй махнула, мусор вынесла, подоконники протёрла — и всё, можно назад, домой. После обеда снова в поликлинику, по той же схеме. Хорошая работа: и деньги платят исправно, и хозяйством успеваешь заниматься, муж с дочерью не заброшены. И кому та Москва нужна? Что там делать?

Жить, мама. На освещённой огнями, даже ночью, Тверской, откуда легко добраться до любого концертного зала. И не носить резиновых сапог. Не оглядываться по сторонам, заходя в подъезд, опасаясь вечно обретавшихся там наркоманов. И никогда больше не видеть опостылевшей Ярославки с её серыми, безликими старыми блочными домами и заброшенными полями сельхозинститута, на которых новые блочные дома ещё не выросли.

Сашка медленно поднималась по бетонным ступенькам, которые безымянный советский отделочник украсил жалким, нарисованным подобием ковровой дорожки — зелёная середина, красные края. Убогая попытка создать уют в заплёванном подъезде. На пролёте третьего этажа оставленная для бродячих кошек пластиковая банка с водой. На щитке четвёртого этажа отчаянная надпись: «Не кормите кошек! Они гадят в подъезде!» Гадили кошки исключительно возле той двери, за которой жил автор послания. Сашкина мама кошек не прикармливала, но и не пинала, так что их дверь обходили стороной. Лифт, разумеется, не работал. Пятый этаж, шестой. Прибыли.

Она открыла своим ключом, вошла в полутёмную прихожую, швырнула рюкзак на старенькое трюмо, как всегда забыла переставить сапоги на коврик, так и оставила их валяться на давно вздувшемся неаккуратными пузырями линолеуме. Мама уже несколько лет мечтает сделать ремонт в прихожей. Переклеить обои, выкинуть трюмо, поставить вместо него закрытую обувницу, а линолеум заменить на модный ламинат. Но мечты оставались мечтами — без помощи отца ей ремонт не осилить, а папа всегда или в рейсе, или «устал». И, кажется, ему абсолютно всё равно, в какую прихожую вваливаться полуживым от многочасового кручения баранки, если из рейса, или просто пьяным, если работы нет.

Сашка привычно заглянула на кухню, мать в это время всегда занималась обедом.

— Мам, я дома!

Но на кухне никого не обнаружилось. Пожав плечами, прошла дальше по коридору в свою комнату. Тут ей несказанно повезло — мало кто из её одноклассников мог похвастаться отдельными квадратами. Чаще всего комнату приходилось делить или с братьями-сёстрами, или с бабушками-дедушками. У Сашки не было ни тех ни других.

Дверь в её комнату оказалась открытой. С чего бы? Мама старалась лишний раз туда не заходить, чтобы не расстраиваться. Сашка перешагнула порог и застыла в изумлении. Даже наушники сняла. Посреди её комнаты стоял поп. Самый натуральный, с бородой, в рясе. Молоденький, правда, но поп. С кадилом в одной руке и кисточкой в другой. Кадилом он равномерно помахивал в такт молитве, а кисточкой то и дело брызгал на стены. На её бесценные стены! Водой!

В Сашкиной комнате обоев давно не было — они сгинули, исчезли под портретами Туманова, занявшими каждый сантиметр свободного пространства. Сначала Сашка клеила на стены только афиши, где он особенно красивый, специально сфотографированный, в костюме и гриме, с белозубой улыбкой, подретушированный, моложе себя настоящего лет на двадцать. Но афиш было мало, а унылых стен с обоями в выцветший ромбик — много. Тогда в ход пошли газетные вырезки, те, что с фотографиями. Когда закончились и они, Сашка стала распечатывать снимки из Интернета. Интернет был только в школьной библиотеке, и десять проведённых там минут оставляли её ещё на неделю без посещения столовой. Но десяти минут вполне достаточно, чтобы откопать пару-тройку новых изображений Всеволода Алексеевича. Скинуть на дискету. А дома уже напечатать на струйном, чёрно-белом принтере, который она приспособилась заправлять самыми обычными, для перьевых ручек, дешёвыми чернилами. Чернила текли и пачкали руки, но, если повесить такой портрет повыше, чтобы не тереться об него спиной, получалось очень даже ничего.

И вот теперь на её афиши, на вырезки и на распечатки брызгали водой! Афишный Туманов переживал испытание святой водой стойко, газетный морщился, а распечатанный тёк чернильными слезами.

— Что вы делаете? — отчеканила Сашка, находя взглядом притулившуюся на подоконнике мать.

— Комнату освящаем.

У матери голос всегда тихий, усталый, как будто выцветший. Сашке иногда казалось, у неё просто не хватает энергии, чтобы чему-то радоваться или удивляться, о чём-то мечтать. Только ругаться энергия находилась.

— Зачем?

— Силу нечистую выгоняем. — Мать встретилась с ней глазами, посмотрела с вызовом. — Может, хоть Бог тебя вразумит? Сколько я просила, поснимай со стен чёрта своего старого!

— Вон из моей комнаты, — процедила Сашка, обращаясь и к матери, и к попу одновременно.

— А ты не командуй! Сначала на свою квартиру заработай! — ощерилась мать.

Её любимая присказка! Её квартира — её правила. Знала бы она, как Сашка мечтала отсюда уехать и никогда, никогда больше не возвращаться.

— Да я, в общем-то, закончил. — Молодому священнику было явно неудобно наблюдать семейную сцену. — Пойду. А дочку вы не ругайте, не ругайте. Ну что вы, в самом деле? Туманов — хороший артист, положительный. Лучше было бы, если б она какими-нибудь рокерами увлекалась или, прости господи, панками? В штаны свои дырявые влезут, головы обреют и орут чего-то со сцены. А потом пьют да блудом занимаются.

Поп ещё что-то говорил матери в коридоре, но Сашка уже не слушала. Захлопнула дверь, подперла ручку стулом, медленно пошла вдоль стен, обозревая ущерб. Все напечатанные портреты нужно менять. Она стала осторожно отклеивать один, особенно пострадавший, он потянул за собой остальные, бумага рвалась, руки дрожали — от обиды. Старый чёрт, говорите? Ну, немолодой. Пятьдесят шесть, чуть больше, чем Сашкиному отцу. Отца мама старым почему-то не считает.

Вот никогда она не могла понять, почему все цепляются к его возрасту. Одноклассники, если хотят посмеяться, всегда тычут именно в это. Всем нравятся пацаны из Backstreet Boys и слащавый красавчик Лео из «Титаника», и они — нормальные. А Сашка чокнутая, потому что её идеал не носит рваные штаны и не трясёт их содержимым перед публикой. Про Лео лучше вообще не думать — Сашку тошнило от массового помешательства на голливудском мальчике. Нет, он, может, и симпатичный, и играет неплохо. Но когда после летних каникул все девчонки из их класса пришли в школу по уши в него влюблённые, с его изображением на футболках, тетрадях, дневниках и даже ластиках, Сашка твёрдо решила не смотреть нашумевший фильм. Из принципа. Никогда ей не нравилось ходить стадом, а уж стадом любить — просто противно.

Впрочем, те проблемы остались в далёком прошлом, в классе шестом или седьмом. К одиннадцатому девчонки позабыли кумиров, переключившись на вполне реальных мальчиков, а с Сашкиными странностями просто смирились. Мало ли, в любом классе есть свои сумасшедшие. Да и Сашка научилась помалкивать, окончательно переселившись на последнюю парту и перестав на переменах снимать наушники.

— Открой немедленно! — Мама стучала в дверь и дёргала за ручку. — Не смей запираться! Открой, нам нужно поговорить!

— Не нужно!

Сашка сосредоточенно снимала второй испорченный портрет.

— Саша, я хотела как лучше! Доченька, пойми, ну нельзя так жить! Тебя же ничего вокруг не интересует! Тебе семнадцать лет, самый замечательный возраст! Давно пора с мальчиками встречаться!

О, началось! Мамина фирменная песня про мальчиков. Сейчас ещё добавит про старую деву, которой обязательно останется Сашка, если и дальше будет слушать Туманова. Смотреть на Туманова. Думать о Туманове.

— Выйди поешь хотя бы! — в сердцах бросила мама и замолчала.

Вероятно, ей надоело стоять под дверью или пришло время возвращаться на работу.

Сашка выбралась из комнаты уже под вечер, когда окончательно успокоилась и изрядно проголодалась. Прошмыгнула на кухню, накидала на тарелку холодных котлет, отломила кусок батона. На столе рядом с заботливо укутанной в полотенце миской с котлетами стояла наполовину опустошённая бутылка водки. Из родительской спальни доносился раскатистый храп. Отец вернулся из рейса.

Мама вышла замуж в восемнадцать, а в восемнадцать с половиной родила Сашку. Так что у неё были все основания считать дочь старой девой. Уж она-то в её возрасте только успевала ухажёров отгонять. Умница Ниночка, отличница, староста. Чёрные волосы до пояса и синие глаза — однокашники в училище с ума по ней сходили. Но как только Коленька появился, она всех в отставку отправила. Вот ещё, с мелюзгой связываться, когда такой красавец на неё внимание обратил. Коленька работал на грузовой машине в колхозе, куда отправили студентов на борьбу с неожиданно обильным урожаем. Там, в колхозе, в палатке, трепыхающейся на ветру, всё и случилось. Чем думал тридцатипятилетний, недавно переживший развод Николай, обнимая пропахшими машинным маслом лапами синеглазую старосту? Но закончилось всё благополучно — свадьбой с песнями под гитару, чудом добытой в год безалкогольной кампании водкой и тазиком винегрета. С оливье не вышло — дефицитный зелёный горошек достать не удалось. Училище, правда, пришлось бросить после рождения Сашки, сидеть с ребёнком оказалось некому. Да не очень-то и хотелось Ниночке становиться мастером верхней одежды, тем более что страна разваливалась на глазах, открывались границы и заманчивые перспективы. Чего её, верхнюю одежду, шить, когда можно из Турции возить такие шмотки, что ни одной мытищинской швее-мотористке и не снилось? Колхоз, где работал Коленька, тоже развалился, и новоиспечённый отец возился с ребёнком, пока Ниночка моталась между Мытищами и Стамбулом с клетчатыми сумками и стояла на рынке, предлагая дублёнки и пальто менее предприимчивым согражданам. Бизнес был удачный настолько, что через пару лет перебрались из съёмной комнатки в собственную квартиру в престижной Ярославке. А потом всё перевернулось — на рынок пришли новые хозяева, с которыми Ниночке договориться не удалось. Хорошо ещё, жива осталась, иных вон «бизнес-леди» и грабили в тёмных подворотнях, а с кем и похуже что случалось. Ниночка просто ушла. В то время Сашка уже ходила в школу, а Коля устроился в недавно открывшуюся фирму грузоперевозок дальнобойщиком. Ниночка, за время предпринимательства привыкшая к свободному графику, долго искала себе подходящее занятие, а потом вдруг увидела объявление, что в поликлинику возле дома требуется уборщица, и пошла тряпкой махать. Деньги невеликие, зато стаж идёт. Жизнь без солнечной Турции и шальных заработков стала не такой весёлой, зато размеренной и предсказуемой.

Вот только отношения с дочерью не складывались. Смотрела иногда Ниночка на Сашку и удивлялась, неужели её ребёнок? Волосы вроде её, только стриженные коротко, Сашка ненавидела косы и бантики. И нос её, и даже широковатые бёдра. А характер совершенно другой, иной раз кажется, что в роддоме младенца подменили. Ну не могла у весёлой, а где-то и откровенно легкомысленной Ниночки родиться такая с детских лет серьёзная, рассудительная, а порой и занудная дочь. Ниночка в её возрасте по танцам бегала, а эта запрётся в своей комнате и сидит, во двор её погулять не выгонишь. Вечно с плеером, вся жизнь под голос Туманова проходит. Вот ещё тоже! Нашла себе кумира! Да даже в Ниночкиной молодости он считался немодным. Тогда всякие ВИА слушали, а ещё лучше — какую-нибудь «Baccara». Но уж точно не этого комсомольского переростка с правильным лицом и такими же правильными песнями. Теперь-то он спохватился, про любовь запел. В своём предпенсионном возрасте. И Сашка млеет — только наушники наденет, сразу лицо другое становится, спокойное, расслабленное. А как она смотрит на него? На портреты эти дурацкие, которыми вся комната обклеена, ну чисто иконостас! Заходить же страшно, куда ни глянь — везде Туманов. И ладно бы только стены! Туманов у неё и на кружке, и во всех рамках для фотографий. Иногда один, а иной раз и с женой, что совсем уже непонятно. Окончательно Ниночку довёл браслет, который дочь сплела себе на каникулах. Это же додуматься надо, выплести бисером имя «Всеволод» и носить на руке! Всеволод! Да он ей в лучшем случае Всеволод Алексеевич! И героем девичьих грёз он если и был, то лет так тридцать назад. Ну и какой мальчик будет встречаться с ней после этого?

Но мама переживала зря, статус старой девы Сашке давно не грозил. Года два уже как. И полные мёда взгляды Всеволода Алексеевича со сцены в зал она воспринимала исключительно абстрактно, и его песни о вечной и неземной любви никогда не относила на свой счёт. Мечта? Да, мечта. Но потому она мечтой и зовётся, что должна оставаться недостижимой. Может быть, когда-нибудь. И то, тьфу-тьфу-тьфу. Даже не думать. Всеволод Алексеевич, на «вы» и шёпотом. К тому же у него есть супруга, красавица Зарина. Сашка даже не знала, кто из семейной пары Тумановых ей нравится больше. Зарина Тимуровна на публике появлялась редко, всегда держалась в тени знаменитого мужа. Но если уж выходила в свет, то неизменно поражала Сашкино воображение: и достоинством, с которым держалась, и обаянием, и нарядами, тщательно подобранными в тон костюма мужа. Идеальная пара, идеальные отношения, настоящая любовь. Он о ней во всех интервью с таким уважением рассказывает: жена, муза, хранительница очага. Ну и о чём тут можно мечтать? Только смотреть, восхищаться и надеяться, что у тебя когда-нибудь будет хоть что-то подобное.

Словом, для себя Сашка искала вполне земное счастье. Но оно, почему-то, не находилось.

Первой попыткой стал Сергей, долговязый, сутулый, зато — без пяти минут врач. Он был на два года старше, готовился поступать в мединститут, и во дворе носил кличку Серый-Белый-Голубой. Серый — потому что Сергей, Белый — потому что собирался стать врачом и носить белый халат. А вот почему Голубой, Сашка поняла слишком поздно. Они встречались полгода, во дворе. Сашка всё ждала, когда Сергей пригласит её хотя бы в кафе. Но в итоге Сергей пригласил её к себе домой, посмотреть новый фильм со Стивеном Сигалом. В общих чертах Сашка уже понимала, что означает это приглашение, но согласилась.

Мама говорила, что первый раз должен произойти в романтической обстановке и неоднократно намекала дочери, что она вполне может пригласить гипотетического парня домой. Но когда парень из гипотетического превратился в реального, Сашка советами мамы пренебрегла. Меньше всего ей хотелось заниматься этим под внимательным взглядом Всеволода Алексеевича, умноженным на число портретов. Так, не дай бог, воображение разыграется, и лицо Сергея, худое, с длинным носом и тонкими губами, может невзначай превратиться в круглое, с мягкими чертами, чуть выпирающим подбородком, ямочками на щеках и морщинками в уголках глаз от частых улыбок. Чур-чур-чур!

Фильм они действительно посмотрели, до середины. А когда отважный Сигал уже почти освободил захваченный террористами корабль, Сергей ближе придвинулся к ней на диване, потянулся к пуговицам на её рубашке. Руки холодные, подумала Сашка. У Всеволода Алексеевича тёплые и мягкие. Она однажды решилась, поднялась на сцену с цветами. Он взял букет и пожал ей руку. Видимо, счёл её слишком маленькой для того, чтобы руку поцеловать. Но ощущения она запомнила надолго. Стоп. Не думать! Не сравнивать! Не вспоминать! Побыть хоть немного нормальной, как все! Девчонки говорили, это классно. Стоит однажды попробовать, хочется ещё и ещё. Аделька рассказывала, что после первого раза целую неделю только этим и занималась. Аделька надёжный человек, врать не станет.

Сашка покорно ждала, пока Сергей снимет с неё рубашку, пока расстегнёт собственные джинсы. Не чувствовала ничего, только лёгкий холод — по комнате гулял сквозняк. Сергей возился, пыхтел, потом вдруг отвернулся от неё, сел, уставившись в телевизор, где Сигал добивал последних преступников.

— Прости, Шурик, кажется, ничего не получится.

Он упорно звал её Шуриком, хотя Сашка ни разу не дала понять, что ей это нравится. Она молчала, не зная, что сказать. Что вообще говорят в таких случаях? Не расстраивайся, не очень-то и хотелось? В другой раз получится?

— Похоже, эксперимент провалился, — продолжил Сергей и натянул джинсы.

— Эксперимент?

— Ну прости! Ты хороший друг. Но ты — девочка, понимаешь? Классная, настоящая пацанка. Я думал, хоть с тобой получится. Ошибся.

Наверное, надо было дать ему по морде, экспериментатору. Но Сашка просто растерялась. Пожала плечами и ушла. Больше не общались, конечно.

Со вторым, рыженьким Лёшкой, познакомилась в баскетбольной секции. Лёшка тоже не звал в кафе, и Сашка начала подозревать, что её представления об ухаживаниях, почерпнутые, разумеется, из биографии Туманова, сильно расходятся с реальностью. Всеволод Алексеевич миллион раз рассказывал в интервью, как водил Зарину в ресторан Дома литераторов, как они катались на коньках в Сокольниках, как гуляли по зимней, засыпанной снегом Москве. На поездки в Москву, в Сокольники, Сашка не рассчитывала, но хоть в Макдак-то можно было сходить? Зато с Лёшкой всё получилось. Быстро, скомканно, ни разу не приятно, но по-настоящему. Сашка осталась разочарована. И вокруг этой, простите, потной возни столько страстей? Весь класс шушукается, кто, с кем, сколько. А в чём удовольствие? Пакость какая-то. Но раз уж начала, надо продолжать, тем более что появление у Сашки парня сразу стало школьной сенсацией. Лёшка встречал её после занятий, вместе шли на баскетбол, потом к нему. А иногда, если мать уходила на вторую смену, и к ней домой. Лёшку портреты Всеволода Алексеевича не смущали, он, кажется, вообще не знал, кто это. И не спрашивал. Сашка тоже старалась не замечать укоризненных взглядов со стен. Зато она нормальная. Не хуже других, парень вот есть.

А потом Лёшка перестал ходить на секцию.

— Бросил, — небрежно заявил он. — Надоело.

То есть как — надоело? Сашка баскетболом занималась серьёзно. Без фанатизма, всё-таки в её планы не входил

профессиональный спорт, но ходила регулярно, тренировалась честно, за сборную школы играла. Полезно, правильно, да и просто нравилось. Всеволод Алексеевич в юности футболом занимался, но девочек в футбол не брали.

Ещё через неделю Сашка стала замечать, что от её кавалера всё чаще пахнет перегаром. Потом у отца вдруг исчезла початая бутылка водки из кухни. Подозрение пало на Сашку, разгорелся скандал, особенно громкий в силу того, что отец был с похмелья и срочно хотел принять. Сашка напрасно взывала к разуму родителя, напоминая, что никогда в жизни не напивалась. Вот уж что её совершенно не интересовало! И в кои-то веки пример Туманова был тут ни при чём. Пьяный отец служил лучшей наглядной агитацией трезвости.

Уже сидя у себя в комнате, как никогда громко врубив в наушниках любимый сборник и намертво отгородившись от реальности, Сашка вспомнила, что после очередного «рандеву», пока она мылась в душе (всегда бежала туда, едва Лёшка застёгивал штаны, и намывалась так тщательно, словно хотела содрать кожу), её кавалер подчищал неизменные мамины котлеты на кухне. Сашка сама его туда отправила, пусть ест, жалко, что ли.

С тех пор на кухню его одного не отпускала, но Лёшка и без отцовых заначек находил, где выпить. Теперь он уже всегда был поддатым, и Сашка стала избегать встреч. С трезвым-то не особо приятно, а с пьяным и просто мерзко. Терпению пришёл конец, когда Лёшка попросил одолжить денег.

— Пивасика хочется, — честно признался он, встретив её после школы. — С утра тыква трещит.

Сашка посмотрела на его затасканную адидаску, на вечно приспущенные, пузырящиеся на коленках спортивные штаны, пыльные кеды, встретилась взглядом с красноватыми с бодуна глазами.

— Да к чёрту вашу нормальность, — пробормотала она.

— Чего? — не понял Лёшка.

— Пошёл отсюда, говорю.

На этом поиски счастья были завершены на неопределённый срок.

Вопрос «нормальности» для Сашки остро стоял всегда, сколько она себя помнила. Уже в первом классе она начала понимать, что с ней что-то не так, чувствовать пропасть между собой и одноклассниками. Началось всё, смешно сказать, с «Черепашек Ниндзя». И дело даже не в том, что мультик про черепах-мутантов смотрели только мальчики и Сашка, а девочки предпочитали «Русалочку». Хуже было то, что мальчишки выбрали себе по герою. Кто-то в играх на переменках всегда изображал Донателло и махал воображаемой палкой, кто-то мнил себя Микеланджело и поедал такую же воображаемую пиццу, кто-то непременно хотел быть Леонардо или Рафаэлем. А Сашка традиционно отыгрывала Сплинтера, старую крысу — учителя черепах, персонажа, которым никто и никогда быть не хотел. Он толком не сражался, всё больше поучал своих подопечных и явно не тянул на героя. Но семилетняя Сашка любила именно его: мудрого, спокойного, надёжного. Впрочем, всех такое положение вещей устраивало — Сплинтера кто-то должен был играть, и Сашкины странности оставались незамеченными.

Но скоро на смену мультяшным героям пришли новые кумиры. Мальчики ещё гоняли по партам машинки-трансформеры и стреляли друг в друга из водяных пистолетов, но Сашке с ними уже было неинтересно. Девчонки тем временем повально увлекались музыкой, недавно появившимися группами и отдельными солистами, причём фавориты девичьих сердец менялись с космической скоростью. То в Мытищах давали концерт «Иванушки», и на переменах только и обсуждали Рыжего, томно вздыхая и напевая что-то про куклу Машу. А то вдруг Рыжего затмевал Митя из «Hi-fi», который потрясающе танцевал, но, как потом выяснилось, вообще не умел петь. Неважно, главное же, что он красавчик! Ещё через полгода русскоязычные кумиры вышли из моды, и девчонки любовно наклеивали на обложки тетрадей картинки с солистами западного бойз-бэнда и в срочном порядке налегали на английский язык.

Сашка оставалась от этого сумасшествия в стороне, не понимая его природы. Что интересного они все нашли в Рыжем Иванушке или смазливом солисте «Hi-fi»? Ну да, песни ничего так, поскакать на дискотеке можно. Но какое удовольствие все уроки подряд вглядываться в простоватые лица парней на обложках? Что такого особенного они в них видят? Сашке хватило одного интервью «Иванушек» в модном подростковом журнале (читали украдкой, в девчачьем туалете, чтобы не видели учителя — почему-то журнал считался в школе запрещённым, очевидно из-за романтических историй с фотографиями в конце), чтобы раз и навсегда потерять интерес и к солисту, и к группе в целом. «Иванушка» рассуждал о том, в каких клубах в Москве модно тусоваться, какой длины должны быть ноги у девушки мечты и какую машину он хочет купить. Скучно и глупо. Молодёжные кумиры не давали никаких ответов, они годились только на то, чтобы ими любоваться. А Сашке нужны были ответы. Кто-то, умнее, чем она, с кого можно брать пример, на кого ориентироваться.

Так что Сашкина жизнь в то время проходила без музыкального сопровождения. В подаренном на день рождения плеере болталась одна-единственная кассета, сборник попсы, и отец даже обижался — он привёз дорогой подарок дочери из Москвы, деньги потратил, а она им почти и не пользуется. Так, включит иногда, посидит с наушниками пять минут и снимает. Голова, мол, болит. Немузыкальный ребёнок растёт, не в него. Он вот в молодости на гитаре так шпарил, весь двор слушал! На трёх аккордах, правда, да не важно, зато с душой!

Закончился пятый класс, шестой. Серое, пустое время. Спустя годы она пыталась вспомнить свою жизнь до появления Туманова — и не могла. Нечего было вспоминать, зацепиться не за что! Отдельные всплески воспоминаний. Мама открывает точку на рынке, папа возит товар для какой-то фирмы, дома появляются коробки «Сникерсов», и через неделю от них уже тошнит. В киосках около школы продают десятки разноцветных баночек с коктейлями, в том числе алкогольными. Одноклассники пьют их на переменах, никого не стесняясь. Сашка налегает на ярко-малиновую газировку, которую постоянно рекламируют по телевизору. Якубович крутит колесо по пятницам, Пельш загадывает мелодии по будням. Мама привозит из Турции пенал в форме робота, весь класс завидует. В моду входят игрушки-тролли с фиолетовыми волосами, на каждой парте сидит по троллю, даже у мальчиков, а у Сашки тролля нет. В Турции их не продают, а купить игрушку в обычном мытищинском магазине мама считает глупостью. «Да ты же уже большая!» «Дюна» поёт про коммунальную квартиру, весёленький, но непонятный клип, Сашка не знает, что такое коммуналка. Папа слушает на магнитофоне Сюткина, и тот кажется Сашке ужасно старым, немодным. В костюме, причёсанный, репертуар какой-то дурацкий. Первые игровые приставки. «Денди», картриджи, скачущий по экрану сантехник Марио в красных штанах. Телевизор в родительской комнате, поэтому играть можно, только если папа в рейсе. «И недолго, а то кинескоп посадишь». Кризис. Мама сворачивает бизнес, папа пьёт на кухне. Долго разговаривают с мамой по вечерам, урезают и без того скромные карманные деньги, на обед и ужин макароны. Хочешь — посыпай сахаром, хочешь — заправляй майонезом с плутоватым профилем какого-то дядечки на упаковке. И не забудь профиль отклеить и прилепить на холодильник, по воскресеньям телевизионный розыгрыш по номерам с наклеек. Папа устраивается в другую фирму, чаще уходит в рейсы, реже дома, но почти всегда пьяный. Зато в холодильнике снова появляется колбаса. Книжки в свободное время. Новые, взятые у одноклассниц, про детей-детективов, раскрывающих страшные тайны, страшилки про гроб на колёсиках и руки из стен. Скучно. Старые, потрёпанные, из шкафа, кажется, ещё мамины. «Кортик», «Бронзовая птица», «Флаги на башнях». Пионеры, комсомольцы, подвиг молодогвардейцев, скачущий на коне Павка Корчагин. Интересно, но непонятно. Почему пионеров больше нет? Почему больше не надо спасать родину и даже гордиться ею как-то стыдно? Сашке очень хочется туда, в эти книжки, в то время, где дети всем нужны, где всё ясно с самого начала: стань октябрёнком, потом пионером, слушай вожатого, вступай в комсомол. Почему сейчас не так? Почему у неё нет такого друга, как Мишка Полевой? Где найти Антона Семёновича Макаренко, который бы объяснял, что такое хорошо и что такое плохо? Закрываешь книгу — и снова пусто. Пустое время. Бесцветное.

На тот концерт она попала случайно. День города Мытищи, юбилей. Обещали московских звёзд, фейерверк и дискотеку под открытым небом. Аделька, соседка по парте, уговорила её пойти.

— Ты чего! Говорят, Киркоров будет! И «Руки вверх». Автографы возьмём, сфоткаемся! Вход же бесплатный!

Сашка только плечами пожала. Адельке лишь бы куда-нибудь сходить, первая тусовщица класса. По выходным иногда в Москву ездила, звёзд ловила. Даже альбомчик завела, с фотографиями знаменитостей, всех подряд. Сашка относилась к соседке снисходительно, мало ли, чем люди болеют. Зато математику даёт списать и с разговорами не лезет.

— А пошли, — неожиданно согласилась она. — Раз вход бесплатный.

Папа уже три дня сидел дома, и Сашка была согласна даже на Киркорова, лишь бы подольше не возвращаться в квартиру.

Праздник проходил на главной площади. Возвели сцену, поставили милицию, чтобы обалдевшая от обилия знаменитостей толпа не кинулась разбирать артистов на сувениры. Так что Аделькин план взять автографы и сфотографироваться явно срывался. Какое там! Тут бы к сцене протиснуться! Люди стояли до самого памятника Ленину, хотя концерт ещё даже не начался. И народ всё подходил и подходил.

— Может, ну их? — Сашка приподнялась на цыпочки, но увидела только общие очертания сцены вдалеке. — Мы тут даже не услышим ничего!

— Прорвёмся в первые ряды! — уверенно сказала Аделька и сразу принялась пихаться.

— Куда! — Сашка схватила её за куртку. — С ума сошла? Раздавят! Киркоров выйдет, все ломанутся вперёд, и тут будет Ходынка!

Аделька ни черта не поняла, но остановилась. Задумалась на секунду, вдруг просияла:

— Знаю! Ну-ка давай в обход!

И помчалась в противоположном от сцены направлении. Сашка еле поспевала за ней.

— Должны же как-то артистов к сцене подвозить, верно? Не через толпу ведь они пойдут! — объясняла Аделька на бегу. — Значит, за сценой есть проход. Скорее всего, Советскую улицу перекрыли и по ней будут машины со звездами ехать. Вот там мы и встанем!

— Так сцену же не видно оттуда!

— Именно!

Аделька вывела их аккурат к боковому ограждению слева от сцены, где не было никого, кроме парочки милиционеров. Они скользнули равнодушными взглядами по девчонкам, но ничего не сказали, когда те пристроились рядом с металлической оградой.

— Видишь, проезд как раз оставили. А вон палатки, там переодеваться будут, — объясняла восторженная собственной гениальностью Аделька. — И теперь все звёзды мимо нас пройдут, никуда не денутся. Ну, на сцене их не увидим, зато вот так, вблизи, можно и сфотографировать, и автограф ухватить.

Сашка покладисто кивнула. Какая разница, где стоять? По крайней мере, не в толпе. Послушать и отсюда можно.

Концерт начался с обращения главы города и выступления местных коллективов. Детки танцевали, какой-то парень пел, то и дело не попадая в ноты, народ благодушно хлопал. А к сцене тем временем подтягивались звёзды. Именно тем маршрутом, который определила Аделька. Пронеслась Королёва, без Николаева, так быстро, что Аделька даже не успела её окликнуть. Зато солист очень модной молодёжной группы, название которой Сашка напрочь забыла, вдруг остановился буквально в двух шагах от ограждения, закурил. Аделька тут же протянула ему блокнот, стала щёлкать мыльницей. Звезда благосклонно улыбалась в объектив, а потом вдруг спросила:

— Девчонки, а есть у вас тут клубешник приличный? Оттянуться бы надо после концерта. Продюсер — сволочь, возит нас по задницам каким-то.

Сашка оторопела. Ей почему-то казалось, что слуги искусства перед выступлением должны думать об этом самом искусстве, а не «клубешниках». Собираться, настраиваться, входить в образ. И слово «задница» в данный контекст никак не вписывалось. Аделя тем временем принялась рассказывать, где в Мытищах можно весело провести время. Звезда зевала, и в итоге заявила, что чёрт с ним, поедет назад, в Москву, вот только споёт оговорённые в контракте три песни.

— Бабло наликом обещали, — доверительно сообщил артист и подмигнул. — А вы, красавицы, местные?

Вопрос был обращён Аделе. И смотрел он на неё, и улыбался ей. Ну ещё бы, высокая, в предельно короткой юбке, на каблуках и при полном макияже, Аделя выглядела гораздо старше своих реальных четырнадцати. А Сашка, в джинсах и дурацкой розовой куртке с далматинцем (мама привезла в один из последних рейсов, решила, что очень мило, и попробуй поспорь!), выглядела на её фоне ребёнком. Почувствовав себя лишней, Сашка отошла подальше. И вдруг заметила мужчину, вылезающего из милицейского «форда», на котором подвозили артистов. Немолодой, на вид лет пятьдесят. Сашка его и раньше видела, конечно, в телевизоре, но как-то не обращала внимания. Он из совсем старых певцов, для бабушек. Как же его зовут?

— Всеволод Алексеевич, вот сюда, пожалуйста! — Дядька помоложе тронул его за рукав, потянул в сторону палатки. — Ваш костюм уже привезли.

Зачем ему костюм, подумала Сашка. Он и так в идеально выглаженных, как будто не сидел в машине, брюках. Белая рубашка, галстук под горло, пиджак с платочком в тон. Папа никогда не носил пиджаков и брюк со стрелками, часто повторял, что джинсы — лучшие друзья дальнобойщика.

Всеволод Алексеевич в палатку не торопился.

— Да погодите, дайте на народ посмотреть. Обстановку оценить, так сказать. Ух ты, какая толпа. Весь город собрали?

На сцене гремела музыка, народ аплодировал, но голос Туманова даже в таком шуме был отчётливо слышен, каждое слово.

Он приблизился к ограждению и теперь обозревал площадь. Сашка оказалась в паре шагов от него. Надо бы позвать его, взять автограф, наверное. Для Адельки, в коллекцию. Но Сашка не могла и слова сказать. Только во все глаза смотрела на Туманова, завороженная, как змея перед флейтой факира. Что-то от него такое шло, сильное, притягивающее, опасное.

— Вот как петь, а? — обратился Туманов ко всё ещё крутящемуся около него мужику. — Голоса же нет! Не звучит с утра, понимаешь? А тут столько людей. И надо звучать!

Он качал головой и озабоченно трогал рукой горло, словно пытаясь дотянуться до непослушных связок. Его, кажется искренне, волновало, как пройдёт выступление. По крайней мере, он говорил о голосе, а не о клубе и деньгах.

Наконец он скрылся в палатке, и Сашка отмерла. Пошла искать Адельку, но на прежнем месте не обнаружила ни её, ни подбивавшего к ней клинья солиста. Интересное кино! Но размышлять, куда подевалась подруга, было некогда. Сашка решила во что бы то ни стало пробиться к сцене, посмотреть выступление интересного дяденьки вблизи.

В первые ряды попасть не удалось, но она нашла свободное место у ограждения чуть в стороне. Отсюда выступающих было видно только в профиль, зато на расстоянии нескольких метров. Успела как раз вовремя, ведущая объявила выход Туманова. Народ вяло похлопал, все ждали Киркорова, заявленного главным номером программы. Сашка подалась вперёд.

— Добрый вечер, Мытищи!

Надо же, прошло всего пять минут, а как он преобразился! Подтянутый, элегантный, костюм с иголочки, белоснежная рубашка, бабочка. Улыбка такая приятная, искренняя. И голос… Голос сводил с ума, обволакивал, хотя артист даже не начал петь. А уж когда начал…

Пел он тот самый бред про «Мытищи, любимый город мой», но так искренне, словно родился и вырос именно здесь. И народ, поначалу не слишком обрадовавшийся появлению Туманова вместо ожидаемого Киркорова, даже начал хлопать в такт, подпевать. Особенно старались женщины старше сорока. Дети размахивали шариками, сидя на родительских плечах. Молодёжь, менее вдохновившаяся песней про Мытищи, пользуясь случаем, прикладывалась к банкам с пивом и коктейлями. Но Сашка всего этого не замечала. Она смотрела, слушала и даже верила, что Мытищи и правда «город в зелени садов, славный город трудовой».

— А сейчас я хочу посвятить песню всем присутствующим здесь женщинам. Потому что в Мытищах самые красивые девушки на свете!

В толпе одобрительно загудели, а Туманов уже дал отмашку музыкантам и пошёл в пляс! Танцевал он весьма условно — два шага влево, прихлоп, два шага вправо. То есть просто топтался у микрофона. Но как обаятельно он улыбался! Как искренне считал, что пляшет чуть ли не «цыганочку». И, глядя на него, тоже хотелось улыбаться, и Сашка поймала себя на том, что лыбится как дурочка и хлопает в такт. Магия какая-то!

Конечно, это ещё была не любовь. Так, интерес к артисту, вызванный его профессиональным обаянием. Туманов спел ещё две песни и ушёл со сцены. Сашка хотела вернуться к ограждению, но её подпёрла толпа сзади, выбираться было бы слишком сложно. К тому же объявили выход Киркорова, все захлопали, завизжали, и Сашка осталась. Любопытно же посмотреть! И чего все по нему так с ума сходят?

Потом, раз за разом вспоминая этот вечер, с которого всё и началось, Сашка никак не могла понять, зачем ей понадобился Киркоров? А то она его раньше по телевизору не видела! Видела, сто раз. И не нравился он ей ни капли. И зачем осталась? Как бы то ни было, поступок оказался судьбоносным. Если бы не Киркоров, если бы не оголтелый, жадный до развлечений мытищинский народ, желающий во что бы то ни стало разглядеть поп-короля во всех подробностях, если бы не слишком узкая для таких мероприятий площадь Ленина, всё могло сложиться совсем иначе. Спокойно ушла бы Сашка после концерта домой, поужинала бы холодными макаронами с куском докторской колбасы под аккомпанемент родительской ругани, а назавтра школа, уроки, к концу года задавать стали много. И забыла бы про Туманова. И, кто знает, может, жила бы счастливо? Но всё сложилось совсем иначе.

Сашка поняла, что её пророчество насчёт Ходынки сбывается, где-то на втором киркоровском куплете. Народ напирал, все хотели оказаться в первом ряду, возле ограждений. Впрочем, ограждений уже не было, их просто смели, и теперь счастливчики, стоявшие к ним ближе всего, оказались вжатыми в основание сцены. А люди продолжали толкаться, не замечая этого. Сашка чувствовала, что движется в направлении сцены помимо своей воли. Она пыталась сопротивляться, но куда с её весом, если сзади давит несколько здоровых мужиков? Её просто несло вперёд, к изгаляющемуся над толпой, сверкающему стразами поп-королю.

Организаторы опомнились, когда Киркоров допел. Ведущая выскочила с микрофоном на сцену, прервав аплодисменты и поклоны.

— Уважаемые граждане! Пожалуйста, сделайте шаг назад! Шаг назад, пожалуйста!

Какое там! Назад никто не хотел, все хотели вперёд. Тем более что заиграло вступление следующей песни, мега-хита про «Шика дам». Киркоров пел, ведущая жестами пыталась отодвинуть толпу, милиционеры, которых явно не хватало, затерялись в людском потоке. Сашка только успевала переставлять ноги, больше всего боясь оступиться. Вот теперь стал понятен смысл выражения «идти по головам». Только споткнись, затопчут насмерть. Где-то слева уже верещала женщина. То ли её придавили, то ли ребёнка. Какого чёрта они не уберут со сцены поп-короля? Понятно же, что иначе толпу не остановить!

И вдруг, перекрывая грохот музыки, вокал Киркорова и людской гул, раздался знакомый голос. Спокойный, ровный, уверенный.

— Друзья, если вы немедленно не остановитесь, мы прекратим концерт. Шаг назад, пожалуйста. Вы давите первые ряды. Здесь маленькие дети. Шаг назад, или мы заканчиваем концерт.

Сашка подняла голову. Туманов стоял на сцене с поднятой рукой и вытянутыми вверх почему-то двумя пальцами. Как Владимир Креститель из учебника отечественной истории. Стоял над толпой, которая могла смести и его тоже, абсолютно уверенный в своей силе. Музыка затихла, Туманов удовлетворённо кивнул и повторил свою просьбу.

— Шаг назад!

И толпа повиновалась! Как строй солдат по команде генерала на параде! Сашка почувствовала, как давление на спину ослабло, теперь её толкали спереди, но уже не так сильно. Надо было пользоваться моментом — она резко шагнула наискосок, нарушая строй, пока ряды не сомкнулись. Ещё раз, ещё, к спасительной, уцелевшей боковой ограде.

В финале концерта обещали салют, но Сашка не осталась его смотреть. Ну к чёрту! Она ещё потолклась у ограды, посмотрела, как Туманов спускается со сцены, как с озабоченным лицом идёт к машине, как бросает кому-то через плечо — сворачивайте лавочку, они всё равно не угомонятся. И что-то ещё хотел сказать, но передумал, махнул рукой и сел в милицейский «форд». Когда тонированное стекло поднялось, скрывая артиста от посторонних глаз, Сашка развернулась и пошла домой. За спиной ещё гудела толпа, гремела музыка. Уже возле дома она заметила вспышки салюта, но не задержалась ни на секунду, зашла в подъезд и захлопнула за собой тяжёлую железную дверь. Всё самое главное в её жизни сегодня состоялось, только Сашка об этом ещё не знала.

Всеволод Алексеевич уехал из Мытищ в тот же вечер, даже не остался ночевать в гостинице — зачем? До его дома на Арбате оттуда всего пара часов на машине, а спать лучше в своей кровати. И он даже не подозревал, что поселился в одной из квартир типовой многоэтажки Ярославки очень надолго.

А у Сашки появилось настоящее увлечение. Сначала маленькое, осторожное, с опасением — а вдруг снова не то? Вдруг герой ненастоящий? Не такой, как в книгах. Вдруг иллюзия рассыплется от сказанной в интервью глупости, фальшивой улыбки, низкого поступка? Но всё, что попадалось Сашке о Туманове — заметка в газете, интервью в глянцевом журнале, несколько фраз в пятничной передаче про шоу-бизнес, — всё только подстёгивало её интерес к артисту. Он рассуждал об искусстве и жёстко осуждал любую халтуру, был ярым противником фонограммы и проплаченных эфиров, он постоянно говорил какие-то правильные вещи о любви к родине, идеологии, политике. Далеко не всё Сашка понимала, зато, когда он говорил о Зарине, ловила каждое слово. Знакомство, пусть даже заочное, через передачу о семьях звёзд, с Зариной Тумановой окончательно сделало Сашку поклонницей артиста. С какой нежностью он смотрел на супругу! Как уважительно о ней говорил! Двадцать лет вместе! И она к нему — Всеволод Алексеевич! На «вы»! Через двадцать лет брака — на «вы»! Как разительно отличались их отношения от тех, что Сашка наблюдала ежедневно у себя дома.

Теперь Сашка стала понимать одноклассниц, «заводивших» себе кумиров! С появлением Туманова её жизнь обрела новые краски, появились новые цели, новые интересы. Например, охота за кассетами.

Кассетами и дисками (для счастливых обладателей редких и дорогих CD-проигрывателей) торговали в сквере возле той самой площади Ленина. Мимо неё Сашка проходила сначала с содроганием, а потом с нежностью. Страх быть раздавленной забылся, зато теперь площадь прочно ассоциировалась с Всеволодом Алексеевичем. Он здесь пел, он вот здесь ходил, он смотрел вот на этот памятник Ильичу, пока выступал. Сам Туманов, наверное, давно забыл мытищинские декорации, они вытиснились сотнями других, а Сашка помнила и хранила воспоминания о том вечере. Даже попыталась их описать в специально заведённой тетрадке, сама не зная, зачем, просто стараясь сохранить память, пока она не истёрлась.

Она ходила вдоль торговых рядов, высматривая в череде обложек лицо Туманова. Но тщетно. Тут продавали кассеты «Иванушек» и «На-на», Апину и Свиридову, сборники популярных песен, даже детские сказки в озвучке артистов театра. Что угодно, только не Туманова. Заметив пятый раз проходящую мимо девушку, один из продавцов её окликнул.

— Вы ищете что-то конкретное?

Сашка не любила разговаривать с чужими, но ответить пришлось.

— Туманова? — поразился торговец. — Всеволода Туманова? Девушка, если вы встретите когда-нибудь Всеволода Алексеевича, передайте ему большой привет! Потому что его альбомов я не видел уже лет десять! Последний, пожалуй, выходил на пластинке!

Над удачной шуткой коллеги смеялся весь ряд. Сашка умчалась домой с горящими ушами. Зато ей пришла в голову неожиданная мысль.

Она помнила, что старые пластинки хранились где-то на антресолях. Сашка не поленилась приволочь из кухни табуретку, залезть. Долго пыталась подцепить кончиком швабры слишком далеко задвинутый чемодан, оказавшийся к тому же весьма тяжёлым. Чуть не слетела вместе с ним, почти час возилась с проржавевшим замком. Но нашла то, что искала! Среди пожелтевших конвертов с Жанной Бичевской и Вилли Токаревым она обнаружила одну-единственную пластинку Туманова. Судя по отсутствию царапин, её никто никогда не слушал.

Проигрыватель тоже был на антресолях и даже работал! Шипел, плевался, то и дело норовил заесть, но работал! И Сашка слушала песни про Волгу, про весёлых комсомольцев и про отважных геологов. Правда, если бы не фотография на обложке, она никогда бы не поверила, что пел Туманов. Голос совсем другой, без мёда, без магии, без обволакивающих интонаций. Просто голос. Звонкий, громкий, весёлый. Но — обычный. И всё-таки она нашла его записи!

Потом у неё появились и кассеты — Аделька во время очередного вояжа в Москву заглянула на легендарную Горбушку, где можно было найти не то что Туманова, а ещё какого-нибудь дореволюционного певца. Привезла заветную коробочку с новым, самым последним альбомом. Туманов на фотографии стоял, скрестив руки на груди, смотрел с прищуром. Сашка тогда впервые обратила внимание, какие у него потрясающие, почти синие глаза. Сборник назывался «Тебе, моя любовь». И песни в нём были совсем не про комсомольцев. Зато голос тот самый, с мёдом. Кассета поселилась в плеере, а подкассетник с фотографией в школьном рюкзаке Сашки, став и талисманом, и самой охраняемой её тайной.

Ну что же вы не пьёте кофе? Остывает. А, заслушались. Вижу, вижу, что вам интересно. Да и кофе вам лучше не пить, у вас давление повышенное. Гипертоник, наверное? Нет-нет, ну что вы, я не врач. Я же говорила, я заканчивала юридический. Уголовно-правовая специализация, так что если медициной и занималась, то исключительно судебной, в институте. Огнестрелы, колото-режущие, удушения, изнасилования. У нас такой весёлый преподаватель был, при любой возможности таскал нас в морг. Хотя для юриста это не обязательно. Но нам нравилось! Романтика профессии, настоящее дело, реальные трупы, а не картинки в учебниках.

Откуда про давление узнала? Так у вас зрачки расширены. И вы замялись, когда заказывали напитки. Наблюдательность? Безусловно! Причём ставшая привычкой. Нам приходилось быть чрезвычайно наблюдательными, чтобы знать о Туманове больше, чем предлагали газеты и телевидение. А Интернета тогда ещё не было, по крайней мере, он ещё не стал общедоступным. Мы копили деньги, покупали какие-то карточки для выхода в Сеть на час или на два. Сейчас даже представить сложно, да? Сначала долго и упорно соединяешься, слушая пиликанье модема, потом с черепашьей скоростью открывается главная страница Яндекса. Одним пальцем вбиваешь заветные слова «Всеволод Туманов» в надежде узнать о нём что-то новое. А потом оказывается, что там те же газеты, только в электронке.

Дальше стало проще, конечно. Безлимитный доступ, высокая скорость, социальные сети. О, это был огромный подарок всем поклонникам и большое несчастье для артистов. Представьте, где бы ты ни появился, тебя не просто узнают, а ещё и сфотографируют, видео запишут, а потом выложат где-нибудь ВКонтакте или Инстаграме с указанием времени и места съёмки. Никакой приватности! И если раньше мы наблюдали Всеволода Алексеевича только в том виде, в котором он сам хотел предстать перед журналистами и телекамерами, то благодаря социальным сетям мы могли посмотреть и как он ест бутерброд где-нибудь в буфете Шереметьево, и как дремлет в кресле самолёта, и как ругается со звукорежиссёром на саунд-чеке перед концертом. И знаете, я не уверена, что это благо. Иные снимки я предпочла бы не видеть. Но к тому моменту он уже начал стареть, и мы радовались просто тому, что он куда-то полетел, где-то выступает, значит, жив и в достаточной степени здоров, чтобы работать.

А привычка наблюдать осталась ещё с тех времён, доинтернетовских, когда информации было катастрофически мало. По глазам, по жестам, по тому, как стоит, как ходит, как нагнулся за цветами, мы могли понять гораздо больше, чем по самому подробному интервью. В интервью он ведь не расскажет, что влюблён в очередную юную нимфу, что устал после двухнедельных гастролей, поругался с женой, или что у него болит выбитая тогда в автоаварии коленка. Где-то ошибались, конечно, по-разному трактовали одни и те же картинки. Нюра, например, всегда, любое событие воспринимала в положительном ключе. Из-за чего мы с ней ругались, нас с Сашкой больше в драму тянуло, а её вечный оптимизм раздражал. Особенно, когда Туманов начал болеть. Торчим на саунд-чеке, смотрим, как он репетирует. Ну видно же, что никакой: то и дело присесть норовит, срывается на всех музыкантов по очереди, пот со лба утирает. А Нюра всех убеждает, что он в отличной форме, что концерт пройдёт просто прекрасно, что надо верить в хорошее.

Но о Нюре потом. Вернёмся пока к Сашке…

Она привыкала к Туманову постепенно. Поначалу он был просто увлечением — любимым исполнителем, красивым мужчиной, на которого приятно смотреть. Наличие кумира само по себе делало жизнь интереснее, разнообразнее. Новые цели: найти редкую запись, дождаться его выхода в телевизионном концерте, вырезать фотографию из газеты и аккуратно подклеить в альбомчик. Туманов был Сашкиным хобби, таким же, как коллекционирование марок у пионеров из её любимых книжек.

У неё появились новые знакомства. Тётя Маша, торговавшая журналами в киоске возле школы, теперь оставляла ей газету, если в ней попадалось интервью Всеволода Алексеевича. Тёте Маше не жалко, она всё равно пролистывает все издания про шоу-бизнес. А Сашке огромная помощь! Поначалу она пыталась скупать все музыкальные издания еженедельно, но денег катастрофически не хватало. Так что тётя Маша экономила ей бюджет и нервы — больше не надо было бояться что-нибудь о Туманове пропустить.

Сашку только расстраивало, что огромный пласт материалов о Всеволоде Алексеевиче она в любом случае уже пропустила. На тот момент он стоял на сцене лет тридцать. Страшно представить, сколько за это время о нём всего понаписали! Особенно волновали Сашку интервью доперестроечного времени. Она подозревала, что советская журналистика отличается от новой российской так же, как и литература. Сейчас корреспонденты чаще спрашивали Туманова, какой сорт алкоголя он предпочитает и одежду какой марки носит, на какой машине ездит и сколько комнат у него в доме. Про творчество говорили редко и как бы между делом.

Решение проблемы пришло внезапно, когда Сашка поехала с мамой в санаторий. Всё началось с грандиозного скандала. У отца сломалась машина, вышла из строя какая-то редкая деталь, и новую надо было ждать из-за границы. В рейс он отправляться не мог, так что целыми днями лежал перед телевизором и смотрел футбол. Как раз шёл чемпионат мира, и матчи транслировали постоянно. Сашка только успевала выносить бутылки из-под пива (которые меняла в пункте приёма стеклотары недалеко от дома — какая-никакая, а копейка). К вечеру отец доходил до кондиции и отправлялся на кухню, запивать очередное поражение нашей сборной первачком собственного производства — месяц назад он привёз из рейса кустарный самогонный аппарат, долго разглагольствовал о том, что домашний, натуральный продукт гораздо полезнее магазинного дерьма, и теперь в доме постоянно пахло сивухой. Но это ерунда, гораздо хуже было, когда отец готовил сырьё для перегона — на неделю замочил в ванне пшеницу, так что никто не мог принять душ, да и просто зайти в санузел.

Словом, отец пил, и Сашка старалась как можно быстрее прошмыгнуть в свою комнату, закрыть дверь и не вылезать без лишней необходимости. Но в один из вечеров доносящиеся из кухни крики стали перекрывать даже поющего в наушниках Всеволода Алексеевича, и Сашке пришлось отложить плеер и выглянуть из укрытия. Кричала мама, закатывая редкую, но показательную истерику с заламыванием рук и стенаниями о загубленной жизни. Отец угрюмо молчал и смотрел только на наполненный стакан, стоящий перед ним.

— Вся жизнь проходит мимо! Маринка летала в Тунис! Светка купила кожаное пальто! А Наташкин муж строит дачу в Подмосковье! Дачу, Коля!

— Так ты чего хочешь, в Тунис или дачу? — мрачно уточнял отец.

Что интересно, он выглядел совершенно трезвым. Вот это поражало Сашку больше всего — чем сильнее он пил, тем медленнее пьянел. Она даже не могла понять по его лицу, сколько сегодня уже принято и стоит ли подходить к отцу близко. Несколько раз попадалась: считая его трезвым, откликалась на зов, садилась рядом, отвечала на вопросы о школе, показывала по его требованию дневник. Свою ошибку понимала слишком поздно. Выпившего отца тянуло на философию, он находил в дневнике недостойную, по его мнению, оценку, и начинал распекать дочь, вспоминая, что сам учился гораздо лучше. «Дворником станешь! — кричал он, потрясая дневником. — И замуж тебя никто не возьмёт! Мало того, что страшная, так ещё и дура!» Сашка и так знала, что не красавица, да и замуж не собиралась. Больно надо! Насмотрелась она на счастливую семейную жизнь родителей, спасибо. Но всё равно было обидно.

— Так в Тунис или дачу, выбирай! — требовал ответа отец, как будто прямо сейчас мог купить путёвки или домик где-нибудь на Истре.

— В Тунис! — крикнула мама и демонстративно стала капать в стакан «Корвалол».

— Отлично! — Папа потёр руки. — Отлично! Поедешь в свой Тунис!

На следующий день он принёс маме две путёвки в санаторий Теберды. Для неё и для Сашки. Вытребовал с профсоюза в их фирме, как потом оказалось, с небольшой доплатой. И они с мамой поехали.

— Не Тунис, конечно, зато отдохну от бесконечных кастрюль и половых тряпок, — заявила мама.

Сашка просто была рада хоть куда-то выехать из осточертевших Мытищ.

Теберда оказалась крохотным городком, втиснутым между красивейших, покрытых снегом гор. Делать в ней было абсолютно нечего, ездить на экскурсии в горы мама категорически отказалась, и Сашку не пустила — дорого и опасно! Сашка подозревала, что в первую очередь дорого. Они сидели в унылом, не ремонтировавшемся со времён СССР санатории, где все развлечения сводились к посещению столовой три раза в день. Мама активно оздоравливалась, принимала ванны и ходила на массаж, а Сашка, измаявшись от скуки, решила заглянуть в санаторскую библиотеку. Она собиралась взять какую-нибудь книжку, но едва вошла в прохладное и приятно пахнущее старым деревом помещение, увидела толстые подшивки журналов на большом столе. Пролистала один, второй. Это были те самые журналы о звёздах, которые для неё оставляла тётя Маша, только за прошлый год. И за позапрошлый.

— А ещё есть? — дрожащим от волнения голосом поинтересовалась она у библиотекарши.

Похожая на Гингему из «Волшебника Изумрудного города», худая, в длинной, по полу волочащейся юбке, с пучком фиолетовых волос и узкими очками библиотекарша оценивающе посмотрела на Сашку, хмыкнула и исчезла в соседней комнате. А спустя пять минут вынесла ещё две подшивки. Потом ещё две. С этого началась их большая дружба.

Тамара Алексеевна давно забыла, когда получала удовольствие от своей работы. Вот в советское время библиотека была чуть ли не центром санаторской жизни. Каждое утро в читальном зале собирались отдыхающие — труженики заводов и колхозов, читали свежие газеты. После обеда приходили за книгами, поменять, выбрать новую, обсудить! Тамара Алексеевна могла посоветовать, что почитать, подобрать каждому, от пионера до ветерана труда, произведение по вкусу. Библиотекарь была местным богом, определяющим, кто успеет за три недели отдыха получить вожделенный томик Стругацких, а кому придётся довольствоваться «Поднятой целиной».

А потом всё переменилось. В библиотеку отдыхающие захаживали реже, а если и приходили, то спрашивали совсем не Стругацких. На скромные деньги для обновления фондов Тамара Алексеевна всё чаще закупала новую Донцову, востребованную у всех возрастов. А вместо «Комсомолки» и «Здравницы Кавказа» библиотека теперь выписывала журналы про шоу-бизнес. Да и те читали неохотно, требовали свежий выпуск. Как будто вчерашние сплетни об артистах сильно отличаются от сегодняшних!

Неудивительно, что девочка, каждый день, как на работу прибегавшая в библиотеку и часами просиживающая над толстыми подшивками, вызывала у Тамары Алексеевны симпатию. А уж когда она поняла, кого выискивает эта девочка в старых журналах! Подумать только! Туманов, как и двадцать лет назад, во времена её молодости, ещё кружит голову юным барышням! Поразительный человек! Тамара Алексеевна как-то была на его концерте, он приезжал с гастролями в Теберду. Пел что-то про комсомол, партию, немного даже про любовь. Красивый, обаятельный, галантный. Целовал руки всем женщинам, выносившим ему цветы. Тамара Алексеевна никогда эстрадой не увлекалась, но Туманов её очаровал. И вот сколько лет прошло, и время другое, и певцы нынче другие в моде, а поди ж ты!

Поначалу, найдя материал о Всеволоде Алексеевиче, Сашка просто читала. Потом догадалась спросить про ксерокс, но ксерокса в библиотеке не оказалось. Тогда она стала переписывать интервью Туманова в тетрадку. Жаль, скопировать фотографии было невозможно. Тамара Алексеевна посмотрела на её мучения, а потом предложила:

— Ты можешь выдернуть из подшивки те страницы, которые тебе нужны.

Сашка не поверила. Рвать журналы в библиотеке? На глазах у строгой хранительницы и с её разрешения?

— Ты думаешь, их кто-нибудь хватится? А тебе они нужнее, я же вижу.

Теперь Сашку было просто невозможно из библиотеки вытащить. Домой из Теберды она привезла не фотографии на фоне гор, как полагается, а бережно хранимую папку с журнальными вырезками, которые потом подклеивала в свой уже довольно пухлый альбом.

Следующим логичным шагом стало освоение куда более интересной библиотеки — знаменитой московской Ленинки. Адельку пришлось долго убеждать, она явно не горела желанием потратить день в Москве на посещение библиотеки! Да и пропуск там оформить — целое дело. Но Сашка умела быть настойчивой, к тому же Аделька так путалась в правилах русского языка, что без соседства с Сашкой вполне могла остаться на второй год. В Ленинке ксерокс имелся, а ещё там хранились экземпляры всех газет, выходивших в СССР. Так что вскоре Сашкина коллекция пополнилась огромным количеством ксерокопий. День, когда Аделька привезла из Москвы целую пачку материалов, фактически целую жизнь артиста, отражённую в заметках и интервью, Сашка запомнила очень хорошо.

Она влетела в свою комнату, не забыв плотно притворить дверь, и как величайшую драгоценность выложила содержимое объёмного пакета на стол. С первой же заметки на неё смотрел совершенно незнакомый Туманов. Она бы его и не узнала, если бы не подпись. Откровенно говоря, в молодом человеке со странным, непривычно большим и квадратным микрофоном в руках не было ничего привлекательного: ни лёгкого прищура, который ей так нравился, ни сквозящего во взгляде спокойствия, и даже улыбка, вроде бы не изменившаяся с годами, имела другой оттенок. По-идиотски жизнерадостный вместо привычно-грустного. А жизнерадостные идиоты Сашку всегда раздражали. И тем не менее заголовок не оставлял сомнений: «Всеволод Туманов привозит в Москву янтарного соловья». Это, надо думать, о победе на фестивале в Сопоте. Где-то она уже слышала, что символом знаменитого песенного конкурса была фигурка певчей птички.

Сашка листала страницы, бережно раскладывала статьи по годам, вставляла в прозрачные файлы, чтобы не затиралась краска. И читала, то и дело прерываясь, чтобы посмотреть, много ли осталось впереди. Пачка толстая, почти целая книга. Книга о Туманове, с ума сойти!

Язык статей отличался по десятилетиям. В семидесятых писали сухо, скупо. Не статья, а сплошное перечисление имён композиторов и названий песен. Почти ничего о человеке, очень мало об артисте. Зато подробно о том, с кем он работает, в каких городах выступал, как благодарны ему труженики Кубани или Казахстана за творческие встречи. Зато география заметок поражала! В «Ленинку» приходили копии всех газет, печатавшихся в Советском Союзе, и Сашке попадался то «Комсомолец Кузбасса», то «Правда Находки». Надо думать, не на все концерты Туманова газеты отзывались статьями, но даже по тем, что попали к Сашке, было ясно — артист мотался по городам с космической скоростью. Три концерта там, пять концертов здесь, шефское выступление для рабочих завода в Свердловске, встреча с комсомольцами Каспия. И без фонограммы, без малейшей возможности облегчить себе жизнь. Сашка припомнила одну из недавних передач, где Всеволод Алексеевич рассказывал, как зарабатывал на первую квартиру в Москве, как влезал в долги, а поначалу чуть ли не на вокзале ночевал. И пел по сорок концертов в месяц, чтобы расплатиться за заветные квадраты, потом за мебель и за первую машину «Жигули». Сашка тогда пропустила его рассказ мимо ушей, но теперь, когда в руках были реальные подтверждения его гастрольных мытарств, живо представила, какой ценой давалось ему нынешнее благополучие. И почему-то захотелось немедленно сесть за учебники, выучить, наконец, строение клетки и генетику — темы из экзаменационных билетов по биологии, которые ей никак не давались.

В восьмидесятых заметки постепенно вытеснялись интервью. Туманов получил сначала Заслуженного, потом Народного. Вероятно, теперь ему позволялось не только петь, но и говорить — всё чаще журналисты задавали вопросы артисту до или после концерта, а не просто писали о нём в третьем лице. К интервью прилагались фотографии, пусть и подпорченные нечутким ксероксом. Но и за ними живой человек проступал неохотно. По вопросам и ответам невозможно было узнать ничего о Туманове: чем он живёт, что думает. Сашка прочитала всё, от первой до последней строчки, но целая стопка бумаги не добавила ни грамма к тому образу, который ей был уже знаком. Только в одной статье, восемьдесят девятого года, она нашла краткое, в пару строк упоминание, что Всеволод Туманов в составе группы артистов ездил с концертами в Афганистан. И — никаких подробностей.

Сашка раз за разом перечитывала заметку, но больше, чем написано, узнать из неё всё равно было нельзя. Тогда потянулась за исторической энциклопедией, по которой иногда готовила доклады для уроков. О войне в Афганистане у неё имелось очень смутное представление — их учительница, молодая, первый год после института преподававшая, сама запуталась, кто с кем воевал и почему, в итоге даже не стала спрашивать эту тему на следующем уроке. Энциклопедия тоже не слишком широко освещала вопрос — три скромных абзаца и фотография кабульского дворца. Но главное Сашка уловила — Всеволод Алексеевич настоящий герой, он был на фронте. Можно даже попереживать (Его же убить могли! Или ранить!), но, во-первых, как бы Сашкина душа ни требовала мелодрамы, сложно игнорировать количество прошедших лет. А во-вторых, Сашку ждали ещё статьи за девяностые годы.

Вот там целый кладезь личной информации. И фотографии Зарины, и экскурсия по дому артиста, и его любимое кресло, и его машина — дорогущий «мерседес» со всех ракурсов. Куда там первым «Жигулям»! Зато о творчестве — почти ничего. Пресса словно отрывалась за все годы советского пуританства. Сашка увлечённо шуршала страницами, хотя порой и недоверчиво хмыкала. Вера в печатное слово у неё была безусловной, но как, скажите, поверить заметке в «Спид-Инфо», рассказывающей о новой любви мэтра эстрады, сопровождающейся фотографией, где Туманов обнимает свою бэк-вокалистку? Что за глупости? У него же есть Зарина. Нет, в это решительно невозможно поверить. Такие статьи Сашка откладывала в отдельную стопочку, которую потом подшила в папку с надписью: «Сомнительное» и убрала подальше в стол. На следующий день благополучно про неё забыла, вернув Туманову статус безгрешного идеала. Тогда у неё это ещё легко получалось.

С годами стало тяжелее. Или он начал чаще давать интервью?

Сашкина сокровищница постепенно росла. В какой-то момент она поняла, что передачи с участием Туманова и его выходы на концертах можно записывать на кассеты. Видеомагнитофон и телевизор стояли в зале, где властвовал отец. Кассеты тоже покупал он, часто привозил из рейсов перезаписанные у кого-то фильмы: «Терминатор», «Побег из Шоушенка», все части «Полицейской академии». Иногда пересматривал, но чаще видеомагнитофон просто собирал пыль — отцу хватало того, что показывали по телевидению. И великое счастье, если концерт с участием Туманова выпадал на день, когда отца дома не было. Сашка затаив дыхание сидела перед телевизором с пультом наперевес. Сначала пыталась записывать концерты целиком, но так кассеты слишком быстро заканчивались, да и перематывать потом не с руки. Наловчилась заранее угадывать его выход и нажимать на кнопку записи. Это оказалось несложно, тайну телевизонно-концертной драматургии она легко разгадала: «тяжёлая артиллерия» в лице мэтров шла либо в самом начале, либо в самом конце. Туманова всегда выпускали после какой-нибудь певицы, исполняющей песни про любовь, так он лучше смотрелся, на контрасте. Ну и по дальнему плану, с которого начинается выход артиста, легко опознавала до мелочей знакомую фигуру, чуть прихрамывающую походку, лёгкий поворот головы.

Мама к Сашкиному увлечению относилась сдержанно, на дочь, застывшую у телевизора на корточках смотрела с удивлением, но не протестовала, переключить канал не пыталась. Концерт так концерт, какая ей разница, что смотреть? Она могла даже обсудить наряд очередной поп-дивы или подпеть телевизору. Только Туманова никогда с Сашкой не обсуждала, замолкала, едва он появлялся.

Но если дома был отец, все концерты отменялись. Сашка грызла ногти в своей комнате, зная, что прямо сейчас, в эту минуту по телевизору могут показывать Туманова, а она всё пропускает. Особенно обидно становилось, если заветного эфира она ждала целую неделю, считала дни, а в последний момент оказывалось, что отец никуда не уезжает. Потом наловчилась заранее ставить кассету, программировать нужный канал и время записи на видеомагнитофоне. Смотреть телевизор это папе не мешало, но вот кассеты таким образом расходовались с катастрофической скоростью. А новые стоили дорого, и вскоре Туманов вытеснил все Сашкины с детства оставшиеся мультики и сказки, мамины комедии и медленно подбирался к отцовским боевикам. Сашка рисковала, но поделать с собой ничего не могла.

Когда на очередной день рождения она получила собственный телевизор, старый, с посаженным кинескопом, принесённый матерью с работы — поликлиника закупила новые для вип-палат, а старые продала сотрудникам по дешёвке, счастью Сашки не было предела. Видеомагнитофон ей отдали родительский, всё равно им никто толком не пользовался.

— Ты только про учёбу не забывай, — заметила мама, наблюдая, как Сашка расставляет свои сокровища на тумбочке с оторванной дверцей и тут же заряжает кассету в магнитофон.

Какое там забывай! К тому моменту Туманов уже пережил аварию, а Сашка определилась с профессией. Но уроки она теперь учила исключительно под его пение, а засыпала под его интервью. Все накопленные кассеты можно было гонять по кругу, и его голос звучал в комнате постоянно. Он успокаивал. Снаружи, за пределами комнаты, могло происходить всё, что угодно: отец кричал и бил посуду, мать причитала, что в холодильнике нет продуктов, на улице шёл снег, обещая к вечеру растаять, а за ночь замёрзнуть, так, что утром в школу придется практически ползти, учителя пугали предстоящими экзаменами, а одноклассники просто игнорировали странную девочку, — что бы ни произошло, за дверью комнаты ждал Всеволод Алексеевич. Надёжный и понятный, поющий о любви и дружбе, улыбающийся с афиш, провожающий её добрыми, чуть прищуренными глазами. Живущий в совсем другом мире: музыки, аплодисментов, красивой одежды и ярких огней.

Если становилось совсем тошно, Сашка не выключала его записи всю ночь. Всю ночь Туманов пел, когда отец впервые подрался с матерью. Всю ночь пел после того, как Сашка первый раз осталась у Лёшки. И когда его выгнала, тоже пел. И когда её не позвали на выпускной, конечно.

Нет, в общем-то, закономерно. Она давно перестала быть частью класса, и к выпускному отношения поддерживала только с Аделькой. Мама потом говорила, что Сашка сама виновата, точнее, виноват Туманов, задуривший ей голову.

— Кто с тобой дружить будет, если у тебя только он на уме?

Но мама ошибалась. Отношения с одноклассниками у Сашки не разладились с появлением Туманова. Они у неё никогда и не налаживались. С того первого дня, когда она переступила порог школы, с пятнадцатого апреля.

Просто мама забыла подать документы в первый класс. Как-то мимо её сознания прошло, что дочке исполнилось шесть. А может быть, сработал советский стереотип, когда в школу отдавали с семи. В марте отпраздновали семилетие, а случайно встреченная на улице подруга сообщила Ниночке, что в следующем году пятая школа первоклашек набирать не станет, всех отправят в восьмую.

— В восьмую? — возмутилась Ниночка. — Там же одни обормоты учатся! Ни за что!

Всеми правдами и неправдами, больше, конечно, неправдами и не без помощи привезённой из Турции шубки, Сашку впихнули в первый класс к концу учебного года.

Она пришла, когда не только парты, но и друзья-подруги давно были разобраны. Новенькую моментально окружили, рассматривали её тетрадки, расспрашивали, откуда она взялась. А дикая Сашка, никогда прежде не попадавшая в детский коллектив, только молчала.

Учительница занималась с ней отдельно, и Сашка как-то привыкла, что она сама по себе. Все читают про маму и раму, а она заполняет пропись, все репетируют песню для утренника, а она решает примеры по математике. Участвовать в утреннике ей никто не предложил, посчитали, что новенькая просто не успеет выучить за оставшиеся несколько дней песенку про родину. Ерунда, Сашка запомнила её, как только услышала. Но никому об этом не сказала. Постеснялась.

Она потом часто вспоминала свой неудачный первый класс, те полтора месяца, жалкий огрызок школьной счастливой поры. Иногда ей казалось, во всём виновата мама. Почему её не отдали в восьмую школу? Какая разница, где учиться? Зато там она бы не была чужой. Пошла бы первого сентября, с бантиками и цветами, на линейку, познакомилась бы с такими же взволнованно-растерянными первоклашками, нашла бы друзей. С самого начала была «своя». Но откровенно говоря, Сашка и сама понимала, мама ни при чём. Виновата она, Сашка. Ведь приходили к ним и потом новички и сразу становились центром притяжения. Катька вон в пятом классе пришла, так в неё все мальчишки влюбились, хором. А Олег в седьмом перевёлся к ним, так его старостой выбрали уже через неделю! Нет, это она виновата, что так и не стала частью класса. Надо было играть с девочками в куклы, а не с мальчиками в черепашек Ниндзя. Читать по слогам на уроке, а не «Педагогическую поэму» на перемене. Носить платьица, которые привозила мама, а не пятнистые майки и кепки козырьком назад. И улыбаться чаще — всем.

А с появлением Туманова пропасть, и без того глубокая, превратилась в непреодолимую. Только с Аделькой у них оставались общие интересы. Та тоже бредила Москвой, концертами и артистами. Правда, всеми подряд, лишь бы популярные были. Мечтала стать певицей, а на выпускном, говорят, даже пела перед всей школой.

Окончательно отношения с классом у Сашки испортились в последний учебный год. Все ходили злые — свалившийся единый экзамен основательно трепал нервы и учителям, и выпускникам. Сашка готовилась к поступлению в медицинский и откровенно забила на все предметы, которые не требовалось сдавать в медвуз. Даже любимую прежде историю пропускала. Некогда. И незачем. В освободившееся время зубрила биологию и химию. Вот и получилось, что о сборе денег на выпускной она узнала в последний момент. Собирали по тысяче: на украшение класса, на ленты, шары, на подарки учителям и на кафе. Говорили, там даже шампанское будет, всё по-взрослому. Тысячу рублей стоил праздник окончания детства. Ровно тысяча рублей лежала у Сашки в копилке. И ровно месяц оставался до того, как она должна была превратиться в билет на концерт Туманова. Первый в её жизни «настоящий» концерт в Москве, куда она поедет поступать в институт. Так удачно, что он объявил бенефис именно в дни вступительных экзаменов. Оставалось ещё накопить на цветы.

Вопрос, что выбрать, для Сашки даже не стоял. Она попробовала заговорить с родителями о выпускном, но реакция оказалась предсказуемой.

— Тысяча рублей? Они с ума посходили? В доме копейки лишней нет! — визжала мама.

— Вымогательство! — вторил ей отец. — Да я в прокуратуру напишу! Права не имеют!

Права не имели. Но и обязанности приглашать Сашку в кафе, за которое она не платила, не имели тоже. Обидно было, что не позвали даже на последний звонок. А аттестат Сашка получила у классной руководительницы. И Всеволод Алексеевич на записи пел для неё три ночи подряд. Дольше расстраиваться Сашка себе не позволила: самое главное — институт, Москва и концерт Туманова — было у неё впереди.

На всё время экзаменов Сашка поселилась у тёти Маруси, дальней родственницы отца, которую она и в глаза никогда раньше не видела. Но тётя Маруся жила на Воздвиженке, и отец рассудил, что нечего тратить деньги на дорогу, мотаться туда-сюда. Передал с Сашкой подарок, он же плата за постой — бутылку самогона. Тётя Маруся окинула скептическим взглядом сначала бутылку, потом Сашку, хмыкнула и указала на прислонённую к стене раскладушку:

— На балконе разложишь. Мужиков не водить. Комендантский час в десять. Придёшь позже — не пущу. Ишь ты, племяшка!

Сашка её даже не слушала. Подумать только, она в Москве! Одна!

— А Коля всё пьёт? — продолжала тётя Маруся. — Эх, говорила я Зинке-покойнице, не выйдет из него толку.

— Зинке? — рассеянно переспросила Сашка, поглядывая на часы — половина одиннадцатого. Сейчас быстро в деканат, сдать документы, узнать расписание консультаций, и на Театральную, к кассам. Концерт только через три дня, но вдруг билетов уже не осталось? Да и надёжнее, когда заветный кусок картона лежит у тебя в кармане.

— Бабке твоей, Зинаиде Петровне. Ты что же, совсем родни своей не знаешь? Вот молодёжь пошла!

Сашка, конечно, догадывалась, что где-то, абстрактно, должны были существовать бабушки и дедушки. Но про своих не знала решительно ничего, кроме того, что отцовские родители давно умерли, а мамины остались где-то под Ейском. Где этот Ейск находится, Сашка даже не подозревала. Да и не сильно хотела. Если они никогда не интересовались внучкой, почему она должна была интересоваться ими?

Тётя Маша тем временем ушла на кухню и гремела оттуда чашками. Только бы за стол не усадила, с тоской подумала Сашка. Начнётся задушевная беседа с перечислением всех родственников, полдня потеряешь. А у неё дни и так наперечёт. Сашка подхватила свой рюкзак, надвинула кепку на лоб и решительно направилась в прихожую, где остались её кеды. В крайнем случае скажет, что документы принимают только до обеда и надо спешить. Но тётя Маша её не окликнула, пить чай не позвала. И прекрасно!

До института имени Сеченова добралась быстро. И напрасно мама пугала дикими расстояниями Москвы. Сашка сразу поняла: главное — спуститься в метро. А уж там всё просто и понятно. Метро ей невероятно нравилось! И такие разные станции, которые она норовила рассмотреть на каждой остановке, и неторопливые эскалаторы, и даже грязноватые вагоны нравились. И люди, уткнувшиеся в книги и газеты, нравились. Мама говорила остерегаться москвичей. «Ничего хорошего от них не жди! — поучала она Сашку перед отъездом. — У них в глазах только доллары!» Какая глупость! Никогда она в это не поверит, потому что знает одного самого настоящего москвича. Который сейчас (от одной мысли дух захватывает!), может быть, идёт где-нибудь по соседней улице. И так же, как Сашка, ёжится от неприятного холодного ветерка и озабоченно поглядывает на небо — не начнётся ли дождь? Надо было зонтик взять. Они в одном городе с Всеволодом Алексеевичем! Это потрясающе!

А уж когда на горизонте показалось песочного цвета здание с белыми колоннами, у Сашки и вовсе закружилась голова. Альма матер! И сейчас она в первый раз поднимется по ступенькам, откроет тяжёлую деревянную дверь, пройдёт по коридору. А потом будет ходить по ним шесть счастливых лет. Шесть лет в Москве! И профессия её мечты.

Вопрос, в какой медицинский поступать, для Сашки даже не стоял. Только Сеченова. Тот самый, который заканчивал Алексей Алексеевич. Отец Туманова. Он умер давно, ещё до Сашкиного рождения, погиб в Афганистане, где работал военным хирургом. Но Всеволод Алексеевич всегда с трепетом о нём рассказывал. О матери — ни слова, как будто её и не существовало, а об отце — много и с удовольствием. По словам Всеволода Алексеевича, врач был от бога. Так что Сашке и решать ничего не пришлось. Только Первый медицинский.

Прежде, чем нашла приёмную комиссию, поплутала по коридорам, несколько раз сворачивая не туда. Но спросить дорогу не решалась — если мимо и пробегали студенты, то вид имели такой деловой, не подступишься. И все в белых халатах, некоторые даже в шапочках! Она тоже будет носить белый халат, с самого первого курса! Как настоящий врач!

Сашка поняла, что снова свернула не туда, когда упёрлась в тупик, заканчивающийся мужским туалетом. Дверь туалета резко открылась и из неё вынырнул дядька лет пятидесяти. Низкий, с животиком, и тоже в белом халате. Сашка озадаченно на него посмотрела. Разве в туалет ходят в халате?

— Заблудились, барышня? — улыбнулся дядька и протянул ей руку.

И руки женщинам не пожимают. Разве что целуют, иногда. И рука у него сухая. А должна быть влажной, если он не забыл её помыть.

— Приёмную комиссию ищете?

Сашка кивнула. Легко догадаться по бумажкам, которые она держала, и по растерянному виду тоже.

— Первый поворот направо. Пойдёмте, я вас провожу, нам как раз по пути. Так вы точно не заблудитесь, а я ещё несколько минут полюбуюсь вашими горящими глазами. О, как мне знаком этот взгляд! Все абитуриенты мечтают спасать жизни людей, излечивая их от самых страшных болезней. Первокурсники хотят открыть лекарство от рака. На третьем курсе они уже думают только о том, как бы сдать фармакологию с первого раза. На пятом анализируют, в какой больнице больше платят. А потом идут в интернатуру и устраиваются на полставки фельдшером самой захудалой подстанции. Так что, милая барышня, постарайтесь сохранять энтузиазм подольше! Помните, мы не деньги зарабатываем, мы спасаем жизни и здоровье людей!

Сашка молча смотрела на странного дяденьку, не забывая шагать за ним по коридору. Деньги её совершенно не интересовали. Жизни и здоровье людей вообще — тоже. Её волновала одна конкретная жизнь. И здоровье одного конкретного человека. И ради их сохранения она готова учить фармакологию и анатомию, вскрывать трупы и резать лягушек. Чем там ещё пугают первокурсников? Готова даже терпеть прикосновения не вымытых после туалета рук к её плечу.

Дядька довёл её до нужной двери. Сашка ожидала, что члены приёмной комиссии начнут задавать ей вопросы — кто, откуда, почему хочет стать врачом. Но у неё просто молча забрали документы и сунули маленькую бумажку с отпечатанным текстом, когда, во сколько и в какой аудитории консультации и экзамены. Сашка только плечами пожала. Отлично, она тоже не любила лишних разговоров.

Из института уходить не хотелось. Она бы с большим удовольствием погуляла по его коридорам ещё, представляя себя студенткой. Но в кармане лежала заветная тысяча, которой давно следовало превратиться в билет. А вдруг все места уже распроданы? Всё-таки Туманов, не какая-нибудь группа поющих трусов. Правда, и концерт в «России», там две с половиной тысячи мест.

— На Туманова? Только балкон остался, девушка, — равнодушно бросила ей кассирша. — Семьсот рублей.

Сашка протянула тысячу. Балкон — это плохо. Ни черта не увидишь. Конечно, она не мечтала о первом ряде, дураку понятно, что первый ряд продаётся сразу. А может быть, и вообще не продаётся, заранее бронируется под приглашённых. Но она надеялась хотя бы на пятый или седьмой. Что увидишь с балкона? Его силуэт?

И тут же себя одёрнула. Какая разница? Настоящий «живой» концерт! В Москве! А сколько ещё таких концертов будет впереди! У неё шесть лет в запасе! А потом интернатура, ординатура, и вообще, кто сказал, что она вернётся в Мытищи? Успеет ещё и на первом ряду посидеть. Начинать надо с малого.

Да и трёхсот рублей сдачи хватит на шикарный букет. Вот только не понятно, как с балкона передать ему цветы? Не швырять же под ноги. Ладно, разберёмся.

За спиной у тётки висели афиши тех концертов, на которые она продавала билеты. В том числе портрет Туманова. Всеволод Алексеевич стоял, заложив руки за спину, без пиджака, в малиновом жилете с золотыми разводами. Гораздо моложе себя настоящего, фотографию явно делали давно. Попросить бы, вдруг отдаст? Такого плаката в Сашкиной коллекции не было. Впрочем, и коллекция осталась дома. Куда она сейчас принесёт такого красавца? На балкон тёти Маруси? Сашка ещё помялась возле окошка и ушла, ругая себя за дикость. Вот почему у одних язык без костей? А для неё попросить что-нибудь, да ещё и у незнакомого человека — трагедия.

— Девушка, а штрудель у вас тут подают? Нет, а с вишней? В яблочный ваш повар положит варенье или, того хуже, цукаты, и всё испортит. Вишнёвый испортить сложнее. Только, умоляю вас, без фундука. Передайте повару, если нет грецких орехов, то пусть никакие не кладёт. И шарик мороженого сверху, ванильного. Благодарю вас.

Что вы так смотрите? Считаете, я перегибаю палку? Поверьте, меньше всего мне хотелось загонять официантку. Но она сама предложила выбрать десерт. А я просто знаю, что хочу получить, и не собираюсь платить за то, что мне не понравится. О, вы бы хоть раз посидели за одним столом с Всеволодом Алексеевичем, вы бы узнали, что значит третировать обслуживающий персонал. Не верите? Вы не видели, как он по три раза заставлял официанта менять салфетки, потому что они недостаточно белые. А если стейк пережаривали больше, чем он любит, мог швырнуть тарелку на пол. Не увязывается с образом обаятельного ловеласа, правда? И не должно, потому что такой Туманов — не для посторонних глаз, только для своих.

Вот это настоящие капризы. А у меня так, целеустремлённость, ставшая привычкой, которая проявляется даже в мелочах. Мы все были такими. Нам пришлось научиться ловить удачу за хвост. Зубами, как стаффорд. Вы любите собак? Я обожаю, всех, без исключения. Видели когда-нибудь, как стаффордширский терьер хватает добычу, будь то брошенная хозяином палка, зазевавшаяся курица или чья-то рука? Он ни за что не расцепит челюсти, пока сам не захочет. Вот такими же нам пришлось стать. Меня часто спрашивают, в чём секрет? Тренинги? Американские книжки по личностному росту? Самодисциплина? Бред! Мы просто знали, что наше время ограничено изначально. Когда тебе пятнадцать, двадцать, даже тридцать, кажется, что вся жизнь впереди. Что можно валять дурака, делать ошибки, времени-то впереди полно. Не поступила в институт, завалила сессию, осталась на второй год — ерунда, со всеми случается. Родила по залёту, вышла замуж по нему же, поссорились и разбежались — подумаешь, другой найдётся, ещё лучше. Выгнали с работы — плевать, можно устроиться на следующую. Так ведь рассуждает молодёжь. А мы так не могли, потому что изначально понимали — второго шанса не будет, переписать набело мы не успеем. Нам было не по пятнадцать и не по двадцать, нам сразу было по пятьдесят шесть. И нетрудно подсчитать, что впереди в лучшем случае — два-три десятка лет. Всего-навсего. А вменяемых из них и того меньше.

Вы уже догадались, да, что Сашка поступила в свой медицинский? На бюджет, разумеется, её родители бы не стали платить за учёбу, и она это прекрасно понимала. Готовилась чуть не круглые сутки, сдала все экзамены, как ей казалось, на отлично, а когда в фойе института вывесили списки, чуть не схватила удар, пока нашла свою фамилию — та оказалась в самом конце. Для Сашки так и осталось тайной, какие ошибки она могла наделать в задачах по физике, да и на устном экзамене, на биологии, ей не задали ни одного уточняющего вопроса, только радостно кивали бойко отвечающей девушке. Но времена-то какие были, вспомните? Всё за деньги делалось, везде. В общем, Сашка сама потом удивлялась, как проскочила «на шару», но факт остаётся фактом — её зачислили на лечебный факультет. Дали комнату в общежитии шириной ровно в одну кровать, тумбочка уже стояла боком. Тогда же она первый раз попала на концерт Туманова. Вы представляете, что такое первый концерт? Да нет, конечно, откуда.

Цветы Сашка покупать не стала, поняла, что с балкона никак их не передаст. А если быть до конца честной, она бы их не купила, даже если бы сидела в партере. Цветы обязывают подниматься на сцену. Вместо того чтобы наслаждаться выступлением любимого артиста, придётся всё время сидеть как на иголках, ожидая подходящего момента. Зато Сашка купила себе новую рубашку, в которой и планировала пойти на концерт. И потом, когда начнётся учёба, пригодится. Старую можно было надевать только под пиджак — рукава протёрлись на локтях. Дома, в Мытищах, Сашкин шкаф не закрывался от набитых на полки вещей, но носить она могла всего несколько маек и пару кофт. Всё остальное было либо не её размера, либо совершенно диких расцветок. Мама никогда не ходила с ней по магазинам, всегда покупала одежду сама. Сначала привозила из турецких вояжей, потом выбирала на рынке, где у неё осталось множество знакомых. Единственный раз она угадала и с цветом, и с размером, когда принесла эту рубашку. Что привлекло маму в серо-стальной, классического покроя, почти мужской вещи, так и осталось для Сашки тайной, но факт в том, что почти такая же была у Всеволода Алексеевича. Нет, наверняка не такая, гораздо дороже, лучше, у неё не протирались рукава на локтях. Но Сашке хотелось верить, что такая же, и из рубашки она не вылезала.

Теперь же вот купила замену. Тоже строгий фасон, отложной воротник, сошла бы за мужскую, если бы не выточка для груди. Белая, чтобы и на учёбу носить. Тётя Маруся помогла наутюжить. Как только стало известно, что Сашка поступила в институт и получит комнату в общежитии, тётка резко подобрела, даже перестала считать куски в холодильнике.

— Врач — хорошая профессия, денежная, — приговаривала она, колдуя с утюгом. — Молодец, дочка. Ты ко мне забегай, забегай после учёбы. Чайку попьём, поговорим. Одной-то в Москве несладко.

Сашка только улыбалась мечтательно, прихлёбывая горячий чай. В Москве она точно не одна. Наверное, ни в одном городе мира ей не могло быть так уютно, как здесь. Осталось как-нибудь пережить два летних месяца в Мытищах.

— Так на чей концерт ты собралась?

— Туманова. — Сашка на радостях даже бдительность потеряла, решила, что теперь, когда она поступила, можно не таиться.

— На чей? Он что, ещё жив?

Сашка аж подавилась.

— Кто?! Всеволод Алексеевич? Конечно, жив! Афиши по всей Москве висят!

— Ой, ну да, прости, я его всё время со вторым путаю, высоким таким, тёмненьким. Тоже про партию раньше пел.

— И Рубинский жив вообще-то, — пробормотала Сашка, поняв, о ком идёт речь. — По стране сейчас гастролирует, со сценой прощается.

— Так и что ты нашла в этом Туманове? Что, сходить больше не на кого? В твоём возрасте по дискотекам надо скакать. Под этих, как их? «Белок»?

— «Стрелок». Я другую музыку люблю, тёть Марусь. Чтобы с вокалом нормальным!

— Да какой вокал! Туманов давно уже козлетоном поёт, дыхалка ни к чёрту. Вот в моей молодости у него голосище был! Я помню, как он в Колонном зале пел, без микрофона. Люстры дрожали! А сейчас что? Слушать же невозможно. И песни все на два аккорда, тьфу! На вот рубашку, готова.

Сашка чуть не выхватила наутюженную рубашку и побыстрее ушла на свой балкон. Сама виновата, нечего рот открывать. И не будешь же доказывать тёте Марусе, что глупо сравнивать Туманова, да просто любого вокалиста с ним же самим двадцать лет назад. Естественное старение голоса никто не отменял. А Сашке было не так уж важно, берёт он верхнее «ля» или нет, хорошим музыкальным слухом она похвастаться не могла. Ей важно было просто слышать его голос. Знакомые интонации, привычный тембр, от которого по коже бегут мурашки, а в душе что-то переворачивается, и делается тепло-тепло. Вот что самое главное.

К «России» она шла, как иные идут к храму, замирая от предвкушения, рассматривая прохожих, вглядываясь в лица. Ей казалось, что все, вся Москва, как минимум, должны готовиться к торжественному событию, разделять её трепет. Но на деле оказалось иначе. Моросил дождик, и возле концертного зала никто не задерживался, люди старались как можно скорее оказаться внутри. Многие пришли на концерт сразу после работы и, предъявив билет контролёру, тут же разбредались, кто в буфет, кто в туалетную комнату. Концерт был даже не юбилейным, просто рядовое выступление артиста в городе, где сотни площадок, и на каждой кто-нибудь то поёт, то пляшет. Но для Сашки всё происходило в первый раз, а потому казалось особенным и удивительным.

Подумать только — две с половиной тысячи человек пришли послушать Всеволода Алексеевича! Две с половиной тысячи таких же, как она! У Сашки, уже привыкшей быть белой вороной среди поклонников «Белок», «Стрелок» и прочих поп-идолов, это просто в голове не укладывалось. Но чем больше она смотрела по сторонам, тем больше понимала, что среди собравшихся в фойе, спешащих из буфета в зал со стаканчиком кофе в руках, дожёвывающих на ходу бутерброд, шумно рассаживающихся по местам людей таких, как она, нет. Прежде всего, по возрасту — Сашка тщетно пыталась найти своих ровесников. Пару раз замечала в толпе молодые лица, но потом неизменно оказывалось, что девушка или даже молодой человек всего лишь сопровождают бабушку, которая, судя по трясущейся голове и шаркающей походке, одна на концерт сходить уже не может. В основном же зал наполняли сорока-пятидесятилетние, и ни у кого в глазах Сашка не находила отражение того, что так хотела увидеть. Никто не пришёл сюда из-за Всеволода Алексеевича. Все пришли просто на концерт.

Рядом с Сашкой уселась пожилая семейная пара. Женщина тут же приложила к глазам миниатюрный бинокль, хотя рассматривать пока ещё было нечего — сцену закрывал занавес. Минутой позже Сашка поняла, что она рассматривает зал.

— А свободных мест-то многовато, — обратилась женщина к мужу. — Я же говорила, не соберёт он «Россию». Вот если бы юбилей был, то да. А просто сольный концерт — кому это надо?

— Не просто сольный, ты же смотрела афишу, — поправил мужчина. — Русским языком написано «Туманов и его друзья». Девушка, вы не знаете, а Примадонна будет?

Сашка вздрогнула, поняв, что обращаются к ней. Откуда ей знать? Она вообще приписку про «друзей» на афише не заметила.

— Вряд ли. — Сашка нервно одёрнула рукава рубашки. — Они с Примадонной не дружат.

— Жаль. — Дядька искренне расстроился. — Вот что за манера не указывать всех участников концерта? Ну хоть Киркоров-то должен быть!

От этого имени Сашку начинало трясти ещё со времён первой встречи в Мытищах. Сразу вспомнилась напирающая со всех сторон толпа и голос Туманова над ней, спокойный, уверенный.

— Рубинский точно будет, — сообщила она любопытному соседу, надеясь, что он, наконец, замолчит.

— Ну… Этого я сто раз видел! Он у нас на заводе выступал недавно бесплатно!

— А вы что, увиденных артистов коллекционируете?

Прозвучало резче, чем хотелось бы. Вечная её проблема, всё общение Сашки с чужими строится на крайностях — она либо молчит, боясь слово вставить, либо, поборов смущение, сразу скатывается в хамство. Зато дядька отстал, повернулся к жене, принялся что-то выяснять у неё, Сашка уже не слушала. Какая разница, кто ещё выступит на концерте? Чем меньше «друзей», тем лучше — больше времени достанется Всеволоду Алексеевичу.

Как он там сейчас, интересно? Что делает? Нервничает, наверное. Ходит взад-вперёд за кулисами, посматривает в зал, много ли свободных мест осталось. Для него это важно. А может быть, распевается? Или он ещё в своей гримуборной, облачается в костюм? Завязывает бабочку, поправляет пиджак, смотрит на отражение в зеркале, улыбается ему, чтобы настроиться. Вот бы хоть раз, хоть на секунду попасть туда, в волшебное закулисье! Увидеть всё, что предшествует появлению артиста на сцене!

Пока Сашка мечтала, дали третий звонок, а ещё через несколько минут занавес пополз в стороны, заиграла музыка, неожиданно громкая и неожиданно сочная. На площади в Мытищах звук рассеивался и был совсем другим. Ну а с наушниками её плеера даже сравнивать глупо. Здесь же казалось, что бессмертная «Встречай друзей, Москва», которой Всеволод Алексеевич всегда начинает концерты, звучит со всех сторон сразу. А потом к мелодии добавился голос, Туманов вышел, нет, выплыл на сцену. Ослепительная улыбка, горящие глаза, руки распахнуты в приветственном жесте, словно он хочет обнять весь зал. И Сашка забыла, в какой реальности она находится. Началась сказка.

Она почти лежала на балконных перилах. Не потому, что плохо видела, нет, даже без бинокля она могла прекрасно рассмотреть и выражение его лица, и цвет платочка в кармане пиджака, и даже блеск обручального кольца на пальце. Ей хотелось быть как можно ближе к артисту, чувствовать его энергетику, не пропустить ни одной секунды из тех двух часов, которые длился концерт.

Из зала Сашка выходила одной из последних, пропуская вперёд себя всех, кто торопился на метро или просто домой. Ей спешить было некуда, тётя Маруся давно забыла про объявленный комендантский час, да и время совсем детское, на улице светло как днём. Сашка постояла бы ещё в опустевшем зале, но хмурая билетёрша у дверей так посмотрела на неё, что пришлось выходить. Некоторая часть зрителей устремилась к служебной двери. Сашка догадалась, зачем — ловить уезжающих артистов. Скорее всего, даже не Туманова, а «друзей». Ну и Всеволода Алексеевича тоже, наверное, «для коллекции». Автограф взять, просто поглядеть на звезду без грима. Сашка с ними не пошла. Во-первых, точно знала, что не сможет сказать Всеволоду Алексеевичу ни слова, уж тем более попросить автограф. Эх, сюда бы бойкую Адельку, вот она бы смогла. Да что там, она бы не постеснялась ещё поставить Туманова в удобную позу для снимка и заставила улыбаться. Во-вторых, Сашке хотелось как можно скорее отделиться от толпы, чтобы не слышать волей-неволей обрывки разговоров. Потому что говорили исключительно о концерте, о том, сколько песен спел Туманов, как звучит его голос, сколько артистов пришло к нему в гости, оправдал ли концерт ожидания. Мнения были разные, но каждый находил что покритиковать. А Сашке очень хотелось сохранить то волшебное ощущение идеального праздника, которое осталось в душе.

Как жаль, что наши чувства нельзя зафиксировать. Нет, как на видеомагнитофоне, красной кнопки записи, нажав которую, можно сохранить концерт и смотреть снова и снова. И даже если в зале идёт съёмка и потом будет телевизионная трансляция — всё это уже не то. На записи не будет живого, настоящего Всеволода Алексеевича. Его обаяния, его тепла. И того замирания сердца от звука его голоса уже не будет. Сашка видела, что кто-то из зрителей щёлкал фотоаппаратом, в зале то и дело мелькали вспышки. Она ещё запоздало подумала, что надо было взять у Адельки её фотоаппарат. Но что можно сфотографировать с балкона? И фотографии тоже не заменят живую встречу.

В метро вместе со всеми она не нырнула, пошла пешком. Дождик давно закончился, даже тучи разошлись, и в просвет между ними нет-нет да и выглядывало солнце. В воздухе пахло клубникой. Или клубничной жвачкой? Странный какой запах. А может, это духи вон той женщины в красном платье и смешной шляпке с лентой, только что обогнавшей Сашку? И вообще, если учесть, что она шла вдоль дороги, воздух должен был пахнуть выхлопными газами. Но для Сашки он пах именно клубникой. Москва казалась самым тёплым и гостеприимным городом на земле. Городом, где живёт Всеволод Алексеевич. Где он даёт концерты. Где исполняются мечты.

На следующий день Сашка вернулась в Мытищи. Победительницей, уже почти студенткой Первого меда, с кучей впечатлений, наконец-то собственных, а не Аделькиных, пересказанных о столице. Какие-то, те, что касались вчерашнего концерта, она хотела бы оставить себе. Но остальными — об институте, об экзаменах, о тёте Марусе, о городе — почему бы не поделиться? Но делиться оказалось не с кем. Войдя в квартиру, она нос к носу столкнулась с матерью, подводившей губы перед зеркалом в прихожей. Сюрприза, конечно, бы не получилось, она несколько раз звонила домой от тёти Маруси. Но одно дело по телефону, а другое — личная встреча! Всё-таки событие: дочь в институт поступила! На бюджет! По такому поводу можно и шампанское открыть, и соседей позвать. И торт купить, Сашка жутко соскучилась по сладкому — тётя Маруся мучилась диабетом, и у неё дома чай пили только с бутербродами.

Но ни возгласа «А вот и наша студентка!», ни чего-то в этом роде не последовало. Мать хмуро на неё взглянула, остановила взгляд на новой рубашке, хмыкнула:

— Явилась, москвичка. На плите суп стоит, куриный, ещё тёплый. Поешь, потом не забудь в холодильник убрать. Я на рынок. Вечером отец из рейса приедет, надо мяса нажарить. Кстати, почисти картошку, порежь и залей водой, на гарнир.

— Ты меня даже не поздравишь? — Сашка привалилась к косяку, кинула рюкзак на пол.

— С чем? С тем, что ты теперь пять лет станешь деньги из семьи тянуть? На жильё, на питание, на то, на сё. Шмотки вот себе уже, смотрю, прикупила!

— У меня стипендия будет.

— Да конечно! И на много тебе её хватит? Дня на три?

— И комнату мне в общежитии дали!

— Ну хоть что-то! Значит, за лето разбери своё барахло, всё ненужное выброси, нужное с собой заберёшь. А мы из твоей конуры спальню сделаем, не вечно же нам с отцом в зале ютиться. Будет нормальная гостиная, как в приличных домах.

Мама закрыла за собой дверь, ключ повернулся в замке. А Сашка осталась стоять в полутёмной прихожей. Ну, здравствуй, милый дом.

На самом деле её, конечно, не Нюркой зовут. Нурай. Лунный свет, если на наш переводить. Но она всегда представлялась Нюркой и даже на Аню откликалась. Да и внешне вполне себе Аня: волосы русые, глаза голубые, хоть и с чуть-чуть восточным разрезом. У неё дедушка, по маминой линии, наполовину азербайджанцем был, он и дал ей имя Нурай, а остальные родственники чаще Нюрой звали. В общем, она привыкла к обоим именам. Нурай Владимировна, нарочно не придумаешь. Тогда, до развала Союза, в Баку все дружно жили: азербайджанцы, русские, армяне. И смешанные семьи встречались. Это сейчас… А, ладно. Зато город потрясающий, особенно старая его часть. Мощённые камнем улочки, где за каждым поворотом или торгуют коврами, или пьют чай. Вы представляете, в Баку даже молодёжь вечерами пьёт чай! Не энергетики и пиво, как у нас. Красивый, интеллигентный город, он завоевал моё сердце с первой встречи. А Нюрка его не любила, хотя провела в нём всё детство. Впрочем, её нельзя осуждать, у туристов и местных жителей взгляд на одни и те же вещи совершенно разный. Одно дело, когда ты приезжаешь в новый город за впечатлениями, у тебя забронирован номер в гостинице, а в кошельке тугая пачка денег, которые ты собираешься спустить на местные развлечения. И совсем другое, когда ты заперт в городе как в капкане. Меняешь грязное постельное бельё и моешь полы в той самой гостинице и не можешь потратить пары лишних манат на свои желания. А Баку, скажу я вам, очень дорогой город.

Возможно, я ищу ей оправдания, хотя Нюрка в них не нуждается. Ни в оправданиях, ни в сочувствии, ни в жалости. Ни тогда, ни сейчас. Она всегда улыбается, всегда! Негатива для неё не существует! В этом она очень похожа на Всеволода Алексеевича в молодости. Он лет до пятидесяти был уверен, что судьба приготовила для него только приятные сюрпризы, и так оно и получалось: выигранные музыкальные конкурсы, тёплое место солиста Гостелерадио, гастроли по стране, стадионы, аншлаги, толпы поклонниц, носящих его на руках в переносном и даже прямом смысле, звания и правительственные награды, песни лучших советских композиторов, пластинки с миллионными тиражами. А если случалась какая-нибудь пакость, скажем, песню не пропускала цензура или в очередном городе его селили в неотапливаемую гостиницу посреди зимы, то он просто не обращал внимания на такие мелочи. Записывал новую песню, ложился спать под двумя одеялами. Вот только у Всеволода Алексеевича была искренняя убеждённость в собственной счастливой звезде. А Нюрка создала её сама. Это её маска, её способ выжить и не сойти с ума. Не уверена, что действенный.

В обеденный перерыв она всегда норовила улизнуть на улицу. Уж лучше съесть свой бутерброд на скамейке под большим деревом на заднем дворе гостиницы, чем сидеть вместе со всеми в комнате отдыха и обсуждать последние сплетни. У девчонок только и разговоров что о тряпках и свадьбах: тех, которые недавно были, и тех, которые сейчас планируются. Создавалось ощущение, что свадьба — самое главное событие в жизни любой местной девушки, будто вместе с ней заканчивается всё интересное. Никто не говорил о том, что следует после: о семье, о детях, об отношениях с мужчиной. Впрочем, замужних в их коллективе и не было. Эльмиру уже сосватали, и теперь обе семьи тщательно готовили торжество, которое должно было состояться аж следующей весной. А Гюнель только недавно исполнилось восемнадцать. Нюрке, в её двадцать три, давно пора было быть замужем, но именно её эта тема не только не интересовала, а ещё и раздражала. Сколько гостей приглашать, тысячу или полторы? Лучше полторы, конечно, чем больше, тем лучше. Во что одеть подружек невесты? Сейчас модно одевать всех в один цвет. Сколько горячих блюд подавать на стол? Пять или шесть? У Алиевых, говорят, было восемь. Восемь блюд, вы подумайте! А ещё говорят, на столе через каждые полметра лежало по запечённому барану! Настоящая свадьба!

У Нюрки голова начинала болеть от этих разговоров, одних и тех же изо дня в день. Хорошо хоть обеденный перерыв у них короткий, всего полчаса, не придётся долго торчать на улице.

Она доела свой бутерброд с сыром, стряхнула крошки на землю. Забежать бы в комнату отдыха, глотнуть чайку. А потом на третий этаж, администратор Захра сказала, из триста первого номера после двенадцати выезжают, а в два уже заселяются новые гости. Нужно быстро всё убрать. И не наделать ошибок, Захра обещала лично номер проверить. Злая она на Нюрку со вчерашнего дня. И угораздило же Нурай не закрыть дверь в номер, когда постель перестилала. Подумаешь, коленом наступила на уже застеленный матрас. А как иначе дотянуться до противоположного края, кровать-то двуспальная, широченная! Ну да, можно обойти. Подумаешь! А Захра сразу крик подняла, обещала премии лишить и «колготочные» урезать. В их гостинице горничным выдавали отдельные деньги на колготки, чтобы девушки каждый день приходили в новой паре! Отель пять звёзд — международный стандарт! Все, конечно, хитрили, носили одни и те же по два-три дня, а Нюрка так вообще стирать умудрялась. Ну не могла она выкинуть в мусорку совершенно новую, один раз надетую пару колготок! А сэкономленные деньги оставляла себе. Фактически, только их себе и оставляла. И Захра, кажется, догадывалась о её махинациях. Так что не стоит её злить, лучше убрать номер как можно тщательнее.

Да, решено, пара глотков чая, и она приступит к уборке! Нюрка шмыгнула назад, в гостиницу. Дядя Азад, охранник на чёрном входе, приветливо кивнул. Только заступил на смену. Нюрка ему улыбнулась, помахала рукой. Дядя Азад хороший, не то что Ильнур, молодой охранник. Тот всё время норовит поддеть Нюрку, по двадцать раз за день пропуск требует, как будто не знает её в лицо. И на свидание зовёт, чаю попить в дорогущем кафе «У Девичьей башни». Нужен он ей, вместе с его чаем. И даже вместе с самым вкусным вареньем из белой черешни, которое подают в этом кафе.

Она едва успела свернуть в коридор, ведущий к комнате для персонала, как раздался дикий вой. Нюрка не сразу

поняла, что надрывается пожарная сирена. Никогда она раньше не срабатывала! А в следующую минуту заметила дым, валивший как раз с той стороны, куда она направлялась. Навстречу ей уже бежали перепуганные девчонки.

— Горим! Горим! Вызывайте пожарных!

— Кто горит? Где горит? — Нюрка едва успела поймать за рукав Гюнель. — Что случилось?

— Подсобка наша горит! Проводку закоротило, от чайника, наверное! Ой, что будет-то! Пошли, скорее! Скажем, что нас там не было!

— Меня там и не было, — заметила Нюрка, однако поспешила вместе со всеми подальше от опасного места.

Чайник давно собирался сгореть. Старый, ещё советский, с державшейся на честном слове вилкой и постоянно искрящий, он явно просился на свалку. Но выкинуть-то легко, а в чём воду кипятить? Администрация новый покупать не планировала. В коридоре кулер стоит, вот оттуда и пейте. А что за вода в кулере? Вечно чуть тёплая. Вот и доигрались. Но кто думал, что от него проводку закоротит?

Отовсюду уже бежали постояльцы, перепуганные сиреной, по фойе бестолково метались охранники, не зная, что предпринять. Захра кричала что-то в телефонную трубку по-азербайджански. То ли пожарных вызывала, то ли управляющего отеля.

Нюрка уже хотела было вместе со всеми выбежать на улицу, но вдруг остановилась как вкопанная. Куртка! Её куртка осталась в комнате отдыха! А в кармане куртки… Он же сгорит!

Не думая больше ни о чём, она метнулась обратно. Бежать против толпы оказалось трудно, но рост выручал. Иногда даже хорошо быть двухметровой шпалой, хотя в большинстве случаев обидно.

Пожарные ещё не приехали, но возле двери в комнату для персонала, из-за которой валил дым, стоял дядя Азад.

— А ты чего тут делаешь? А ну-ка марш на улицу! — закричал он, заметив Нюрку.

— Мне внутрь надо, дядя Азад!

— Куда внутрь? С ума сошла? Там горит всё!

— На секунду, дядя Азад! Только куртку забрать!

— Да сгорела куртка давно! Беги отсюда! Вот сумасшедшая девчонка! Куртка! Молись Аллаху, чтобы огонь дальше не перекинулся.

Дядя Азад стоял перед дверью как скала, а время, драгоценное время, шло. Может, именно в эту секунду огонь подбирается к её куртке! Где могло загореться? Там, где стоял чайник? Так куртка висела на вешалке, на противоположной стене. Как раз рядом с выходом. Заскочить, схватить куртку и тут же обратно!

— Азад! Азад, старая лиса, у тебя ключи от ворот? — К ним бежала Захра. — Давай скорее, открывай! Пожарники приехали!

На Нюрку та даже внимания не обратила. Дядя Азад поспешил за администраторшей открывать ворота пожарным. А Нюрка, пользуясь моментом, рванула дверь. Глаза защипало от дыма, дышать в одно мгновение стало невозможно, а в лицо дохнуло жаром. Пахло палёной пластмассой, но огня не было видно. Впрочем, не было видно ничего. Облицованные панелями стены в комнате для персонала не горели, а плавились изнутри. Нюрка почти вслепую шарила руками по горячим панелям, пытаясь найти вешалку. Вот она! И куртка. Кажется, цела.

Она выскочила наружу, кашляя, задыхаясь. Забыла захлопнуть за собой дверь, но по коридору уже бежали пожарные, разворачивая на бегу шланги. А Нюрка судорожно перетряхивала карманы закоптившейся, ставшей из кремовой почти чёрной куртки. Да где же он? Вывалился телефон, старая «Нокия», неубиваемый кирпич. Спорить можно, такая не сгорит. Паспорт, кошелёк. Пустой, даже если бы и сгорел, не жалко. Ключи от дома. Где же, где? Вот! Дрожащими руками Нюрка вытащила платок. Обычный мужской платок, синий, с римским узором по краю. Европейский, местные мужчины пользуются платками с бута, национальным рисунком, похожим на изогнутые капельки. Платок был абсолютно цел и даже не подкоптился. Нюрка сжимала платок в руках, но ей и в голову не приходило вытереть им слёзы, бегущие по щекам.

Нет, слёзы она вытерла рукавом. А платок бережно сложила в четыре раза и спрятала туда, куда испокон веков женщины прячут всё, что слишком ценно, чтобы носить в карманах или сумочке. Постояла ещё немного в коридоре, посмотрела, как пожарные заливают водой их теперь уже бывшую комнату. Интересно, им дадут новую? Или администрация вообще всех уволит, узнав про чайник?

О том, что произойдёт, если её уволят, даже думать не хотелось. Нет, только не её. Все же знают, что Нюрка обедает на улице. И дядя Азад видел, как она шла со двора перед тем, как сработала сирена. А Эльмиру и Гюнель пускай увольняют, жалко, что ли? Может быть, новые девчонки, которые придут на их место, окажутся более интересными собеседницами?

На всякий случай Нюрка подошла к Захре узнать, что ей делать. Но та только замахала руками — иди, мол, домой, не до тебя. Всё равно никто сегодня заселяться не будет, гостиницу закроют на несколько дней. Нюрка окончательно повеселела. Полдня свободных!

Домой она, конечно, не пошла. Мама ждала её только к вечеру. И маме совсем не обязательно знать про пожар и внеплановый выходной. Можно гулять по городу, сколько влезет. Нюрке очень нравилось просто гулять — разглядывать прохожих, сидеть на лавочке в Нагорном парке и смотреть на море, бродить по улочкам Ичери Шехера и воображать себя Шамаханской царицей, обходящей свои владения. Отличное это развлечение — гулять. А главное, бесплатное.

Сегодня её потянуло к морю. По случаю ветреной погоды и середины рабочего дня народу тут почти не было, поэтому, не опасаясь посторонних глаз, Нюрка села на парапет и вытащила платок. Ещё раз тщательно его осмотрела. Целёхонек. Прижала к лицу. Увы, платок пах дымом и палёной пластмассой. От запаха его одеколона давно не осталось и следа, всё-таки уже год как платок хранился у неё, а не у настоящего владельца. Но иногда Нюрке казалось, что она улавливает слабый-слабый след того аромата. Она потом перенюхала всю парфюмерию в мужском отделе самого большого магазина косметики, но не нашла ничего даже приблизительно похожего. Так и не узнала, что у него за одеколон.

Но главное, от платка шло его тепло. До сих пор. Его вещь. Глупо, конечно. Он, наверное, ни разу им не пользовался. Да у него, может, миллион таких, на один раз. Может быть, Зарина распихивает ему по карманам эти платки, чтобы рукавом нос не вытер где-нибудь на камеру. Плевать. Нюрка предпочитала думать, что платок особенный. Просто потому, что побывал в его руках.

Странное дело, тот март прошлого года ей следовало бы забыть, просто стереть из памяти. Но кроме всего плохого в том марте была встреча со Всеволодом Алексеевичем. Её Нюрка точно не хотела забывать. Напротив, она помнила каждую секунду того волшебного вечера.

Всё произошло в коридоре пятого этажа гостиницы, где и сегодня она работала. На пятом этаже люксы, их убирает Эльвира. Но Эльвира заболела, и на её участок поставили Нюрку. Поставили так поставили, ей тогда вообще плевать было на всё, что происходило во внешнем мире. Она автоматически пылесосила, передвигала мебель, вытирала пыль. Не девушка, а зомби из дешёвого ужастика. Стеклянные глаза, механические движения. Утром одна мысль — надо встать и пойти на работу. На работе, после принятой таблетки, никаких мыслей совсем. Вечером дежурный разговор с мамой ни о чём, домашние заботы, ещё одна таблетка — и спать, спать, спать. Волшебные таблетки отключали сознание ровно на столько, чтобы не думать ни о чём лишнем. Только элементарные бытовые действия, только односложные ответы.

А в тот день она таблетку выпить забыла. Просто забыла. Зашла в очередной люкс, стала снимать постельное бельё. Откинула одеяло и увидела на простыне что-то длинное и красное. Машинально подобрала и завизжала. Использованный презерватив. Липкий и полный того самого… Опять оно… И тот же запах свернувшегося белка… Воспоминания накатили волной, все сразу. И лицо, угловатое, некрасивое, с юношескими прыщами. И прикосновения, холодные, грубые, чужие. И унижение, такое сильное, что на его фоне даже боль там, внизу, показалась второстепенной.

Она вылетела из номера, сползла по стене и заплакала. Сидела на корточках, обняв коленки, и выла, раскачиваясь

вперёд-назад. Чёрт знает, что он подумал, увидев горничную в таком виде. Мог бы и мимо пройти. А мог вообще на ресепшн позвонить и возмутиться. Пятизвёздочная гостиница! Каждый день новые колготки! А тут — истерика. Её бы не выгнали, конечно, вошли бы в положение. Захра-то знала, что с ней произошло. Но неприятности Нурай всё равно бы нажила.

Но Туманов на ресепшн жаловаться не пошёл. Остановился, протянул руку и легко, как котёнка, поднял её на ноги.

— Такая красивая девушка — и плачет, — проговорил он, и от одного только голоса у Нюрки внутри всё перевернулось. — Ну, кто обидел?

Он держал её за плечи, и разум Нурай кричал, что нужно бежать отсюда как можно скорее. Он мужчина. Он прикасается к ней. Он такой же, как все. А тело, которое должно было содрогаться от отвращения, плыло и таяло. Нюрка чувствовала, что теряет над ним контроль. Так хотелось прижаться к этому большому, сильному и надёжному человеку. И объяснить, почему она плачет. Как будто он мог всё исправить.

— Так кто тебя обидел? — допытывался Туманов.

— Ни-икто, — пробормотала Нюрка.

— Просто так плачешь? Рассказывай! Постояльцы раковину разбили, а на тебя теперь её вешают? Из номера деньги пропали? Или просто ноготь сломала? Какие там ещё у вас, девушек, беды случаются? Ну хватит уже реветь! Держи платок.

И вытащил платок из кармана, отдал ей. А в следующую секунду его окликнул какой-то лысый мужик.

— Всеволод Алексеевич, ну сколько тебя ждать? Выезжаем через пять минут! Опять к девушкам пристаёшь? Опоздаешь ты на концерт, друг мой.

— Ничего, без меня не начнут, — хмыкнул Туманов, однако заторопился. Потрепал Нюрку по плечу, подмигнул ей. — Мне пора. А ты не плачь, перемелется — мука будет.

И ушёл. Нюрка так и не успела ему рассказать, что с ней произошло. Да и не рассказала бы ни за что на свете.

— Почему так долго? Я есть хочу!

Мать стояла в прихожей. В одной руке держала эмалированную миску, в другой ложку и стучала ложкой об миску, отбивая себе ритм: «Есть хо-чу! Есть хо-чу!».

— Сейчас, сейчас будем есть. — Нюрка отобрала у неё ложку. — Не стучи, пожалуйста, голова после работы чугунная.

На самом деле она прекрасно погуляла, прошла всю набережную из конца в конец и до дома тоже добиралась пешком, проигнорировав автобус. Брела, не спеша, по улицам, сначала, в центре, чистым и красивым, выложенным плиткой, сверкающим витринами дорогих магазинов, потом узким, грязноватым, зато таким знакомым, постепенно уходящим в гору. В итоге пришла на полчаса позже обычного.

— Пробки, мам, везде пробки!

Нюрка уже привычно металась по их скромным тридцати квадратам, делая несколько дел сразу: кастрюлю с супом на плиту, чёрт, на один раз осталось, надо сегодня готовить, куртку в таз с порошком, пусть замачивается, коту корм насыпать, лоток ополоснуть. В комнате, служившей им и залом, и спальней, заметила рассыпанные по полу обрезки бумаги, схватилась за веник.

— Это что, мам?

— Я снежинки вырезала! Смотри, правда, красивые?

К оконному стеклу синей изолентой были прилеплены две кособокие снежинки.

— Новый год же скоро!

— Очень красиво, мам, — согласилась Нюрка, выметая обрезки. — Ты молодец! Иди, мой руки, сейчас будем кушать.

Через два дня заканчивался май. Впрочем, Нюрка давно ничему не удивлялась. Улыбаемся, улыбаемся, всё хорошо! У них всё всегда хорошо!

С улыбкой она разливала суп по мискам. Дюшбара, мамин любимый, с маленькими пельмешками. Готовить дюшбару Нюрку учила бабушка. Они вместе раскатывали тесто, тонкое-тонкое, почти прозрачное на свет. По преданию, такой суп варила девушка для семьи будущего жениха, чтобы показать, хорошая ли она хозяйка. Чем больше пельмешек умещалось на ложке, тем мастеровитее считалась невеста. Бабушкиных пельмешек на ложке умещалось двенадцать, Нюркиных только семь.

Бабушку Наурыз она вспоминала каждый день: когда чистила обувь перед выходом на улицу («лучше выйди в мятом платье, чем в грязной обуви!»), когда жарила кутабы («только на очень горячей сковороде, иначе сока не будет!»), когда шла мимо сквера, где бабушка с ней, маленькой, всегда гуляла. Бабушка научила её всему: читать и писать ещё до школы, заплетать косички и вышивать гладью, готовить и поддерживать дом в чистоте. И улыбаться, несмотря ни на что, её тоже бабушка Наурыз научила. Вот только музыке она, один из лучших концертмейстеров Баку, внучку учить не стала. Сразу поняла, что большого музыкального таланта у Нюрки нет, а раз так, то незачем ребёнка и мучить. Да и хватало ей музыки и нерадивых учеников на работе.

— Ты моя помощница, — часто повторяла она Нюрке. — Я зарабатываю денежки, а ты присматриваешь за мамой, договорились?

И Нюрка присматривала, лет с пяти зная, что она — большая, а мама — маленькая. Разогревала еду, приставляя к плите скамеечку, чтобы дотянуться и зажечь газ, читала маме сказки, играла с мамой в куклы. Потом Нюрка пошла в школу, и мама играла уже одна. А Нюрка стала догадываться, что их семья не совсем обычная. Её никто никогда не забирал после уроков, домой она шагала одна. Ей нельзя было остаться на школьном дворе побегать с подружками, потому что дома ждала голодная мама. Да и подружек-то не было. Как-то так получалось, что Нюрка всегда сама по себе.

Когда Нюрка училась в пятом классе, бабушка ушла на пенсию. Пришлось уйти — после инсульта перестала слушаться левая рука. Наурыз-ханум быстро поднялась на ноги, то ли инсульт был не слишком сильным, то ли воля человека возобладала над болезнью. Но играть на пианино бабушка уже не могла. Их и без того шаткое материальное положение стало ещё хуже, теперь они жили на две пенсии, бабушкину по старости и мамину по инвалидности. Наурыз одной рукой перешивала для Нюрки свои концертные платья, превращая их во вполне приличные школьные наряды. На выпускной бал после девятого класса Нюрка тоже пошла в таком перешитом платье, хотя к тому времени уже предпочитала брюки и майки. Поступать решила на повариху. Готовить ей нравилось, и потом, стоя у котла, никогда голодной не останешься, и ещё домой принесёшь. И над книжками сидеть не надо. Очень Нюрке не нравилось над книжками сидеть.

Но проучилась она только один год, и то не полный — умерла бабушка Наурыз. Кое-как они с мамой дотянули до лета, но, просидев неделю на пачке макарон, Нюрка поняла, что дальше так продолжаться не может. Когда ещё начнётся настоящая практика на настоящих кухнях с продуктовыми запасами! А есть хочется каждый день. И лекарства для мамы стоят больше, чем её пенсия, а ещё счета, за свет, за воду, за отопление. Так Нюрка попала в гостиницу, сначала затрапезную, на окраине города. Чтобы мыть там полы, диплома не требовалось. А уж убираться она умела на совесть! Потом хозяин разорился, гостиницу закрыл, но толковую девушку, успевавшую за смену вылизать все пятнадцать номеров, не забыл. Порекомендовал кому-то из приятелей по гостиничному бизнесу, и Нюрка оказалась в элите «пятизвёздочных» уборщиц, каждый день надевающих новые колготки. Заработок тоже стал побольше, теперь хватало и на еду, и на лекарства, и на оплату счетов. На всё, кроме себя. Но Нюрка помнила слова бабушки Наурыз: «И улыбайся! Всегда улыбайся! Кислой миной делу не поможешь!»

Мама доела суп, вытерла дно миски кусочком хлеба, с шумом отхлебнула сладкий чай. На дочку не смотрела, всё её внимание было приковано к телевизору, где прыгал по экрану Дональд Дак. Нюрка наизусть знала телепрограмму: за ужином мультики, потом сериал про «папиных дочек», а перед сном какая-нибудь мелодрама по Первому. Русских каналов три, особо выбирать не приходится, но маме хватает. В десять часов она ляжет спать, и начнётся Нюркино время. А пока надо отстирать куртку, да и коврики из прихожей не мешало бы на балконе вытрясти.

Пока Нюрка занималась привычными домашними делами, время пролетело незаметно. Но стоило маме погасить свет, Нюрка, пожелав ей спокойной ночи, скользнула за компьютер. Он был старенький и дешёвый, маме подарили от Центра социальной защиты. Она даже курсы какие-то посещала, где их учили работать с разными программами, выходить в Интернет. Но маму это всё не очень интересовало, и компьютером чаще пользовалась Нюрка. Интернет был дорогой, но если сидеть в нём по часу в день, то выходит нормально. А больше ей и не надо, вставать-то рано. Но этот час полностью её.

Первым делом вставить штекер наушников. Развернуть экран так, чтобы маме, даже если она вдруг проснётся, не было видно, что там показывают. Соединиться со Всемирной сетью. Долго слушать шипение и гудение модема. Быстро вбить заветный адрес, всего один, полностью совпадающий с самым дорогим именем. В эти минуты Нюрка чувствовала себя космонавтом, выходящим на связь с Большой Землёй откуда-нибудь с орбитальной станции. Только орбитальной станцией была их квартира на окраине Баку. А Большой Землёй — Москва. Город-сказка в совсем другой стране, где жил Всеволод Алексеевич. Интернет словно соединял их невидимой нитью, и Нюрка листала страницы его сайта. В первую очередь проверяла страницу новостей. Куда он поехал на гастроли? Какому городу опять повезло? Баку в этом списке она увидеть и не надеялась. В прошлом году, когда произошла их встреча, он тут уже был. На форуме писали, что в один и тот же город Туманов хорошо если раз в пять лет приезжает. Увы, он уже не ведёт такую бурную гастрольную деятельность, как в молодости.

Форум Нюрка тоже просматривала, но не очень внимательно. Там общались поклонники артиста, но его самого ведь там не было. Зато в сотый раз открывала раздел фотоальбома, параллельно включая аудиозаписи. Видеоклипы их слабенький Интернет никак не хотел загружать, но если смотреть на фотографию Туманова и одновременно слушать его голос в наушниках, то можно представить, что он здесь, в этой комнате, поёт лично для неё. Это ещё круче, чем видео!

Конечно, и фотографии, и аудиозаписи можно было бы скачать на жёсткий диск и не тратить дорогие мегабайты каждый вечер. Но Нюрка никогда этого не делала. Более того, перед тем, как лечь спать, всегда стирала историю браузера. Мама могла сесть за компьютер, она иногда играла в простенькие игрушки, которые Нюрка для неё установила. Мало ли, куда она залезет! Туманов был большой Нюркиной тайной, про которую никто не должен знать. Зачем? Он только её.

И всё-таки она надеялась, что когда-нибудь Всеволод Алексеевич в Баку приедет. Должен приехать. Через два года, через три, через пять лет, но обязательно приедет. И уж этот день Нюрка не пропустит. Он станет самым счастливым в её жизни.

Она много раз представляла его во всех деталях, особенно часто по утрам, когда ехала на работу в тряском автобусе, переполненном такими же работягами с унылыми или заспанными лицами. Если везло, Нюрка занимала место в последнем ряду, забивалась в угол и там предавалась мечтам. Если не везло, просто цеплялась покрепче за гладкий, отполированный тысячами ладоней поручень, и отключалась от реальности до своей остановки.

Сначала по городу развесят афиши с его огромными портретами. Она видела такие в Интернете, на них Туманов совсем на себя не похож, но Нюрка наверняка не удержится и отдерёт одну на память. Спрячет дома, в верхний, запирающийся на ключ ящик стола. Там уже лежат несколько вырезанных из газет фотографий.

Нюрка представляла, как пойдёт покупать билет на концерт. Да что там пойдёт, побежит, чтобы оказаться одной из первых и выбрать самое-самое лучшее место. Какое место самое лучшее? Ряд у сцены, разумеется, кресло по центру. Она хочет смотреть ему прямо в глаза, голубые, почти синие, отражающие огни рампы. Интересно, он её узнает? Вряд ли, ведь на концерт она пойдёт не в форме горничной, а в красивом платье.

Платье она тоже купит заранее и станет носить только по особым случаям. Потому что это будет особое, «его» платье. Причёску сделает в парикмахерской на первом этаже их гостиницы. Там работает Фатима-ханум, она такую укладку умеет делать! К ней за месяц записываются! И маникюр обязательно. Её руки должны быть безупречными, вдруг Всеволод Алексеевич захочет их поцеловать, когда она преподнесёт ему цветы? Он так делал на московских концертах, она видела по телевизору.

Цветы. Цветы она закажет в салоне Узеира. Лучший цветочный салон Баку, там собирают эксклюзивные букеты. Дорогому мужчине дорогие цветы. Чтобы запомнил. После какой песни выйти на сцену? После «Моя последняя любовь»? Или слишком прямолинейно? Лучше после «Прилечу к тебе». Он же прилетит. И можно даже представить, что к ней. Он вытянет последнюю ноту, поклонится публике, и тут она, с букетом. «Помните меня, Всеволод Алексеевич?» И он дар речи потеряет, увидев её такую, красавицу в платье и с причёской. Потом вспомнит и удивится ещё больше. Может быть, пригласит…

Тут Нюркины мысли обычно обрывались, потому что куда именно должен пригласить её Туманов, она не знала даже в мечтах. В ресторан? Нюрка никогда не бывала в ресторанах и не понимала, как там себя вести. Прогуляться по набережной? Невозможно, его сразу узнают прохожие, обступят, начнут фотографировать. Он давно не ходит по людным местам. Других вариантов фантазия не подкидывала, да к тому моменту Нюрка обычно доезжала до своей остановки. Приходилось возвращаться из мечты в реальность, где ждали неубранные номера и переполненные мусорные корзинки.

Конечно, она понимала, что на всё задуманное нужны деньги, много денег. И заранее готовилась ко дню будущего триумфа. Все сэкономленные «колготочные», а также чаевые, оставленные постояльцами в номерах, она складывала в тот самый запирающийся ящик стола. Складывала методично, ни разу не взяв назад ни гэпика. Сколько там накопилось? Сто манат или уже сто пятьдесят? Надо бы пересчитать. Всё равно мало. Должно ведь и на платье хватить, и на причёску, и на букет. А, ещё такси! Она же не может в платье и с причёской ехать на автобусе до концертного зала! Нет, только такси, фиолетовый кэб с высоким потолком, какие ездят только по улицам Лондона и Баку. Водитель выйдет из машины и распахнёт перед ней дверцу. Подаст руку, помогая залезть. И пусть соседи глазеют с балконов, особенно тётя Наташа, любившая повторять, что ничего путного из Нюрки не выйдет. Да, такси входило в обязательную программу волшебного дня.

Если всё подсчитать, то выходит, что сто манат, ну пусть и сто пятьдесят, явно мало. Но и времени у неё в запасе куча! Она только год как начала откладывать, даже меньше, — не сразу догадалась.

Иногда, конечно, возникали соблазны потратить деньги на что-нибудь, никак к Туманову не относящееся. Например, купить себе новый телефон, современный, с хорошей камерой и выходом в Интернет, как у Гюнель. Или велосипед! С наступлением весны в Баку пришла какая-то эпидемия велосипедов! Катались парни, катались девчонки, и русские, и даже азербайджанки. Нюрка смотрела, как они проносятся по улицам, только ветер свистит вслед, весёлые, счастливые, и думала, что велосипед — это как раз по ней. Она тоже не против носиться, возможно, она даже занялась бы экстремальным катанием по всяким там лестницам и бордюрам, освоила бы какие-нибудь трюки, вроде езды без рук или на заднем колесе. Но потом Нюрка вспоминала про волшебный день, и мысли о велосипеде отвергались как глупые и ненужные. Подумаешь, велосипед! Что она, маленькая? Велосипеды вон у всех. А Мечта есть только у неё. И волшебный день тоже.

После пожара гостиница не работала три дня, но выходных им больше начальство не устраивало. Наоборот, объявило сверхурочную повинность. Твоя смена, не твоя — будь добра, выйди. Из-за случившегося в гостиницу нагрянули всевозможные проверочные комиссии, от пожарной до санитарной, и Нюрка вместе с Эльвирой и Гюнель с утра до вечера драили номера и коридоры, отодвигали шкафы и вытирали пыль за батареями, чего не делали раньше никогда, — лишь бы ублажить проверяющих. На первом этаже шёл срочный ремонт горевшей комнаты, и за строителями тоже приходилось выносить кучи мусора.

Задерживались допоздна, и Нюрке пришлось купить маме побольше булочек и молока, чтобы не голодала до её прихода. Мама ворчала, говорила, что Нюрка её бросает. Нюрка объясняла про работу, как могла. А втайне радовалась. Её воля, она бы и ночевала на работе. Запиралась бы в подсобке и мечтала, сколько влезет. Не надо было бы никого кормить, ничего готовить, не надо было бы радостно улыбаться и хвалить маму за вылепленных из пластилина человечков. Одно плохо — из-за внеплановой работы Нюрке приходилось пропускать час в Интернете. На него просто не оставалось сил — едва справившись с домашними обязанностями, она валилась в постель. Но и без компьютера она легко могла пообщаться с Всеволодом Алексеевичем, прежде чем заснуть. Стоило прикрыть глаза, и его образ появлялся сам. Чаще всего в концертном костюме, а иногда в мятой фланелевой рубашке, явно домашней. Где она его в такой видела, на какой фотографии? А может, просто придумала? Он всегда улыбался и говорил что-нибудь хорошее. О том, что скоро приедет. О том, что надо верить в свои желания, тогда они обязательно сбудутся. А иногда молча подходил к ней сзади с большим деревянным гребнем в руках, обнимал за плечи и начинал расплетать её косы. И потом долго расчёсывал Нюркины волосы, пропуская пряди между пальцев. Такие моменты она любила больше всего.

— Нурай! — в коридоре, который Нюрка как раз заканчивала пылесосить, появился дядя Азад. — По всей гостинице тебя ищу! Спустись на ресепшн, там тебя к телефону!

— Меня? К телефону?

Никто и никогда не звонил ей в гостиницу. Ещё не хватало! Да и кто мог ей звонить? Кто вообще знает, что она здесь работает, кроме мамы? Нюрка полетела на первый этаж, на ходу представляя, как будет злиться на неё Захра. Неслыханная наглость, чтобы горничной звонили на ресепшн гостиницы!

Но Захра передала ей трубку со странным выражением лица.

— Слушаю!

На том конце тараторили по-азербайджански. Нюрка, хоть и закончила русскую школу, знала два языка. Говорила на азербайджанском, правда медленно, подбирая слова. Но сейчас она молчала даже не поэтому. А потому, что просто не знала, что сказать.

— Я приеду, как только смогу, — пробормотала она наконец.

— Приезжай немедленно! — закричали на том конце. — Я в суд подам на вашу семью! Я вас на улицу выселю!

Нюрка положила трубку на рычаг. Захра стояла рядом и, похоже, слышала каждое слово.

— Поезжай домой, — твёрдо сказала она. — До завтра я тебя отпускаю.

В другое время Нюрка бы безмерно удивилась такой доброте. Но сейчас просто не смогла оценить поступок начальницы по достоинству. Ей казалось, что мир перевернулся с ног на голову. Нет, невозможно. Шутка какая-то. Глупая шутка. А если правда? Что же теперь делать?

Пока ехала домой, пыталась дозвониться маме по сотовому, бесполезно, трубку никто не брал. Нюрка и не особо надеялась, мобильник маме она купила уже давно, но та им почти никогда не пользовалась по назначению, постоянно оставляла в туалете, где играла на нём в тетрис.

Нюрка через три ступеньки поднималась на их пятый этаж. В подъезде внешне всё было нормально, по крайней мере по лестнице вода не хлестала. Она уже почти уверилась, что над ней просто подшутили. Открыла дверь своим ключом и обмерла. Вода стояла по щиколотку. По прихожей плавал резиновый коврик, обычно лежавший возле двери. На комоде сидел кот и истошно орал.

Шлёпая по воде, Нюрка бросилась искать мать. Та обнаружилась в комнате за компьютером! Увлечённо клацала мышкой, даже не замечая творящегося вокруг бедлама! Впрочем, в комнате воды было значительно меньше, спас высокий порог. Нюрка кинулась на кухню. Так и есть, вода хлестала из раковины, переливаясь через край. Оба крана открыты на полную, а сваленная в раковину посуда не давала воде уходить в слив.

Нюрка завинтила краны, схватилась за тряпку, понимая, что поздно. Вода давно просочилась по всем стыкам, по всем щелям в квартиру на четвертом этаже, хозяева которой и звонили в гостиницу. Она прекрасно знала, что там живёт солидная семья, владельцы какого-то кафе. И у них дорогой ремонт, о чём они не преминули сегодня напомнить по телефону.

— Мама! — Нюрка всё-таки не выдержала, вернулась в комнату. — Мама! Посмотри, что ты наделала!

Мать хлопала глазами, явно не понимая, как Нюрка здесь оказалась посреди дня. И почему она с тряпкой и ведром? А откуда вода на полу?

— Мама, зачем ты открывала краны?

— Я посуду хотела помыть. Помочь тебе.

— Помыла?!

— Так воды не было.

Ясно. Воду в последнее время часто отключали, какие-то ремонтные работы. Она вывернула краны и ушла, забыв про посуду.

Часа два Нюрка вытирала полы, развешивала на балконе коврики и расставляла намоченную обувь. А потом пошла к пострадавшим соседям.

Хозяин кафе долго качал головой и цокал языком, слушая её сбивчивые объяснения.

— Следить надо за матерью, девушка.

— Я работаю.

— Наймите сиделку! Пойдёмте, я покажу вам, на что стали похожи наши обои! А я ведь собирался продавать квартиру, на днях покупатели придут. Что я им теперь покажу?

Он провёл Нюрку в комнату, такую же, как у них с мамой, и в то же время совсем другую: с коврами на стенах, с деревянной мебелью, то ли старинной, то ли усиленно изображающей таковую. Здесь, к счастью, ничего не плавало, но по светлым кремовым обоям ползли зловещие мокрые пятна. И можно было не сомневаться, что через пару дней обои начнут отходить от стен. Да и потолок теперь требовалось белить заново.

— Вы понимаете, во сколько обойдётся ремонт? — нудил хозяин. — Я уже не говорю о том, что вы сорвали мне скорый переезд. Я настаиваю на компенсации.

— Сколько? — упавшим голосом спросила Нюрка.

— Не знаю! Нужно пригласить специалистов, всё, так сказать, замерить, подсчитать.

— У нас нет денег. Вы же должны понимать…

— Я должен? Я вам ещё и должен? — взвился сосед. — Вы меня затопили! А если завтра ваша мама пустит газ, мы все взлетим на воздух? Думаю, мне стоит обратиться в органы опеки, чтобы они проверили, как вы справляетесь с возложенными на вас обязанностями.

Нюрка всё поняла.

— Подождите пять минут, — попросила она и вышла из квартиры.

Вернулась с конвертом. Тем самым, который хранила в верхнем ящике стола. Протянула соседу.

— Здесь сто двадцать пять манат. Больше у меня нет.

Он взял конверт, достал очки. Долго и обстоятельно пересчитывал деньги.

— Этого мало, — наконец изрёк он. — Только на материал. А работа?

— Я сама вам поклею обои. И потолок побелю. Я умею.

Она правда умела. Ремонт в их с мамой квартире однажды уже делала, одна.

— Ещё мне не хватало таких мастеров! — всплеснул руками сосед. — Ладно, Нурай, идите, разберусь как-нибудь. И присматривайте лучше за своей мамой!

Но Нюрка пошла не домой. Ей просто необходимо было сейчас прогуляться, подышать свежим воздухом, хоть немного успокоиться. Иначе она сорвётся на маму.

Брела куда глаза глядят. Один поворот, второй, скверик, фонтан. Сама не заметила, как дошла до парка филармонии, её любимого уголка. Села на лавочку, подставляя лицо тёплому, но ещё не жаркому весеннему солнцу. Прикрыла глаза. А когда открыла, увидела его. Прямо

напротив, на круглой афишной тумбе, висел огромный плакат. «В рамках гастрольного тура! Народный артист России Всеволод Туманов с новой программой «Любимые мелодии». Билеты в кассах филармонии».

Сначала в замке неторопливо заворчал ключ. Тому, кто отпирал тяжёлую дубовую дверь изнутри, спешить было некуда. Ему что, у него рабочий день уже начался. А то, что снаружи скопилось человек тридцать народу, так бабкам всегда делать нечего, только дай в очереди постоять. Сейчас просочатся внутрь и начнётся: пенсии, пособия, выплаты, льготы. И все требуют, все возмущаются, каждая считает, что государство обязано, даже если государство давным-давно другое.

Впрочем, возмущался народ в очереди и до того, как дверь открылась. Нюрка успела всякого наслушаться, хоть и старалась изо всех сил не вникать. Но бабки разговаривали громко, и каждая норовила обратиться именно к ней, чувствуя свободные молодые уши.

— Я вот всю жизнь проработала, у меня стаж — пятьдесят лет! А соседка моя, Зайнаб, только сорок пять. Так почему, скажи, у неё пенсия больше? Где справедливость?

— А на электричество, на электричество-то как цены подняли? Как жить с такими ценами?

— Переезжаю я, в Россию, к дочке. Говорят, полгода пройдёт, пока пенсию пересчитают и переведут. А бумажек сколько надо собрать — ужас! Месяц бегаю!

— И самое главное, к начальнику надо, на подпись. А он принимает два часа в день. Люди с четырёх утра тут стоят в очереди!

Нюрка кивала, соглашалась, отвечала невпопад, думая, как кстати сейчас пришёлся бы плеер. Она отчаянно завидовала всем обладателям нехитрого устройства, позволяющего оградиться от любых посторонних звуков. Она бы закачала в плеер самые любимые песни Всеволода Алексеевича и сейчас слушала бы его, а не ворчащих бабок. Увы, мечте о плеере пока было суждено оставаться мечтой. Сейчас у неё цель поважнее, и ждать она не может.

До приезда Туманова оставалось две недели. Каждый день на счету. Каждый день кто-нибудь, но не она, подходит к кассам филармонии и покупает билеты на его концерт. Первый ряд, её первый ряд, уже распродан, на втором осталось несколько мест по краям, на третьем ещё есть одно в серединке. Нюрка знала все свободные места наперечёт, а кассирша, едва она приближалась к заветному окну, норовила уйти на перерыв, а если не успевала вывесить табличку, раздраженно просила не отвлекать глупыми вопросами. Что спрашивать? Покупай билет или уходи, не отрывай людей от работы. Но смутить Нюрку было не так-то легко, и она каждый день до и после смены снова и снова появлялась возле касс. На что она надеялась? Что билеты вдруг подешевеют в десять раз? Что кассирша над ней сжалится и подарит билетик? Конечно, нет. Но она чувствовала ежедневную потребность приходить сюда, как будто, узнавая количество свободных мест, она хоть как-то контролирует ситуацию.

С мамой Нюрка не разговаривала — просто не могла. Молча, стиснув зубы, разогревала еду, ставила тарелки и уходила в комнату. Сама ужинала ночью, перед компьютером. Мама, конечно, не понимала, почему она злится, растерянно смотрела на дочь, пыталась заговорить, но Нюрка словно глохла и слепла, заходя домой.

Неделю она искала решение. Пробовала одолжить денег на работе, но ни Эльмира, ни Гюнель заработанным не распоряжались, отдавали зарплаты родителям до последней монетки. Чёртов Восток с его патриархальным укладом! Как он порой раздражал Нюрку, как бесили эти покорно-молчаливые клуши, всю жизнь пресмыкающиеся сначала перед отцом, а потом перед мужем. И главное, считающие, что так и надо!

Она обратилась даже к дяде Азаду, но тот сделал удивлённые глаза: «Ты что, Нурай, у меня трое сыновей, и всем помогать надо. И супруга болеет, половина зарплаты только на лечение идёт. А дочка…» Нюрка не стала дослушивать про дочку, кивнула и ушла. У всех семьи, у неё — Туманов. И когда в следующий раз он приедет в Баку? Через три года? Через пять лет? А приедет ли вообще? Их счастье обычное, ежедневное и бесплатное, а она мечтает о двух часах, которые сможет провести рядом с ним в зале филармонии. И за которые нужно заплатить хотя бы пятьдесят манат.

О том, что три последних ряда забронированы Фондом соцзащиты, Нюрка узнала от той же недружелюбной кассирши. И тут её осенило. Пусть с последнего ряда, но она его увидит. И услышит. Да просто одним воздухом с ним подышит! Уж лучше последний ряд, чем ничего. И она ринулась в соцзащиту в свой первый же выходной.

И вот дубовая дверь наконец-то открылась, впуская нестройный, но шумный поток бабушек и Нюрку заодно. Бабушки резво разбежались по кабинетам, в коридорах соцзащиты они ориентировались лучше, чем в собственных квартирах. Нюрка же долго блуждала по прохладному помещению с вытертой ковровой дорожкой, читая таблички на азербайджанском и пытаясь понять, в какую комнату нужно ей. Дошла до единственно знакомой, где оформляла документы на маму. С неё и начала.

— Билеты? Какие билеты? — Тётка тут работала русская, но от этого ничуть не более дружелюбная. Она смотрела на Нюрку сквозь толстые очки, не скрывая раздражения. — Чего вы от меня хотите?

— Билеты на концерт Всеволода Туманова. Ваш фонд закупал три ряда. Мне нужен один билет для мамы, она инвалид. Вот…

Нюрка вывалила на стол тётке целую кучу бумажек. Удостоверение, справки, история болезни. У неё была специальная папка для всей этой макулатуры, которую ежегодно требовалось предъявлять, чтобы получать пенсию. Тётка открыла удостоверение, небрежно бросила его обратно в кучу.

— Что вы мне суёте? Инвалид детства. Вы знаете, девушка, сколько у нас только по городу таких?

— И все хотят на концерт Туманова? — уточнила Нюрка. — Моя мама — его поклонница, понимаете? Она с детства влюблена в его песни. Целыми днями их крутит. Для неё это событие века! Вы думаете, много радостей в жизни у инвалида?

Врать Нюрка умела самозабвенно, веря каждому своему слову и заставляя тем самым поверить других. Но тётка оказалась непробиваемой.

— Билеты закуплены для ветеранов войны. Великой отечественной! Ваша мама — ветеран?

— Нет. Но послушайте, э-э-э… — Нюрка поискала глазами бейджик или табличку с именем тётки. — Тамара Викторовна, ведь всегда можно найти варианты. Я же вижу, вы добрый человек. Помогите моей маме, подарите ей праздник.

Но Тамару Викторовну передёрнуло. Она решительно сгребла все Нюркины документы со стола и всучила ей обратно, не став ни на каплю любезнее.

— Девушка, это даже не наш профиль. Идите в отдел ветеранов, билеты закупали они. У меня билетов нет!

В отдел ветеранов Нюрка всё-таки сунулась, ни на что особо не надеясь. Она ещё могла наврать про маму — поклонницу Туманова. Но ветераном войны мама точно не была и быть не могла. В ветеранском отделе сидел мужчина с седыми висками. Увидев на пороге девушку, удивился, но приветливо заулыбался, и у Нюрки сердце ёкнуло — неужели получится? Но выслушав её историю, мужчина только руками развёл: ничем помочь не могу, все билеты строго по списку, и то не хватает. Любят наши ветераны Всеволода Алексеевича!

Любят они! Нюрка влезла в переполненный автобус, недружелюбно распихивая столпившихся у входа. Любят! Что они понимают? Не слышат уже ни черта, не видят. Сколько сейчас самому молодому ветерану? Восемьдесят? Восемьдесят пять? У них целая жизнь была в запасе, уж в советское-то время Туманов каждый год в Баку приезжал. Ну и смотрели бы, слушали. И билеты на концерты копейки стоили. А сейчас пора пропустить молодых. Как там Всеволод Алексеевич пел? «Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почёт». С почётом получается, а вот с дорогой не очень.

Автобус встал на светофоре. Рядом с ним остановился чёрный «гелендваген». За рулём сидел молодой парень, азербайджанец. Рядом девушка, русская, с такими же, как у Нюрки, светлыми волосами, только распущенными, а не собранными в косы, как у неё. Девушка болтала по телефону, держа его тонкими пальчиками с хорошим маникюром. На безымянном пальце сверкало кольцо. Сволочь. Нюрке вдруг очень захотелось сказать это ей в лицо, громко, чтобы услышала. На весь автобус заорать. Зажравшиеся сволочи на дорогих тачках. Вот чем, чем эта дура лучше её? Чем она заслужила машину с кондиционером? Телефончик со стразами? Маникюр в дорогом салоне? Только колечком на пальце? Волшебное колечко, которое решает все проблемы? Вот она может прямо сейчас сказать два слова, и парень развернёт свой «гелик» к скверу филармонии. Она выйдет из машины, простучит каблучками брендовых туфель до кассы и купит билет на любое свободное место. Хоть два, хоть три. И кассирша слова ей поперёк не скажет. Но ей, дуре этой накрашенной, не нужны билеты. Ни два, ни один. И Всеволод Алексеевич ей не нужен. Она, может, вообще на концерты не ходит. Ну почему, почему так? Почему жизнь несправедлива?

Нюрка вытянула перед собой правую руку и попыталась представить на безымянном пальце кольцо. И не смогла. А ведь Артём звал её замуж, сначала в шутку, но, когда шутка повторяется пять раз, невольно задумаешься. Артём работал стоматологом в городской поликлинике. Не бог весть что, «гелендвагена» у него не было. Но Нюрка о нём тогда и не думала. Сдался ей тот «гелендваген». А Артём ей нравился. Они познакомились на приёме, и надо отдать Артёму должное, почти месяц провозившись с пациенткой, он ни разу не спросил, как молодая девушка могла потерять сразу четыре передних зуба. Ведь не сами же они выпали. Не сами.

Артём возился с протезами и не умолкал ни на минуту. Рассказывал весёлые случаи из практики, травил анекдоты, так, что пару раз она, смеясь, чуть не прикусила ему руки. Милый, обаятельный парень. Парень… Её чуть не выворачивало наизнанку, если он ненароком касался её груди локтем. Отправляясь к врачу, она надевала на себя две кофты и куртку, и наотрез отказывалась их снимать, несмотря на жару и санитарные требования. Чем больше слоёв одежды между ней и локтем доктора, тем лучше. Он не понял или сделал вид, что не понял. Но когда с зубами было покончено, пригласил в кафе. Она отказалась, Артём не сдался. Позвонил через неделю, позвал кататься на катере по бухте. И попал в точку — Нюрка никогда в жизни не каталась на катере. Гуляя по набережной, смотрела на отдыхающих и местных жителей, выстраивающихся в очередь к кассам, загружающихся на палубу. Но трёх манат на морскую прогулку у неё никогда не находилось.

Решив, что ничего страшного на забитом людьми катере произойти не может, Нюрка согласилась. И они чудесно провели время, целых два раза прокатились по бухте. А потом ели мороженое в парке и поднимались над городом на колесе обозрения. Артём всё так же шутил, рассказывал интересные истории, расспрашивал Нюрку о её жизни. Теперь, когда её рот не был занят его инструментами и она могла отвечать, он хотел знать о ней всё. Но что она могла ему рассказать? Про маму-инвалида? Про гостиницу, где моет полы? И Нюрка вдохновенно врала, что учится на архитектора, увлекается живописью и классической музыкой. О себе настоящей не сказала ни слова, даже то, что можно было бы рассказать, например про бабушку-музыканта, умолчала. Сама не знала почему. И уж тем более ни слова не произнесла о Всеволоде Алексеевиче.

Они встречались раз в месяц, не чаще — Нюрка тщательно за этим следила. Понимала, что каждая совместная прогулка приближает к тому моменту, которого допустить она не могла. Нет, поначалу она надеялась, что Артём не такой. Что он просто друг, настоящий друг, с которым можно приятно проводить время: пить чай с вареньем из белой черешни, гулять по Нагорному парку, любоваться фонтанами на набережной и болтать обо всём на свете. Но потом прозвучала первая шутка про «замуж», вторая. После пятой он не звонил три месяца, а когда всё-таки позвонил и она схватила трубку быстрее, чем следовало, вдруг пригласил её на свадьбу. На его свадьбу с какой-то дурой, кажется из той же стоматологии. Нюрка, разумеется, не пошла.

Замуж! Кольцо на пальце, ошейник на горле, глазки в пол, из своих интересов только что приготовить на ужин к возвращению дорогого супруга. А потом, будь добра, раздвинь ножки. А он будет трогать тебя везде и… Нюрку затошнило, как и всегда, стоило мыслям уйти во вполне естественном для девушек её лет направлении. Для девушек естественном, для неё — нет. Автобус подъехал к остановке, Нюрка выскользнула, не заплатив за билет. Водитель понял, засигналил, но она уже скрылась за поворотом. Не побежит же он за ней, бросив машину и всех остальных пассажиров. Глупая, но всё же экономия. Сколько раз, интересно, надо проехать зайцем, чтобы попасть на концерт Туманова? Надо подсчитать. А что такого?

Знаете, мы всегда завидовали москвичкам. Как же, они жили в одном городе с Всеволодом Алексеевичем! Хоть каждый день могли его видеть! А мы ждали встречи, которая могла произойти раз в год или в два. Он не так уж много гастролировал, тот сумасшедший «чёс» с двумя-тремя концертами на стадионах в день, мы уже не застали. И время другое наступило, и тяжеловато ему было. Он выделял месяц осенью и месяц весной, выбирал пять-шесть городов в одном регионе и ехал. В каждом городе по концерту, ночь в гостинице, переезд, снова концерт. А всё остальное — корпоративы, очередная примета нашего времени. Вот по корпоративам он ездил много и часто. Такие поездки не афишируются, но поклонники-то всё равно в курсе. Вы представляете себе, как обидно узнать, что тот, кого ты так долго ждал, здесь, рядом, но тебе никак к нему не попасть?

Сколько мне тогда было? Лет двенадцать. Наш маленький провинциальный город с единственным театром, возле которого мы и жили, летний вечер. Жара несусветная, по воздуху летают клочки тополиного пуха, сбиваются в комья на асфальте. Мальчишки их поджигали, девочки делали из пуха постельки для кукол. А я никогда его даже в руки не брала, у меня аллергия. Какой дурак додумался засадить город тополями? Озеленители, мать их.

Я гуляла с собакой, маршрут, знакомый до зубовного скрежета: наш двор, мимо школы по грязной от сыплющейся с деревьев шелковицы, поворот налево — тут чисто, возле театра всегда убирают. Дикость, да, гулять с собакой возле театра? Но там все гуляли. Местная труппа давно надоела горожанам, а гастролёры случались редко. Летом же театр вообще бездействовал.

И что удивительно, я даже не обратила внимания на непривычное оживление обычно пустынной улицы. Ну да, машина скорой помощи стоит, машина милиции, иномарки припаркованы. Прошла мимо, погружённая в какие-то свои подростковые мысли, ничего не ёкнуло. Мы с собакой уже вернулись домой, когда телефон зазвонил — тогда мобильные только-только появились. Бабушка по папиной линии.

— Звоню тебе из театра! Знаешь, кого мы сейчас слушали? Твоего Туманова!

Он уже был «моим». Не хватало мне Нюркиной дальновидности, чтобы скрывать свои привязанности. Нет, у меня вечно что в душе, то и на языке. Дура, что тут скажешь? А в двенадцать лет особенно.

— Как? — только и смогла выдавить я.

— Юбилей же «Газпрома». Деду пригласительные дали, — охотно делилась новостями бабуля. — Такой хороший концерт! Детки танцевали, местный коллектив. А потом смотрю, выходит твой Туманов! И что ты в нём нашла? Так сильно он постарел! И голос совсем уже не тот!

Не тот как когда? В бабушкиной молодости? Эту чёртову фразу про «не тот голос» я слышала от неё всегда, как только речь заходила о Всеволоде Алексеевиче. И когда ему было пятьдесят, и когда исполнилось семьдесят. Бабушку заело. Или ей доставляло садистское удовольствие меня задевать? Впрочем, когда голос у Всеволода Алексеевича действительно задрожал и заскрипел, я уже научилась держать и язык за зубами, и эмоции глубоко в себе.

А для меня он всегда был «тот». Тот единственный голос, который всё внутри переворачивает, душу вынимает. Пусть без прежней силы, без двух октав, предмета его гордости в молодые годы, пусть даже с астматическим свистом на вдохе, который уже трудно скрыть, как бы ловко он ни отдалял микрофон. Знаете, я даже больше люблю его поздние записи, а ранние, те, которые ещё бабушка слушала, где голос был «тот», почти никогда не ставлю. Для меня молодой Туманов — просто какой-то робот, извлекающий звуки. Он не задумывается, о чём поёт, только наслаждается юностью, силой молодых лёгких, собой на сцене. Неинтересно. Я люблю пусть не такой сильный, но проникновенный голос, с бархатными интонациями, с умением донести каждую фразу, наработанным не консерваторской муштрой, а годами практики, со смыслом, в каждое слово вложенным.

Менялось наше отношение к Всеволоду Алексеевичу, менялись наши отношения с ним. Но стоило зазвучать его голосу, и ты забывал все свои обиды. Плевать, что он сделал, как поступил, плевать, чем обернулись твои мечты. Голос! Тот самый, который звучал в твоём детстве, защищая от всех несправедливостей окружающего мира. Который согревал в голодной и обозлённой юности. Он утешает и успокаивает, он возвращает в сказку. Не те обертона, говорите? Нечистый звук? Дребезжание? Да к чёрту ваши стандарты высокого пения! Вон их сколько на эстраду понабежало, молодых. С консерваторским образованием, во фраках и бабочках. Клоны наших великих певцов. Клоуны. Они даже репертуар берут тот же, не говорю про ужимки. И что? Ну школа, ну вокал, ну две октавы. А души нет. Они собирают какую-то новую аудиторию, возможно. Но лезут почему-то к нам, поклонникам тех, кого они копируют. Вы думаете, нам нужны те песни? Фрак и бабочка? Верхние ноты без старческого дребезжания и астматического присвиста? Не нужны. Нам нужен наш голос. Наше детство. Наша память.

— Десять песен спел, — докладывала бабушка. — Хорошо ему, наверное, «Газпром» заплатил!

Я молча положила трубку, не понимая, как мир посмел так со мной обойтись? Я ждала его два года. Вы представляете, что такое два года в детстве? Целая жизнь! А он был тут, в каких-то двухстах метрах, через две стены. Проезжал сегодня по этой засаженной чёртовыми тополями улице, видел из окна машины мою школу, проходил по тем плиткам, по которым мы завтра так же, как и вчера, и позавчера, и всегда, будем гулять с собакой. И бабушка целых десять песен сидела и спокойно смотрела на него! И ничего не сделала! Это примерно то же самое, что выпить последний кувшин воды на глазах у умирающего от жажды, хотя лично тебе пить совсем не хочется.

Так я воспринимала случившееся в детстве. И долго ещё не могла простить бабушке, что она не отдала мне свой билет. Не знала, что приедет именно Туманов? Но чёрт возьми, я была в двухстах метрах от неё! Она могла выйти из зала, как только он появился, позвонить мне, и мы бы поменялись местами. Да что угодно можно было придумать!

Но вот он приезжает с афишным концертом. Ты дождалась, у тебя лежит билет на первый ряд. Ты выбираешь самое нарядное платье, покупаешь самый лучший букет. Ты не знаешь, когда именно он прилетит и откуда, но ты чувствуешь, просто чувствуешь, что он уже в городе. В твоём маленьком городе, который весь можно объехать за час. Разместился в единственной гостинице, едет в единственный концертный зал. Он проведёт в твоём городе сутки, но из двадцати четырёх часов твои — только два, пока длится концерт. А потом занавес закрылся, погас свет, и толпа теснит тебя к выходу. Вот этот момент — самый страшный. Потому что впереди снова годы ожидания, а он тем временем тут, рядом, сидит перед зеркалом в гримёрке, стирает краску с лица, прихлёбывает горячий чай. И тебя разрывает от неправильности, несправедливости происходящего, от твоих нереализованных желаний, хотя ты сама не знаешь, чего хочешь на самом деле.

И москвичкам мы завидовали, потому что в их городе возможности появлялись каждый день. Пусть сольные концерты он даёт раз в год, но есть ещё и сборные, ко всяким праздникам. Есть съёмки новогодних «огоньков» и «Песен года», есть фестивали и выставки, где он частый гость. А потом мы поняли, что москвичкам ещё хуже. Когда сами перебрались в столицу. Да, он рядом, как локоток, только не укусишь. Ты не сможешь ходить на все концерты, отдавать половину зарплаты за билет на «сборник», где он выйдет на одну песню. И там, в столице, где он дома, отшвыривать тебя от него будет во сто крат сильнее. Но это уже другая история, мы до неё доберёмся.

А пока Нурай чувствовала то же, что и я после звонка бабушки. С той лишь разницей, что она ещё не опоздала. Но вполне могла опоздать.

Это была авантюра чистой воды. А началось всё с книжки, оставленной кем-то из постояльцев в номере. Нюрка обнаружила её в ящике тумбочки, в котором добросовестно намеревалась вытереть пыль. «Ваши желания исполнятся». Какой броский заголовок. Вообще-то она ненавидела читать, даже автобиографию Туманова мусолила месяц. А тут открыла, с горькой усмешкой, присев на край ещё не застеленной кровати. Захра увидит — уволит к чёрту. А, плевать. Теперь уже на всё плевать. До приезда Всеволода Алексеевича оставалось три дня. Билета у неё по-прежнему не было. Да их уже и не осталось в продаже, тех билетов.

Нюрка листала страницы, всё больше вовлекаясь в нехитрый текст. Автор уверял, что все желания обязательно исполнятся, нужно только правильно желать. Думать не о средствах достижения цели, а о конечном результате. Представлять желание уже исполнившимся. И не противиться обстоятельствам. «Поддаться течению жизни, но не упускать из вида цель». Выходило так, что делать-то ничего и не надо. Только желать правильно — по книжке. В конце каждой главы даже примеры приводились и упражнения. Нюрка задумалась. А что она теряет? Да и приятно поверить в теорию, которая обещает золотые горы, но ничего от тебя не требует. Приятно и непривычно, потому что прежде от Нюрки требовали все: Захра чистой уборки номеров, мама постоянной заботы, даже кот требовал, чтобы ему ежедневно выносили лоток и клали корм из баночки. Нюркины желания при этом никто в расчёт не брал.

Вычищая заляпанный чем-то жирным ковёр в двести седьмом номере, Нюрка размышляла о прочитанном. С целью её всё понятно — попасть на концерт. Осталось только «поддаться течению». То есть не нервничать, не бегать каждый день под стены филармонии в надежде на чудо, не прокручивать сотни раз в голове варианты, один нелепее другого. В своих фантазиях она уже дошла до идеи украсть билет у кого-нибудь из зрителей, когда те будут подходить к залу. Надо просто ждать и представлять себя на концерте. Глупо, но выбора у неё и не было.

Двести восьмой номер оказался заперт изнутри. Нюрка постучала.

— Кто там? — раздался сонный женский голос, явно недовольный.

— Уборочку будем делать? — дежурно поинтересовалась Нюрка через дверь, втайне надеясь на отрицательный ответ — раз постояльцы в номере в такой час.

— Валяй, делай, — отозвались из комнаты.

Пришлось лезть за карточкой, открывающей все двери на этаже. Нюрка уже давно привыкла не удивляться чудачествам гостей. Хочется мадам спать под гул пылесоса — её проблемы. Но на широкой двуспальной постели оказалась совсем не мадам — рыжая девчонка, на вид не старше Нюрки, растрёпанная и заспанная. Она сидела в трусах и маечке, обтягивающей торчащий бюст, и зевала.

— А сколько времени? — поинтересовалась она у затаскивающей в номер пылесос Нюрки. — Одиннадцать? Твою же мать! Вот Заур сволочь! Я же из-за него работу проспала!

— Заур? — равнодушно спросила Нюрка, подбирая с пола разбросанные полотенца.

— Ты представляешь, до самого рассвета спать мне не давал, — доверительно сообщила рыжая. — Вообще неугомонный! Куда он, интересно, свалил? Блин, меня же в редакции расстреляют. Я вчерашний материал ещё не сдала. Ладно, скажу, что с утра на задании была. На выставке этого, как его? Хрен там какой-то в Музее современного искусства выставляется. А мне писать про него.

— Журналистка, что ли? — Нюрка тоже перешла на «ты».

— Ну да, в «Русском Азербайджане».

— А что в гостинице делаешь?

— А то непонятно? — засмеялась рыжая и потянулась всем телом. — Не дома же мне с ним трахаться. У него жена, у меня отец. А тут никто не мешает.

Нюрку передёрнуло. Она поспешно сменила тему, пока рыжая не начала вдаваться в подробности.

— И что, нормально платят журналисту?

— Да ничего так. Ещё бы задания были интересные! А то «напиши о выставке ковров» или вот, современном искусстве этом. Фиг ли о них писать? Уже сто раз всё написано. Послезавтра вообще на концерт Туманова отправляют, представляешь? Отчёт о нём делать! Да кому он нужен?

«Мне!», — чуть не заорала Нюрка, но вовремя прикусила язык. Она заворожённо смотрела на рыжую и вспоминала прочитанный в книжке совет «плыть по течению».

— Не хочешь на концерт? — осторожно спросила она.

— Что я там не видела? — фыркнула рыжая. — Старый пень, пропахший нафталином. Два часа его слушать придётся, вот удовольствие! А в то же время в «Соло» будет пятничная вечеринка, всем девушкам бесплатные коктейли, между прочим!

— Меняемся? — Нюрка уже не выдержала, бросила свой пылесос, плюхнулась на кровать рядом с рыжей, только что не вцепилась в неё. — Ты не представляешь, как мне надо попасть на этот концерт!

— Чего? — Рыжая обалдела от такого напора. — Привет тебе, а материал я как напишу?

— Я тебе расскажу обо всём, что там будет! Хочешь, список песен составлю? Могу даже фотографии сделать, только у меня фотоаппарата нет.

— Ну есть у меня фотоаппарат, — растерянно пробормотала рыжая. — Даже не знаю… Блин, в «Соло» хочется. А тебе это зачем? Ты что, поклонница Туманова?

Так сказала, как будто и предположить подобный вариант было бы смешно. Нюрка мотнула головой.

— Скажешь тоже! Зачем мне старпёр? Гитарист у него красавчик.

— А-а-а, — облегчённо вздохнула рыжая. — Тогда понятно. А что, хорошая сделка. Но ты только не подведи, мне же материал сдавать! Не денься потом никуда с моим удостоверением и фотоаппаратом.

— Да куда я денусь? Вот, я тут работаю, три через один, меня всегда можно найти. Ну хочешь, я тебе паспорт отдам?

— Сдался мне твой паспорт. Ладно, договорились. Бабская солидарность должна же быть. Надеюсь, у тебя всё получится с твоим гитаристом. Пиши свой телефон!

Прав, ну прав же был автор книжки про исполнение желаний! Оказывается, всего-то и надо было, что отпустить обстоятельства. Нюрка ликовала, и веря, и не веря своему счастью. Она не просто пойдёт на концерт! Она получила гораздо больше — возможность попасть за кулисы! Журналистское удостоверение лежало у неё в кармане и обещало неслыханные возможности. Журналистов пускают куда угодно! Она сможет подойти к Всеволоду Алексеевичу, да она даже сможет с ним поговорить! Взять интервью в конце концов! Чем она не журналистка? Подумаешь, не училась специально, чего там учиться? Уж биографию Туманова она знает как свои пять пальцев, и вопросы для него подберёт куда интереснее, чем те, которые задают ему обычно: в каких городах вы побывали и как началась ваша карьера.

У Нюрки просто голова шла кругом от свалившихся на неё перспектив. Книжку она забрала домой и читала по чуть-чуть, когда выдавалась свободная минутка. Уж если первый совет автора принёс такие результаты, что же ещё за сокровища скрываются под обложкой? Но больше никаких открытий сделать не получилось: дальше в книге рассказывалось об отношениях с другими людьми, а другие люди Нюрку не очень-то интересовали. Да и трудно было сосредоточиться на чтении, когда в кармане лежало журналистское удостоверение, обещая невероятный вечер. Впрочем, до него ещё нужно было дожить. Время же, как назло, стало течь невероятно медленно.

В день концерта она тоже работала. Нюрка надеялась поменяться сменами с кем-нибудь из девчонок, но не получилось — слишком поздно спохватилась, у всех оказались свои планы, меняться никто не согласился. Пришлось уговаривать Захру отпустить её хоть на час пораньше, иначе она никак не успевала добраться до дома и переодеться. Про концерт, естественно, не сказала начальнице ни слова, наврала про водопроводчика, которого нужно встретить.

Все словно сговорились портить ей настроение. И Захра долго ворчала, прежде чем разрешить ей пораньше уйти, и постояльцы как назло попадались скандальные, одни возмущались, что Нюрка слишком рано пришла с уборкой, другие — что слишком поздно, а третьи вообще заявили, что будут наблюдать, как она пылесосит и меняет полотенца, мол, вдруг украдёт чего-нибудь. Так и сказали, прямым текстом. И действительно наблюдали, оба, муж и жена, не сводя с неё глаз. Как будто у них чемоданы с золотом под кровати запиханы.

Нюрка изо всех сил старалась не обращать внимания. Думать только о вечере. Да от одной мысли, что Всеволод Алексеевич сейчас здесь, в Баку, начинала кружиться голова. Она даже улучила момент и влезла в компьютер Захры, куда заносились все гости отеля, но заветной фамилии там не нашла. Ладно, это было бы уже фантастическое везение, в конце концов, гостиниц в Баку много, и Всеволод Алексеевич не обязан всегда останавливаться именно в той, где работает Нюрка.

Мучительно медленно ползли минуты рабочего дня. Она представляла, как Всеволод Алексеевич идёт по светлому залу прилёта, щурится от яркого бакинского солнца, садится в машину и мчится по аэропортовскому шоссе. А может, он давно в зале филармонии? Нюрка знала, что он очень придирчив к звуку, всегда приезжает за несколько часов до концерта, чтобы лично проверить микрофоны и прочую аппаратуру. Чёрт возьми, она со своим удостоверением журналиста уже могла бы быть рядом с ним, там, в волшебном закулисье. Но Захра ясно сказала: сначала убери три номера, из которых сегодня выселяются, а потом можешь идти куда хочешь. Последний номер освобождался в четыре, Нюрка явилась с уборкой на пять минут раньше, застав постояльцев за сбором чемоданов. Не слишком любезно втащила пылесос и начала уборку прямо при них. Плевать. Сегодня плевать на всё.

В половине пятого она уже неслась домой, переодеваться. С платьем у неё, конечно, ничего не вышло, но Нюрка до хруста накрахмалила белую, парадно-выходную кофту, которую последний раз надевала на выпускной вечер, отгладила юбку, тоже школьную, чёрную, плиссированную. Ладно, с красными туфлями на высоком каблуке смотрелось вполне по-взрослому. Туфли одолжила у соседки, наврав с три короба про несуществующее свидание. Хотя, кто сказал, что у неё с Тумановым не свидание?

Букет тоже отменялся, но теперь он и не особо был нужен. Даже странно выглядела бы журналистка с букетом цветов. Да уж, думала Нюрка, осматривая себя в зеркале: волосы распущены, чтобы добиться максимального сходства с рыжей на удостоверении, да и просто красиво, на шее фотоаппарат с воинственно торчащим дулом, в руках блокнот и ручка — акула пера! Как-то странно сбывались мечты. Совсем не так представляла она себе их встречу! А, ладно, какая разница! Главное, что встреча состоится!

— Ты куда? — Мама оторвалась от собирания пазла, который занимал её уже третий день подряд.

— Гулять, мама. Я — гулять. Мне двадцать лет, в конце концов. Почему я должна каждый раз объяснять, куда я иду и зачем?

Мать обиженно поджала губы, засопела и отвернулась. Нюрке стало стыдно. Ну да, она нервничает. Но это маме нужно сказать спасибо, что сейчас она на огромных каблуках и при полном параде будет втискиваться в переполненный по вечернему времени автобус.

До филармонии добралась к половине седьмого. Поздно, очень поздно! До концерта оставалось всего полчаса! Сколько времени зря потеряно!

Люди уже заполнили сквер. Кто-то неспешно прогуливался вдоль дороги, кто-то занимал очередь возле резных дверей, чтобы, когда начнут пускать, первым оказаться в спасительной прохладе старинных стен. Нюрке тоже было жарко, то ли от всё ещё палящего солнца, то ли от собственных мыслей.

Она пошла в обход в поисках служебной двери. Так странно, филармония всегда воспринималась ею как неотъемлемая часть города. Песочно-жёлтое здание, с его изломанной архитектурой, с башенками, похожими на минареты, было привычным, с детства знакомым. Но никогда она не бывала внутри. К классической музыке Нюрку не тянуло, заезжие гастролёры её не интересовали в принципе. И вот возле входа появилась афиша с его именем, и всё переменилось. И филармония кажется не меньше чем храмом, где должно сотвориться некое таинство. Оттого сказочными выглядят и резные двери, и отражающийся в высоких полукруглых окнах солнечный свет, и даже плитка под ногами.

— Газета «Русский Азербайджан», — как можно небрежнее произнесла она, раскрывая удостоверение перед охранником.

Только бы не начал разглядывать. Они с рыжей похожи, а цвет волос — такая мелочь, ну какая девушка хоть раз в жизни не красила волосы? Но охранник только кивнул и посторонился. Нюрка мысленно поздравила себя с первой победой и прошмыгнула внутрь.

Она ожидала за кулисами суеты и толкотни, бегающих администраторов и гримёров, вспышек фотоаппаратов, репортёров с камерами. По крайней мере именно так выглядело закулисье «Песни года», которое она видела в передаче, посвящённой легендарному фестивалю. Всеволод Алексеевич как один из старейших участников мелькал в этой программе постоянно, так что пришлось смотреть.

Но на деле оказалось, что в таинственном коридоре, предназначенном для артистов, в святая святых, куда она только мечтала попасть, никого нет! Нюрка шла мимо каких-то ящиков, похожих на большие железные чемоданы, мимо поставленных к стенке декораций, переступала через катушки проводов, но не встретила ни одного человека. Даже не у кого было спросить, а куда, собственно, идти? И что делать?

Наконец она увидела на стене указатель — просто криво приклеенный листок бумаги. Сцена налево, направо — гримёрные комнаты. Ей куда? Наверное, нужно быстренько, пока не начался концерт, через сцену пройти в зал, найти себе местечко. Но слово «гримёрные» тянуло Нюрку в противоположную сторону как магнит. Она свернула направо и успела сделать только несколько шагов, потому что навстречу ей вышел Туманов. Точнее, вылетел, в полурасстёгнутой рубашке, развязанной бабочке, свисающей с шеи волнистой ленточкой, с одним накрашенным глазом. Второй глаз, дожидавшийся грима, по сравнению с первым казался маленьким и невыразительным.

— Тоня! Тоня, где тебя черти носят? — рявкнул он в пространство коридора. — Где мой чай? Двадцать минут до выхода!

— Несу, несу уже, Всеволод Алексеевич. — Из другой комнаты появилась низенькая девушка с чашкой. — Нет здесь электрочайника, представляете?

— Да плевать мне, что у них тут есть! Мне связки надо согреть, немедленно!

Нюрка стояла как вкопанная посреди коридора, так что Тоне с чашкой пришлось её огибать. Всеволод Алексеевич заметил её, окинул взглядом.

— А вы что тут делаете?

Наверное, если бы не висящий не шее тяжёлый фотоаппарат, не задание рыжей, она бы так и простояла столбом. Но тут вспомнила, что она не просто девушка, потерявшая дар речи от вида любимого артиста, а вообще-то журналист на задании. Спохватилась, нашла в себе силы поднять глаза.

— Газета «Русский Азербайджан». Всеволод Алексеевич, у меня задание провести с вами интервью.

А у самой сердце замирало — узнает или нет? Вспомнит заплаканную девчонку из гостиницы? Если вспомнит, что тогда? Как объяснить превращение из горничной в корреспондента? И всё же очень хотелось, чтобы вспомнил.

Но Туманов только рукой замахал, словно выгонял комара из спальни.

— Какое интервью, девушка, вы с ума сошли? У меня выход через двадцать минут! Я не распет ещё ни черта! И вообще, меня не предупреждали! Ренат! Почему у тебя посторонние шастают?

Из-за спины Туманова появился рослый мужик в футболке и джинсах, лысый как коленка, с отёкшим лицом и мешками под глазами. На фоне пусть не до конца, но всё же празднично одетого и почти загримированного Всеволода Алексеевича он смотрелся то ли сторожем, то ли мордоворотом. Только Нюрка хорошо его знала — Ренат был директором Туманова, работал с ним уже сто лет. И всегда, если попадал в кадр во время съёмок, именно так и выглядел: мятый, потасканный, будто с вечного похмелья.

— Девушка, что вы тут делаете? — Директор бодро вступил в бой. — Журналистка? Почему нас не предупреждали? Где ваше удостоверение?

Пока Нюрка вытаскивала удостоверение и что-то напропалую врала про редакционное задание, Всеволод Алексеевич уже скрылся в гримёрке. И всё происходящее сразу потеряло смысл. Она отвечала автоматически, думая только о том, что сказал ей Туманов. О том, как он ей это сказал. Отмахнулся, словно не было той встречи в гостинице. Не вспомнил. Мечты об интервью (да чёрт с ним, с интервью, кому оно нужно, главное — о разговоре, один на один, о драгоценных минутах его внимания) летели под откос. Оставался только концерт.

— Мне нужно написать отчёт о концерте Туманова, — бесцветным голосом произнесла Нюрка. — И фотографии сделать.

— Ну так делайте, — пожал плечами директор. — Только из зала. Идите в зал, концерт скоро начнётся. И вспышку выключить не забудьте, вы не должны отвлекать артиста, когда он работает.

Ренат даже не поленился проводить её, вероятно, опасаясь, что она так и останется за кулисами. Провёл в зал, поставил у стенки недалеко от входа, где уже стояло несколько молодых людей с такими же фотоаппаратами. Журналисты других изданий? А над ними возвышалась бабушка в форменном пиджаке с очень строгим взглядом. Билетёрша, приглядывающая за порядком. Ей Нюрку и вверили.

— Вот, ещё одна, — сообщил Ренат. — Господа, не забудьте! Фотографируем только без вспышки!

И ушёл. Нюрка привалилась к стене. Что отсюда, интересно, можно сфотографировать? Профиль Туманова? Зря она надеялась, что займёт свободное место в зале — свободных мест просто не было. Да и бабка-надзирательница теперь не даст шагу сделать, вон как на неё поглядывает. Волшебное удостоверение журналиста уже не казалось таким уж всемогущим. Более того, сейчас Нюрка снова завидовала самым обычным зрителям. Пусть они не могли попасть за кулисы (толку-то, что она попала!), зато они сидели на хороших местах, откуда всё видно, а не стояли у стенки. И за ними никто не «присматривал».

От нечего делать Нюрка рассматривала публику. Как она и ожидала, сплошные пенсионеры, преимущественно женщины. И русские, со старомодными бусами из янтаря или фальшивого жемчуга, улыбающиеся сморщенными ртами, подкрашенными морковной помадой. И азербайджанки, с тщательно уложенными волосами, в тёмных платьях, с серьёзными лицами. Редко встречались мужчины, в костюмах, несмотря на жаркую погоду. Больше всего мужчин было на первых рядах. Приглашённые от администрации? Похоже на то.

Нюрка перебирала глазами первый ряд, пытаясь понять, кто и как здесь очутился. Вот эта бабка явно поклонница и вон та тоже. Ещё в юности, наверное, под песни Туманова плясала. Хмурый дед тоже вспомнить молодость пришёл. Эти два дядьки — чиновники, на лице написано. От министерства культуры, наверное. Да, вон у них возле ног какая корзина цветов стоит, точно от администрации.

Вдруг её взгляд задержался на странной фигуре. Нюрка даже вперёд подалась, чтобы лучше видеть. На первом ряду, в кресле, расположенном ровно посередине, то есть на том самом месте, о котором Нюрка мечтала, сидела девушка примерно её лет. Худенькая, темноволосая, с короткой, под мальчика, стрижкой. В такой же серебристой рубашке, какую Нюрка видела у Всеволода Алексеевича на снимках и записях пару лет назад. И даже пиджак, надетый поверх рубашки, был похож на тумановский. Разве что галстука не хватало или бабочки. На коленях у девушки лежал огромный букет цветов — розы, красные, штук пятнадцать, не меньше. В дизайнерской бумаге, перетянутые пафосной алой лентой. Цветочный салон Узеира, тут и думать нечего, такие букеты собирал только он.

Что-то мистическое было в появлении этой девушки. Нюрке казалось, что она — воплощённая насмешка судьбы над ней, Нюркой. Она сидела на её кресле. С её цветами! Похоже, единственная её ровесница в зале. Очень хотелось подойти и рассмотреть её поближе. Убедиться, что показалось. Что на самом деле там сидит какая-нибудь тётка лет сорока пяти. И букет совсем другой. И вообще это, наверное, чья-нибудь жена, получившая пригласительный на пару с мужем.

Но подойти Нюрка не успела — начался концерт. Всеволод Алексеевич бодро вышел на сцену, распахнув руки, словно хотел обнять всех зрителей сразу. Бабочка у него была завязана, рубашка застёгнута, оба глаза смотрели одинаково выразительно, а на лице играла ослепительная улыбка, как будто не он только что ругался за кулисами. Да ладно, подумаешь, ругался. Можно его понять в конце концов. Любой артист нервничает перед выступлением, а тут ещё чай вовремя не принесли. Это же не пустой каприз, а рабочая необходимость. Он ведь объяснил, связки нужно согреть. И даже то, что он на неё, Нюрку, ругался — естественно. Не обязан он помнить все лица, которые ему встречаются. Сколько он ездит, гастролирует, и везде люди, бесконечный калейдоскоп лиц. Как всех упомнить? Да никак! А журналистов он имеет полное право не любить. Как будто они мало бреда про него пишут! И фотографии порой такие появляются, что руки оторвать их авторам хочется: то возле дома подкараулят, когда он выходит заспанный и помятый, то где-нибудь на тусовке заснимут, как он, не совсем трезвый, обнимает какую-нибудь юную звезду. И ведь он может не делать ничего предосудительного, его объятия могут быть чисто отеческими. Может, он наклонился к уху девушки, чтобы дать ей полезный совет, так сказать, от мастера сцены новому поколению. Но журналисты же всё переврут и испохабят! Вот он их и не любит. И его сегодняшняя грубость была адресована совсем не Нюрке, а всем журналистам в её лице.

Она убеждала себя подобным образом, всё больше поддаваясь обаянию Туманова, щедро источаемому со сцены в зал. Он спел несколько песен «гражданского» репертуара и с видимым удовольствием перешёл к «лирическому блоку», который Нюрка любила больше всего. Сбоку смотреть было неудобно, зато слышно отлично — акустика в зале филармонии потрясающая, вполне можно и без микрофона обходиться. Но Всеволод Алексеевич работал с микрофоном, и из колонок лился голос, завораживающий, низкий, бархатный, пробирающий до мурашек.

Заканчивая песню «Моя последняя любовь», он приложил руку к груди и склонился в поклоне с таким взглядом, будто и правда прощался с последней любовью прямо здесь и сейчас. До дрожи хотелось броситься к нему на сцену, прикоснуться, поделиться своим теплом, доказать, что ничего не закончилось, что он любим, что пусть только даст знак, и…

И в этот момент на сцену поднялась та самая девушка из первого ряда. С огромным букетом из салона Узеира. Она шла к Туманову медленно, словно не существовало почти тысячи зрителей, внимательно провожающих её глазами. Музыканты, уже начавшие играть вступление следующей песни, оборвали мелодию, Всеволод Алексеевич повернулся, чтобы узнать причину. За «Последней любовью» обычно встык шла «Прилечу к тебе», он так привык, последовательность песен отработана на сотне концертов. Увидел девушку, улыбнулся.

Нюрка смотрела, забыв дышать. Какой-то страшный сон. Всё-таки девушка, ей не показалось. И цветы, которые она переложила в руки Туманова. И даже не постеснялась его приобнять, коснуться щекой щеки в дежурном поцелуе. Ему пришлось наклониться, девушке — встать на цыпочки. Хоть бы каблуки надела, дура! На сцену — в ботинках! Мелкая совсем, даже на цыпочках ему — до плеча. И ушла, так же медленно, под умилённые аплодисменты зала. Сучка!

От обиды хотелось плакать. Это она, она должна была быть сейчас там, на сцене, с букетом. Это её должен был целовать Туманов! Высокую, красивую, хотя бы на женщину похожую! Не то что это коротко стриженное недоразумение. Цветы она ему вынесла, ишь ты! Такой букет на сотню манат потянет. И билет ещё столько же. Дочка богатого папеньки? Вряд ли чья-то жена. Кто такую возьмёт? Почему же Нюрка никогда её раньше не видела? Она была уверена, что в Баку, да что там в Баку, во всём Азербайджане такая одна. Выходит, есть тут и другие поклонницы Туманова.

Концерт пролетел как одно мгновение. Всеволод Алексеевич работал без антракта, за два часа перепел все свои популярные песни, исполнил несколько новых, встреченных, правда, без особого энтузиазма. Собравшиеся в филармонии бабушки хотели услышать те мелодии, которые любили с юности, и Туманов, похоже, это понимал, делал упор на «золотое избранное». Песни за три до конца Нюрка вспомнила про своё «редакционное задание», включила фотоаппарат и сделала несколько снимков. Получилось плохо — она понятия не имела, как настраивать врученный ей агрегат, да и ракурс был явно неудачным. В профиль Всеволод Алексеевич даже у профессиональных фотографов получался плохо, с выпирающим подбородком и заметным животом.

Но вот занавес закрылся, и Нюрка сорвалась с места. Не потерять бы в толпе странную девушку, не дать улизнуть. Она просто обязана выяснить, кто это такая. Впрочем, девушка никуда и не торопилась. Она стояла в проходе, мешая выходить тем, кто сидел дальше неё, и смотрела на сцену, туда, где уже сомкнулся занавес, скрыв Туманова от зрителей. Как будто надеялась, что он выйдет ещё раз, хотя бы на поклон. Глупо, Туманов никогда не бисировал, как бы народ ни требовал. Равно как никогда не спускался в зал. Жизненный принцип — артист должен быть на сцене, от сих до сих, и ни минутой больше.

Нюрка подошла, на ходу поправляя лямки фотоаппарата.

— Он не выйдет, — негромко произнесла она. — Он не бисирует.

— Я знаю. — Девушка повернулась.

Глаза как у собаки, которую любимый хозяин пнул сапогом по морде. Совсем не такие, какие должны быть после концерта кумира.

— Он не любит толпу, — продолжила девушка со странными глазами. — Его в молодости чуть не задавили. Фанатки на стадионе. С тех пор не любит. Сейчас трудно в это поверить, правда? Когда вокруг степенные бабки, и ты среди них одна…

— Не одна, — тихо сказала Нюрка и подала руку. — Меня зовут Нурай.

Ответное рукопожатие было крепким, совсем неженским.

— Очень приятно. Сашка.

— А потом я поступила в медицинский. Сейчас уже в интернатуре, в пульмонологии.

Последнее слово Нюрка не поняла, но переспрашивать не стала. Они сидели в маленькой комнатке в какой-то затрапезной гостинице Ичери Шэхера, единственным достоинством которой был вид из окна на Девичью башню. Войдя, Нюрка машинально отметила пятна на паласе и плохо застеленные кровати. Зато сонный администратор на входе даже не подумал проверить документы и беспрекословно пропустил Сашку вместе с поздней гостьей. В её отеле такой фокус бы не удался.

— Выбирала, чтобы поближе к филармонии, — извиняющимся тоном пояснила Сашка, открывая дверь. — И у меня не прибрано.

Нюрка только рукой махнула, ерунда, постаралась сделать вид, что не замечает беспорядка. А на самом деле жадно рассматривала разбросанные по номеру вещи: вывернутые наизнанку джинсы, смятую рубашку, свисающий со спинки стула и подметающий пол рукавами пиджак, чёрные мокасины, подозрительно напоминающие обувь Всеволода Алексеевича, только размеров на восемь поменьше. Но сильнее всего её внимание привлекли ключи, валявшиеся на туалетном столике. Даже не сами ключи, а брелок. Явно самодельный, на прозрачном пластиковом корпусе остались царапины от чьей-то настойчивой отвёртки, вознамерившейся вскрыть сувенир и вытряхнуть из него заводскую фотографию. Что на ней было, интересно? Какой-нибудь туристический пейзаж? Красная площадь или Храм Христа Спасителя? А может, потесниться пришлось изображению Киркорова или Билана? В любом случае теперь внутри брелока улыбался с фотографии Всеволод Алексеевич. Улыбался вымученно, и сам выглядел каким-то замотанным. Странный выбор снимка. Но ещё более удивительным для Нюрки казалось, что Сашка так вот запросто носит эти ключи, достаёт их на людях, чтобы открыть дверь. И любой может увидеть брелок с Тумановым. И кто-нибудь ведь наверняка задаст неудобный вопрос. И что она будет делать? Начнёт обсуждать Всеволода Алексеевича с посторонними? Для Нюрки это было дико.

— Если хорошо себя зарекомендую в интернатуре, меня возьмут в ту же больницу на постоянную работу,—

продолжала Сашка. — Хотя я и так уже в ней работаю, нянечкой. Совмещаю. Веришь, у интерна, который почти врач, зарплата в два раза меньше, чем я получаю, вынося судна и меняя постели. Нянечкой, правда, в урологии, соседнее отделение. Тоже хорошо, недалеко бегать. У нас там такие деды прикольные попадаются. Недавно был, ты не поверишь, ну копия Всеволода Алексеевича. Глаза такие же, нос, даже подбородок так же выступает. Я не поленилась узнать, как зовут, вдруг родственник. Но нет, конечно, просто похож. Весёлый дедушка, всё время меня конфетками угощал. А мне, понимаешь, вот хотелось к нему почаще подходить, узнать, не надо ли чего, чаю сделать, подушку поправить. Глупо, я понимаю. Ладно, чего это я только про себя. Теперь ты рассказывай, чем по жизни занимаешься? И давай ещё по одной.

Она потянулась к бутылке. Бутылка была куплена в круглосуточном магазине недалеко от ворот Старого города. Нюрка чуть со стыда не провалилась, так на них смотрел продавец. Ещё бы, две девушки ночью покупают мартини. Но Сашка явно не чувствовала и тени смущения. Она вообще была другой — более свободной, где-то даже грубоватой в общении, по-другому одевалась, на лице ни грамма макияжа. И всё равно Нюрке казалось, что она смотрит не на новую знакомую, а в зеркало, и видит собственное отражение. Ещё одна девушка, у которой при упоминании Туманова горят глаза. Человек, с которым можно говорить о нём. Поразительно и так непривычно.

Сашка вытряхнула последние капли мартини в чайные, изогнутые стаканы армуду. Другой посуды в номере не нашлось.

— Похоже, придётся идти за второй, — хмыкнула она. — Главное, шоколадок я две взяла, а бутылку одну. Недальновидно как-то.

Нюрка покачала головой.

— Хватит. Я вообще-то не пью.

— Я тоже, — усмехнулась Сашка, с ногами залезая на кровать. — И пьяных терпеть не могу. У меня отец алкоголик. Но после концерта Всеволода Алексеевича это, — она кивнула на полный стакан, — не пьянка. Это терапия. Как почти доктор говорю.

Нюрка с ней была в принципе согласна. Терапия. В первые минуты после закрытия занавеса ей и правда хотелось забыться. Просто не думать об этом вечере, получившемся совсем не таким, о каком она мечтала. Не думать о встрече в закулисье, о неожиданной грубости Туманова, о девушке на первом ряду. Но девушка с первого ряда решительно потащила её сначала «на воздух», а потом, пока они курили возле выхода (Сашка курила, Нюрка дышала), у них нашлось столько общих тем, что как-то естественно получилось пойти за мартини, а там и в Сашкину гостиницу.

— Ну давай уже, рассказывай о себе, — напомнила Сашка.

А что она могла рассказать? Про работу горничной? Про маму-инвалида? Про то, как попала на концерт?

— Я журналистка. — И сама почти поверила в собственные слова. — В «Русском Азербайджане» работаю. Вот, интервью сегодня у Всеволода Алексеевича брала.

— Ого! — Сашка присвистнула. — Круто!

В её глазах, даже без теней и туши больших и выразительных, промелькнуло уважение. И, что с особым удовольствием отметила про себя Нюрка, — зависть. То-то же. Не одни вы, москвички, счастливые. Интервью у Туманова брать — это не за дедами, на него похожими, горшки выносить.

— И как он?

Сашке явно хотелось подробностей, и Нюрка понимала её как никто другой. Сама жадно ловила те секунды эфира, когда Туманова показывали не на сцене. На сцене что? Всегда одна и та же программа, одни и те же улыбки, порой даже шутки между песнями одни и те же. Родной, любимый, но — одинаковый. А за кулисами он живой, настоящий, он пьёт чай, кутает горло шарфом и сердится на гуляющие сквозняки, завязывает галстук, разговаривает по телефону. Таких кадров гораздо меньше, чем сценических записей, но и рассказать об артисте они могут не в пример больше.

— Нервничал перед концертом, — принялась вдохновлённо врать Нюрка. — Сама понимаешь, Баку, публика тут сложная, у каждого второго музыкальное образование за плечами. Но поговорили мы душевно, даже чаю попили. Ему прямо в гримёрку принесли, как у нас полагается, чайник, стаканы и десять вазочек со всеми видами варенья: из белой черешни, из кизила, из айвы, из грецких орехов, из арбуза, ну и так далее. Больше всего ему из орехов понравилось, за обе щёки уплетал. И, главное, меня всё угощает, а что меня угощать? Я тут живу, каждый день такое ем. А для него экзотика.

На этом месте Нюрка запнулась, потому что заметила, как прищурились глаза её собеседницы. Всего на секунду, в следующее мгновение та взялась за стакан, всё ещё ожидавший своего часа.

— Про мартини мы совсем забыли. Стынет. Давай, за здоровье Всеволода Алексеевича.

— Давай!

Выпили, помолчали, обе посмотрели на разломанную шоколадку, но так к ней и не притронулись.

— А когда твоё интервью выйдет? — Сашка достала сигареты, щёлкнула зажигалкой.

— Не знаю. Завтра подготовлю материал, послезавтра сдам. А в номер могут и через неделю отправить. У нас такая редакция, знаешь, неторопливая.

— Ну ты мне один номер оставь. Для коллекции.

— Обязательно! — Нюрка почувствовала какую-то неловкость в разговоре и поспешила сменить тему. — Я одного не пойму. Как тебя сюда занесло? Из Москвы, где он поёт каждый день? Это же дорого, в конце концов. А как работа, учёба?

— Отпросилась. Знаешь, сколько я ночных дежурств беру? Иван Палыч шутит, что я скоро жить буду на работе, и в общем-то он прав. Так что меня спокойно отпускают, когда надо. А надо мне не так уж часто. Потому что как раз каждый день он не поёт, сольный концерт в Москве — большая редкость. Не по сборникам же ходить. И потом — выступление в Баку первое после болезни. Я вообще думала, он отменит, все остальные же, более ранние, отменил. Мне очень хотелось его увидеть на сцене, убедиться, что он в порядке. Телевизионные записи не показатель: там вырежут, тут смонтируют, плюс грим, плюс грамотная работа оператора. У телевизионщиков и труп бодрячком будет выглядеть. А так вот посмотрела, успокоилась — поёт, почти даже пляшет. Можно жить дальше.

Нюрка совсем растерялась. Она и знать не знала, что Всеволод Алексеевич болел. Да и откуда? Официальных заявлений он не делал. А последние недели она так была занята собственными переживаниями по поводу его концерта, что какую-нибудь новость в Интернете могла и пропустить.

— И потом, — продолжала Сашка, — я давно мечтала Баку посмотреть. Красивый город. Родина Магомаева, да? Он столько пел про Баку.

Нюрка пожала плечами. Её интересовал только один певец на эстраде, всех остальных, даже собственных земляков, она не запоминала. К тому же в голове крутилась тревожная и навязчивая мысль. Всеволод Алексеевич болел. Чем? Что случилось? Он прекрасно выглядел сегодня на сцене. А за кулисами… Может, поэтому был злой? Все мы злые, когда плохо себя чувствуем.

— И когда ты домой? — Нюрка всё-таки взяла кусочек шоколадки. — В смысле, в Москву.

— Завтра вечером. День ещё погуляю, посмотрю местные достопримечательности. Хочешь составить мне компанию?

— У меня работа.

— Жалко. Но ты мне обязательно оставь свои контакты. Телефон, е-майл. У тебя же есть Интернет? А почему я тебя никогда на сайте не видела, на форуме нашем?

— Не люблю общаться. А вообще, ты права, одной мало. Пошли ещё за бутылкой.

И они гуляли по ночному Баку, и вторую бутылку распили на набережной, вдыхая запах Каспия с лёгкой примесью нефти, смотрели, как встаёт солнце над Нагорным парком и говорили, говорили, говорили. Впервые в жизни Нюрка говорила о нём вслух и чувствовала себя как немой, вдруг обретший речь после многих лет молчания. Сашка знала о нём так много — ещё бы, жить в Москве, совсем рядом, ходить на все концерты, тусоваться на сайте. Нюрка изо всех сил старалась не уступать, что бы Сашка ни рассказывала, кивала, соглашалась, но удивления не выказывала, вопросов о нём не задавала. И всё равно разговор лился и лился.

Разошлись под утро, когда Нюрка спохватилась, что ей надо на работу. О том, что даже не позвонила матери, вспомнила уже в автобусе. С Сашкой договорились переписываться и не терять друг друга, расставались невозможно близкими людьми, обнимались на прощание. И уже уходя она всё-таки решилась задать вопрос, втайне понадеявшись, что обе достаточно пьяны и измучены бессонной ночью, что Сашка потом просто не вспомнит всех деталей их невозможно длинного разговора. Спросила как бы невзначай, небрежным тоном:

— Так а почему он концерты-то отменял? Чем заболел? Простудился?

Сашка пыталась прикурить на ветру, складывала руки лодочкой, создавая заслон для маленького огонька. Наконец ей это удалось, она глубоко затянулась, подняла голову и, глядя Нюрке в глаза, ответила без всякой интонации:

— Да диабет же у него нашли. Сахар был чуть ли не двадцать, когда спохватились.

— А… Ну да… Я читала что-то такое…

И они ещё раз обнимались, и Нюрка торопилась на автобус, на самом деле торопилась, почти бежала до остановки. А по дороге думала про варенье, про все десять сортов, а особенно ореховое, которое в её рассказах уплетал Всеволод Алексеевич на не существовавшем интервью.

Автобус был набит под завязку, сесть не удалось. Нюрка уцепилась за поручень почти у самого входа, дальше не протиснуться. Так и висела, изнемогая от духоты. Ноги в соседкиных туфлях, почему-то вдруг ставших тесными, отчаянно болели. Блузка казалась несвежей, и вообще нестерпимо хотелось в душ. Но домой она заехать не успевала, смена начиналась через двадцать минут. А ещё надо маме позвонить.

Нюрка пыталась мысленно настроиться на предстоящий рабочий день и не могла. Ну вот как сейчас напяливать на себя форму горничной и идти драить полы, если ещё полчаса назад она была беззаботной журналисткой, которая пила мартини и обсуждала прошедший концерт? Сегодня он улетит в Москву. И Сашка тоже улетит. Для Сашки ничего не закончилось, в Москве будут новые встречи. Она в курсе всех его дел, даже его болячек. У неё есть форум, в конце концов. А что есть у Нурай? Пылесос и швабра? Да, ещё удостоверение и фотоаппарат, за которыми сегодня придёт рыжая. Она снова останется одна в этом городе, в этой стране, которую, из-за месторождений нефти, все называют богатой и перспективной. А Нурай кажется, что она живёт на краю света.

Проскользнуть в подсобку незамеченной не удалось. Захра, раскладывавшая какие-то бумаги на стойке ресепшена, даже прекратила своё занятие. Её чёрные брови взметнулись чуть ли не до самой причёски.

— Подойди-ка сюда, Нурай, — тоном, не предвещавшим ничего хорошего, проговорила она.

Пришлось подчиниться. Нюрка машинально посмотрела на многочисленные часы, висевшие над регистрационной стойкой. Одни показывали время в Москве, другие — в Нью-Йорке, третьи — в Пекине. Но те, которые отражали бакинское время, явно свидетельствовали, что до начала рабочего дня целых десять минут. Она всё-таки успела. В чём же дело?

— Нурай, нам надо серьёзно поговорить. — Захра решительно взяла её под локоть и отвела в сторонку. — Это что за внешний вид? У тебя юбка коленей не прикрывает! А туфли почему такие вызывающие?

— Вам-то какая разница, в чём я хожу вне работы?

У Захры стало такое лицо, будто её ударили. Ну конечно, по местному этикету Нюрке следовало опустить глазки и еле слышным голоском признать свою вину, пообещав исправиться. С ней же старший говорит, и по возрасту, и по статусу. И Эльмира, и Гюнель сделали бы именно так. Да и Нюрка в другое время бы промолчала. Извиняться вряд ли стала, но промолчала бы. Однако сейчас ей отчаянно хотелось послать всех к чёрту, и Захру с её нравоучениями в первую очередь. Господи, как же ей надоели и вылизанный до блеска, тихо-благочинный холл их отеля с огромным ковром посередине, и дежурная улыбка дяди Азада, и вообще весь этот притворно улыбающийся, с утра до вечера пьющий чай, помешанный на своих традициях, ковровых узорах и протяжных мугамах восточный мир. Ни она не была его частью, ни Всеволод Алексеевич, уже наверняка добравшийся до своей любимой Москвы и несущийся сейчас где-нибудь по Ленинскому проспекту домой или на очередную съёмку, давно забывший и о вчерашнем вечере, и о городе на берегу Каспия. Для него жизнь продолжалась, для Нюрки закончилась.

— Как ты разговариваешь, Нурай? — Захра ещё пыталась сохранять спокойный тон. — Я ведь добра тебе хочу. Такая красивая девушка, и такая дерзкая. Вот поэтому тебя никто замуж не берёт.

«Да не хочу я замуж! Не хочу, вы понимаете? Не все такие, как вы! Помешанные на мужьях, детях, тряпках и кастрюлях!» — кричала Нюрка про себя. Она стояла и смотрела в одну точку — на часы, под которыми значилось такое притягательное и далёкое слово «Москва». Всего шестьдесят минут разницы во времени — и целые века разницы в мироощущении.

— Ладно, рабочий день уже начался, — Захра тоже посмотрела на часы, — иди переодевайся. И в бухгалтерию загляни, распишись за зарплату. Да, и начни уборку с двести седьмого номера. Там постояльцы с детьми были — весь пол в детском питании, и матрас, кажется, обмочили.

Не кажется, правда обмочили. И теперь его, тяжеленный, следовало волочь вниз, в химчистку. А снизу, со склада, нести новый. И палас отдраивать не меньше часа.

Нюрка вошла в разгромленный номер, закрыла за собой дверь, достала телефон. Первый, с замиранием сердца, звонок маме. Нюрке пару раз случалось оставлять её одну на всю ночь, когда она работала в другой гостинице, там были и ночные смены. Но тогда она, по крайней мере, мать предупреждала. И оставляла ей еду. Хоть бы мама взяла трубку.

Ей повезло, трубку мама взяла.

— Нюра? Ты скоро домой?

— Я вообще-то на работе, мам, до вечера.

И ни слова упрёка. Нормальная мать давно бы скандал устроила, предварительно обзвонив все морги и больницы. Но нормальной её мать не была никогда. Кто знает, может она и не заметила вчера, что дочь не пришла ночевать?

— Возвращайся скорее, тут тётя Айя шекербуру напекла. Очень вкусно!

— Тётя Айя приехала?

Бабушкина сестра, младшая. Она жила в Ленкорани, в частном домике на окраине города, держала коз. В Баку наведывалась редко, гостила у них два-три дня, готовила разные азербайджанские вкусности и возвращалась назад. Мама очень любила тётю Айю, Нюрка — не очень. И за вечные нравоучения, и за то, что та, одинокая, бездетная, предпочитала спокойно жить в своей Ленкорани, вместо того чтобы позаботиться о пусть великовозрастном, но всё же ребёнке сестры.

— Так когда ты вернёшься, Нюра?

Но Нюрка уже нажала «отбой». И только потом произнесла:

— Я не вернусь, мама.

Решение было таким же простым, сколь и внезапным. Она вдруг поняла, что может это сделать. Нет, не может. Она должна это сделать. Именно сейчас, сегодня она улетит вслед за Всеволодом Алексеевичем. Вместе с Сашкой. Почему та имеет право жить, как она хочет, а Нурай — нет? Ну чем она хуже? Почему она, Нюрка, должна ждать год, два, три, чтобы получить каких-то два часа счастья?

Всё сложилось одно к одному. У неё в кармане лежала зарплата за целый месяц. Хватит и на билет, и на жильё на первое время. Говорят, Москва не дороже Баку. А там как-нибудь разберётся. Мама… А что мама? Ну не бросит же её тётя Айя, когда поймёт, что на Нюрку больше рассчитывать не приходится? А она устроится на работу в Москве, будет присылать деньги.

Нюрка оставила пылесос посреди так и не убранного номера, даже не закрыла дверь. Медленно спустилась на первый этаж, медленно прошла мимо скучающего дяди Азада в подсобку. По дороге ей встретилась Эльмира, спешащая в очередной люкс с пылесосом наперевес.

— Что это с тобой сегодня? — поинтересовалась та на бегу. — Ты прямо светишься.

— Ничего. — Нюрка пожала плечами не переставая улыбаться. — Просто живу.

Она и правда чувствовала себя необыкновенно живой. Улыбаясь переоделась обратно, в ту же несвежую рубашку, слишком короткую по местным понятиям юбку, в неудобные туфли, которые так и не вернутся к соседке. Ладно, новые себе купит. Ни за какие сокровища мира Нюрка сейчас не согласилась бы хоть на минуту заехать домой. Знала: стоит переступить порог родной квартиры, и от её мечты, которая вот-вот сбудется, не останется и следа. Благо, у неё всё с собой: и паспорт, и деньги, и её великая драгоценность, синий платок с римским узором. А больше ей ничего и не надо.

Нюрка не пошла писать заявление об уходе, не стала ни о чём говорить Захре, даже не попрощалась с дядей Азадом. Просто вышла из отеля, никем не замеченная, махнула рукой первому попавшемуся такси-«баклажанчику», села на просторное, хотя и жестковатое сиденье.

— В аэропорт.

Можно было и на автобусе доехать, но так хотелось начать новую жизнь прямо сейчас.

Рейс на Москву оставался только один, вечерний. Сашкин. Нурай держала в руках картонный прямоугольник и не верила своим глазам. Пункт назначения — Шереметьево. Время прибытия — восемь ноль пять. В восемь ноль пять она окажется в своей мечте. По этому поводу стоило бы напиться ещё раз, но пойти одной в бар она бы не решилась. А Сашка гуляла где-то по улицам Баку и наслаждалась так надоевшими ей, Нюрке, видами. Можно было бы ей позвонить, но телефон Нюрка отключила сразу после разговора с мамой. На всякий случай.

Сашка появилась в аэропорту ровно за два часа до вылета. Не такая нарядная, как вчера, но снова неуловимо напоминающая в одежде Всеволода Алексеевича. Странная идея одеваться как он. Нюрка скорее смотрела на наряды и причёски Зарины Тумановой, и то никогда не пыталась их повторить. Во-первых, не по карману. А во-вторых, ей не нравилась Зарина, категорически не нравилась. Но уж точно Нюрка не додумалась бы копировать самого Туманова. Сашка что, хочет быть похожа на него? На мужчину?

Впрочем, лишние мысли сами улетучились из головы, как только Сашка приблизилась. Заметила Нюрку, на секунду оторопела.

— Ты… Тут?

— Я лечу с тобой! — выпалила Нюрка и помахала билетом, который всё это время держала в руках. Ей казалось, убери она билет в сумку, и он перестанет быть реальностью.

— Редакционное задание? — уточнила Сашка.

— Типа того!

Только сейчас Нюрка вспомнила, что удостоверение рыжей и её фотоаппарат так и остались при ней, всё ещё валялись на дне сумки. Нехорошо получилось. Но уж как есть.

— Ну здорово! Вместе веселее! А Всеволод Алексеевич сегодня уже выступить успел, в Лужниках, знаешь? Там футбол, какой-то важный матч. Он перед игрой гимн исполнил. Под дождём, мокрый весь. В Интернете уже снимки появились.

Она на ходу вытаскивала из рюкзака ноутбук, чтобы показать фотографии, спешила поделиться всеми новостями из жизни Туманова, в курсе которых, как всегда, была. И Нюрку раздирало любопытство пополам с завистью — ну почему Сашка постоянно первая всё узнаёт? Она по городу гуляла или в Интернете сидела? Но раздражение быстро сменилось эйфорией: они сидели в аэропортовском буфете, пили кофе, а не осточертевший чай, говорили о Туманове и ждали посадки на рейс до Москвы. Праздник продолжался.

— И обязательно белый халат! С первого дня! На все занятия! Запишите!

Дребезжащий голос куратора курса всё ещё звучал у Сашки в голове. Совершенно потрясающая бабка оказалась. Когда она зашла в переполненную будущими первокурсниками аудиторию, её поначалу даже не заметили. А кто заметил, тот принял за техничку и не обратил внимания. Маленькая, метр шестьдесят, не больше, сухонькая, с короткой мальчико`вой стрижкой. И вдруг как рявкнула: «Встали, когда преподаватель вошёл!» И все вскочили в едином порыве, потеряв дар речи, так что мигом наступила идеальная тишина. А потом она минут сорок рассказывала, что нужно купить к первому сентября, где будут проходить занятия, как построен учебный процесс. И весёлый шумный студенческий народ пикнуть боялся. Сашка быстро записывала в блокнот список необходимых предметов, восхищаясь умением Нины Павловны «держать зал». Прямо профессиональная артистка.

Но артисткой Нина Павловна не была, она была преподавателем анатомии. Как потом выяснилось, невозможно дотошным. Но и объясняла она так же тщательно, на любой вопрос охотно и обстоятельно отвечала, по десять раз повторяла, показывала на себе, на манекенах, на бестолковых студентах строение кисти или плеча, и в общем, её даже любили. В первую очередь за неравнодушие — большинство преподавателей не трудились запоминать студентов по именам, и уж тем более не вникали в их проблемы.

Впрочем, это всё потом. А пока что Сашка стояла в магазине медицинской одежды, выбирала халат, и сама не могла поверить своему счастью. Занятия начинались послезавтра. Она уже два дня как в Москве. Обустроилась в общежитии, встретилась с будущими однокурсниками на предварительном сборе, а главное, погуляла по городу. Прошлась по Тверской, покружила возле Большого театра, который внешне совсем не впечатлил — он оказался втиснут в городскую суету и как будто затёрт кипящей столичной жизнью. Сашке казалось, что дорога к театру должна пролегать через какой-нибудь парк с фонтанами и скульптурами, скамейками и беседками. Чтобы неторопливо следовать к нему, предвкушая встречу с искусством, настраиваясь, а после отдыхать в парке и обсуждать спектакль. Тут же получалось совсем иначе: выбежал из метро, ну или выскочил из машины, преодолел ступеньки — и вот ты в театре. Граница между серой обыденностью и миром искусства — всего лишь небольшая лестница. Как-то это было неправильно.

Зато ей понравился Камергерский переулок. Сашка сразу поняла, что он станет одним из самых любимых её мест в столице. Так близко к сердцу Москвы, всего в нескольких шагах от ревущей и бегущей Тверской, и такой тихий, уютный, такой театральный. Здесь что ни дом, то памятник, история. А ещё здесь рядом, на Большой Дмитровке, Театр оперетты, где когда-то, ещё студентом, Всеволод Алексеевич проходил стажировку. И Колонный зал Дома союзов, где он сотни раз выступал. Ему эти места родные, знакомые, и Сашке очень хотелось, чтобы и для неё они стали такими же. Хоть она и выбрала совершенно другую профессию.

Приближающаяся учёба тоже радовала и волновала. Никогда ещё она не ждала первого сентября с таким нетерпением. Хоть бы книги выдали раньше, чтобы начать читать! Но увы, учебниками обещали снабдить только через неделю. А зачем? Пишите лекции, учебники вам к завершению цикла потребуются. Сашка ещё толком не разобралась, что такое цикл, но всей душой жаждала знаний. Особенно после унылого, невозможно долго тянущегося лета в Мытищах. Она очень надеялась, последнего лета.

— Какой халат вы хотите? — Продавщица улыбалась дежурной, «московской» улыбкой, Сашка уже научилась их различать. — Смотрите, вот новые модели. Это в форме платья, а вот сарафан. Вы в каком цвете предпочитаете? Есть розовые, есть нежно-салатные.

Сашка с недоумением посмотрела на девушку. Сарафан? На вешалке и правда болталось нечто на лямочках и с расклешённым подолом. Сашка такие сарафанчики даже в раннем детстве игнорировала.

— Мне — в мединстут, — процедила она. — На занятия.

— Ну разумеется! Как раз студентки у нас их и берут. Под них можно любую блузку надеть. Очень модно! А вот ещё с кружевом есть!

— Халат! Обычный! Белый! — отчеканила Сашка и сама выбрала, строгий, чуть не до колен, с длинным рукавом. Примерила, глянула на себя в зеркало, и сердце аж зашлось от счастья. Почти настоящий врач. Человек в белом халате.

И даже первые месяцы учёбы, всем дающиеся невероятным напряжением сил, не сбили её романтического настроя. Она готова была учиться круглые сутки. Впрочем, почти так и выходило. Занятия начинались в половине девятого, а заканчивались в семь, а то и восемь вечера. Между парами случались «окна» по часу или полтора, но и в это время никто не отдыхал. Если не требовалось перемещаться из одного корпуса в другой, то просто пристраивались где-нибудь на подоконнике, а то и на корточках с конспектом и зубрили, зубрили, зубрили. Поговорку «от сессии до сессии живут студенты весело» придумали точно не про медвуз. Тут спрашивали постоянно, каждый день, чуть ли не на каждой паре. Устный опрос, коллоквиум, тестирование, контрольная, лабораторная, практическое занятие. Учили между парами, учили по ночам. Возвращаясь в общежитие, Сашка валилась на кровать, забыв переодеться, и засыпала. Просыпалась часа в два ночи по будильнику и садилась готовиться к следующему учебному дню. Питалась пирожками и всем, что можно разогреть на скорую руку и съесть, не отрываясь от учебника или конспекта. А мама пугала, что она не сможет жить одна, потому что не умеет готовить. Какое там готовить! Кто-то из девчонок в воскресенье ещё умудрялся выползать на общую кухню и что-нибудь варить или жарить, но Сашка знала, на что, точнее, на кого потратить единственный выходной.

О посещении всех московских концертов с участием Туманова она давно забыла. Когда? Да и на что? Но в воскресенье она обязательно брела в библиотеку, где со скидкой по студенческому билету можно было пару часов провести в Интернете. Узнать, где он, где выступал, посмотреть хоть несколько записей, почитать новости на форуме. А главное, убедиться, что здоров и весел. Успокоиться, получить свою дозу эндорфинов и вернуться к учёбе.

Сашку не пугало ничего из стандартных кошмаров первокурсника меда: ни огромный объём информации, которую требовалось запоминать, ни хронический недосып, ни воняющие формалином и почему-то гуашью чьи-то тазобедренные кости, давно ставшие учебным пособием. Иные девчонки и в руки-то боялись их брать, а Сашка не то что брала — она, староста, ещё и таскала их с кафедры в аудиторию и обратно. И отвечала за их целость и сохранность на занятии. Никакого страха, никакой брезгливости, ни на занятиях в морге, ни в операционной, куда первокурсников один раз сводили пока что «просто посмотреть» аппендэктомию, а заодно и заранее определить профнепригодных, падающих в обморок от вида крови. Сашка оставалась невозмутимой, ей достаточно было помнить, ради чего это всё. Куда больше подготовленного операционного поля, разверстого зажимами и расширителями — ну и что, как кусок мяса на базаре, воспринималось оно совершенно отдельно от обладателя, — Сашку поразил сам пациент, мужчина лет сорока. Студентов впустили, когда больного уже погрузили в наркоз, и Сашка увидела обнажённый торс, не прикрытый, как всё остальное, простынёй, мертвенно-бледное, неподвижное лицо и руки, разведённые в разные стороны под прямым углом и уложенные на специальные подставки локтевыми ямками вверх, чтобы удобно было вводить лекарства. Вот эти руки с воткнутыми иглами катетеров, беззащитность позы, заставили её содрогнуться. Стоило только представить на этом месте Всеволода Алексеевича, и коленки начинали предательски подгибаться.

Конечно, её мечты подвергались коррекции. Учёба в медицинском, да и самостоятельная жизнь (господи, наконец-то!) заставляли стремительно взрослеть. Когда живёшь в Мытищах и тебе пятнадцать лет, легко верится, что ты единственная в своём роде. Что лично у тебя, да-да, у тебя, всё получится. И что именно ты избавишь его от прихрамывания, а заодно и от болей в спине, высокого давления, и чем он там ещё заболеет, пока ты наконец доучишься. В общем, как раз тебя он и ждёт. В институте пришло понимание, что таких, как ты — пара тысяч только в твоём первом меде. А ещё есть второй, и всякие там Дружбы народов со своими медицинскими факультетами. И тысячи врачей столицы с опытом, званиями и регалиями, до которых ты просто не успеешь дорасти. А если уж совсем начистоту, то дурак он, что ли, на родине лечиться, когда с Израилем и Германией границы открыты.

Но желание учиться не пропало, наоборот, стало ещё сильнее. Сашка прибегала за десять минут до начала занятий, скидывала куртку (дешёвенькую, уже пообтрепавшуюся, слишком короткую для холодной московской зимы, но всё-таки чёрную, чёрную, а не красную или розовую, как в детстве, и купленную самостоятельно) на руки гардеробщицы и, как и все девчонки, прыгая на одной ноге, дабы не наступить на холодные плиты огромного и гулкого холла, переобувалась в сменные туфли и наконец-то чувствовала себя частью единого студенческого братства. Все девчонки на их факультете носили мягкие балетки или мокасины, никому здесь в голову бы не пришло щеголять на каблуках, двенадцать-то часов! И джинсы вместо обтягивающей, едва прикрывающей зад юбки надевали, и никто не качал осуждающе головой — ты же девушка! Девушки были будущими врачами и знали, чем грозят застуженные поясницы. Что над джинсами — вообще не важно, у них у всех появилась новая категория одежды, именуемая «под халат пойдёт». И халат, конечно, самое главное! Стоило Сашке его застегнуть, мельком, уже опаздывая, глянуть на себя в зеркало — и душа начинала петь. И хотелось бежать через две ступеньки по лестнице в очередную аудиторию, где Нина Павловна сегодня потратит два часа, чтобы только начать объяснять бестолковым студентам строение черепа.

Расстраивали непрофильные предметы. Физика, химия, английский язык казались лишней тратой времени, зато латынь Сашку просто завораживала. С латынью мучились почти все, а ей мёртвый язык давался на удивление легко. Чего стоили одни только крылатые выражения! Двести фраз следовало выучить за один семестр, не сдашь по ним зачёт, не допустят к сессии. Как все зубрили! А Сашке они ложились на слух, как слова песен Всеволода Алексеевича: «Scencia ponetcia est», «Dum spiro spero», и ещё любимая «Aut vincere, aut mori» [1]. С названиями мышц, костей и прочего было уже не так легко, но всё же латынь покорялась. Хуже всего обстояли дела, как ни странно, с физкультурой. Сашка по школьной привычке её просто игнорировала. Ну зачем, зачем она будущему врачу? В школе у неё имелось освобождение благодаря занятиям в баскетбольной секции, но с поступлением в институт баскетбол был заброшен. Какой, к чёрту, мячик, когда каждый день нужно учить по пятьдесят страниц каждого предмета?! Вот и вместо физкультуры она предпочитала повторить что-нибудь или подготовиться к контрольной. А в конце семестра выяснилось, что для допуска к сессии нужно иметь двадцать посещений «физры». Последний месяц бегала вместе со всеми по мокрому, а когда и запорошенному снегом, стадиону, но всё равно не набрала нужное количество часов. Благо физкультурник пошёл навстречу ей и ещё пятерым таким же спохватившимся — всего-то за бутылку дорогущего коньяка, какой Сашка прежде видела один раз в жизни, на фотографии с какого-то банкета, где Всеволод Алексеевич наливал себе из благородно пузатой тары в такой же пузатый бокал.

На зимние каникулы Сашка осталась в Москве, наслаждаясь кратковременной передышкой. Хорошо бы было, конечно, попасть на какой-нибудь концерт, она и так пропустила вожделенную «Песню года», снимавшуюся в декабре, когда весь их курс головы не мог поднять от учебников. В феврале тоже интересных мероприятий хватало, чего стоил только юбилей Рубинского, в честь которого готовился грандиозный концерт в Кремле с непременным участием Туманова. Но где взять денег на все эти радости? Пока снуёшь от института до общежития и обратно, перекусывая чем придётся, стипендии худо-бедно хватает, но лишних денег у неё не водилось. Как староста Сашка получала надбавку, но даже не из-за неё носилась по этажам и корпусам с журналом, препаратами, а то и просто коробкой мела, так некстати закончившегося посреди занятия. Когда одногруппники, ещё толком не знакомые друг с другом, выбрали на пост вечной крайней её, она так обалдела, что не смогла ничего возразить. Она — староста? Девчонки заявили, что Сашка самая ответственная и серьёзная, так что ей можно доверить! Это они по одному семинару, где она отдувалась за всю неготовую к занятию группу, такой вывод сделали? Так странно было чувствовать всеобщую поддержку после десяти школьных лет, где она существовала на правах то невидимки, то изгоя. Но согласилась, и теперь не жалела. Благодаря надбавке хоть как-то сводила концы с концами.

Однако посещение концертов в студенческий бюджет уже не укладывалось, и Сашка старалась радоваться просто тому, что может гулять по Москве. Тянуло её, конечно, к тем местам, где, предположительно, мог появиться Туманов: гостинице, где он снимал офис, и концертным залам. Но то ли он в те февральские дни не работал, то ли слишком мало перемещался пешком. А что ему? Машину подгоняют к подъезду, два шага сделал — и ты уже надёжно защищён тонированными стёклами или крепкими дверями с неизменными секьюрити. К одному только месту Сашка не подходила никогда — к его дому на Новом Арбате. Хотя вероятнее всего встреча если не с ним, то, по крайней мере, с Зариной Тумановой, могла произойти именно там.

Зато целый день потратила на то, чтобы изучить Замоскворечье, отыскать Арсеньевский переулок, который, как уже позже, после нескольких часов бесплодных шатаний по морозу, она выяснила, давно переименовали в улицу Павла Андреева. Замёрзшая насмерть Сашка выспросила-таки у недружелюбных прохожих, как пройти к дому номер пять. И обнаружила на месте двухэтажного деревянного барака типовую высотку из панельных блоков, не имевшую никакого отношения к домику, где в угрюмую военную осень более чем полвека назад родился Всеволод Алексеевич. И никакой особой энергетики не было у не слишком чистого, заставленного дешёвыми иномарками двора, ничто не напоминало тут о мальчишке с ободранными коленками, гонявшем на самокате по лужам. Разве что дерево, огромная липа, ещё могла его помнить. Кто знает, может быть, к её большим веткам не разбалованные игрушками дети пятидесятых привязывали верёвки и катались на самодельных качелях до звёздочек в глазах? Но об этом история умалчивала, про липы Всеволод Алексеевич ни в одном интервью не рассказывал.

Удача улыбнулась Сашке в последний день каникул, когда она, вдоволь нагулявшись и на последние деньги насидевшись в Интернете, уже думала снова браться за учебники. На телефоне высветился незнакомый номер, и она решила, что звонит кто-то из одногруппников. Водилась за ними дурная привычка дёргать старосту, чтобы узнать расписание. Главное, на баланс ей денег кинуть никто не догадывается, а трезвонить — так пожалуйста. Сашка с раздражением отложила книгу и приняла вызов. Но голос, который затараторил в трубке, никак не мог принадлежать одногруппнику.

— Александра Тамарина? Добрый день! Меня зовут Светлана, я редактор Первого канала.

Сашка чуть телефон не выронила. Для неё это сообщение звучало примерно как «вам звонит управляющий делами Президента».

— Я нашла ваши контакты на форуме артиста Всеволода Туманова. Скажите, пожалуйста, вы хотели бы поучаствовать в съёмках передачи о нём?

Светлана тараторила не хуже, чем популярные ведущие с того же канала, и явно ожидала такого же быстрого ответа. А Сашка лихорадочно подбирала слова и пыталась сообразить, как на неё вышли. Ну да, профиль на форуме. Где она, наивная душа, оставляла и телефон, и даже домашний адрес ещё сто лет назад, когда только зарегистрировалась. Надеялась, дурочка, что Всеволод Алексеевич читает форум собственного сайта, заметит преданную поклонницу и что? Позвонит? В гости приедет? Ага, в Мытищи, чайку попить с мамой. Или самогончика с отцом. Бред, давно надо было удалить данные, но всё руки не доходили. А теперь оно вон как вышло…

— Так вы хотите принять участие в съёмках? Вы же в Подмосковье живёте? Сумеете приехать?

— Я в Москве. Учусь тут, — пробормотала Сашка.

— Отлично! Программа в формате ток-шоу, и мы хотим среди зрителей посадить людей, которые знают Туманова, могут сказать о нём пару слов на камеру или задать вопрос. Будут его школьные друзья, коллеги, ученики. А вас мы приглашаем, так сказать, от поклонников.

Сашка поверить не могла своему счастью. Ну так просто не бывает! Она поняла, как чувствовала себя Золушка из давно позабытой детской сказки. Конечно она была согласна! Когда приехать? Куда? Во сколько? Редактор ей всё подробно объяснила — и как проехать к телецентру, и что сказать на проходной, и как получить пропуск, и даже что надеть. К счастью, вечернего платья и высоких каблуков не требовалось, как раз наоборот, приветствовался строгий повседневный стиль. Сашка кивала, как будто собеседница могла её видеть, только что не записывала. И уже разъединившись, поняла, что придётся пропустить первый после каникул учебный день, чего за ней никогда не водилось. Но — Туманов! Съёмка! Она увидит обратную сторону телевидения, посмотрит, как делают передачи. А главное, Всеволод Алексеевич в паре шагов от неё, будет рассказывать о своей жизни, общаться со зрителями, петь. Господи, да это в сто раз лучше, чем его сольный концерт! Сашку только смущала фраза Светланы насчёт вопроса артисту. Нет, вопросов у неё ко Всеволоду Алексеевичу вагон и маленькая тележка, но сможет ли она хоть один из них задать на камеру? Да и стоит ли? Её, например, очень интересовала афганская тема. Не считая той маленькой заметки восьмидесятого года, что добыла для неё Аделя, нигде и никогда не встречались ей упоминания о концертах Туманова в Афганистане. Он почему-то предпочитал скрывать этот, без сомнения героический, эпизод своей жизни. Но если он не говорил о нём раньше, с чего должен отвечать на вопрос поклонницы? А что тогда у него спрашивать? Какой-нибудь банальный бред, который ему понравится? Типа «Над чем вы сейчас работаете?»

Сашка металась по комнате, не зная, куда себя приткнуть, по всем скромным четырём метрам, потом выскочила в коридор. Съёмки только завтра, и как прикажете прожить этот день? Провести его с книгой, как задумала, она уже не могла, мысли плясали во всех направлениях. Чтобы хоть как-то успокоиться, она, совершенно не в свою очередь, отмыла общий туалет на этаже, протёрла пол в коридоре и в порыве вдохновения отдраила кафель над плитой на кухне, щедро заляпанный многолетними жирными каплями. Постирала и без того чистую парадно-выходную рубашку, высушила на батарее, отгладила утюгом, одолженном у соседки. Долго и задумчиво рассматривала себя в зеркале, инспектируя брови на наличие лишних волосков и чёлку на предмет ровности. Она ещё давно, в детстве, восхищённо рассматривая фотографии Зарины, чётко решила, что не будет даже пытаться подражать ни ей, ни его ученицам, ни его бэк-вокалисткам. Словом, никому из женского окружения Туманова. Всё равно бесполезно. Его, привыкшего к длинноногим красоткам с огромными бюстами, не удивить ни формами, ни причёсками, ни откровенными нарядами. И уж тем более это не под силу Сашке, вечной пацанке с острыми плечами. И Сашка решила, что её сила совсем в другом — в верности. Да и не думала она ни о чём таком. У него же Зарина. Семья кумира — это святое. Если бы у Всеволода Алексеевича помимо жены были дети, внуки, собаки и хомячки, Сашка бы их точно так же преданно любила заочно.

У телецентра она появилась за час до назначенного времени и как дура топталась у входа на морозе, не решаясь войти внутрь. На что надеялась? Что увидит его «мерседес», заруливающий на служебную стоянку? На проходную идти раньше срока не имело смысла, Светлана объясняла, что пропуск выписывается строго по часам. Вероятно затем, чтобы такие любопытные, как Сашка, не слонялись потом по коридорам телецентра. Наконец дождалась положенной минуты, вошла в заполненный народом шумный и облезлый какой-то холл, совсем не похожий на сказочные залы, которые ей представлялись. Светлана оказалась типичной серой мышью с забранными в тугой куль волосами и очками на пол-лица, в общем, на фею-волшебницу тоже не тянула. Да и чёрт с ней, зато Сашка вместе с ещё какими-то людьми шла по телевизионным коридорам, ожидая в каждую секунду нос к носу столкнуться со Всеволодом Алексеевичем. Но вместо Туманова она столкнулась с девчонкой, до зубов вооружённой кисточками, баночками и расчёсками.

— На грим проходим, на грим, товарищи из массовки! — закричала она, активно жестикулируя и показывая, куда именно идти на грим.

Сашка осознала, что она тоже массовка, и поплелась вместе со всеми. Гримировали прямо в коридоре, у входа в студию. Ну да, а она что, рассчитывала на отдельную гримёрку? И вообще ей-то грим зачем, если она даже глаза не красит? Гримёрша махнула пару раз кисточкой по её лицу и побежала дальше.

Потом их запустили в студию, где Всеволода Алексеевича тоже не обнаружилось. Долго и нудно всех рассаживали, Сашку определили на второй ряд. На первый, как она поняла, усадили одноклассников Туманова, и, глянув на них, Сашка испытала культурный шок. Вот эти люди учились вместе со Всеволодом Алексеевичем? Этот дедушка, согнувшийся в три погибели? И эта бабушка в старомодных янтарных бусах и с сиреневыми волосами? Вы шутите, что ли?

Ещё минут пятнадцать объясняли, когда хлопать, как улыбаться, куда смотреть и как себя вести. Так что в конце концов Сашке поднадоело. С самого утра она была на взводе от предстоящей встречи с Тумановым, но теперь постепенно перегорала. Нельзя же нервничать бесконечно. И обстановка в студии сильно отличалась от атмосферы концертного зала, куда идёшь как на праздник, настраиваясь, предвкушая, вдыхаешь пыльный запах кулис. А тут слишком светло, слишком жарко и слишком шумно, телевизионщики носятся как сумасшедшие, суетятся.

В этой суете она и пропустила момент, когда в студии появился Всеволод Алексеевич. Он как-то тихонько вошёл, без объявления, без аплодисментов. Вынырнул из-за декорации и прошмыгнул в приготовленное для него кресло в центре студии. Сашка его заметила только через несколько минут, когда в микрофон сообщили, что к съёмкам всё готово.

— Что готово? Что у вас готово, если свет не выставлен? — подал голос Всеволод Алексеевич, и все отлично его услышали, так как петличку ему уже подключили. — Прожектор мне прямо в глаза светит.

Он говорил негромко, но недовольно. Кто-то тут же побежал переставлять свет, Светлана тем временем принесла артисту чай, но он только дёрнул головой, отказываясь.

— Ешь вода, пей вода, — пробормотал он. — Целый день тем чаем наливаюсь, пожрать некогда. Надолго у вас тут всё?

— Два часа, Всеволод Алексеевич, не больше. Эфирных будет сорок минут.

— Вот, два часа, — горько произнёс Туманов. — Потом ещё два часа по пробкам. Поем к ночи. А пузо растёт!

Сашка сидела, забыв, как дышать. Происходило что-то невероятное. В нескольких шагах от неё был Всеволод Алексеевич и в то же время совсем чужой человек, похожий на него только внешне. И то несильно, потому что в её сознании Всеволод Алексеевич всегда улыбался, всегда источал жизнелюбие, даря хорошее настроение всем вокруг. А сидящий в кресле немолодой мужчина хмурился, капризничал и в целом выглядел сварливым и абсолютно чужим. Не только для неё чужим — для всех. Он «тыкал» крутящимся вокруг него девушкам-помощницам и смотрел как будто сквозь них, равнодушными глазами. Как мало это напоминало медовые взгляды со сцены и обходительное целование рук каждой, кто поднимался на неё с цветами.

Наконец свет поправили, съёмки начались. И странное дело, только прозвучала фраза «Приготовились! Снимаем!», у Всеволода Алексеевича словно лампочка внутри включилась. И улыбка появилась на лице, и глаза стали привычными, добрыми, с лучиками морщин, тщательно замазанными гримёром. От такого превращения Сашка совсем растерялась. И какой Туманов настоящий? Первый или второй?

Сначала Всеволод Алексеевич рассказывал о детстве. Вроде бы ничего нового, все факты ей давно известны. Папа ушёл на войну полевым хирургом, ребёнка воспитывала бабушка, жили в Подмосковье, холодно, голодно. Но сегодня Туманов вдруг вспомнил подробности, о которых Сашка раньше не слышала — начал рассказывать, как бабушка отправляла его отоваривать карточки. Во время войны. Карточки. Сашка произвела нехитрые подсчёты, ещё раз себя перепроверила. В сорок пятом ему было четыре года. Кто мог отправить четырёхлетнего ребёнка отоваривать карточки? У взрослых-то, случалось, продукты отбирали. Всеволод Алексеевич тем временем вошёл во вкус и сыпал новыми историями, в деталях рассказывая, что именно на нём лежала обязанность топить печь в их с бабушкой доме. Печь Сашка видела только в кино, но легко могла предположить, что детей держат от неё подальше. Судя по лицу ведущей, беседовавшей со Всеволодом Алексеевичем, у неё тоже возникли сомнения.

На вопрос о поступлении в институт он только рукой махнул, мол, ну конечно его взяли с первого раза, преподаватели сразу разглядели в мальчике талант. Сашка с трудом сохраняла каменное выражение лица, какая уж там улыбка, о которой твердили им перед съёмками. Нет, в ГИТИС он и правда поступил с первого раза. Только до этого два года подряд проваливался на экзаменах в Гнесинку, так что в итоге пришлось сначала идти в армию, и только потом штурмовать учебное заведение попроще. Но об этом Всеволод Алексеевич тактично умолчал.

К концу второго часа у Сашки уже раскалывалась голова, то ли от слишком яркого света, то ли от постоянных аплодисментов, по команде режиссёра прерывавших излияния Всеволода Алексеевича. А скорее всего, от самих излияний, в которых то и дело проскальзывали новые факты биографии, абсолютно друг с другом не стыкующиеся.

Перед тем как снимать вопросы зрителей, решили сделать перерыв. К Туманову подскочила гримёрша, поправлять растрепавшуюся причёску — в порыве вдохновения Всеволод Алексеевич то и дело пятернёй закидывал волосы назад. Он терпеливо позволял себя причёсывать, но, когда гримёрша попыталась зафиксировать результат своей работы лаком, огрызнулся, мол, последние волосы выпадают от вашей химии.

— И чаю мне принесите, два часа тут долдоню, уже в горле першит!

Он снова превратился в угрюмого ворчуна с пустыми глазами. Лампочка погасла. Никогда Сашка не видела ничего подобного, разве что отец, напиваясь, постепенно проходил стадии от лёгкого веселья, когда мог полезть обниматься, проверять дневник и даже выдавать деньги «на мороженое» до злобной отрешённости от мира, а то и агрессии в адрес подвернувшихся под руку домочадцев. Но стадии всегда шли одна за другой, не меняясь местами и не чередуясь. И вообще, меньше всего Сашке хотелось сравнивать отца и Туманова. Бред какой-то.

Чай Всеволоду Алексеевичу принёс Ренат, вместе с телефоном. Директора Туманова Сашка иногда видела на фотографиях, хотя в кадр он попадал редко и всегда держался в тени артиста. Огромный, под два метра ростом, шире в плечах даже Всеволода Алексеевича, и лысый как коленка, что вкупе с раскосыми глазами придавало ему экзотический азиатский вид. С Тумановым он работал давно, уже лет десять.

Ренат наклонился к артисту и что-то долго ему объяснял, Всеволод Алексеевич морщился, потом вручил ему телефон назад.

— Чего трезвонить? Домой приеду, поговорим, — в полный голос произнёс он. — А то Зарина Аркадьевна не знает, что у меня съёмки!

У Сашки уже сил не было, ни ужасаться, ни удивляться. В её представлении Всеволод Алексеевич, внимательный и любящий супруг, по двадцать раз на дню звонил жене. Да он сам же об этом говорил, в интервью журналу «Неделя ТВ», Сашка даже помнила жёлто-розовую обложку выпуска. Рассказывал, что они постоянно перезваниваются, что для него очень важно ощущать поддержку любимого человека, особенно когда он где-нибудь на гастролях, далеко от дома.

Вторую часть отсняли быстро — Туманов сразу заявил, что положенные два часа давно истекли, он опаздывает на важную встречу, поэтому у телевизионщиков есть максимум полчаса. Сашка сильно подозревала, что ему просто надоели съёмки. Но программу вопросов резко сократили. Сначала дали слово какому-то музыкальному критику явно нетрадиционной ориентации, который пищащим голосом поинтересовался, почему уважаемый господин Туманов не записывает новых песен.

— Вы плохо знаете мой репертуар, — отрезал Всеволод Алексеевич, довольно сдержанно, но без улыбки. — Я пишу по десять-двадцать песен в год, у меня недавно вышло сразу два альбома!

«Да, и ни один не поступил в продажу, — мысленно добавила Сашка. — Вы напечатали пару сотен дисков и раздали их на очередном концерте зрителям. Москвичам, преимущественно приглашённым, так как концерт был неафишный. В общем, диски попали к тем, кому они абсолютно не нужны. А поклонники переписывали друг у друга песни, скидывая их через Интернет».

Вопрос Туманову явно не понравился, а потому помощница режиссёра поспешила передать микрофон тем самым дедушке с бабушкой, что сидели перед Сашкой, одноклассникам.

— У меня нет вопроса, — прошамкала бабушка, — я просто хотела рассказать, что Севушка у нас в классе считался самым красивым мальчиком. Он уже тогда демонстрировал музыкальный талант, пел на всех вечерах. В него все девчонки были влюблены.

— И ты, что ли? — вмешался дед.

— И я, — улыбнулась бабка. — Но вышла замуж за Толеньку, уж извини, Сева.

И демонстративно обняла «Толеньку», того самого взревновавшего деда. Умилённые зрители аплодировали, а Сашка смотрела на Туманова, которого явно перекосило. То ли он хорошо помнил, что никто на него в школе никогда внимания не обращал, он вообще был забитым и закомплексованным подростком. То ли разглядел своих одноклассников в их нынешнем обличии и, как и Сашка, пришёл в ужас.

На этом вечер вопросов и воспоминаний завершился. Сашке микрофон не дали, чему она была несказанно рада. Какие вопросы? У неё и так голова шла кругом от обилия информации и передозировки Всеволодом Алексеевичем.

После съёмки она могла к нему подойти, успела бы, пока от артиста отцепляли микрофон и объясняли ему, когда передачу дадут в эфир. Но Сашка прошла со всеми зрителями на выход. Зачем подходить? Автограф взять? Глупость какая, она сама могла расписаться за Туманова, один в один, не отличишь. Когда получала паспорт, и нужно было выдумывать подпись, просто скопировала его закорючку. И теперь её автограф в точности совпадал с его. Подростковая шалость и память на всю жизнь.

В кои-то веки она шла до метро, а потом ехала к себе в общежитие без наушников. Выключенный плеер болтался на дне рюкзака. Обычное музыкальное сопровождение ей сегодня не лезло. Всё услышанное и увиденное требовалось переварить и разложить по полочкам. И почему-то, вот ерунда, совершенно не вовремя, всё же в переполненном вагоне сидит, хотелось плакать.

Телевидение — страшная штука, я вам скажу. Вот ты вроде бы понимаешь, что там, за кадром, работают гримёры, осветители, сценаристы, режиссёры. Монтажёры, в конце концов, которые могут просто «вырезать» лишнее. В молодости Всеволода Алексеевича они, кстати, чаще всего вырезали нелишнее. Иногда артиста наказывали за недостойное, с точки зрения телевизионных или партийных начальников, поведение и убирали из предстоящего эфира запись его выступления. А бывало и вовсе уничтожали все его записи. Но это надо было серьёзно провиниться, например в грубой форме отказаться петь про вождя народов. Я подчёркиваю, в грубой. Всеволоду Алексеевичу тоже иногда подсовывали программный репертуар, иногда он его даже исполнял. Но откровенных шедевров в стиле «Мы говорим партия, подразумеваем Ленин» он всё же умудрился после себя не оставить. По крайней мере, я таких записей не нашла.

Что вы улыбаетесь? Ну да, даже если бы нашла, вы бы об этом не узнали. Всеволод Алексеевич, сам не подозревая, преподал нам несколько очень ценных уроков. Мы невольно перенимали его манеру поведения в тех или иных вопросах, очень помогает, знаете ли, особенно если у тебя тоже публичная профессия. Так вот Туманов великолепно умел «лакировать действительность», просто виртуозно. Посмотришь с ним интервью, ну просто Дедушка Мороз, правда, без бороды. Добрый, улыбчивый, идеальный семьянин, верный патриот, отец-покровитель начинающего певческого поколения. А перешагнёшь телевизионный барьер, окажешься по ту сторону экрана и… Да, и будешь как Сашка рыдать в подушку. Ну это по молодости, конечно. Потом привыкаешь.

Так вот, когда Союз развалился и на советских певцов спустили всех собак за их «Ленин, партия, комсомол», заодно вытурив из эфира, вдруг выяснилось, что именно Туманов не спел ни одной компрометирующей песни. И вообще он при Советах был чуть ли не угнетённым, затравленным подпольщиком, которого обижали все телевизионные начальники, кому не лень. Один заставлял коротко волосы стричь, другой не позволял танцевать в кадре. Я замечу, пластика у нашего дорогого Всеволода Алексеевича как у слона в посудной лавке, так что телевизионные начальники, полагаю, о его благе заботились. Но образ он себе создал правильный и остался на эстраде как символ ностальгии по старым добрым временам. Тогда как многие его коллеги благополучно канули в Лету.

Но вернёмся к волшебству «голубого экрана». Оно сыграло с каждой из нас злую шутку, потому что долгое время мы видели одного Туманова — улыбающегося, жизнерадостного, несущего только хорошее настроение, говорящего какие-то правильные, очень нужные тебе в детстве слова, совершающего (на экране) очень хорошие поступки вроде благотворительных концертов или покровительства молодым талантам. Ты веришь в телевизионного героя, заодно придумывая себе ещё что-то поверх того, что видишь. А потом встречаешь живого человека, не выспавшегося, в отвратительном настроении, потому что у него не продались билеты на гастрольный концерт или банально болит голова. После вчерашней пьянки, такой же банальной. И контраст настолько очевидный, что тебя начинает корёжить от ощущения жесточайшего обмана. А ты ведь сам был «обманываться рад».

У всех людей свои недостатки, с какими-то можно мириться, с какими-то нельзя. Но реальность не даёт нам слишком очаровываться. А в случае с господами кумирами реальность наступает поздно. Пока мы выросли, пока мы добрались до Москвы, пока мы кем-то в той Москве стали. Или не стали. Но до своего золотого идола дотронуться смогли. И когда с него посыпалась позолота, было поздно. За спиной лет десять сказки, в которой прошло твоё детство, а заодно и юность. И теперь ты должен признаться себе, что всё это время жил в придуманном мире? Верил в несуществующего героя? Сложно. Гораздо проще убедить себя, что позолота на месте. Впрочем, каждая из нас выбрала свой путь.

Два дня Сашка ходила словно в трансе. Автоматически записывала лекции, отвечала на вопросы одногруппников, вечно теряющих нужную аудиторию, жевала пирожки в столовой, даже умудрилась каким-то образом написать контрольную, которой их огорошили на первом же после каникул занятии по физике. Но мысли её крутились исключительно вокруг Всеволода Алексеевича и прошедших съёмок. Известная фраза «в голове не укладывается» перестала быть просто фигурой речи и обрела вполне конкретный смысл — всё увиденное и услышанное и правда не укладывалось. В голове, в сердце — не важно. Нигде не укладывалось. Её Туманов, тот Всеволод Алексеевич, к которому она привыкла с детства, не отмахивался от жены, не грубил окружающим, да просто не выливал на всех вокруг негатив.

Сашка очень хотела отвлечься, старалась занять себя учёбой, но ничего не получалось. Ей казалось, что Туманов её обманул. Её лично. Глупость, конечно. Он просто жил, а о существовании Сашки даже не подозревал. И просто пришёл на съёмку не в настроении. Да, точно, не в настроении. А может быть, он плохо себя чувствовал? Все мы, когда нам нездоровится, но нет возможности отлежаться дома в кровати, начинаем срываться на окружающих. Ладно, не все, но многие! Это же естественно! Вот взять хотя бы Фёдора Степановича, их преподавателя по истории медицины. Тот страдал гипертонией, и по его внешнему виду можно было сразу понять, как пройдёт коллоквиум. Если давление у Фёдора Ивановича в порядке, если он не трёт виски, не порывается ежеминутно открыть окно, несмотря на тридцатиградусный мороз, значит, можно рассчитывать на хорошие отметки. Но если он чувствует себя плохо, будет придираться к каждому слову и в итоге к концу занятия нарисует с десяток «лебедей».

За спасительную мысль Сашка и уцепилась как за соломинку. Всё сошлось: Всеволод Алексеевич просто приболел. Всё же не мальчик уже. Может, тоже давление? Или колено разнылось, на перемену погоды бывает такое со старыми травмами. Да может, банальная простуда? Напился таблеток и пришёл на съёмку, отменить-то уже нельзя. Конечно, его все вокруг раздражали, конечно, ему не хотелось улыбаться и веселить народ и даже с женой разговаривать. Ну а то, что он периодически начинал нести бред, как раз легко списывалось на высокую температуру.

Едва Сашка нашла объяснение, жизнь снова обрела краски. И Туманов снова пел в её плеере во время утомительных поездок на метро, и по воскресеньям она снова сбегала в Интернет удостовериться, что он в порядке, прочитать очередное бодрое интервью и узнать последние новости.

Окончательно всё встало на свои места, когда по телевизору показали ту самую передачу, на съёмках которой Сашка присутствовала. Сашка ждала её с опасением, она даже не была уверена, что хочет её смотреть. И забыла бы про неё, как раз конец цикла подошёл, и она опять закопалась в книжки, но позвонила Аделька. Верная Аделька, у которой каждое появление Туманова на телеэкране прочно ассоциировалось со школьной подругой. Она, кстати, тоже училась в Москве, но не в институте, а в каком-то модельном агентстве. Решила стать моделью, ну а почему нет, с её почти двухметровым ростом, эффектной внешностью и постоянным поиском приключений на пятую точку — отличная профессия. Вожделенный шоу-бизнес, опять же. Словом, Аделька позвонила и, уточнив, не нашла ли себе Сашка более подходящее увлечение, сообщила про увиденный по телевидению анонс. И Сашке пришлось включать и телевизор, и видеомагнитофон, перетащенные в общежитие из дома и чудом впихнутые на крошечную тумбочку.

Она смотрела на вполне жизнерадостного, отлично выглядящего, абсолютно привычного и родного Всеволода Алексеевича и недоумевала, что же так расстроило её на съёмках? Всё как всегда — истории из детства, воспоминания о первых шагах на сцене, актёрские байки. Правда, передача со всеми рекламами заняла минут сорок, рассказы Туманова сильно подсократили, в эфир не вошли его откровения про отоваренные карточки и растопку печи, да и многие моменты из взрослой части биографии пропустили. Но в целом это был всё тот же Всеволод Алексеевич. И Сашка окончательно уверилась, что виноват её дурацкий характер. Мама всегда ей пеняла, что она пессимистка, и стакан у неё наполовину пустой. Наверное, мама права. А карточки и дрова для печки можно считать художественным преувеличением творческого человека. Бывает!

Студенческая жизнь уже несла Сашку дальше, не давая скучать и грустить. Закончился первый курс, началась долгожданная практика. Всем не терпелось уже хоть кого-нибудь лечить! Хотя самым практическим предметом из сданных была гистология, и вряд ли эти, безусловно ценнейшие, знания помогли справиться хотя бы с простудой.

На практику их отправили в ветеранский госпиталь, и Сашка ликовала. Её очень смущал тот факт, что врачу приходится лечить не только мужчин, но и женщин. Почему-то больные женщины вызывали у неё отторжение, она даже не могла представить, как раздевает женщину, чтобы, например, послушать лёгкие. Что-то было в этом неправильное, ненормальное. Вот мужчину — пожалуйста, и раздеть, и обследовать, и вылечить она в своём воображении могла. С такими особенностями ей следовало бы идти в урологи, но девушка-уролог — это ещё смешнее, чем девушка-травматолог. Сашка боролась с глупыми мыслями, недостойными её белого халата, пусть и студенческого, гнала их от себя подальше. Но была несказанно рада, когда узнала про ветеранский госпиталь. Уж там-то наверняка одни мужчины.

Это оказалось не совсем так, потому как в госпитале лечились и жёны, и вдовы военнослужащих, а в пульмонологии лежала какая-то легендарная бабушка из отряда «ночных ведьм», совсем уже спятившая, но вызывавшая всеобщее уважение количеством наград на висящем здесь же, на спинке стула, пиджаке — в госпиталь бабуля прибыла при полном параде. Но всё это не имело никакого значения, потому что в первый же день выяснилось — студентам-первокурсникам никто не доверит даже разносить таблетки. Их посадили в пустующем кабинете, вручили истории болезней и велели подклеивать назначения. А заодно и изучать, для практики.

Сашка честно пыталась разобрать невероятный почерк, заполнявший серые казённые листы, ещё сложнее оказалось понять, что и почему назначено тому или иному больному. Знаний не хватало, а спрашивать у и без того замотанных врачей было совестно. После обеда студентов вообще отослали домой, чтобы под ногами не путались.

На второй день Сашка решила проявить инициативу, подошла к отвечавшему за практикантов доктору и попросила какое-нибудь задание. Она слышала от старшекурсников, что, если хочешь закрепиться в больнице, нужно показать себя во время практики. Делать то, что остальным лень, напрашиваться на работу. Доктор посмотрел на Сашку поверх очков с таким умилением, что в какой-то момент ей показалось, он достанет из кармана конфетку и вручит «хорошей девочке». Но вместо конфетки ей вручили ведро и швабру!

— Тётя Маша третий день в запое, — доверительно сообщил врач. — Полы на всём этаже немытые. Так что давай помогай. И хлорочки не жалей, не жалей!

И Сашка драила коридоры под шутки одногруппников, мирно гонявших в это время чаи с шоколадками, которые им скормила давно пресытившаяся немудрёными гостинцами от ветеранов старшая медсестра.

Словом, первая практика оказалась не очень полезной в плане получения новых знаний. Зато, когда она закончилась, вдруг выяснилось, что тёти Машин запой затянулся, и полы по-прежнему некому мыть. И Сашку, неплохо справлявшуюся с уборкой, оставили, но теперь уже не на общественно-практикантских началах, а со скромной, но приятной зарплатой. За зарплату пришлось мыть и палаты, и даже туалеты, однако Сашка только радовалась и, орудуя шваброй, старалась присматриваться и прислушиваться — что делают врачи, как они разговаривают с пациентами, что назначают. К тому же теперь у неё был весомый повод не возвращаться в Мытищи на летние каникулы.

Когда начался второй курс, работу и учёбу пришлось совмещать. Едва выдавалось окно между парами, неслась в госпиталь. Иногда пропускала занятие, иногда появлялась в госпитале только поздним вечером, но начальство относилось к Сашке благосклонно: она и убиралась на совесть, и, в отличие от тёти Маши, не уходила в запои. Да и сочувствовали Сашке: глядя на студентку с синими тенями под глазами, каждый вспоминал собственные голодные институтские годы.

Вот только на Всеволода Алексеевича у Сашки не оставалось ни времени, ни сил. Он выпал из её ставшей слишком насыщенной жизни, хотя она по-прежнему сверяла свои поступки с ним, каждый раз, когда у неё возникали сомнения, примеривала ситуацию на Туманова: как бы поступил он? Что бы он ей посоветовал?

Третий курс запомнился появлением огромного количества новых и сложных предметов: патанатомии, патфизиологии и особенно фармакологии. Фармакология ей нравилась, это была уже максимально приближённая к жизни и реальной медицине наука; Сашка с удовольствием разбиралась в принципах действия того или иного вещества на организм, штудировала справочники, сидела по ночам над задачками. Со второго семестра добавилось акушерство и гинекология, и с первого же посещения роддома Сашка окончательно уверилась, что женским врачом ей не быть. Крики новорожденных, стоны рожениц, истеричные папаши под дверями, неприятнейшие виды и мучения, которыми сопровождается появление на свет нового человека, — нет, это всё не для неё, увольте. Многим девчонкам в группе предмет понравился, а Сашка решила, что ну его к чёрту. То ли дело её тихие старички в военном госпитале, которые почти никогда не вопят, потому что у них банально нет на это сил.

Другим знаменательным событием третьего курса стало появление у Сашки ноутбука. Необходимость в нём назрела давно, писать рефераты и курсачи от руки было уже просто неприлично, а на походы в библиотеку не хватало ни времени, ни энергии. Ноутбук, как ни странно, подарили родители на её день рождения. У Сашки вообще с ними неожиданно улучшились отношения, вот уж правда говорят, что чем дальше, тем роднее. В Мытищи она выбиралась хорошо, если раз в месяц, а то и в два, тратить единственный выходной на изнурительную поездку в Подмосковье, а потом назад совершенно не хотелось. Да и что делать дома? В её комнате теперь была обустроена родительская спальня, и Сашка ночевала в зале на диванчике. Но чаще срывалась назад, в Москву уже поздним вечером воскресенья, предпочитая свою пусть крошечную, но единолично ей принадлежащую комнатку в блоке общаги.

С ноутбуком жить и учиться стало гораздо веселее, особенно после того, как одногруппница из соседней комнаты предложила вместе платить за вай-фай в блоке и вместе же им пользоваться. Благодаря регулярным дежурствам в военном госпитале деньги у Сашки имелись, а оплату Интернета она сочла разумной тратой. И теперь перед тем, как лечь спать, чаще всего уже глубокой ночью, Сашка, уже устроившись в постели, совершала короткую вылазку в Сеть. Маршрут всегда один и тот же: забить в поиск заветное словосочетание «Всеволод Туманов», отфильтровать результаты по дате и за несколько минут следом за ним пролететь из Владивостока в Хабаровск, заглянуть в леденющий концертный зал где-нибудь в Якутске, смотаться на корпоративчик в Белоруссию. А главное, убедиться: жив, здоров, работает. Ещё на минутку заглянуть на форум, пробежаться по новым сообщениям, переброситься парой фраз с кем-нибудь из завсегдатаев насчёт новой песни и с чувством выполненного долга захлопнуть крышку ноутбука, почти сразу проваливаясь в долгожданный сон.

Странно всё-таки получилось. Переезжая в Москву, она думала, что будет видеть его часто, а в реальности получалось пару раз в год. Почти так же, как когда она жила в Мытищах. И дело было не только в деньгах, которых вечно не хватало на билеты (какие же они тут дорогие!). Сидя на не очень интересной лекции, Сашка порой думала, что глупо упускать столичные возможности. Что надо собраться и куда-нибудь пойти. Если не на концерт, то хоть к его офису. Но занятия заканчивались, и в голове оставалась единственная мысль — добраться бы до общаги и рухнуть в кровать.

В середине третьего курса она вдруг поняла, что невозможно соскучилась. Зима выдалась просто ужасная — с метелями, постоянным снегопадом, рекордно низкими температурами. Солнце не появлялось неделями, от постоянной темноты за окном и гуляющего по аудиториям ветра хотелось удавиться. К тому же приближалась сессия, допуск к которой у Сашки был ещё под вопросом из-за всё того же акушерства, по которому Сашка задолжала два зачёта. Она сидела в общаге, пытаясь согреться уже пятой чашкой чая и хоть что-нибудь выучить, но учёба не лезла, чай тоже. И, как в детстве, когда становилось особенно тоскливо, потянуло ко Всеволоду Алексеевичу. Её доброму волшебнику, всегда возвращавшему ей желание жить. Но если в детстве она просто запихивала кассету в плеер или видеомагнитофон, то сейчас Сашка решила действовать кардинальнее. Пробежалась по форуму, выяснила, что буквально на следующий день Всеволод Алексеевич должен выступать на концерте памяти Фокина, довольно известного композитора, когда-то подарившего ему с десяток шлягеров. Сашка рванула к ближайшим кассам. Но оказалось, что почти все билеты давно распроданы, осталось только несколько мест в первом ряду, и неудивительно. За первый ряд предлагалось отдать сумму, на которую Сашка могла жить месяц, а то и полтора. Она пересчитала наличность, вздохнула и отошла от кассы. Ладно, сама виновата, такие вылазки заранее надо планировать. Можно поискать, когда там следующий концерт, подготовиться как следует. Вот только увидеть Всеволода Алексеевича нестерпимо хотелось именно сейчас.

И вдруг Сашку осенило. Она же его хочет увидеть, а не услышать. Так за чем дело встало?

На следующий день за час до начала концерта она уже была возле служебного входа ДК, где должно было состояться мероприятие. Отчаянно мёрзла, переминаясь с ноги на ногу, прижимая к груди огромный букет белых роз, тщательно завёрнутых в плотную бумагу. На букет ушли почти все остававшиеся с зарплаты деньги, зато она выбрала именно то, что нужно — цветы были роскошные, на длинных ножках, одиннадцать штук. По числу лет, проведённых «вместе» с Тумановым. Сашка вздрагивала каждый раз, когда на стоянку ДК заруливала очередная иномарка, спешила рассмотреть номера. Чёрт бы побрал этих звёзд, они что, сговорились чёрные «мерседесы» покупать? Как будто других машин не бывает.

Она не собиралась кидаться на него и просить провести на концерт, ни в коем случае. Хотя Аделька рассказывала, что поклонницы иногда так поступают. Ну, может быть, если их кумирам лет по двадцать. Кинуться на Всеволода Алексеевича? Что-то у него попросить? Да Сашка бы со стыда сгорела. Нет, она собиралась просто отдать ему букет. Приятно, наверное, приходить на концерт с цветами от почитательниц. Артисты ведь тоже друг перед другом хвастаются, кто из них популярней, любимей, кто больше букетов за выступление собрал. А тут ты ещё даже ничего не сделал, а тебе уже цветы дарят.

Но время шло, а Всеволод Алексеевич так и не появлялся. Неужели отменил своё участие? Без весомой причины не мог. Сашка хорошо помнила сюжет, показанный по телевидению после смерти Фокина. Всеволод Алексеевич говорил о нём много добрых слов, рассказывал, как благодарен Фокину за поддержку, которую тот оказывал молодому артисту, и сам чуть не плакал на камеру. В общем, на вечере памяти он точно должен был присутствовать. Да и в программе заявлен. Однако концерт начался, а Туманов так и не появился. Сашка решила, что просто проворонила его. Он ведь мог и за два часа до начала приехать. Настоящие артисты, на минуточку, всегда приезжают заранее, чтобы звук попробовать, распеться, приготовиться. Оставалось только ждать окончания концерта.

Чтобы не замёрзнуть насмерть, пришлось зайти в кофейню неподалёку. Денег она наскребла только на стакан чая, и цедила его полчаса, а то и дольше. Потом снова топталась на улице, надеясь, что цветы сохранят прежний вид. Два раза обошла всю стоянку, присматриваясь к каждой припаркованной машине, номеров Туманова не обнаружила. В конце концов, водитель мог его привезти и куда-нибудь уехать. Заправить машину, например, или помыть.

Наконец двери служебного выхода распахнулись, один за другим стали выскальзывать артисты. Машины выезжали с парковки и останавливались у входа, впуская своих владельцев. Подтянулся и народ из зала, жаждущий поймать звезду и получить автограф. К счастью, публика тут собралась степенная, так что давки не возникло, от входа Сашку никто не оттеснил. Но Всеволода Алексеевича среди выходивших не было. А Сашка отлично знала, что он терпеть не может послеконцертные посиделки, он всегда одним из первых покидает зал. Получается, к Фокину он так и не приехал.

Сашка задумчиво смотрела на никому уже не нужный веник из роз. И куда его теперь девать? В мусорку? Но вдруг заметила Рубинского, неспешно идущего к машине, то и дело останавливающегося, чтобы расписаться на концертных программках для особо морозоустойчивых бабушек. Ещё один певец старой гвардии. То ли лучший друг, то ли злейший враг Туманова, их не поймёшь. Они в один год грызутся, в другой обнимаются. Сашка поначалу пыталась разобраться в их сложных отношениях, потом плюнула. Детский сад какой-то, песочница: то они песню не поделили, то звание последнего мамонта на эстраде. Ну-ка их. Рубинским она никогда не восхищалась, ну поёт, ну и молодец. Но сейчас он очень вовремя попался под руку. Не особо раздумывая, Сашка сделала шаг ему навстречу и протянула букет, на ходу сорвав защитную бумагу. Розы слегка подвяли, но в общем сохраняли вполне приличный вид.

— Возьмите, пожалуйста, Аркадий Иванович, — громко выговорила Сашка, сама себе удивляясь — ни капли волнения, трепета. А рядом с Тумановым у неё и голос пропадает, и коленки дрожат.

— Спасибо, спасибо! — Рубинский прямо расплылся в улыбке, довольный залез в машину, примостив розы на коленях.

Сашка проводила взглядом его машину, — ну хоть кто-то на «ауди», — и поплелась на метро. Но у самого входа вдруг выяснилось, что жетонов у неё не осталось. А последние деньги были отданы за чай в кафе. Потрясающе просто!

Минуты две Сашка постояла у турникета, прикидывая, что делать. У прохожих просить? Да сейчас! Развернулась и пошла пешком. Не так уж тут далеко, станций пять. А если быстро идти, то и согреешься.

В общежитие она завалилась в четыре утра. Ещё час стояла под горячим душем. А когда привела себя в порядок, высушила волосы и проглотила бутерброд, выяснилось, что ложиться спать уже смысла не имеет — через полтора часа начиналось её дежурство в госпитале. Перед тем как выходить обратно на мороз, Сашка, всего на пять минуток, присела за ноутбук. Сна не было ни в одном глазу, зато в душе´ прочно поселилась тревога. Ну не мог Всеволод Алексеевич просто так не появиться на концерте памяти Фокина. Значит, заболел. В два клика перешла на привычный форум, пролистала темы, загрузила поисковик. И почти сразу наткнулась на маленькую заметочку о том, что Всеволод Туманов поздравил славных работников газовой промышленности города, название которого Сашка с разбегу бы даже не произнесла, с открытием новой буровой установки. Дата под заметкой стояла сегодняшняя, точнее, уже вчерашняя. Сашка закрыла ноутбук и пошла стучаться к соседке, одалживать денег на метро. Главное было не думать, что корпоративный концерт оказался для Туманова важнее памяти старого друга. Главное — не думать.

Всё забывается со временем, знаете ли, все обиды. Поклонники найдут миллион оправданий для своего артиста, в этом их суть. Вариантов-то немного: или ты находишь объяснение его нелицеприятным поступкам, или тебе придётся уйти. Признаться себе, что выросла, что идеал оказался неидеальным, и вернуться в реальную жизнь без всего того, что приносило тебе радость: концертов, поездок, ожидания встреч, счастливых воспоминаний, да просто звуков его голоса в наушниках. Поверите, я до сих пор мгновенно реагирую на его голос. Это самый дорогой, самый родной звук на свете. Потому что он из детства, потому что он ассоциируется со всем хорошим, что в этом чёртовом детстве было. И не только в детстве. А плохое забывается. Точнее, поклонники очень стараются забыть, потому что собственные сказки гораздо ценнее какой-то там реальности.

Был ещё третий вариант — научиться принимать его таким, какой есть. Неидеального, как все люди. По большому счёту, не самого доброго и порядочного. Да, жуткие вещи я сейчас говорю, девчонки услышали, разорвали бы. Особенно Тонечка, вот кто настоящий адвокат дьявола, то есть Всеволода Алексеевича, конечно же. Мы с Сашкой другие, поязвительнее, пожёстче. Чаще говорили то, что думали. Потому и доставалось нам от жизни чаще, наверное. Нурай вообще отдельная история.

Вот вы спрашиваете, почему Сашка почти все годы учёбы провела в одиночестве? Почему не нашла себе подруг по интересам, чтобы вместе ходить на концерты и устраивать засады у его офиса? Ведь были же в Москве ещё поклонницы Туманова, и встретить их на том же концерте не составило бы труда. Знаете, хором можно любить футбольную команду, родную школу или город. А мужчину хором любить нельзя. Это со стороны кажется, что в фан-клубах всеобщая дружба. Ничего подобного, там грызня ещё хлеще, чем в шоу-бизнесе, где крутятся их кумиры. Особенно в молодёжных, где главный приз вполне доступен. Юная звезда наслаждается вниманием со стороны девчонок и пускает к себе в постель то одну, то другую. Я лично видела, как солист одной очень популярной рок-группы после концерта выходит и осматривает девок, выстроившихся у служебной двери за автографом. Пальчиком тыкает: эта, эта и вот та, идёмте со мной. Чтобы на всю ночь хватило. Или на весь коллектив. А девки потом себе вены режут, и те, которых не выбрали, и те, которым «посчастливилось», во вторую или третью смену.

Туманов, конечно, подобного не вытворял, не тот возраст, не то поколение. По крайней мере не с нами. Да, я представляю себе подобную сцену с Сашкой, например. Бог богом, а по морде он бы от неё получил. Но, повторюсь, нет, это не про него. Однако и в нашей среде царила просто поголовная ненависть. Я же вам уже рассказывала, поклонники, появившиеся у Туманова в семидесятые, презирали тех, кто пришёл в перестройку, когда он вдруг начал петь про любовь. Все вместе они уже не понимали нас, поколение девяностых. А мы, со свойственным молодости нигилизмом, считали их сумасшедшими, отставшими от жизни мамонтами. На концерте они кричали ему из зала названия старых хитов, а мы закатывали глаза. Нам хотелось новых песен, из нашего детства. И нас очень злило, что они кичатся годами своего сумасшествия. Мы завидовали им, видевшим своими глазами те концерты, которые мы могли посмотреть только в записи, да и далеко не все плёнки сохранились, и от зависти, наверное, смеялись над ними, нашли, мол, повод для гордости. А потом сами такими же стали, да… Нам только повезло, что мы — последние. За нами уже никого. И над нами посмеяться уже некому.

А Сашка долгое время считала, что она одна такая, молодая, среди бабушек, почти бабушек и сумасшедших тётенек, ходивших на его концерты. И общаться с ними не рвалась. Это позже уже появились Нюрка, Тонечка и я. Но давайте всё же соблюдать хронологию…

Четвёртый курс превратился для Сашки в череду больниц. В больницах проходили лекции, в больницах велись практические занятия, в больницу, точнее, в ставший уже родным военный госпиталь, она возвращалась после учёбы, чтобы заступить на ночную смену теперь в новом качестве медицинской сестры. В конце третьего курса им предложили сдать дополнительные экзамены и получить сертификат, дающий право работать медсёстрами. Большинство девчонок их группы презрительно сморщили носы — вот ещё, тратить драгоценные дни уже начавшихся каникул на новую зубрёжку и экзамены. Да и ради чего? Они пошли в вуз не за тем, чтобы выполнять обязанности младшего медперсонала. Но Сашке сертификат был нужен позарез, в госпитале ей давно намекали, что готовы видеть старательную девушку не только в качестве уборщицы.

Правда, знающие люди предупреждали, что заработок у санитаров порой выше, чем у медсестёр, так что приходится выбирать, что важнее: деньги или свобода от уток и суден. Медсестре что? Сделал укольчики, разнёс таблетки, проверил капельницы, и сиди себе, чай пей с подаренными шоколадками. Для грязной работы санитары есть. Но Сашка умудрилась найти третий вариант — стала ночной сиделкой в своём родном отделении, в пульмонологии. Первого подопечного, Ивана Афанасьевича, в прошлом подполковника, а в настоящем — милейшего деда, постоянно угощавшего её нанесёнными родственниками фруктами, Сашка запомнила на всю жизнь.

У Ивана Афанасьевича было три дочери и какое-то бесчисленное количество внуков, но никто из них не горел желанием ночевать с полубезумным, по их мнению, стариком. Сашка подозревала, что они его и в госпиталь-то засунули, чтобы дома не возиться с разгулявшейся астмой. Дед был, в общем-то, стабильный, с приступами мог справляться сам — умел пользоваться баллончиком и вполне контролировал своё состояние. Но — днём. А если приступ случался ночью, что чаще всего и происходило, пугался, терялся, забывал про спасительный ингалятор. Родственников это раздражало, они считали, что дед просто требует к себе повышенного внимания. Сашка пыталась объяснить, что ночь, точнее, предрассветные часы, тяжело переносятся всеми больными, а особенно астматиками, и поведение деда вполне объяснимо, но дочка (или внучка, кто их разберёт?) только отмахнулась:

— Вы его не знаете! Привык на службе, что все вокруг него бегают, теперь дома такого же отношения требует. А сам даже до туалета ленится дойти.

Замечание не совсем справедливое. Днём Иван Афанасьевич исправно ковылял по коридору к заветной двери. А вот ночью случались неожиданности. Но это полбеды. Хуже всего было то, что после нескольких приступов дед боялся засыпать. Не помогали даже успокоительные препараты, а сильное снотворное ему не назначали из-за астмы. И всё та же то ли дочка, то ли внучка поинтересовалась у Сашки, не согласится ли она сидеть со стариком по ночам. За деньги, разумеется. Сашка поначалу растерялась, она считала, что контроль за больными и так входит в её обязанности. Но коллеги быстро растолковали ей, в чём разница.

— Ты можешь совмещать с дежурством, — объясняла Людочка, старшая медсестра, с первого дня привечавшая Сашку. — Прошлась по всем и вернулась к нему. И смен побольше бери, чтобы просто так не торчать в больнице. Но учти, придётся и судно выносить.

Напугали! И Сашка согласилась, деньги никогда не лишние, тем более что по всей Москве уже расклеили афиши со знакомой белозубой улыбкой. Всеволод Алексеевич решил отметить юбилей, но не жизненный, а творческий — сорок пять лет на эстраде. Билеты стоили прилично, да и столь торжественная дата требовала обновления гардероба. К тому же Ивана Афанасьевича было искренне жаль. И Сашка стала ночевать в больнице постоянно. Спала по полночи, а иногда и до утра, если подопечный не доставлял хлопот. Но даже если подполковник просыпался с хрипами и дикими от страха глазами, ей не составляло труда подняться, усадить старика, подать ингалятор, напоить тёплым чаем. И Сашка сама не могла понять, что её радует больше — ласковое «Спасибо, дочка», произнесённое отдышавшимся пациентом, или осознание, что профессия всё-таки выбрана правильно. К середине четвёртого курса от их группы осталась ровно половина, причём многие не срезались на сессиях, а просто уходили, поняв, что медицина не для них.

Когда Ивана Афанасьевича выписали, не вылеченного, конечно, но заметно «улучшенного», Сашка, одаренная не только дополнительной премией от благодарных родственников, но и огромным тортом лично от подполковника (за которым предварительно сама же бегала в кондитерскую напротив), с чувством выполненного долга вернулась в общежитие, по которому успела соскучиться. В кои-то веки прогуляла день занятий, банально продрыхнув в обнимку с ноутбуком, который не успела выключить, прежде чем выключилась сама. А когда вернулась в госпиталь, вдруг выяснилось, что её услугами желает воспользоваться семья ещё одного почтенного ветерана. И началось: Сашку передавали от пациента к пациенту как переходящее красное знамя, причём если сперва обращались родственники тех, кто лежал на её отделении, то вскоре появились желающие из хирургии.

Изменять родной пульмонологии не хотелось, но Сашка понимала, что надо набираться опыта, практиковаться везде, где можно. И Людочка поддержала, так Сашка оказалась в совершенно новой среде. В первое же дежурство испытала моральный шок, увидев своими глазами, как мучительно приходят в себя пациенты и после сложного шунтирования, и после банальной простатэктомии. К тому моменту она уже побывала на десятках подобных операций, но одно дело, когда перед тобой неподвижное и бесчувственное из-за наркоза, похожее на манекен тело, которое отзывается на твои манипуляции разве что пиканьем мониторов. И совсем другое, когда живой человек со швом через всю грудь вздрагивает от любого прикосновения, а тебе его нужно как-то перебинтовать. И ещё хуже, когда вполне ещё интересный, по крайней мере по её меркам, мужчина, придя в себя, тихо скулит в подушку, осознав, что теперь он «недокомплект» в самом важном для него отношении.

В хирургии было откровенно тяжело. Зато зачёты по одноимённому предмету ей ставили чуть ли не автоматом, едва узнав, где и кем Сашка работает. К работающим по будущей специальности в институте относились лучше, справедливо считая, что на практике всегда научат эффективнее, чем по книжкам.

Самым же главным для Сашки стало ощущение, что она нужна. Она входила в палату, и видела, что бледно-зелёные, порой похожие на персонажей зомби-апокалипсиса пациенты ей улыбаются, уже зная, что от «дочки» не услышат ни хамства, ни просто циничного замечания. Коллеги тоже относились к ней хорошо, конкуренцию она никому не составляла — желающих на её место находилось мало, да и работы хватало всем. В кои-то веки Сашка чувствовала себя «своей», и с неизменной радостью переступала порог госпиталя.

А потом наступил день концерта. Возможно, не устрой Туманов в тот год празднование своего творческого юбилея, всё для Сашки могло сложиться иначе, спокойнее, благополучнее. Но история, как известно, не терпит сослагательного наклонения.

На концерт она шла с билетом на вполне престижный, но не особо шикарный четвёртый ряд. Зато середина! И стоил он, между прочим, как её зарплата за месяц. Официальная зарплата, конечно, заработков сиделки с лихвой хватило и на шикарный букет, и на новый костюм. Изначально хотела платье, но вовремя поняла, что к платью нужны сапоги на каблуке, причёска, вечерний макияж и шуба в придачу. Каблуки она носить не умела, краситься не привыкла, причёску из её коротких волос соорудить было бы проблематично, а на шубу она пока не заработала. Да и тереться в шубе в метро считала идиотизмом. Словом, Сашка ограничилась новыми брюками и пиджаком, зато каким! Она его только увидела на каком-то очередном сайте, который штурмовала в поисках подходящей обновки, и заказала, не раздумывая ни минуты. Чёрный, двубортный, с бархатными лацканами и чуть поблёскивающим восточным узором он поразительно напоминал один из концертных костюмов Всеволода Алексеевича. Как будто в одном магазине брали! Но предположить, что Туманов заказывает пиджак за какую-то сотню долларов в Интернете, было невозможно.

Забирая посылку на почте, Сашка была готова к тому, что пиджак окажется каким-нибудь не таким. У неё уже имелся печальный опыт онлайн-покупки, когда на картинке хирургическая пижама смотрелась отлично, а в действительности оказалась плохо простроченной тряпкой. Но пиджак превзошёл все ожидания. Ну просто как с Туманова сняли и ушили раза в три. Уже спускаясь в метро, Сашка подумала, что идея была не самой удачной. А что, если Всеволод Алексеевич выйдет в таком же костюме? Он-то, конечно, не увидит, но сидящие рядом с ней зрители могут заметить. Глупо получится. Вообще глупая привычка его копировать, но уже просто подсознательная. «Consuetudo est аlterа natura» [2],— пронеслась в голове ставшая уже родной латынь.

На концерт Сашка ехала в странно разобранном состоянии. То есть ничего странного, учитывая её дикие нагрузки в этот год. Но Сашка ловила себя на мысли, что не чувствует праздника. Нет того волшебного трепета, что всегда накрывал её не то что в день концерта — за неделю до него. Да начать с того, что, вернувшись с занятий в общежитие, она навернула целый пакет купленных по дороге пирожков. Обычно, если предстояла встреча с Тумановым, Сашка сутками не ела, просто кусок в горло не лез от волнения. А тут ничего. Неужели она становится настоящим медиком, непробиваемым, безэмоциональным?

Но Сашка переживала зря, эмоций ей в этот вечер досталось с лихвой.

К концертному залу она подъехала слишком рано, зрителей ещё не пускали. По старой привычке пошла вокруг, к служебному входу, даже не надеясь, да и не особо желая ловить Всеволода Алексеевича, скорее хотела посмотреть, стоит ли уже на парковке его машина. Она вообще замечала, что сегодня действует по давно заложенной программе, которая перестала быть её собственным выбором, как раньше. Она просто помнила, что надо ехать на его концерт, надо одеться как он (или как он одобрил бы), надо купить самые дорогие цветы. Надо, надо, надо. Кому надо? И волноваться надо, и радоваться предстоящей встрече. А то, что ни черта не радостно, так это ты виновата со своей адовой работой, с которой скоро в зомби превратишься.

Машина на парковке стояла. Сашка удовлетворённо кивнула и хотела уже идти назад, как вдруг увидела странную фигуру. Очень маленькая девушка на очень высоких каблуках неловко двигалась в направлении служебного входа, стараясь не поскользнуться — гололёд сегодня был страшенный, а дорожку тут почему-то никто не расчистил. Видимо, администрация зала не учла, что кто-то из артистов пойдёт от метро пешком. Однако девушка явно шла от станции, причём нагруженная как носильщик — в одной руке чемоданчик, в другой сразу два застёгнутых кофра, а на локте ещё и дамская сумка болтается. Уже на последних метрах до спасительной двери девушка всё-таки оступилась, поскользнулась и шлёпнулась на покрытую ледяной коркой землю. Сашка машинально ринулась ей на помощь.

— Давай руку!

За годы санитарства сил у Сашки прибавилось, она без труда подняла оцепеневшую от ужаса барышню.

— На ноги вставай, ну! Нигде не больно? Лодыжку не подвернула? Ходите на шпильках, а потом вся травма переполнена, — ворчала Сашка с совсем уж профессиональной непосредственностью.

Но девушка не обращала внимания. Она судорожно отряхивала кофры, которые при падении выпустила из рук.

— Господи, он меня убьёт, он меня убьёт, — причитала она. — Если на костюме хоть пятнышко, он меня убьёт.

— Кто? — скорее автоматически поинтересовалась Сашка и застыла от ответа: «Туманов!»

Вот так да, костюмерша Всеволода Алексеевича? Сашка слышала, что у него в коллективе появился новый человек, отвечающий за внешний вид артиста. И представляла она, почему-то, бабушку, колдующую над его рубашками и бегающую за ним с кисточками и расчёсками. Но никак не девицу на высоченных каблуках. К тому же лицо у девушки было смутно знакомым.

А та всё ещё отряхивала кофры, только больше размазывая по ним грязь. Сашка хотела задать ей пару вопросов, но в следующий момент двери служебного входа распахнулись и появился Ренат собственной персоной. Без шапки, в накинутой на плечи куртке и с зажжённой сигаретой. Покурить вышел. Однако сегодня интересные встречи следовали одна за другой, Сашка решила, что пора убираться отсюда. Ей вообще в другие двери. Но Ренат заметил незадачливую костюмершу и бросил сигарету.

— Тоня! Ты какого чёрта тут делаешь? Я тебе десять раз звонил! Тебя Севушка уже обыскался, он там сейчас всех поубивает на хрен! Я вон покурить сбежал, чтоб под руку не попасть. Где его костюм? Ему уже одеваться пора!

— Вот костюм, — дрожащим голосом пробормотала Тоня, демонстрируя кофры. — Я бегу уже, бегу.

— Быстро! А ты кто такая? — Ренат заинтересованно взглянул на Сашку.

— Никто, — буркнула та и собралась уходить.

Ренат ей никогда не нравился, хотя сталкивались они всего однажды, да он наверняка и не помнил, как отпихнул девчонку-малолетку от звёздного тела лет эдак восемь назад в Мытищах. Туманов давал сольный концерт в Доме культуры, а отпев положенные двадцать четыре песни, выскользнул к машине и тут же попал в лапы к местным журналистам. Пришлось коротенько отвечать на их вопросы. Артист явно торопился, нервничал, то ли куда-то опаздывал, то ли мечтал быстрее оказаться вдали от посторонних глаз. Сашка стояла в сторонке с Аделькиным фотоаппаратом и мучилась внутренними противоречиями. Она же поклонница. Единственная, наверное, в Мытищах. Она должна к нему подойти, взять автограф, сфотографироваться вместе с ним. Все поклонницы всех артистов так делают! Это же естественно! Для всех, но только не для неё. Она отчаянно стеснялась даже просто его окликнуть, а он её, конечно, не замечал. И Сашка стояла истуканом, понимая, что ещё пара минут, и Туманов сядет в машину и уедет, а у неё не останется ничего на память об этом вечере. И тогда она решилась — подняла фотоаппарат и несколько раз щёлкнула кнопкой. Пусть у неё не будет совместной фотографии со Всеволодом Алексеевичем, пусть будет просто его снимок. Но она-то запомнит, что сделала этот снимок она лично. К тому же кадр казался удачным: Туманов даже не переоделся после концерта, стоял в мокрой от пота и расстёгнутой на три пуговицы рубашке, волосы, тоже влажные, топорщились во все стороны, глаза выглядели необычно яркими и выразительными за счёт не стёртого грима.

Фотоаппарат на секунду осветил пространство автоматической вспышкой, щёлкнул затвор, а в следующую секунду перед Сашкой возник здоровенный детина, лысый, в потёртых джинсах и мятой футболке.

— Зачем снимаешь? Кто дал разрешение на съёмку?

Он даже попытался выхватить фотоаппарат. Сашка сделала шаг назад, крепче вцепляясь в чужую технику, которую ещё предстояло Адельке вернуть.

— Ну-ка вытаскивай плёнку! Мы же ясно сказали, никаких фото для прессы после концерта!

— Какая пресса? — огрызнулась Сашка. — Для себя снимаю. Руку отпусти!

— Да конечно, для себя! Вытаскивай плёнку!

— Ренат, Ренат, ты что творишь? — Мягкий баритон зазвучал где-то совсем рядом, и Сашка оцепенела, словно кролик перед удавом. — Отпусти девушку. Она не журналистка, я видел её на первом ряду.

Всеволод Алексеевич говорил тихо и устало, будто через силу. Похоже, выступление совсем лишило его энергии.

— Поехали, нас ещё в администрации ждут.

На Сашку он не смотрел, но Ренат тут же отпустил её руку, послушно засеменил за шефом в машину. Спустя минуту они уехали, а Сашка осталась, с плёнкой, которую потом так и не напечатала. С осознанием: Туманов не только видит зрителей первого ряда, и даже запоминает, но и вступился за неё. Что сразу подняло Всеволода Алексеевича, и так стоявшего в её рейтинге выше простых смертных, на уровень личного бога.

Давно это было, в другой жизни. А неприязнь к Ренату осталась. Хотя умом Сашка понимала, что директор он неплохой, раз столько лет держится при Туманове, и Всеволод Алексеевич им доволен. Но поделать с собой ничего не могла. Не нравился ей этот лысый антрепренёр с лицом мордоворота из девяностых.

Так что сейчас она поспешила скрыться, но Ренат вдруг её окликнул.

— Девушка, подождите. Один вопрос. Вы прилично одеты?

Феноменальное хамство. Вопрос очень напомнил Филиппа Аркадьевича, их преподавателя по патанатомии. Тот провоцировал абсолютно всех девушек на курсе, задавая им шокирующие вопросы и отпуская сомнительные замечания. Одну Сашкину приятельницу, возвращающуюся из столовой с леденцом на палочке, он, не моргнув глазом, спросил: «Тренируетесь, Чепурнова?» Другой, замявшейся с ответом на коллоквиуме, сообщил: «Будете стесняться, никогда замуж не выйдете». А к кому-то из парней на экзамене обратился: «Ну идите уже отвечать, хватит яйца высиживать, вы же не страус». Самое интересное, что его шутки, довольно двусмысленные, не касались только Сашки. Он уважительно и в то же время насмешливо именовал её исключительно: «Наша староста», но никогда не задевал. И всё же после года общения с ним смутить Сашку было непросто.

— Показать? Прямо тут? — нахально поинтересовалась она, глядя Ренату в глаза. — Для зрителей теперь дресс-код ввели?

Он, похоже, не ожидал нападения. Усмехнулся, закурил новую сигарету.

— Вы мне нравитесь, девушка. Просто нам нужен кто-нибудь в приличном костюме, чтобы цветы забирать у Всеволода Алексеевича. А вы так удачно тут подвернулись. Не хотите помочь артисту?

Сашке следовало бы его послать. В общем-то, ей давно следовало уйти. На центральном входе предъявить билет, сдать пальто в гардероб и уютно устроиться на своём месте в зрительном зале, ожидая оплаченные два часа удовольствия. Но фраза «помочь артисту» словно залезла ей в душу и дёрнула там за какую-то особо чувствительную струну. Помочь Всеволоду Алексеевичу. Оказаться ему полезной. Не об этом ли она мечтала с детства?

Не об этом. Не цветы, ему подаренные, таскала она в своих мечтах. Но не важно, не важно. Главное, что она уже шла вслед за Ренатом по гулкому и заваленному какими-то ящиками, колонками и мотками проводов коридору, а на груди у неё болталась картонка с изображением Туманова и надписью «Персонал». Пропуск в волшебное закулисье.

Не таким уж оно оказалось и волшебным. Довольно угрюмым, холодным и захламлённым. Сашку поставили возле кулисы.

— Сейчас он выйдет, споёт первую песню, — объяснял Ренат. — Ему понесут цветы. Твоя задача забирать у него букеты и уносить за кулисы. И быстро, букетов может быть много, его просто завалят. Здесь будешь складывать на колонку. Потом можешь взять себе, какие понравятся. Когда выйдет Сапфира или Ленора Гранд, выберешь из подаренных букет поприличнее и вынесешь на сцену, отдашь ему в руки. Он одарит «прекрасных дам». Всё понятно?

Ни черта Сашке не было понятно. То есть все эти дорогущие веники Всеволоду Алексеевичу на фиг не нужны? Он их не забирает домой, не дарит Зарине, не осыпает лепестками роз супружескую кровать… Нет, это не сексуальные фантазии влюблённых девочек, это его же рассказы из интервью. И Зарина в какой-то совместной передаче говорила, что муж каждый день приносит ей цветы. А на самом деле «возьми, какие понравятся». То есть он на них даже не смотрит. И женщинам-артисткам, принимающим участие в концерте, он подарит букеты из «своих»? Ну да, чего тратиться-то, цветы в Москве нынче дорого стоят.

Сашка помотала головой. Бред какой-то. Вообще всё происходящее с ней сейчас — полный бред. Что она делает за кулисами? Почему прислуживать Туманову попросили её? Куда логичнее было бы поставить на её место парня. Девушка, таскающая цветы, которые не может удержать взрослый мужик? Дикость.

Но рассуждать было некогда, да и не с кем. Сашка стояла, где поставили, и ждала начала действа. Или хотя бы появления Всеволода Алексеевича. Наконец он вышел. В костюме с бабочкой, воротник-стойка впился в подчелюстные лимфоузлы (тьфу, вот ведь привычка мыслить анатомическими категориями), накрашенный так сильно, что вблизи можно было счесть за Пьеро — белое лицо, подведённые чёрным глаза и красным губы. Но Сашка уже знала, что это театральный грим, нарочито яркий. Из зрительного зала и с экрана телевизора он будет смотреться естественно, да и камера «съест» лишние краски. А вблизи, конечно, жуть.

Уже по тому, как он шёл, как смотрел, словно сквозь окружающих, Сашка поняла, что он на взводе. Хотела поздороваться, но он скользнул по ней равнодушным взглядом и, прежде чем она открыла рот, рявкнул на семенящего по пятам Рената:

— Почему зрители уже в зале? Я же просил не пускать до третьего звонка.

— Требования зала, Сева. Они не могут пустить людей в последний момент, народ не успеет занять места. А задерживать начало нельзя, не уложимся. Зал закроют ровно в двенадцать, даже если у тебя будет программа ещё на два часа. Я же тебе говорил.

— Да плевать мне, что ты говорил! Я хотел ещё раз финальную песню прогнать. А, ладно. Кому там в конце какая разница будет, все на метро побегут. Сколько времени? Без трёх минут? Начинаем! Раньше сядем, раньше выйдем!

И шагнул на сцену с таким видом, будто делал что-то чрезвычайно неприятное. Впрочем, в следующую секунду уже ослепительно улыбался, превратившись в того Туманова, которого ждали и любили зрители.

Сашка, затаив дыхание, наблюдала за произошедшей метаморфозой, стараясь не очень удивляться, повторяя себе, что он артист. Такая профессия — каждый день создавать праздник. Если не уметь мгновенно переключаться, сойдёшь с ума. Лампочки перегорят. За сценой он не обязан излучать радость и счастье.

После первой песни его и правда завалили цветами, и Сашка, обмирая от волнения, три раза запнувшись, всё-таки дошла до него. Встала чуть позади, не смея окликнуть. Он сам заметил, повернулся, сгрузил букеты ей на руки и тут же снова схватился за микрофон, чтобы дальше шутить, говорить, петь. Для него всё заняло секунды, а Сашке они показались вечностью. Словно в замедленной съёмке она видела его лицо, очень близко, да ещё и в ярком, слепящем свете. И, кажется, впервые осознавала, сколько ему на самом деле лет. Сейчас она могла разглядеть и седые виски, и глубокие, даже с гримом заметные морщины, пересекающие лоб, и сухую, в коричневых пигментных пятнах кожу на шее, которую забыли припудрить. А главное, глаза. Глаза старой больной черепахи, водянистые, равнодушные, медленно смаргивающие, почти без ресниц.

Цветы она, как и было велено, швырнула на колонку. Выбрала из кучи веников два поприличнее, отложила в сторонку.

— Для Сапфиры и Гранд? — поинтересовался уже знакомый голос.

Сашка обернулась и увидела Тоню. Девушка стояла с чашкой в руках, бледная, растрёпанная, но всё же не такая жалкая, как на улице.

— Для них. Ренат велел выбрать цветочки «от Всеволода Алексеевича», — усмехнулась Сашка.

— Он всегда так делает. Он вообще на редкость постоянен, всё по одному сценарию. Цветы гостям из числа подаренных, тёплое питьё, — она кивнула на чашку, которую держала, — после каждых пяти песен, чтобы голос не садился. Как будто спасёт! И как будто не всё равно, каким голосом под фанеру шпарить.

— Рассказывай! — машинально вскинулась Сашка. — Туманов всегда работает вживую.

Сказала и осеклась. С кем спорит? С костюмером, которая каждый день у кулис стоит? А просто включилась старая привычка с пеной у рта защищать любимого Всеволода Алексеевича от каждого, кто косо посмотрел в его сторону. На форуме, в случайном разговоре — не важно.

Тоня лишь печально улыбнулась.

— Он «дабл» поёт. Поверх фонограммы своим голосом. И, честно говоря, получается ещё хуже, чем с «фанерой», звук расслаивается, сильнее все косяки слышно. Но его же не переубедишь. Что ты так смотришь? Старенький он уже. Если морда висит, как у шарпея, почему же связки должны быть молодыми? Стареет весь организм целиком.

Уж Сашке это можно было не рассказывать, она и так прекрасно знала. Но предпочитала не помнить.

— А тебе не попало за костюм? — поспешила она перевести тему разговора.

— Попало, конечно. — Тоня пожала плечами. — Тоже традиционно. Не за пятна, нет, кофр спас. На сей раз рубашка оказалась перекрахмалена. А три дня назад орал, что я недокрахмалила. Ой, как будто ему не всё равно, сейчас две песни споёт под софитами, и ту рубашку отжимать можно будет. Лишь бы поорать.

— Такой злой шеф?

Хотела бы Сашка сказать всё, что думает. Как она и предполагала, всем в коллективе он плохой, все его критикуют. И директор глаза закатывает, и костюмерша кривится. А то, что все живут за его счёт, это ничего! Не будет он выступать, куда они все пойдут, интересно? Но Тоня покачала головой.

— Нет, он хороший, на самом деле. Просто нервничает сегодня, всё-таки в Москве концерт, тут публика зубастая. А так хороший. Лучший…

И встретившись с ней глазами, Сашка поняла, что нашла того самого человека. По-настоящему своего.

— А сейчас выступает Тонечка Елизарова! Давайте похлопаем, дети! Тонечка исполнит для нас русскую народную песню «Барыня»!

И Тонечка под нестройные хлопки пока ещё детсадовцев, которым уже совсем скоро предстоит стать первоклашками, выходит на импровизированную сцену — в кружок, образованный детскими стульчиками. Воспитательница включает магнитофон, и под разудалую музыку Тонечка вертится, уперев руки в боки, швыряя толстую косу то вправо, то влево:

— Барыня, барыня, сударыня, барыня! Э-э-эх!

«Э-э-эх» у неё особенно хорошо получается. Голос у Тони звонкий, весёлый — и выступать ей нравится. Нравятся аплодисменты, похвала воспитательницы, умилённые взгляды родителей, собравшихся на утренник, а больше всего нравится шоколадный заяц в блестящей обёртке, которого ей торжественно вручают. Гонорар!

Тоня судорожно вздохнула, приваливаясь к холодной каменной стенке с облупившейся штукатуркой. Как же в детстве всё было просто! Вышла в круг и пой себе! И все радуются, и ты звезда не только своей группы, но и всего детского сада. Какая бы комиссия ни нагрянула, тебя одевают в самое красивое платьице и ставят на стульчик. Наша Тонечка, наша Тонечка! Потом в школе то же самое — Тонечка споёт на первом звонке, своём собственном первом звонке, тряся огромным бантом и дрожа тощими коленками. Не от страха, сцены она совершенно не боялась, от холода — очень уж промозглым выдалось первое сентября. И все четыре года началки будет петь, петь, петь. Детская эстрадная студия «Олимп» станет следующим закономерным этапом, но тут уже всё серьёзнее: занятия с педагогами, отчётные концерты, выступления на городских праздниках. И участие в ежегодном конкурсе юных талантов — как без него! На областные соревнования от студии отправляли лучших, но лучших в студии много. Со всего Иркутска в «Олимп» приезжают заниматься поющие дети, тут каждый — звезда. Каждый год Тонечка надеялась, что уж теперь-то наверняка отправят её, она же вон как выросла творчески, и верхи напела, и низы уже сформировались, и репертуар расширила. Ей, с её народным пением, вообще пришлось туго, поначалу Алексей Палыч даже брать её не хотел. Народница? Ну так пусть идёт в народный коллектив, а у нас тут эстрада. Но Тонечка спела «Валенки» в современной обработке, да ещё и сплясала, и суровый педагог растрогался, взял «кнопку» под своё крыло. Но на конкурсы не отправлял, полагая, что и репертуар у Тони неподходящий, и вообще мала ещё, успеет. Её все воспринимали младше, чем есть на самом деле, из-за маленького роста. Спохватились, когда Тоне исполнилось пятнадцать — на конкурс допускались только дети до шестнадцати лет. Подростки, обычно уже лауреаты всё того же областного соревнования, ездили в Москву на «Утреннюю звезду», а потом поступали в какой-нибудь столичный вуз. Пределом мечтаний была, конечно, Гнесинка, но и ГИТИСом не гнушались, тем более что там открыли эстрадное отделение.

И вот теперь Тоня стояла в кулисах их затрапезного ДК и ждала своего выхода. Следовало бы радоваться, но почему-то не получалось. Вероятно, причина крылась в Луизе, стоявшей неподалёку и тщательно поправлявшей макияж, и без того слишком яркий, слишком вызывающий, на Тонин вкус. Да в Луизке всё было вызывающим, взять хотя бы платье это пошлое, с блёстками и таким вырезом, что сиськи вываливались. Облачённые, кстати, в такой же блестящий лифчик. Лизке через две недели исполнялось шестнадцать, для неё этот конкурс точно последний шанс заявить о себе.

Тонечка снова вздохнула, подошла к большому и мутному зеркалу, заботливо кем-то поставленному прямо у выхода на сцену, чтобы артисты могли в последний раз оценить свой внешний вид, прежде чем предстать перед зрителями. Зеркало отражало её в полный рост, во все сто шестьдесят сантиметров с каблуками. Ой, да какие там каблуки, малюсенькая «рюмочка». На шпильках, как у Луизки, в русском танце не покрутишься, да и к платью они не подойдут. Платье у Тони тоже в народном стиле, с белым расписным верхом, с красным широким низом, который поднимается и вертится вокруг ног колокольчиком, когда она пляшет в припеве: «Ах, мамочка, на саночках, каталась я не с тем…» Ни с кем она, в общем-то, ещё не каталась, а песня весёлая, публике нравится. Тоня очень надеялась, что понравится она и конкурсному жюри.

На лбу предательски вспухли сразу три прыща. Когда успели? Утром, малюя чёрным брови и красным губы под стать наряду, Тоня их и не видела. Надо бы запудрить, но вся её небогатая косметика осталась дома. Забыла как назло косметичку в ванной комнате. Не дай бог Ритка найдёт, всё ведь перепортит.

При мысли о младшей сестре настроение окончательно испортилось. И прыщи ещё эти… Вот с самого утра всё наперекосяк шло. У артиста перед выступлением, тем более ответственным, волнение должно быть, трепет, предвкушение встречи со зрителем. Жажда победы, если конкурс. А у неё только желание, чтобы всё быстрее закончилось. Всё равно она не выиграет. Куда ей с «Мамочкой» и сарафаном этим дурацким против Луизкиных сисек и томных завываний про любовь. Нашли тоже, с кем её в пару поставить, как у такой выиграть? Как будто обязательно им ещё между собой соревноваться!

Финал конкурса проходил по тому же принципу, что и столичная «Утренняя звезда»: конкурсантов делили на пары, каждый участник двойки выступал, получал оценки жюри, их складывали. У кого больше баллов, тот становится лауреатом фестиваля, со всеми вытекающими последствиями — дипломом, памятным подарком и губернаторской стипендией на следующий год. Платят копейки, но на мороженое или ту же косметику, если сильно не выпендриваться, хватит. Впрочем, дело было совсем не в деньгах. Самое ценное — это диплом. Если тебе исполнилось шестнадцать, ты закончил студию, но не обзавёлся хотя бы одним дипломом, то зачем ты столько лет в эту самую студию ходил? Чем ты в Москве похвастаешься при поступлении, если у тебя ни одного диплома? Примерно так говорил им Алексей Палыч. Тоня соглашалась, она всегда с Алексеем Палычем соглашалась, считая его незыблемым авторитетом в сценическо-певческих делах. Но конкретно в данную минуту уже не хотела никакого диплома. На что он ей? В рамочку повесить? Ни в какую Москву её всё равно никто не пустит. Закончит школу, поступит на курсы проводников и будет, как мама, трястись в поезде «Иркутск — Москва», разнося чай и подтирая лужи в туалете.

Да, что-то совсем худо у неё сегодня с настроением. Нельзя так. Надо собраться, надо…

— Елизарова, Орлова, приготовились! — Тётка в розовом платье с пугающе длинным шлейфом, на который кто-нибудь из толпящихся тут детей постоянно норовил наступить, подскочила к ним со списком. — Сейчас ваш выход! Первая поёт Орлова, вторая Елизарова.

Ещё не легче. Уж отмучиться бы первой. Хотя самое страшное будет потом, когда придётся стоять на сцене вместе с Луизкой и смотреть на оценки жюри.

— Расслабься, я всё равно выиграю, — бросила ей через плечо Луизка, проходя мимо, к самой кулисе.

Тоня не ответила, только вопрошающе уставилась на соперницу, ожидая продолжения, и оно тут же последовало:

— Мне Алексей Палыч уже всё сказал. У тебя будет одна четвёрка, у меня все пятёрки. Что вылупилась? Правда веришь, что от пения что-то зависит? Типа если я сфальшивлю, балл ниже поставят? А если ты всё верно споёшь, то выиграешь? Да все оценки давно выставлены и судьям поданы списками. Даже дипломы все заполнены давно. Можешь посмотреть, вон та тётка в розовом целую пачку таскает, они все подписаны.

Тоня молча на неё смотрела и не знала, верить или нет. Надо было бы ответить, да просто её послать, заразу. Или сказать, наконец, что в её платье не на детском конкурсе, а в кабаке надо петь. Но как всегда в таких случаях она не могла произнести ни слова. А Луизка уже выпорхнула на сцену.

Она пела песню из «Шербургских зонтиков», в русском варианте. Хорошая, в общем-то, песня, красивая мелодия. И голос у Луизки неплохой, и пела она чисто. Но при этом так ломалась на сцене, так похабно изображала несчастную любовь, сверкая своим пошлым лифчиком и закатывая глаза со стрелками чуть не до висков, что Тоню передёргивало. Наконец, присев в глубоком реверансе, Луизка ушла со сцены. Настал черёд Тони. Господи, теперь её «Саночки» покажутся ещё более детскими и дурацкими.

Зазвучало вступление, Тоня заставила себя улыбнуться, и на сцену выбежала почти такой же жизнерадостной и пухлощёкой девчушкой, какой пела «Барыню» в детском садике. И коса так же моталась из стороны в сторону, и руки взлетали в танце, и юбка обматывалась вокруг ног, и каблучки притопывали по старым доскам:

— Ах, мамочка, на саночках каталась я не с тем!

Голос у неё был уже не звонкий, зато сочный, мощный. Алексей Палыч говорил, честное меццо. И поставлен от природы. Другим впору завидовать, вот только в эстрадном вокале это скорее помеха, чем преимущество. Поставлен-то он поставлен, но в народной манере. Что бы Тоня ни пела, будь то гимн России или популярная песенка с «Русского радио», всё равно в интонациях прозвучат народные мотивы. Такой голос. Спасибо бабушке, которая всё Тонино детство пела с ней на два голоса, да и сейчас, стоит приехать к ней в деревню, сразу подружек зовёт. А те выпьют по сто граммов самогончику, и начинается концерт по заявкам, где у Тони главная партия.

— Ах, мамочка, зачем?! — вывела Тоня последнюю фразу и лихо притопнула каблучком, так что аж пыль поднялась и закружилась, подсвеченная лучом софита.

На мгновение ей показалось, хлопали громче, чем после Луизкиного вытья. Но потом тётка в розовом попросила обеих девочек выйти для объявления оценок.

— Итак, Луиза Орлова. Уважаемые судьи, ваши оценки! Пять, пять, пять, пять. Все пятёрки!

Тоне хотелось провалиться. Как Луизка и сказала! Значит, правда. И Алексей Палыч заранее всё знал. Зачем, зачем тогда он её отправлял? Зачем она вообще тут? Кому нужен тогда этот конкурс?

Она понятия не имела, кто сидел в жюри. Лица видела, но не узнавала. Вроде бы говорили, директор филармонии тут, один чиновник от культуры, другой — от образования. А четвёртый — какой-то артист из Москвы. Вот тот, что ли, с самого краю? У него был вид совершенно неместный, бабочка дурацкая, не сочетающаяся с очками в роговой оправе. И старый, ему же лет пятьдесят. Или даже шестьдесят. Конечно, Тоня его знать не знала.

— А теперь оценки Тоне Елизаровой, пожалуйста! Пять, четыре, пять, пять. Итак, лауреатом конкурса становится Луиза Орлова! Похлопаем!

И Тоня хлопала вместе со всеми, куда ей деваться? И молча смотрела, как Луизке выносят диплом и какую-то подарочную книжку. А ей вынесли медведя. Игрушечного медведя в смешной шляпе с подсолнухом. Тоня в первую минуту подумала, что детки, разносящие подарки, ошиблись. Ей, вроде бы, не пять лет, плюшевые медведи её давно не интересуют. Но ей вручили медведя, и тётка в розовом уже хотела объявить следующую пару участников, однако не успела. В жюри произошла какая-то заминка, вдруг поднялся тот самый странный дядька в очках и бабочке, взял микрофон.

— Минутку внимания! Я хотел бы сделать одно заявление. Мы тут посовещались с уважаемыми членами жюри и решили, что таких громких аплодисментов, какие собрала вот эта девочка, — он показал на Тоню, — мы сегодня больше не слышали. И я думаю, будет справедливо, если мы вручим ей приз зрительских симпатий. Вы меня поддержите? — Он повернулся к залу.

Зал одобрительно загудел, определённо поддерживая.

— Отлично! — улыбнулся дядька. — Мы заранее не готовились вручать этот приз, поэтому я прошу сейчас выписать Тоне диплом лауреата, а лично от меня ей вот этот букет!

И как в сказке он вдруг откуда-то из-под судейского стола достал роскошный букет роз. Как потом оказалось, подаренный ему, как и всем судьям, в начале конкурса. Но не важно, не важно! Важно, что он вышел на сцену и под несмолкающие аплодисменты вручил букет онемевшей Тоне. И поцеловал ей руку, что смутило её окончательно.

— Вы очаровательны в своей непосредственности, — произнёс он. — Когда немного подрастёте, приезжайте в Москву, я буду счастлив видеть вас в своём коллективе.

И ушёл, раскланиваясь, как будто это он только что пел.

Тоня вернулась за кулисы, с медведем, цветами и наскоро заполненным дипломом, совершенно ошалевшая. Луизка со своим дипломом и книжкой смотрела на неё с неприкрытой злобой.

— Чего? — Тоня поудобнее перехватила медведя. — Ты же получила что хотела. Могу и цветочками поделиться, мне не жалко.

— Ты совсем дура? — взвилась Лизка. — В жопу себе засунь цветочки. Ты хоть понимаешь, деревня, что тебя сейчас Туманов в свой коллектив пригласил?

Тоня плечами пожала. Какой такой Туманов ещё?

— Не трогай моего медведя!

— Ну дай поиграть! Ты всё равно с ним не играешь!

Ритка подпрыгивала, пытаясь дотянуться до самой верхней полки, на которую Тоня пристроила медведя. Толстенькая, подвижная, Ритка ни минуты не могла усидеть на месте. Особенно теперь, когда новая игрушка занимала все её мысли. Пока ещё Ритка не догадалась, что к полке можно придвинуть стул, и Тоня очень надеялась, что и не догадается.

— Дай! Дай! Дай!

Вот же чудовище! В свои шесть лет уже поняла, что если чего-нибудь упорно требовать, то рано или поздно дадут — или родители или старшая сестра, лишь бы Ритка замолчала.

— Не дам! Этот медведь не для игры! Это мой приз! А ты его сейчас затаскаешь, обслюнявишь, испачкаешь в чём-нибудь.

— Дай!

Медведя, в общем-то, было не жалко. На что он ей? А мелкой в самый раз забавляться. Но, с другой стороны, у Ритки и так пропасть игрушек, вся комната завалена, пройти негде. Даже на столе, за которым Тоня делает уроки, сейчас поселилась Риткина Барби. У неё там домик, видите ли. В углу, где лампа, Ритка поставила розовую кровать, застеленную какими-то тряпочками, посередине гостиная с розовыми же креслами и круглым столиком из прозрачной пластмассы, а в выдвинутом ящике стола — балкон.

— А туалет где? — подзуживала Тоня сестрёнку. — Или принцессы не какают?

Ритка обижалась, потому что уже неделю требовала у отца купить унитаз для Барби. Розовый, конечно же. Отец не соглашался, и туалетная тема была сейчас для Ритки самой болезненной.

— Попроси у дяди Андрея, пусть купит тебе собственного медведя, — продолжила Тоня. — А моего не трогай!

Тоня сидела, забравшись с ногами на свою кровать, единственный островок, свободный от игрушек, книжек, карандашей и детской одежды, разбросанной по их общей комнате, и, держа перед глазами карманное зеркальце, пыталась выщипать брови. Брови выщипываться не желали, у неё никак не получалось подхватить непослушные волоски. К тому же она не понимала, какие надо выдёргивать, а какие нет, чтобы получилось красиво. Ну хотя бы как у Луизки. Да и больно это, оказывается! Но невозможно же и дальше ходить с такими бровями, как у неё. Кто-то из девчонок в «Олимпе» сегодня на репетиции сказал, что если брови сделать тонкими-тонкими, в ниточку, то лицо будет казаться более узким. А это именно то, что Тоне надо, а то вон какая ряха, в зеркало не влезает.

М-да, и похудеть бы не мешало. Она уже сто раз садилась на диету, но как тут похудеешь, если на завтрак у них всегда каша, на обед суп, в котором обязательно плавает картошка, а на гарнир ко второму непременно макароны. Дядя Андрей обожает макароны, мама даже на праздничный стол, новогодний или именинный, ко всем угощениям варит кастрюлю макарон, иначе он есть не сядет. Поэтому отчим и жирный, пузо вечно над ремнём висит. «Ничего, на работе всё перегорит, — любит повторять он, поглаживая себя по животу. — Работа у меня нервная». Дядя Андрей работал инструктором в автошколе и, по его словам, ежесекундно рисковал жизнью из-за нерадивых учеников, норовящих влететь под «КамАЗ» или выехать на встречку. Только почему-то ничего у него не «перегорало», и он толстел день ото дня. И Тоня вместе с ним. Худенькая у них только мама, ей просто некогда объедаться. «Я всегда на чайной диете», — шутила она. Сколько Тоня себя помнила, мама была в дороге. Иркутск — Москва, Москва — Иркутск. Даже когда родилась Ритка, мама и года не просидела дома, так что возиться с мелкой очень скоро пришлось именно Тоне.

Бабах! На пол свалилась толстенная книга, энциклопедия по всемирной истории, стоявшая на той же полке, что и медведь. Увлёкшись бровями, Тоня пропустила момент, когда Ритка всё-таки додумалась подставить стул и полезть к намеченной цели.

— Ну-ка слезь оттуда немедленно! — завопила Тоня и ринулась к сестрёнке.

Та заверещала, не желая отступать, когда вожделенный медведь был почти что в руках.

— Да хватит орать! Я пытаюсь поспать после рейса! — В комнату влетела разгневанная мама в халате и бигуди. — Что у вас тут происходит?

— Она мне медведя не даёт!

— Это мой медведь!

Мама застонала и привалилась к дверному косяку.

— Вы меня с ума сведёте, обе. Хватит уже лаяться, сколько можно? Тоня, отдай ты ей этого медведя! Ты же взрослая! Ты уроки сделала?

— Мне негде! — отозвалась Тоня, снова усаживаясь на кровать и возвращаясь к бровям. — Посмотри, что на столе творится. Пусть она сначала игрушки уберёт.

— Иди на кухню, там стол свободный! Ну что ты начинаешь скандал на ровном месте?

— Я не начинаю. Просто это и моя комната тоже!

— Хватит, я сказала! Марш на кухню учить уроки.

— С утра выучу, — лениво отозвалась Тоня.

Вторая смена, на которую их перевели в этом году, оказалась настоящим раем. И поспать с утра можно, и уроки доучить, если вечером лень.

— А тебе с утра в твой «Олимп» не надо? — насторожилась мама.

Вот что поражало Тоню, так это её память. Она всегда помнила, какие уроки на какой день нужно учить, когда у Тони занятия в «Олимпе», а у Ритки в танцевальном кружке, когда у дяди Андрея в автошколе очередные экзамены и ему понадобится свежая рубашка.

— Я туда больше не пойду.

Тоня вообще не планировала сообщать маме сенсационную новость. Зачем? Послезавтра мама снова выходит на смену, две недели её не будет дома. Успеется. А тут вдруг само вырвалось.

— Так. По-моему, нам пора выпить чаю.

Чай мама искренне считала средством от любых проблем. Особенно с хорошим куском торта. Но как можно отказаться от настоящей, из Москвы привезённой «Чародейки»? К тому же, моменты, когда они с мамой разговаривали по душам, без вездесущей Ритки, без дяди Андрея, всегда делающего вид, что никакой Тони не существует, случались не так уж часто, и глупо было их упускать.

Мама вскипятила чайник, разлила заварку.

— Мам, возьми меня в рейс, — вдруг попросила Тоня, терзая ложечкой прослойку из суфле между двумя бисквитами. — Всего в один — туда и обратно.

— Какой рейс? Посреди учебного года? Ты мне вообще объяснишь, что происходит?

А происходило так много всего, что Тоня не знала, с чего начать. И нужно ли начинать? Конкурс состоялся две недели назад, и когда она пришла домой с дурацким этим медведем и криво подписанным дипломом, её никто не поздравил. Мама была в рейсе, Ритке, которую она по дороге забрала из садика, плевать, чем занимается старшая сестра, а дядя Андрей, поглощавший на кухне сосиски с макаронами, их неизменную еду в мамино отсутствие, еле заметно кивнул Тоне и принялся расспрашивать мелкую, как прошёл её день в саду. Привычно, даже расстраиваться не стоило. Уставшая, эмоционально опустошённая Тоня вяло сжевала сосиску и завалилась спать.

Завертелось всё на следующий день. Она полагала, что хоть в «Олимпе» её поздравят с первым настоящим успехом, но все девчонки, все, даже Оксанка, с которой они почти что дружили, при её появлении сделали кислые рожи. Алексей Палыч тоже старался в глаза не смотреть. Коротко подвёл итоги конкурса, заявив, что очень рад за обеих девочек, и что в администрации пообещали дать стипендию им обеим. Но в Москву на «Утреннюю звезду» поедет, разумеется, Лиза. И тут же перескочил на текущие дела коллектива, на шефский концерт, который они скоро должны дать в доме престарелых, а также репетиции новогодних ёлок, которые уже не за горами.

Тоня и тогда ничего не поняла, привычно слушала бубнёж Алексея Палыча, рисуя в блокноте домики. Занятия толком в тот день не было, обсуждали программу концерта и сценарий ёлок, который написал, конечно же, Палыч. Всё как всегда, каждый год одно и то же: номера солистов постарше, хор малышей, пара танцев и шоу пародий на эстрадных звёзд, в котором принимали участие все, кому нравилось дурачиться под чужую фонограмму. И весело, и просто, а у зрителей идёт на «ура». Тоня всегда с удовольствием изображала Бабкину или Кадышеву, ей даже переодеваться не требовалось, в своём же народном сарафане и кривлялась. Но в этот раз она слушала Палыча и не чувствовала никакого энтузиазма. Опять шефский концерт для полуглухих и полуслепых старичков, которым абсолютно всё равно, что они там изображают. Опять ёлки в Доме культуры для зевающих родителей малышни из других кружков. Скука смертная.

— Со среды начинаем репетиции, — наконец объявил Палыч. — А сегодня можете быть свободны.

Народ начал дружно переворачивать стулья. Занимались они в самом обычном классе с партами, хотя репетиционный зал в ДК тоже имелся, но в него пускали только по воскресеньям. Закинув свой стул на парту, Тоня задержалась. Подождала, пока все, включая Луизку, в упор её не замечающую, выйдут, и подошла к педагогу.

— Алексей Палыч, что мне делать дальше?

Он посмотрел на неё, будто в первый раз видел. Маленькие и слегка красноватые, не иначе как от злоупотребления горячительными напитками, глазки забегали.

— В каком смысле, Тонечка? — елейным голосом поинтересовался он.

— В профессиональном. Ну получу я эту стипендию от губернатора. А что дальше делать? Опять ёлки, пародии на Бабкину, «Мамочка» для глухих старушек?

Эти мысли посещали её уже давно. Весь последний год на занятиях «Олимпа» ей было отчаянно скучно. Малыши, недавно пришедшие в студию, веселились, на полном серьёзе они считали себя артистами, умирали от счастья, гримируясь за «настоящими» шатающимися от ветхости столиками с мутными зеркалами, выходя на «настоящую» сцену. Но то, что забавно в десять лет, в пятнадцать радует гораздо меньше. Однако для больших оставалась ещё не взятая высота — конкурс. К нему готовились, его ждали, он открывал какие-то сумасшедшие перспективы. И Тоня готовилась и надеялась, до последней минуты, пока не узнала заранее выставленные оценки. Но вот теперь у неё есть диплом лауреата, будет стипендия. Только на «Утреннюю звезду» она не поедет. А дальше что?

— Не понимаю, чего ты ещё хочешь, — развёл руками Алексей Палыч. — Тебе вчера сказочно повезло. Ты хоть понимаешь, кто обратил на тебя внимание? Туманов настоящий профессионал, Народный артист, звезда. Тебе же все девочки завидуют теперь!

— Это я как раз заметила.

— Ты только не воспринимай его слова слишком серьёзно. Тебе нужно учиться. Ты, кстати, не думаешь поступать в музучилище? У них прекрасное отделение для народников.

— А потом что? — Тоня мрачно ковыряла кроссовкой дырку в линолеуме. — Ну закончу я училище, что дальше? Всю жизнь «Мамочку» петь? Я нормальные песни хочу исполнять, эстрадные. Как Луизка.

— Тонечка, пойми, не получится у тебя, как у Луизки. У тебя голос другой, совершенно другой. Вот представь, что тот же Туманов вдруг начал петь, скажем, «Белые розы». Не тоненьким мальчишеским голоском, как у Шатунова, а своим поставленным баритоном. Да все бы со смеху умерли.

Тоня не понимала. И вообще слабо представляла себе, что поёт этот странный дядька, про которого ей все теперь твердили.

Она вышла на улицу, подавленная и растерянная. Может, и правда поступать в музучилище? Уж лучше «Мамочка», чем работать бухгалтером где-нибудь на заводе. Дядя Андрей всё время говорил, что надо завязывать с музыкой и идти учиться на бухгалтера, отличная профессия, в наше время очень востребованная. Всегда прокормит. Это он намекал, что Тоня и так на его шее засиделась. А Тоня даже не знала, уходить ли ей после девятого класса из школы.

Ещё неделю, чисто машинально, она посещала занятия «Олимпа», но они превратились для неё в настоящее испытание. Никто из девчонок не хотел с ней общаться. Все вдруг оказались на стороне Луизки, у которой Тоня, оказывается, «отобрала победу». Хотя Орлова получила свой диплом и вожделенную поездку на «Утреннюю звезду». Чем же Тоня ей помешала? Тем, что к ней Туманов вышел добрые слова сказать? Да Тоне этот Туманов упал с высокой ёлки. Что ей теперь, его комплименты записать и на стеночку повесить? Оксанка вообще заявила, что Тонина победа нечестная, потому что лауреат должен быть только один. Можно подумать, заранее расставлять оценки честно.

— Всё равно из тебя звезда никогда не получится, — припечатала бывшая лучшая подруга. — С такими задницами звёзд не бывает! А у Луизки хоть шанс есть. Вот Палыч на неё и поставил.

Тоня потом долго вертелась у зеркала в ванной, приходя к неутешительному выводу, что Оксанка права. И задница широкая, и щёки как у хомяка, и её дурацкие метр шестьдесят. Что она только не делала — морковку килограммами грызла, но больше не росла. И не худела, что ещё обиднее.

— Так что, я не знаю, мам. Давай я больше не буду туда ходить, — заключила Тоня и собрала ложечкой остатки торта с блюдца.

— Ну и правильно, — неожиданно легко согласилась мама. — Что за профессия такая — певица? В «Седьмом небе» по вечерам петь? Жующий народ развлекать? Глупости это, Тонечка. Андрей правильно говорит, надо на бухгалтера выучиться. Они и раньше хорошо зарабатывали, а сейчас так вообще, самые востребованные люди бухгалтеры да юристы. А может, на юриста? Я слышала, на Краснотурьинской колледж открыли какой-то, можно узнать. И ездить недалеко.

Тоня ничего не ответила, горестно вздохнула. Только потому, что бухгалтером советовал стать дядя Андрей, идея ей решительно не нравилась.

— У тебя ещё целых полгода впереди. Потратить их на учёбу, — посоветовала мама. — Там видно будет. А в кружок свой, если не хочешь, не ходи. Я тебе всегда говорила, гнилой народ эти артисты. И Палыч твой такой же.

Это была середина девяностых, время, когда страну шатало и кидало из крайности в крайность, если помните. И Тоня, самая старшая из нас, в полной мере ощутила «эпоху безвременья». Она, по-моему, даже октябрёнком побыть успела, а может, и пионером. Представьте, в первом классе ты носишь звёздочку и салютуешь портрету Ильича, а когда приходишь после каникул, вдруг оказывается, что звёздочки никому не нужны, в пионеры тебя принимать не будут, а на месте Ильича висит васнецовская «Алёнушка». Помните «Алёнушку»? Это же додуматься надо — такую депрессивную картину над школьной доской повесить, чтобы детям вслед за ней хотелось от тоски утопиться. Но надо же было чем-то закрыть дырку в стене, оставшуюся от вождя мирового пролетариата.

Мы, — я, Нюрка, Сашка, уже родились в этом бардаке, воспринимали его как норму. А Тоня оказалась на границе времён. Она неплохо писала сочинения, знаете ли, могла журналистом стать. Но журналистов тогда планомерно отстреливали. Или взрывали вместе с редакциями газет. И в Тонином сознании отложилось, что это очень опасная профессия. А вот звёзды эстрады тогда были в фаворе, они стали чуть ли не главными людьми в стране, заменив на телеэкранах тружеников колхозов и заводов. Помните «огоньки» тех лет? Вы должны помнить, я-то уже записи смотрела. Из-за Всеволода Алексеевича, разумеется, он тоже участие принимал. Такой потерянный, как побитая собака. Вроде и рад, что позвали, не забыли, и в то же время не понимает, как себя вести в творящейся вокруг вакханалии. Он-то привык к совсем другим «огонькам», где все в бабочках, пьют лимонад и поют что-нибудь из Пахмутовой. А тут и пьют по-настоящему, да не пьют, а лакают «Хэннеси», подаренный спонсорами. Которые, кстати, тут же, за столами, в малиновых пиджаках, отличимые от официантов разве что по бандитским рожам. И дресс-код совершенно другой, особенно для девушек. На какой-то записи, помню, некая популярная тогда певица прямо во время исполнения песни к нему на колени залезла. А юбка у неё такая, что считайте, и нет её. А Всеволод Алексеевич с Зариной, между прочим. И оба сидят такие обалдевшие, не зная, что делать. Не прерывать же номер барышни! М-да, тяжко ему приходилось. Потом освоился, конечно.

Но это для его поколения было дико. А мы все воспринимали эстраду именно такой: красивая жизнь с яркими платьями, дорогими машинами, аплодисментами, поклонниками. Тогда все девчонки мечтали стать или фотомоделями, или певицами. Путь в фотомодели для Тони изначально был заказан, но в певицы — почему нет? Тем более, она с детства пела. И голос у неё, то ли от природы поставленный, то ли бабкой её, там уже не разберёшь. Ещё и кружки` все эти пооткрывались, студии для юных талантов, которыми руководили бывшие деятели бывшей культуры. Они быстро перековались в «продюсеров», мечтали вырастить новых звёзд в своих провинциях. Тот же Палыч, я думаю, надеялся, что Орлова выстрелит в «Утренней звезде» и прославит его имя. Нет, ну кто-то и выстреливал, конечно, только старых учителей все мигом забывали, перебравшись в столицу.

Но Тоне и это не грозило с её незвёздной внешностью и немодным голосом. А профессия бухгалтера казалась такой надёжной, такой правильной в сумасшедшем мире бурно развивающейся коммерции. И в конце концов она отправилась в колледж, к огромному удовольствию дяди Андрея. И получился бы из неё, наверное, неплохой бухгалтер. Но как всегда, Всеволод Алексеевич всё испортил…

Ей оставался всего год до окончания училища. Подумаешь, какой-то год. Сдать выпускные экзамены — и профессия в кармане. И учиться оказалось несложно, никто в её группе звёзд с неба не хватал, достаточно было регулярно появляться на занятиях, чтобы получить зачёт и даже экзамен автоматом. А нудные лекции скрашивала мысль о том, что после них Тоню ждёт очередной урок вокала с чудесной Инессой Павловной, преподавательницей музучилища. Такой вот компромисс между мечтой и реальностью. В первой половине дня Тоня слушала основы бухгалтерского учёта, а во второй музицировала с Инессой Павловной. Пела больше для души, ни на что не претендуя. Иногда выступала на городских праздниках. Ко Дню Победы они с Инессой Павловной разучили «Катюшу» в народной манере, и Тоня с успехом исполняла её на благотворительных концертах для ветеранов. Аплодисменты и восторженные глаза зрителей опьяняли, но гонораров ей никто не платил, а отчим неоднократно намекал, что пора бы Тоне самой зарабатывать себе на жизнь. Со следующего года Тоня твёрдо решила устроиться куда-нибудь на подработку. Но для начала хотелось отметить наступившее лето и устроить себе хотя бы маленький праздник. И она напросилась с матерью в рейс.

Изредка она так с ней ездила, в купе проводников. Главное, сидеть тихой мышкой, на глаза начальнику поезда не попадаться. Мать была не против, ей даже нравилось брать Тоню с собой, какая-никакая, а помощь. Тоня охотно выполняла материны обязанности: готовила чай, мыла туалеты. Часами могла наблюдать, как мелькают за окном верстовые столбы, а маленькие посёлки сменяют большие города. Наконец поезд прибывал на станцию «Москва Товарная», и Тоня, весёлая, полная предвкушений, выпархивала из вагона. В её распоряжении был почти целый день, поезд отправлялся в обратный путь только вечером. За день она успевала вдоволь погулять по магазинам, подышать столичной жизнью, окунуться в её суету и шум. Она редко что-то покупала, откуда взять деньги? Но гуляла с упоением.

В тот раз она направилась прямиком в парк Сокольники. Просто потому, что ещё никогда там не была. Слышала, что зимой в парке огромный каток, а летом всякие выставки. Ничего не планируя, ничего заранее не выясняя, повинуясь то ли интуиции, а то ли року, спустилась в метро и поехала в Сокольники.

Парк оказался большим, по-московски шумным, играла громкая музыка, а народ плавно тёк в одном определённом направлении. Тоня присоединилась к толпе и вскоре увидела открытую сцену, на которой выступал очень знакомый дядька. Туманов! Тот самый, который звал её в свой коллектив, то ли в шутку, то ли всерьёз, на том приснопамятном конкурсе. Он ничуть не изменился: подтянутый, улыбающийся, пел что-то задорное, приплясывал на сцене. И Тоня вдруг подумала, а почему нет? Подойти сейчас и подколоть: звал, мол, в Москву? Вот, приехала! Лёгкий Тонин характер не терпел колебаний. Сказано — сделано. Быстро доев эскимо, Тоня протиснулась через толпу к заднему выходу на сцену. Возле него стоял здоровый лысый мужик с раскосыми глазами. Недобро посмотрел на Тоню, но та ему улыбнулась в ответ и встала неподалёку.

Пока Туманов пел, припоминала, как его зовут. Всеволод… А дальше как? Александрович? Андреевич? Алексеевич? Да, точно!

Наконец тот появился на лестнице, кинул в руки лысому мужику собранные букеты — довольно облезлые розы и несколько гвоздичек. Небогатый улов, отметила машинально Тоня. А сама уже сделала шаг навстречу.

— Всеволод Алексеевич, вам талантливая певица в коллектив не требуется? — громко выпалила она, как всегда не успев подумать.

Туманов аж споткнулся, чуть не слетел со своей лестницы. Осторожно спустился, держась за перила. С ухмылкой посмотрел на Тоню.

— А вы, девушка, уверены, что прямо-таки талант?

— Так послушайте!

И, не дожидаясь приглашения, топнула ногой, раскинула руки и как дала: «Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой!..» Какой-то кураж она сегодня поймала. Она в Москве, солнце светит, жизнь бьёт ключом, чего же ей не радоваться? Так и спела, притопывая и прихлопывая, на кураже, всю песню. Только потом сообразила, что без сарафана, в джинсовой юбке и обтягивающей майке, смотрится странновато. Но Туманову, кажется, понравилось. Он продолжал улыбаться, склоняя голову то налево, то направо, будто пытаясь понять, что за диво перед ним такое дивное.

— Ещё что знаешь? — спросил он, когда Тоня закончила.

— «Барыню» знаю, «Мамочку».

— Ну давай.

На «Барыне» он вдруг начал подпевать, тихо, себе под нос, будто примериваясь, как будут звучать их голоса вместе. Потом кивнул, тоже сам себе, а Тоне махнул рукой.

— Достаточно. Ну-ка пошли в машину, а то на нас народ уже заглядывается, сейчас за автографами ломанутся.

На самом деле на них поглядывали, но близко никто не подходил. И у Тони сложилось впечатление, что не очень-то этой праздной толпе Туманов и нужен. Концерт сборный, они давно уже слушали другого исполнителя, какую-то молоденькую звёздочку в короткой юбке. Но в машину она вместе с Тумановым села, на заднее сиденье, непривычно холодное, кожаное. У отчима был «Москвич» с матерчатой, вытертой обивкой.

— Где-то я тебя видел, — пробормотал Всеволод Алексеевич, продолжая разглядывать Тоню как диковинную зверушку.

Тоня радостно объяснила, напомнила и про конкурс, и про специальный приз, которым он её одарил. Всеволод Алексеевич внимательно слушал, только головой качал.

— Надо же, отважная. Вот так взяла и приехала? Восемнадцать-то тебе есть? Ну, это хорошо. Ренат, — вдруг переключился он на лысого, севшего за руль. — Давай-ка на студию. Попробую с ней записать что-нибудь.

— С кем? — Лысый аж обернулся. — Всеволод Алексеич, ты с ума-то не сходи. Что ещё за девка с улицы? У нас что, своих неприятностей мало?

— Тебя я забыл спросить! — рявкнул совершенно другим голосом Туманов. — На студию, я сказал.

И они поехали на студию. У Тони голова шла кру´гом от восторга. Она впервые в жизни смотрела на Москву из окна автомобиля, да и какого автомобиля! Роскошного, плавно скользящего по дороге между уважительно расступающимися машинами попроще. Всю дорогу Всеволод Алексеевич расспрашивал её про детство и юность: где училась вокалу, где выступала, какие песни в репертуаре. И Тоня рассказывала, стараясь не замечать, что взгляд его то и дело скользит по её майке, довольно тонкой по случаю московской жары, и по коленкам, которые юбка не прикрывала, как Тоня её ни натягивала.

Студия звукозаписи представлялась Тоне сказочным дворцом, высотой не меньше, чем Останкинская телебашня. Но на деле это оказалось тесное помещение в похожем на ангар офисном здании с облезлыми коридорами и болтающимися по ним мутными личностями. Люди проходили мимо Туманова, не обращая на него ни малейшего внимания, и он уверенно шагал, сворачивая то налево, то направо, не смотря по сторонам. Наконец распахнул перед Тоней обитую дерматином дверь, в воздухе запахло плесенью.

— Душновато здесь, — заметил Всеволод Алексеевич, проходя внутрь. — Проветривать нужно почаще, но, когда запись, окна не распахнёшь, звукоизоляция, сама понимаешь. Коля? Коля, ты здесь?

Из второй комнатки, соединённой с первой, вынырнул Коля, с мышиным хвостиком забранных волос и такой же мышиной острой мордочкой, всем видом выражавший благоговение перед шефом.

— У нас сегодня есть кто на запись?

Коля-мышь испуганно мотнул головой.

— Отлично. Давай-ка за пульт. А ты, — он повернулся к Тоне, — вон туда, за стекло. Надевай наушники, вставай к микрофону. Пой всё, что знаешь. Без музыки. Я хочу послушать, как твой голос будет звучать в записи.

Отправил Тоню за перегородку, в кабинку, а сам уселся на расшатанный даже на вид стул, деловито заглянул в стоящий на столике рядом электрический чайник, воткнул его в розетку, зашуршал пачкой печенья. Его, видимо, звукоизоляция нисколько не волновала.

Без музыки было тяжело, да и кураж, охвативший её в парке, пропал. За стеклом, глядя то на согнувшегося над пультом Колю, то на невозмутимо чаёвничающего Туманова, Тоня оробела. Ей казалось, никто её не слушает, и сама она себя слышала плохо. Но кое-как пела «В лунном сиянье снег серебрится…». Решила показать ещё одну грань своего таланта, удивить господина артиста. И, похоже, удивила, потому как на втором куплете он отставил чашку, подошёл поближе, чуть склонив голову. И вдруг замахал руками.

— Всё, всё, стоп! Остановили запись! Ну-ка иди сюда. Где ты, говоришь, училась?

Похоже, он прослушал её рассказ в машине. Пришлось повторять, что занимается она с частным педагогом, что за плечами только музыкалка по классу фортепиано. Туманов качал головой.

— Голос замечательный, и интонируешь верно. Но школы нет, школы! Ладно, поправимо. Артист — это в первую очередь данные, голос и фактура. С фактурой у тебя тоже, кхм, всё в порядке. — Он отвёл глаза и преувеличенно бодро продолжил: — Буду сам с тобой заниматься. В свободное от концертов время. Немного подучу, станешь с сольным номером в моей программе выходить, чтобы зритель тебя приметил, запомнил. А там посмотрим… Ну а пока что постоишь на бэк-вокале. У меня второй девчонки нет, беда прямо. Представляешь, в декрет ушла? Вот так вот, без предупреждения. Перед фактом поставила. Накануне тура по Поволжью! У меня семь концертов, между прочим.

Тоня совсем ничего не понимала. Какой декрет? Какое Поволжье? Какой бэк-вокал?

— Тебе жить-то есть где в Москве?

Тоня отрицательно помотала головой. И в ту же секунду вспомнила, что через несколько часов ей уже надо быть на вокзале. Возвращаться с мамой в Иркутск. Господи, ну какой ещё Иркутск?

— Плохо. Ладно, на первое время снимем тебе квартиру. Но учти, только на первое время. Потом будешь платить из собственных гонораров. Зарплата у нас небольшая, зато работа интересная. — Он вдруг весело улыбнулся и положил руку ей на плечо. — Ну что, будущая Народная артистка Антонина… Как у тебя фамилия?

— Елизарова.

— Вот. Будущая Народная артистка Антонина Елизарова. Сейчас мне уже пора, у меня ещё корпоративчик один вечером. А завтра жду тебя здесь к девяти утра. У нас есть два дня до гастролей, за которые тебе нужно выучить репертуар и познакомиться с коллективом. Коля, а ты мне записи её обработай, ну, как ты умеешь. Я хочу посмотреть конечный результат. Всё, я побежал.

Ещё раз потрепал её по плечу и исчез, прежде чем Тоня успела рот открыть. В полном изумлении она опустилась на освободившийся стул, так и не осознавая, что стала бэк-вокалисткой Туманова. И поедет с ним на гастроли. И будет заниматься с ним вокалом, а потом, может быть, выступать с сольным номером в его концертах. Господи… В таких случаях принято говорить о сбывшихся мечтах и благодарить судьбу, но Тоня даже не мечтала никогда о подобном. Ну так, фантазировала, конечно, представляла себя на сцене… Иркутска! А теперь она в коллективе Туманова! Это всё равно что купить лотерейный билетик, надеясь выиграть тысячу, а получить миллион!

В голове со скоростью света проносились мысли. Надо немедленно ехать на вокзал, предупредить маму. И занять у неё денег на гостиницу на первые дни. Что она скажет? Да она её просто убьёт! Колледж… Один год остался, последний… Жалко. Но второго шанса ведь не будет. Мама должна понять. Дочка станет настоящей артисткой! Мама обязательно поймёт!

— Ты только сразу ему не давай, — вдруг подал голос Коля, и Тоня вздрогнула от неожиданности, уже успела забыть о его присутствии. — Не обижайся, конечно. Но просто дружеский совет.

— Чего? — Тоня вздёрнула голову.

— Севушке нашему сразу не давай. А то до сольной песни дело не дойдёт.

Тоня совершенно не понимала, о чём эта мышь с хвостиком толкует. Чего не давать? Кому?

— Ты малахольная, что ли? Ноги перед ним не раздвигай, говорю. Он же на тебя глаз положил, разве не поняла?

Коля выбрался из-за своего пульта, подошёл поближе и смотрел на Тоню как-то странно сочувственно. И когда Тоня поняла, что он имеет в виду, едва удержалась, чтобы не влепить ему пощёчину.

— Да пошёл ты!

Она вскочила со стула и пулей вылетела в коридор. Тут же заблудилась в бесконечных поворотах, металась минут двадцать, прежде чем наткнулась на вахтёра, который проводил её к выходу. Зато немного остыла. Поняла, что сделала глупость — не стоит ссориться со звукорежиссёром, который будет записывать и обрабатывать твой вокал. А то так обработает, что всем плохо станет. Но с другой стороны, как он может говорить такие мерзости? У них в Иркутске за подобное сразу в морду дают, без рассусоливаний.

Ладно, не думать о плохом. На вокзал, скорее, скорее.

Мама, разумеется, ничего не поняла из её сбивчивых объяснений. Да и некогда было объяснять — Тоня едва не опоздала к отправлению поезда. Проговори они ещё немного — и матери бы пришлось бежать за вагоном. Так что она, шокированная, просто сунула дочери все деньги, какие при себе обнаружила, перекрестила на счастье и потребовала звонить каждый день. Но — не плакала, не кричала, не уговаривала вернуться. Скорее всего, просто не осознала, что происходит. Тоне очень не хотелось думать, что такой вариант развития событий всех устроил. Да уж, в том, что дядя Андрей будет счастлив от неё избавиться, она точно не сомневалась.

А московская жизнь уже закрутилась, завертелась. Тоня сняла номер в самой дешёвой гостинице, какую смогла найти, но провела в ней всего две ночи. На третью они с Тумановым укатили на её первые в жизни гастроли. Тоже на поезде.

Он ехал в «СВ» вместе с Ренатом, а Тоню поселили в обычное купе с «коллективом». Она уже успела со всеми перезнакомиться. Длинноногая тощая брюнетка Катя, предпочитавшая, чтобы её называли Кэт, якобы сценическим именем, хотя Тоня так и не поняла, что она делает на бэк-вокале, если у неё есть сольная карьера? Полный, лысеющий дядя Саша, гитарист. И клавишник с чёрной бородкой, делающей его похожим на чёрта из мультика, представившийся Родионом, но все, за молодость лет, звали его Родиком. Мужчины галантно уступили девочкам нижние полки, сразу сходили за чаем, и Тоня почувствовала себя в родной стихии. Перестук колёс, звяканье ложки о стакан в мельхиоровом подстаканнике, особенный, ни с чем не сравнимый запах поезда. И предвкушение приключений!

В предыдущие два дня репетиций на студии отношения с коллективом были напряженными. Кэт встретила её холодно и показалась Тоне слишком высокомерной, заносчивой. Дядя Саша посматривал на неё скептически, но отмалчивался. Родик чему-то ухмылялся, но тоже про себя. Тоня вообще заметила, что в присутствии Всеволода Алексеевича все стараются лишний раз рот не открывать. Зато сейчас, когда он уединился в своём купе, все оживились, стали обсуждать предстоящие гастроли.

— Главное, чтобы не как в прошлый раз в Челябинске, где гостиница была без отопления, — говорил дядя Саша, прихлёбывая чай.

— Зачем тебе сейчас отопление? — хмыкнул Родик. — Скорее, кондиционеры не помешают. В Астрахани сейчас, говорят, жара под сорок!

— А душ ты как принимать будешь без горячей воды? Хотя, если сорок градусов…

— Да ладно вам. — Кэт попробовала чай и брезгливо скривилась. — Заварка кислая. Родик, ты что, у проводницы брал? Зачем? У меня своя есть, нормальная. Вылей эту дрянь и принеси просто кипятка. Я не понимаю, что вы обсуждаете? Всё равно Севушка поселит нас в самый дешёвый клоповник. Вы его как будто не знаете. Размечтались, кондиционеры вам. Скажите спасибо, если хоть туалет не во дворе окажется. Помните, как в этом… Куда нас там чёрт занёс? Какой-то там Комсомольск на чём-то…

— На Амуре, — подсказала Тоня. — Комсомольск-на-Амуре.

— О, наша Пышечка подала голос, — обрадовалась Кэт. — А мы уж думали, ты немая. Петь можешь, а говорить — нет.

— Чего это я Пышечка? — Тоня почувствовала, что краснеет.

За последний год Тоня немного вытянулась, но совсем немного, рядом с высоким Всеволодом Алексеевичем и шпалой-Кэт смотрелась почти карлицей. Но вот с лишним весом она активно боролась — и не без успеха. Не скелет, конечно, но уж точно не Пышка. Нормальная девушка, в теле.

— Да так, просто, — зевнула Кэт. — Не Тоней же тебя звать, честное слово. Имя какое-то деревенское, бабушкино. Я всегда думала, что Антонинами бывают только бабки. Ну, чего надулась, как мышь на крупу? Ты проставляться думаешь, или как? Пора бы уже.

Тоня окончательно растерялась. Она, конечно, знала, что новичку на любой работе принято проставляться. Но здесь, в поезде? Где она возьмёт выпивку? И что нужно? Вино? А для мальчиков? Пиво?

— В вагон-ресторан не иди, там дорого, — сжалился дядя Саша. — Через час стоянка будет, сбегаешь до киоска.

— А что брать?

Все трое дружно захохотали.

— Лимонад, блин, — пробормотал Родик. — И пироженки. Ну ты как с луны свалилась. Водки возьми, две бутылки. И рыбки копчёной какой-нибудь. Посидим как люди. Севушка сегодня спать будет, судя по его роже, он накануне до утра гулевал. А Ренату нальём, если засечёт.

Тоня молча кивала. Она никак не могла привыкнуть к снисходительному тону по отношению к Всеволоду Алексеевичу, которого все придерживались в его отсутствие. Прямо передёргивало от этого «Севушка». И ухмылок, которыми сопровождалось имя босса.

Первый концерт Тоне запомнился надолго. А ведь считала, что ничем её нельзя удивить. Всё-таки опытная артистка, пусть и из самодеятельности. Но в любом случае и сцены она не боялась, и к зрителям привыкла, и как микрофон держать знала. Оказалось, жестоко ошибалась. С Тумановым всё было совершенно по-другому.

Мучения начались уже на саунд-чеке. В Астрахань они приехали в полдень, в гостиницу заселились ближе к часу. Тоня ожидала, что их отпустят отдохнуть, помыться и поесть перед концертом. Ну хотя бы кофе хлебнуть — после ночного загула у неё дико болела голова, пить она не любила и не умела. Но Всеволод Алексеевич заявил, что у них ранний сбор, велел через полчаса выезжать на площадку.

— Будем репетировать с новенькой, — заявил он. — Быть всем.

— А нам-то зачем? — подал голос Родик. — Ну Кэт понятно, а мы…

— Быть всем! — Туманов повторил с такой интонацией, что все как по команде вжали головы в плечи. — Квасите всю ночь, потом собраться не можете. Разгоню к чёртовой матери! Будете вон в ларьках сигаретами торговать. Что ты, Родион, усмехаешься? Мнишь себя великим музыкантом? Думаешь, к тебе сразу другие певцы побегут с предложениями? Или не в курсе, что сейчас залы собирают единицы? Все без работы сидят. А вы зарплату получаете, между прочим! И немаленькую!

— Я не усмехаюсь, Всеволод Алексеевич. Я вообще молчу, — пробормотал Родик.

— Вот и молчи! Так, всем быть внизу через двадцать минут. Десять вы уже проговорили.

И направился к лифту, единственному в гостинице, потирая по дороге виски. Ренат проследовал за ним. Остальные предпочли лестницу.

— Господи, сколько он ещё из-за Машки будет лютовать? — ни к кому не обращаясь произнёс Родик, пока они поднимались на свой этаж. — Уже нашёл бы себе кого-нибудь. Невозможно же.

— Думаешь, не нашёл? — хмыкнул дядя Саша, с трудом заволакивая два чемодана по ступенькам — мужчины галантно взяли на себя багаж девушек. — Но самолюбие-то всё равно задето. Да она тоже стерва. В декрет! Умнее ничего не придумала? Нашла время рожать.

— Вы нормальные, нет? — вклинилась в разговор Кэт. — По-вашему, это можно на пенсии сделать, что ли? Часики-то тикают! Сколько можно на бэк-вокале девочку изображать? У Машки сороковник не за горами. Я вот тоже возьму и уйду.

— Не в декрет, надеюсь? — подмигнул ей дядя Саша.

— Да пошёл ты, — беззлобно огрызнулась Кэт. — Если только от тебя.

Тоня, как обычно, молчала. Даже вчерашняя попойка не сблизила её с коллективом, у неё просто не находилось с ними общих тем. О чём говорить? О Машке, которую она в глаза не видела? Даже из этого диалога она ничего не поняла. Всеволод Алексеевич зол, что его бэк-вокалистка ушла в декрет, тут всё ясно. Но он же нашёл замену. И причём здесь самолюбие?

Выступать им предстояло в цирке, чего Тоня никак не ожидала. Потом уже дядя Саша растолковал, что там аренда дешевле, а представлений сейчас всё равно нет. Цирк в ещё большем упадке, чем эстрада, на гастроли никто не ездит, особенно в маленькие города. Вот директора и выкручиваются, сдают помещения певцам и юмористам.

Кондиционеров тут не было и в помине, гримёрки очень условные, без дверей, туалет общий, по коридору. Их иркутский Дом культуры, где Тоня выступала в детстве, показался просто дворцом. Всеволод Алексеевич выстроил коллектив, и начался прогон всей программы целиком, от первой до последней песни. Туманов то пел, стоя на манеже, то среди песни уходил в зал, садился на одно место, на другое, забирался на верхние ряды — проверял, как слышно в разных точках. Жара и духота ему были, казалось, нипочём, он только несколько пуговиц на рубашке расстегнул. Пиджак он снял ещё в гостинице. И Тоня невольно отметила, какая подтянутая у него фигура, какой мощный разворот плеч и явно военная выправка. Даже без грима больше сорока ему не дашь, хотя он много старше.

Пока от Тони требовалось только копировать движения Кэт.

— Петь не надо, — объяснил Туманов. — Всё равно не успеешь все тексты выучить. Пусть Кэт одна поёт. Добейтесь с ней сначала синхронности в танцах.

Танцы тоже оказались весьма условными, два притопа, три прихлопа. Так что Тоня довольно быстро сориентировалась. Ей казалось, у неё хорошо получалось, особенно к концу репетиции. Даже Всеволод Алексеевич стал благосклонно ей улыбаться. Но за спиной она постоянно слышала сдавленные смешки Родика, да и дядя Саша подозрительно краснел, явно от сдерживаемого хохота. В чём же дело?

Туманов отпустил их за час до концерта. Ушёл в свою гримёрку, единственную, имевшую дверь, пить чай и переодеваться.

— И чего вы ржали? — поинтересовалась Тоня у небрежно закуривавших прямо за кулисами музыкантов. — Что смешного?

— А сама не понимаешь? — хмыкнул Родик. — Кэт, ну-ка подойди сюда.

Кэт, уже переодевшаяся, подтягивала колготки, ничуть не смущаясь.

— Встаньте-ка рядом, вот тут.

Возле выхода на манеж было большое, в рост, зеркало, чтобы артисты могли окинуть себя взглядом прежде, чем появиться перед зрителями.

— Встаньте, встаньте рядом. В позу встаньте, как на концерте, — подначивал Родик. — И смотрите на себя.

Тоня глянула в зеркало и растерялась. Не знала, засмеяться ей или обидеться. В итоге всё-таки улыбнулась. Больно уж забавно они с Кэт смотрелись. Кэт — шпала, почти два метра ростом. И Тоня, метр шестьдесят. Шире в два раза этой скелетины. У Кэт черты лица тонкие, а само лицо вытянутое, с длинным носом. А Тоня выглядит как девочка с обложки русских народных сказок, только платочка не хватает.

— Шикарный у Севушки бэк-вокал, — веселился Родик. — Прямо умеет он артисток подбирать. Эй, Пышка, ты не обижайся! Мы против тебя ничего не имеем. Ты ж не виновата, что Сева из ума выживает.

И почему-то вот теперь она обиделась, хотя виду и не подала.

Народу набралось прилично, почти полный зал. Правда, в основном пришли люди старшего возраста, но Тоня привыкла к бабулькам, на их самодеятельных концертах те тоже были самыми активными зрительницами. Она почти не волновалась, особенно после того, как, буквально за пять минут до начала, когда Тоня стояла возле занавеса и подглядывала в щёлочку, Всеволод Алексеевич подошёл к ней сзади, положил руку на плечо и шепнул: «Не нервничай, ребёнок. У тебя отлично всё получается». Надо ли говорить, что с этого момента её настроение взлетело до небес? Она уже имела возможность убедиться, что Туманов в работе суров и на похвалы не слишком щедр.

Зато на концерте он был само обаяние. Расточал улыбки, танцевал, шутил между песнями. Как будто не ходил с утра мрачнее тучи, рявкая на каждого, кто попадался под руку. На сцене Тоня больше наблюдала его со спины, но даже от спины шла позитивная энергия. Зал их очень тепло встречал, цветов Всеволоду Алексеевичу надарили целую кучу, и он в конце выступления вручил Тоне и Кэт по большому букету.

Тоня чувствовала себя абсолютно счастливой. Она на настоящих гастролях! Только что отработала целый концерт! Ну и что, что сольно петь не пришлось? Всё ещё впереди — и песни, и другие залы, и новые города. Зато какой потрясающий опыт она получит. А не подойди она тогда, всего несколько дней назад, к Туманову, сейчас бы сидела в своём колледже в Иркутске и зубрила бухгалтерский учёт.

— Ну как? Ноги не подкашиваются?

Всеволод Алексеевич не ушёл в свою гримёрку, стоял в кулисах и насмешливо смотрел на неё. Видно, что уставший: виски мокрые, бабочку он развязал, сам привалился к стене. Но довольный, улыбается, в глазах черти пляшут.

— Нет, Всеволод Алексеевич, всё в порядке. Я могу ещё один такой же концерт отработать.

— Сегодня без надобности, — заметил он. — А иногда бывает и три выступления в один день. Сейчас редко, конечно, а вот раньше… Ну да ладно. Иди переодевайся. В гостиницу поедешь в моей машине. Хочу с тобой кое-что обсудить.

Проходящая мимо Кэт многозначительно хмыкнула. Тоня только кивнула. Она уже уяснила, что для Всеволода Алексеевича и Рената подают хорошую машину, какую-нибудь иномарку, а для коллектива обычно выделяют микроавтобус. Кэт как раз вчера рассказывала, как ей надоело «отбивать задницу в сраных пазиках, когда Севушка катается на мерсах». Тоне, честно говоря, было плевать, на чём ездить. Тем более что от цирка до гостиницы ехать минут десять, не больше.

Она ожидала, что Всеволод Алексеевич начнёт разбирать прошедший концерт, возможно он заметил какие-то её огрехи и хочет сделать ей замечания? Но, оказавшись в машине, Туманов продолжал балагурить, шутил насчёт какой-то девчонки, подошедшей к нему за автографом «для бабушки», травил байки. При этом его рука свисала с разделявшего их с Тоней подлокотника и как бы невзначай касалась её руки. Они уже подъезжали к гостинице, когда Тоня осмелилась задать единственно волновавший её вопрос:

— Всеволод Алексеевич, я нормально справилась?

Как будто он спиной видел, как она там справляется.

— Всё замечательно, — улыбнулся он. — Ещё пара концертов — и начнёшь петь. Ну и насчёт сольного номера нужно подумать. Хочешь, позанимаемся сегодня?

Времени было десятый час. Тоня очень удивилась, неужели у него есть силы, после всех сегодняшних переездов и выступления? Но он выглядел очень даже бодро, гораздо свежее, чем она сама. Как будто крови младенцев попил. Может быть, он от зала так подзаряжается?

— Только сначала нужно пожрать, — весело продолжил Туманов. — У меня после концерта всегда просыпается зверский аппетит. Ты голодная? Я приглашаю тебя на ужин!

Тоня отчётливо услышала, как вздохнул сидевший на переднем сиденье Ренат. Но вслух он ничего не сказал. А что ей оставалось делать? Только согласиться.

Она предполагала, что Всеволод Алексеевич поведёт её в ресторан гостиницы, но тот повёл её в собственный номер.

— Закажем еду с доставкой, — пояснил он. — Если я появлюсь в ресторане, тут же понабегут любопытные, придётся фотографироваться, автографы раздавать. Слава — вещь утомительная.

Номер у него оказался просторный, двухкомнатный, ничем не напоминающий то скромное помещение с двумя койками, которое выделили им с Кэт. Дверь в спальню была прикрыта, зато прямо посреди гостиной стоял распотрошённый чемодан. Увидев его, Туманов смутился.

— Прости, у меня не прибрано. Располагайся, — показал на большие кресла возле стола. — Сейчас распоряжусь насчёт еды. Ты любишь мясо? Я, знаешь ли, настоящий мясоед, мне без хорошей отбивной и жизнь не мила.

Тоня любила овощи, а к мясу относилась равнодушно, но высказать свою позицию не осмелилась. Какая разница, что есть? Она вообще не была уверена, что сможет проглотить хоть что-нибудь.

Туманов заказал шампанское, которое принесли в ведёрке со льдом. Официантка поставила перед Тоней высокий бокал, разложила целую кучу приборов. Тоня ошеломлённо смотрела на три вилки и три ножа, понятия не имея, что с ними делать. Всеволод Алексеевич засмеялся, увидев её замешательство.

— Плюнь на эти церемонии, ты не на банкете. Наша задача просто насытиться и приятно провести время, так? Ну давай, за твой первый успех!

Он сам открыл шампанское, отослав официантку, сам разлил. Шампанское оказалось очень вкусным, Тоня отпила немного, подняла взгляд на Туманова и обнаружила, что он замер. Смотрит на неё поверх бокала и улыбается непонятно чему.

— Что, Всеволод Алексеевич? Что-то не так?

— Всё прекрасно, — безмятежно пробормотал он. — Кушай отбивную, остынет.

— Нам в студии говорили, что перед занятиями вокалом нельзя много есть, — вдруг вспомнила Тоня. — Что-то там с диафрагмой происходит, и звук не будет опираться на дыхание, и…

— Да и к чёрту этот вокал, — улыбнулся Туманов. — Знаешь, сколько я пою? Тридцать лет. Знаешь, как мне надоело? Даже представить себе не можешь. И тебе ещё надоест, поверь мне.

Пока что Тоне не очень верилось.

Нет, в тот день между ними ничего не произошло. Всеволод Алексеевич был предельно галантен и не позволил себе ни единого лишнего жеста. Они прекрасно провели время: поужинали, поговорили о музыке. Правда, не пели, не репетировали, но подробно обсудили и Тонин голос, и её репертуар, и манеру исполнения.

— Ты зря пытаешься петь «эстрадным» звуком, — внушал ей Всеволод Алексеевич. — Ты ярко выраженная «народница», и внешне, и по голосу. Не надо открещиваться от собственной природы. Потеряв свой народный тембр, ты станешь просто очередной безликой девочкой на эстраде. Сто пятыми поющими трусами.

На этих словах Тоня покраснела, не ожидала услышать такую фразу от Туманова, но ведь по сути он был прав. Та же Кэт просто поющие трусы, пусть и натянутые на метровые ноги.

— А главное для артиста — индивидуальность. У тебя она есть. Поэтому я хочу, чтобы в моих концертах ты пела народные песни. Хоть «Саночки», хоть «Валенки». Только не в «Лунном сиянии», а то все от тоски завоют. Что-нибудь быстрое, по-русски разудалое, чтобы завести зал.

— Всеволод Алексеевич, ну кто сегодня хочет слушать народные песни? — вырвалось у Тони, и она сама удивилась своей смелости — это от шампанского, не иначе.

— Люди, Тоня, люди. Не молодёжь, конечно. Но знаешь, молодёжь вообще не самая благодарная аудитория. Сегодня помнит, завтра забудет. А мои слушательницы со мной всю жизнь шагают. И потом, кто мешает тебе сделать современную аранжировку, оживить песню? Её ведь не просто спеть надо, её надо сыграть. Вот взять твои «Саночки». Думаешь, просто весёленький мотивчик? Там ведь какая трагедия заложена! И конфликт поколений, и предательство подруги, и измена любимого! Обрыдаешься!

Он по-прежнему улыбался, и было непонятно, шутит он или говорит серьёзно. Но Тоня внимала каждому слову, прекрасно осознавая, что перед ней сидит мэтр. Человек, который тридцать лет остаётся востребованным артистом, собирает залы, у которого невероятный опыт. И пока он этим опытом делится, нужно слушать и запоминать.

А потом Туманов проводил её до дверей номера и пожелал спокойной ночи. И Тоня ушла к себе абсолютно счастливая, с полной уверенностью, что вытянула в жизни выигрышный билет.

На следующий день Кэт как-то странно на неё поглядывала, дядя Саша, как всегда, отмалчивался, и даже Родик не шутил по её поводу. Зато Ренат, стоило попасться ему на глаза, метал в неё исключительно злобные взгляды. В Волгограде на концерте как будто специально искал, к чему придраться — то заявлял, что она дольше всех копается в гримёрке, то отчитывал, что недостаточно весело улыбается зрителям. Правда, все претензии он предъявлял исключительно в отсутствие Туманова. Всеволод Алексеевич по-прежнему её хвалил и на саунд-чеках, и после концертов. В Самаре она уже пела на бэк-вокале, а в Нижнем Новгороде впервые вышла в середине концерта с сольным номером, который они кое-как отрепетировали с Тумановым. Всеволод Алексеевич, правда, на премьере не присутствовал, он в это время переодевался, чтобы во второй части концерта предстать перед зрителями в новом образе. Тоне почему-то вспомнились слова из старой песенки про Арлекино: «А мною заполняют перерыв». Было немного обидно, ей хотелось, чтобы Всеволод Алексеевич её послушал, оценил исполнение. А он всё пропустил. Зато на сцену вернулся с цветами и галантно вручил ей букет со словами: «Очаровательно, очаровательно! Давайте ещё раз поаплодируем начинающей певице Антонине Елизаровой!» Тоня даже не знала, что её радует больше — его похвала или аплодисменты зала, адресованные лично ей.

Вот в Новгороде всё и случилось. Она, как всегда, села в машину Всеволода Алексеевича, они, как всегда, по дороге в гостиницу обсуждали концерт. Ужинать, вопреки обыкновению, пошли в ресторан на первом этаже, благо, он оказался почти пустым и их никто не потревожил. Туманов в тот день ел мало, больше пил, и уже не шампанское, а коньяк. Тоня чувствовала, что он чем-то раздражён, но не могла понять, чем именно. Концерт прошёл отлично, принимали их очень тепло, зал был полон до отказа. Других поводов для недовольства она найти не могла, да и, если бы они были связаны с работой, Туманов бы не смолчал. В Саратове вон звукорежиссёр песни перепутал, так Всеволод Алексеевич его потом минут сорок чихвостил так, что стёкла дрожали.

Ещё не доев, Туманов вдруг отодвинул от себя тарелку, поставил локти на стол и умостил на них голову, прикрыв глаза.

— Прости, девочка. — Он повадился её так звать уже давно. — Плохой я сегодня собеседник. Давление, что ли?

Тоня не стала говорить, что в таком случае не следовало бы пить коньяк.

— Бури сегодня магнитные, — заметила она. — Кэт тоже на голову жаловалась. Знаете, что хорошо помогает? «Звёздочка». Самая обыкновенная. Надо ею виски натереть.

Он поднял на неё взгляд, усмехнулся.

— «Звёздочка»?

— Ну да. У меня есть, в чемодане. Я вам принесу.

И принесла, когда он уже лежал на диване в своём номере. Присела рядом, протянула жестяную баночку. Туманов смотрел на неё как-то странно, слегка покачивая головой своим собственным мыслям, будто не мог во что-то поверить. У него и взгляд был удивлённый.

— Ну давай, лечи, — насмешливо произнёс он.

Пришлось Тоне «лечить». Она осторожно втирала мазь, стараясь не попадать на волосы, а Туманов продолжал на неё смотреть. Потом вдруг перехватил её руку, задержал в своей. И до Тони вдруг дошло, что она слишком близко к нему наклоняется, что её грудь маячит прямо перед его носом. Как-то в одну секунду она вспомнила, что он — мужчина. Не просто мэтр, легенда, учитель и грозный босс, а мужчина. А она дурочка, которая, между прочим, в его номере, на его диване. И хотя никакого опыта отношений у Тони ещё не было, что-то на краю сознания наконец проснулось и теперь сигнализировало об опасности.

А Туманов по-прежнему на неё смотрел. И в его странных почти синих глазах сквозило что-то, заставляющее Тоню не двигаться с места. Что-то парализующее волю. Ей вдруг стало жарко, особенно руке, там, где её касался Туманов.

Он уже давно не лежал, а сидел на диване, очень близко к ней. Чего-то ждал. А не дождавшись, притянул к себе. Тоня не сопротивлялась. Какое там, она уже готова была ко всему, что он собирался ей предложить. Хотя и не смогла бы ответить себе, к чему именно.

Конечно, она знала, что происходит между мужчиной и женщиной. И с подружками обсуждали, пусть и чисто теоретически, и книжку читала, которую нашла у мамы. Как же она называлась? «Девочка, девушка, женщина», как-то так. Подробную, с картинками. И в ней чёрным по белому писали, что в близости с мужчиной нет ничего приятного, а поначалу это даже и больно. Но — необходимо, если речь идёт о муже, разумеется. Как же далеко оказалась теория от практики. Или всё дело в том, с кем этот пресловутый первый раз происходит? Больно? Неприятно? Да авторшу сего пособия можно было только пожалеть. Ей Туманов не встретился.

Потом Тоня часто пыталась воспроизвести в памяти эту ночь, но ничего не получалось. Она запомнила только волну нежности, накрывшую её с головой. И сигареты. Почему-то они удивили её больше всего. Подумать не могла, что Всеволод Алексеевич курит, прежде никогда не видела. А он достал из барсетки пачку, зажигалку, и прошёл к окну, обернув бёдра простынёй. Простыня свисала и волочилась по полу, и Тоня видела, что у него невероятно кривые ноги, сходящиеся в коленках буквой Х. В брюках незаметно. В концертном костюме, причёсанный, в гриме, он красив, как бог. А сейчас? А сейчас просто красив. И какая разница, что у него кривые ноги?

На следующий день они вернулись в Москву, самолётом. Всеволод Алексеевич всю дорогу горячо обсуждал с Ренатом какую-то неустойку и костерил некоего Олега, который их якобы подвёл. В сторону Тони он даже не смотрел. Как, впрочем, и в сторону всех остальных участников коллектива. Родик и дядя Саша лениво играли в крестики-нолики, Кэт читала роман в мягкой обложке, а Тоня сидела возле иллюминатора и ничего не могла понять. Всеволод Алексеевич выпроводил её на рассвете, очень мягко намекнув, что ему нужно хоть немного поспать. Как будто нельзя спать вместе. А потом, когда встретились в вестибюле гостиницы, между ними уже была стена отчуждения. И возвёл стену Туманов. Тоня почувствовала её с первой секунды. Он смотрел мимо Тони. Не улыбался, не шутил, подгонял музыкантов, обещая, что не оплатит им новые билеты, если они опоздают.

— Пешком до Москвы пойдёте, — ворчал он, залезая в машину.

Тоню с собой не позвал. Ничего, доехала на пазике, невелика беда. Но что, что случилось? Что она сделала не так?

В аэропорту Ренат вручил ей ключи и бумажку с адресом.

— Твоя новая квартира. На месяц вперёд оплачена, дальше будешь платить сама. Район, конечно, дерьмо, но метро рядом. Три дня выходных, седьмого работаем в сборном концерте. Я позвоню. Да, чуть не забыл. Гонорар.

Протянул ей белый конверт и поспешил за шефом, стремительно удаляющимся в сторону парковки, где его уже ждал водитель. Тоня проводила их обоих взглядом. Повернулась к Кэт. Та деловито пересчитывала деньги в своём конверте.

— Ренат, сука, опять сотню зажал, — пробормотала она. — Всегда обманывает. Пышка, ты свои-то пересчитай.

Тоня рассеянно посмотрела на конверт, потом на Кэт. Она даже не знала, сколько должно быть в конверте. И не предполагала, что ей что-то причитается. Да она бы бесплатно пела, только на сцене бы стоять. И рядом со Всеволодом Алексеевичем.

— Кэт… Кэт! А куда он поехал?

— Кто? — Катька наконец оторвалась от подсчётов.

— Туманов же.

Кэт как-то странно на неё посмотрела, пожала плечами.

— Домой к жене, наверное. А может, и не к жене. Думаешь, в Москве мало мест, где нашего Севушку обогреют и обласкают? Или вообще на футбол рванул, он любит после гастролей, в качестве разрядки. Достают его эти песни-пляски, а спорт — отдушина вроде как. А что?

Тоня покачала головой. Ничего. Совсем ничего.

Следующие два месяца пролетели для Тони как сон. Иногда прекрасный, но порой и мучительный. Недели без гастролей казались ей невыносимо долгими и скучными. Съездить домой и навестить родных было нельзя — Ренат мог позвонить в любой момент и вызвать на концерт, часто за пару часов до его начала. Не сольный концерт Туманова, конечно, такие вещи планируются заранее. Дёргали в основном на «сборные солянки», где требовалось выйти на одну-две песни. Но всё равно: собирайся, мчись до метро, там с пересадками до центра. Прибегаешь взмыленная, ни причёски, ни макияжа, кое-как приводишь себя в порядок в общей гримёрке, где дядя Саша влезает в брюки, а Кэт клеит накладные ресницы, обсуждая с Родионом, что Севушка опять с похмелья и злой, как чёрт. И на сцену, на сцену бегом.

Часто выступали в каких-то сомнительных кабаках, перед пьющими и жующими толстопузами в малиновых пиджаках. Они неизменно пытались пригласить Кэт танцевать, а Всеволода Алексеевича в итоге усаживали рядом с собой за стол и начинали спаивать. И он пил и пел, совмещая одно с другим до потери дикции. А Тоня, остававшаяся на небольшой ресторанной сцене в компании музыкантов, чувствовала себя полной дурой. Её танцевать обычно не звали, Кэт толстопузам нравилась больше.

Тоня боялась «кабацких концертов», боялась, что кто-нибудь всё же обратит на неё внимание, и ей придётся отбиваться от пыхтящих и слюнявых ухажёров.

— Дура, — фыркнула Кэт, когда Тоня имела неосторожность озвучить свои опасения. — Наоборот! Строй им глазки, улыбайся. Может, подвернётся неженатый? Ну или женатый, но без принципов? Тебе свою судьбу надо устраивать, нет? Или ты собралась до пенсии у Севушки на подпевках стоять?

— Я… Не…

Тоня так растерялась, что даже не нашла, что ответить. А Кэт только глаза закатила.

— Ну конечно, «я другому отдана и буду век ему верна». Ещё одна… Ты думаешь, первая, что ли? Про Севушку можешь забыть. Он не трахается с коллективом.

— Но…

— Но один раз — не пидорас, — продолжила Кэт, копаясь в косметичке. — Один раз в год, знаешь ли, и палка стреляет. А на большую и светлую любовь можешь не рассчитывать. Так что мой совет остаётся в силе — улыбайся «пиджачкам». Твоя предшественница вот вполне удачно махнула и замуж, и в декрет.

Тоня тогда едва сдержалась, чтобы не расплакаться. А потом постаралась как можно быстрее выбросить слова Кэт из головы. Нет, не может быть. Кто угодно, но только не Всеволод Алексеевич. Просто Кэт его не любит, как и дядя Саша, как и Родион. Они все судачат за его спиной, что, на её взгляд, как минимум нечестно. В конце концов, именно Туманов обеспечивает их всех работой. И относится он к коллективу нормально, не требует больше, чем необходимо. Ну кричит иногда, но по делу же! А они снисходительно зовут его Севушкой и считают старым дураком, чуть ли не слабоумным.

Всеволод Алексеевич по-прежнему не обращал на неё внимания, держался подчёркнуто отстранённо, не допуская ситуаций, когда они остались бы наедине. Вокалом с ней больше не занимался, после выступлений сразу уезжал, и никто никогда не знал, куда. Тоня исподтишка наблюдала за ним, пока они ждали в кулисах своего выхода, научилась распознавать его настроение. В Москве он как будто хуже себя чувствовал, чем на гастролях, часто приезжал хмурый и разбитый, и только в последний момент перед выходом на сцену собирался, натягивал на лицо улыбающуюся маску артиста, которая слетала, стоило ему выйти из света рампы обратно в спасительный полумрак закулисья. Но едва они проходили зону досмотра в аэропорту, чтобы лететь куда-нибудь на Дальний Восток или садились в поезд, Туманов словно оживал, молодел лет на десять. Шутил, заигрывал со стюардессами и проводницами, иногда мог даже спеть что-нибудь, совершенно не соответствующее его сценическому образу, «Мурку», например. Аккомпанируя себе ложками. И вскоре Тоня сделала вывод, что в Москве кроется какой-то источник проблем Туманова, уехав от которого, он снова начинает радоваться жизни.

Но в любом случае всё это не касалось Тони. Их с Всеволодом Алексеевичем дороги хоть и пересеклись в одной невозможно горячей точке кипения, теперь шли параллельно. Близко, да, но не соприкасаясь. И для Тони это было настоящим испытанием. Смотреть, как он переодевается в гримёрке, стягивая мокрую насквозь рубашку, как стирает грим, оставляя на щеках тёмные разводы, как устало пьёт чай, сжимая стакан двумя руками, так как руки подрагивают после особо тяжёлого выступления. Смотреть, и не иметь возможности подойти, приласкать, пожалеть. Тонина бабушка всегда говорила, что русские женщины не любят, а жалеют. Смысл этой фразы она поняла только сейчас. После того что случилось на тех первых гастролях, Тоне всё время хотелось его жалеть.

Особенно тоскливо становилось в те вечера, когда коллектив никуда не вызывали. У Кэт была какая-то личная жизнь, и в подруги она Тоне не набивалась. А больше никого в Москве Тоня и не знала. Бесцельно бродила по своему району, постепенно выясняя, где хороший продуктовый магазин, где недорогая аптека и как можно быстрее добраться до метро. Иногда звонила маме, пару раз ездила на вокзал и встречалась с ней, когда мамин поезд стоял в Москве. Но эти встречи ещё больше её расстраивали, так как приходилось маме врать, говорить, что она абсолютно счастлива и живёт именно той жизнью, о которой мечтала. И так бы оно и было, если бы не Всеволод Алексеевич.

Гастролям Тоня радовалась не меньше его. Но если он уезжал от московских проблем, то Тоню охватывала надежда, что всё наладится. Ведь, может, дело в супруге? Уж не совсем она наивная, понимает, что в Москве у него есть жена и он вынужден вести себя прилично. А на гастролях его ничто не сдерживает. И когда Туманов объявил, что они едут в небольшой пятидневный круиз на теплоходе, во время которого будут развлекать очень солидную публику, Тоня была на седьмом небе от счастья. Круиз на теплоходе! Вот уж идеальное место для продолжения романа! И самое интересное, что Всеволод Алексеевич считал точно так же. Только относительно героя этого романа мнения у них не совпали.

Условия на теплоходе оказались райскими — каждому артисту предоставили отдельную каюту. Всеволоду Алексеевичу, разумеется, многокомнатный люкс, коллективу помещения попроще, но Тоня всё равно была рада, что не придётся спать рядом с Кэт. После того разговора она стремилась свести общение с ней до минимума. Кроме того, Туманов объяснил, что они на полном обеспечении «заказчиков», то есть вся еда и выпивка в ресторане и баре для них бесплатно.

— Но увижу хоть раз кого-нибудь выпившим до концерта, за эти гастроли не получите ни копейки, — строго предупредил он.

Сам, правда, нарушал собственный запрет сплошь и рядом, но к вечернему концерту всегда был в полном порядке.

Выступали они в ресторане теплохода, где каждый день собирались «важные люди», по словам того же Всеволода Алексеевича. Что примечательно, ни одного малинового пиджака не было, вместо них — строгие и явно дорогие костюмы, иногда даже с бабочками. Будто люди и не отдыхают вовсе. А может быть и не отдыхали, потому что за столиками постоянно велись беседы, а лица «важных людей» оставались серьёзными, несмотря на количество выпитого и постоянный аккомпанемент из песен Туманова. Некоторых «тузов» сопровождали дамы, и на жён они походили мало. В разговорах дамы не участвовали, сидели молча, потягивали шампанское, мило улыбались. Они и были самыми благодарными зрителями Туманова, всё интереснее слушать артиста, нежели мужские разговоры о бизнесе.

Пели каждый день разное. Всеволод Алексеевич специально составил программу так, чтобы репертуар не повторялся. Тоне он поручил в первый вечер исполнить сразу три песни. Она удивилась — обычно пела в концертах только одну. Поначалу решила, что он не важно себя чувствует и хочет максимально сократить собственное выступление. Но больным Всеволод Алексеевич совсем не выглядел, довольно живо пританцовывал, стараясь расшевелить озабоченную публику. Потом объявил её выход, и Тоня завела «Мамочку», как самую весёлую в репертуаре. На втором куплете вдруг почувствовала себя полной дурой — зрители не обращали на неё ни малейшего внимания. Невозмутимо беседовали, так что даже сквозь музыку доносился гул голосов. Она допела до конца и не услышала ни одного хлопка. Никто как будто не заметил её выступления. Даже спутницы «тузов» резко заинтересовались содержимым своих тарелок. Очевидно, русские народные песни им нравились ещё меньше Тумановской лирики. Тоня беспомощно оглянулась на стоящего в сторонке Туманова. Всеволод Алексеевич одобрительно ей кивнул, пой, мол, дальше. Пришлось петь «Барыню» и «Валенки». С тем же успехом.

После «Валенок» Всеволод Алексеевич забрал у неё микрофон, поблагодарив за выступление, и как ни в чём не бывало продолжил концерт. Тоня, совершенно обескураженная, вернулась на своё место в бэк-вокале. К тому моменту она уже получила неплохой опыт выступления в кабаках, но никогда ещё не встречала такого откровенного равнодушия. Зачем их тогда пригласили сюда, раз они никому не нужны? И как в такой атмосфере отработать ещё четыре концерта? Она не понимала, почему Туманов согласился на это предложение. Сколько же ему заплатили, что он, Народный артист, согласен так унижаться?

А Всеволод Алексеевич, как заведённый, отработал положенные полтора часа, поклонился, поблагодарил за внимание, которого толком и не было, и повернулся к коллективу, делая знак, что они свободны. Ясно, сам он останется ужинать с «тузами». Тоня вздохнула с облегчением и хотела уже побыстрее улизнуть в свою каюту, но Туманов её остановил.

— А ты далеко не уходи. Погуляй пока на палубе. Я подойду чуть позже.

У Тони сердце замерло. Значит, она не ошиблась, и продолжение всё-таки будет.

Уже стемнело, дул ветер, и на палубе было довольно прохладно. Бэк-вокалистки в коллективе Туманова одевались в одинаковые коротенькие платья с открытыми плечами, Тонино, правда, пришлось перешивать после её куда более субтильной предшественницы. Стоило сходить в каюту и переодеться, но Тоня боялась, что Всеволод Алексеевич выйдет именно в ту минуту, пока её не будет. В итоге прождала его почти полчаса и совсем заледенела. Наконец он появился, довольный, улыбающийся. Поманил её к себе. Тоня сделала шаг навстречу, чувствуя себя самым счастливым человеком на земле. Но в следующую секунду заметила, что Всеволод Алексеевич не один. Следом за ним шёл полный дядька, едва достававший Туманову до плеча.

— Вот, познакомьтесь, — Всеволод Алексеевич слегка посторонился, пропуская дядьку вперёд. — Это Максим Анатольевич. А это наша Тонечка. Потрясающе талантливая девочка, звёздочка нашего коллектива.

— Очень приятно, очень! — Толстяк взял её руку и притянул к губам.

Тоню едва не передёрнуло от омерзения — губы оказались слюнявыми, а сам Максим Анатольевич сопел как паровоз, очевидно, запыхался, пытаясь угнаться за легко и быстро перемещающимся Тумановым.

— Максим Анатольевич владеет сетью ресторанов в Москве, — со значением произнёс Туманов. — И ему очень понравилось, как ты поёшь.

— Вы просто очаровательны, Тонечка, — подхватил толстяк. — И я хотел бы пригласить вас за свой столик.

Тоня растерялась, но Всеволод Алексеевич стоял рядом и благосклонно улыбался. Когда их глаза встретились, он на мгновение прикрыл веки, показывая, что нужно соглашаться.

— И Всеволод Алексеевич составит нам компанию, верно? — продолжил толстяк.

И Тоня расслабилась. Если вместе с Тумановым, то почему нет? В его присутствии это будет просто дружеская посиделка, ничего неприличного. И она кивнула.

Вместе они вернулись в зал. Музыканты Туманова давно ушли, и теперь в колонках играло что-то из классики. Верхний свет притушили, на столах появились свечи. Очевидно, все рабочие вопросы обсудили, и вечер перешёл в новую стадию, более непринуждённую. Несколько пар медленно танцевали в центре зала.

Толстяк галантно отодвинул для Тони стул, Всеволод Алексеевич тоже опустился на своё место лишь после того, как села Тоня. Стол был накрыт заново, для неё принесли шампанское, хотя мужчины пили коньяк.

— Расскажите о себе, Тонечка, — попросил толстяк, распечатывая бутылку. — Как вы стали петь? Как попали в театр Всеволода Алексеевича?

— Максим Анатольевич очень интересуется молодыми талантами, — вдруг заметил Туманов. — И оказывает им поддержку. Запись альбома, съёмки клипа, организация гастрольного тура — всё это ведь стоит больших денег.

— Да, как говорится, талантам надо помогать, бездарности пробьются сами, — кивнул толстяк. — Так вы рассказывайте, Тонечка, рассказывайте.

Рассказывать-то ей было особенно нечего. Вспомнила про конкурс из детства, который судил Туманов, вспомнила, как встретила его в Сокольниках. Уже перешла к первым гастролям, когда Всеволод Алексеевич вдруг поднялся из-за стола, так и не дождавшись горячего и едва отпив из своего бокала.

— Я вынужден вас покинуть. — Он улыбнулся своей «сценической» улыбкой, не имеющей ничего общего, Тоня это уже знала, с его настоящей. — Голосовой режим, увы, никто не отменял.

Пожал толстяку руку и смылся прежде, чем Тоня успела опомниться. Максим Анатольевич ничуть не расстроился и, кажется, даже не удивился. Он был полностью сосредоточен на Тоне, ожидая продолжения рассказа. А Тоня напрочь забыла, на чём остановилась, и вообще потеряла нить беседы. Какой ещё голосовой режим? Она прекрасно знала, что ложится Всеволод Алексеевич поздно, а сейчас только начало одиннадцатого. Да он просто сбежал. Сбежал, оставив её наедине с этим толстым боровом. И, похоже, по предварительной договорённости.

Она решительно отодвинула бокал, сняла с колен салфетку и положила на стол, поднялась.

— Простите, Максим Анатольевич, но мне тоже пора идти.

— Куда? Куда же вы, Тоня? — Он поймал её за руку. — Вы же только пришли. Сейчас принесут горячее. И я так мало ещё знаю о вас.

— Мне пора. — Тоня вырвала руку.

— Да подождите же! Разве вы не понимаете? Всеволод мне сказал, что вы хотите сделать карьеру певицы. Я могу поспособствовать.

— Меня полностью устраивает роль бэк-вокалистки, — отрезала Тоня и вылетела из зала так быстро, насколько позволяли высокие каблуки тоже «форменных», доставшихся по наследству туфель.

Она бежала в свою каюту, надеясь успеть прежде, чем окончательно разревётся. Не успела, зато за последним поворотом едва не столкнулась с Тумановым. Он невозмутимо курил, облокотившись на поручень и наблюдая за волнами.

— Всеволод Алексеевич?!

Он, казалось, удивился не меньше. Бросил сигарету за борт, развернулся к ней.

— И что ты тут делаешь?

В этот момент она и разревелась. Так что он, с тяжким вздохом, взял её под локоть и повёл в каюту. В её каюту, не свою. Усадил на кровать, дал платок, устроился в кресле напротив, закинув ногу на ногу. Подождал, пока она перестанет всхлипывать слишком сильно. Что случилось — не спрашивал. Вероятно, и так знал.

— Дурочка ты, — наконец произнёс он совершенно спокойно. — Ты хоть знаешь, сколько у него денег? Он всю нашу эстраду может купить, со всеми её премиями и народными артистами. Он же из тебя суперстар сделает. Тебе сказочно повезло, что он на тебя внимание обратил. Ты хоть в курсе, сколько девчонок, с музыкальным образованием, с внешними данными, хотят стать артистками? И ничего у них не получается. А ты счастливый билет вытянула.

Тоня подняла на него глаза. Туманов был совершенно серьёзен. То есть он ей предлагает… За деньги… Она что, проститутка, что ли?!

— Вы хотите, чтобы я с ним спала? — прошептала Тоня всё ещё надеясь, что ошиблась.

— Я ничего не хочу, — хмыкнул Туманов. — Это ты, кажется, хочешь быть звездой. А мои возможности не безграничны. Ну будешь ты подпевать у меня за спиной, ну станешь выходить с одной-двумя песнями в концерте. Дальше-то что? Перспектива какая? А никакой. Вот он, твой шанс.

— Меня устраивает стоять у вас за спиной, — выдавила Тоня, стараясь не заплакать снова. — Меня всё устраивает.

— А меня — нет, — вдруг вышел из себя Туманов. — Ну-ка прекрати реветь! Развели тут детский сад! Ты вообще видела, как вы с Кэт вместе смотритесь? Это же дуэт, достойный передачи «Аншлаг»! Про разницу голосов я просто молчу. У неё эстрадный вокал, у тебя народный. Ты, вступая вторым голосом, умудряешься даже меня заглушить!

— Вы не говорили…

— Я много чего не говорил! Учиться надо было, Тоня. Не на бухгалтера! И за внешностью следить, не жрать булки на ночь, например! Артист — это эстетика, понимаешь? А Максим из тебя человека сделает. Педагогов наймёт, фитнес-тренера какого-нибудь. Диск тебе запишет, клип снимет, пустит его в ротацию на телевидении. Только покладистей надо быть, девочка. Ласковее! Гонор немножко поубавить.

Тоня не верила своим ушам. Нет, кто угодно мог это сказать, но только не Всеволод Алексеевич. Не её Всеволод Алексеевич!

— Иди умойся, приведи себя в порядок. Переоденься во что-нибудь понаряднее, — продолжил Туманов. — И возвращайся. Я уверен, Максим сделает вид, что ничего не заметил.

Тоня покачала головой.

— Нет, Всеволод Алексеевич.

Тот аж в кресле выпрямился. Слово «нет» он явно не слышал в свой адрес уже очень давно.

— Я не пойду. Не нужна мне никакая карьера. Я хочу остаться у вас в коллективе.

— Ты вообще слышала, что я тебе сказал только что? — возмутился Туманов. — Ты забавная девушка, ты вносишь разнообразие в программу, да. Но как бэк-вокалистка ты мне не подходишь. И боюсь, это уже никак не исправить.

— Я готова остаться в вашем коллективе в любой роли, — прошептала Тоня. — Хотите, буду вам чай готовить, рубашки стирать. Что угодно…

Она сама от себя не ожидала. Потом думала, что на неё нашло? Надо было хлопнуть дверью и вернуться домой. Ещё не поздно, наверное, восстановиться в колледже. Но не хлопнула. Может быть, потому что на теплоходе хлопать было особенно нечем, и у них обоих оставалось как минимум четыре дня, чтобы остыть и подумать, как жить дальше. А скорее потому, что от одной мысли о возвращении в прежнюю серую жизнь, без музыки, без поездок, без грома аплодисментов, а главное, без него, без синих глаз, пусть даже холодных и равнодушных, хотелось немедленно броситься за борт. Нет, ни за что она не откажется от всего этого. Ни за что.

И Туманов вдруг согласился. Подумал с минуту, потёр виски и согласился.

— Хорошо, ты останешься в коллективе. Мне давно был нужен костюмер. Будешь следить за рубашками, брюками, стирать, гладить. Честно говоря, мне уже надоело заниматься этим самому. Но сразу предупреждаю, большой зарплаты, как у певицы, не жди. Это обслуживающая роль. И ты на испытательном сроке.

— Я ещё и гримировать вас могу, — пробормотала Тоня, разглаживая юбку на коленях. — У вас симметрично не получается.

Туманов обиженно вскинулся в кресле, но тут же обмяк, махнул рукой.

— Да и чёрт с тобой, гримируй.

Поселилась Нурай у Сашки. А куда ей ещё было деваться? Сашка оказалась единственным человеком в Москве, да и вообще в России, которого она знала. Из аэропорта они добирались целую вечность: сначала на автобусе, потом на метро, от которого ещё шагали минут сорок по довольно зловещему в вечерних сумерках и словно вымершему кварталу между безликих многоэтажек.

— Я представляла себе Москву немного иначе, — пробормотала Нурай, когда Сашка нырнула в очередной двор, сокращая путь.

— Как большую Красную площадь с домиками по краям? — хмыкнула Сашка. — Ура, «дежурный» открыт. Пошли, купим пожрать что-нибудь.

В «дежурном» магазине, который можно было бы назвать супермаркетом, если бы не его крохотные размеры, скучала одинокая кассирша. На посетителей взглянула с подозрением, но, очевидно, узнав Сашку, расслабилась, снова устремив взгляд в маленький телевизор, пристроенный над кассой. Сашка, почти не глядя, пошвыряла в корзинку пачку яиц, кусок варёной колбасы, буханку хлеба и пакет молока.

— И что из этого ты приготовишь? — Нурай с удивлением рассматривала покупки и пожухлую зелень на овощном прилавке. — Давай мяса возьмём, что-нибудь нормальное сделаем.

— Я не готовлю. — Сашка поставила корзинку на кассу. — Некогда. Да и не особо умею, честно говоря. Бутеры и яичница — наше всё.

— А я умею. И сырники, и мясо в горшочках, и яблоки с творогом и мёдом запечь могу.

Сашка хмыкнула, по перечню блюд сразу догадавшись, куда дует ветер.

— Расслабься. Я — не он. Мне всё равно, чем ужинать.

Кто — «он», можно было не уточнять. Все его любимые рецепты, по крайней мере озвученные в интервью, Сашка знала наперечёт.

Всю дорогу, начиная с ожидания рейса в Баку, они говорили о нём. Любой разговор на, казалось бы, самую отвлечённую тему, сводился к единому знаменателю — Всеволоду Алексеевичу. Читает ли он в самолёте? Сколько часов он налетал за всю жизнь? Уж, наверное, больше, чем любой пилот или бортпроводница. Понравилось ли ему в Баку? Где в Москве можно будет его увидеть в ближайшее время? Нурай так привыкла вести диалоги о Туманове исключительно сама с собой и исключительно молча, что никак не могла привыкнуть к ответам Сашки. А у Сашки были ответы почти на любой вопрос. И Нурай раздирали противоречия: ей ужасно хотелось узнать как можно больше о Туманове, и в то же время каждый Сашкин рассказ вызывал волну ревности. Откуда она всё знает? А может, просто придумывает?

А Сашка, будто замечая это, всё менее охотно говорила о нём, стараясь переключиться на что-нибудь постороннее.

— Надолго приютить не смогу, — честно сказала она, когда вышли из магазина. — Квартира съёмная, если хозяйка узнает, что нас двое, не обрадуется.

— Съёмная? Так далеко? Я думала, ты на Арбате живёшь.

— Почему на Арбате? — Сашка даже притормозила. — Ты представляешь, сколько стоит снять квартиру в центре? Да и зачем? Мне до работы отсюда ближе, чем из центра.

— Ну там же он живёт…

Сашка пожала плечами.

— И ради бога. Мир его дому. Мне важнее, где он выступает. Сталкиваться с ним по утрам в булочной я не хочу. Даже представить себе не могу, что бы сделала в такой ситуации. Вероятно, перестала ходить в булочную.

Нурай посмотрела на неё как на сумасшедшую, но промолчала. В её понятии если уж ехать в Москву, то исполнять все желания. А иначе не нужно было и начинать.

Квартира у Сашки оказалась очень скромной: малюсенькая кухня и комната с диваном и письменным столом. На столе примостилась одна-единственная фотография Туманова в рамочке. Очень странная фотография. Он сидел в гримёрной, возле зеркала, в наполовину расстёгнутой рубашке. Снимали явно после выступления, судя по усталому лицу, но грим он уже успел снять. Не улыбался, плечи ссутулены, взгляд исподлобья. Нурай терпеть не могла такие снимки, никогда их не сохраняла. И уж тем более не стала бы распечатывать и засовывать в рамку. Зачем? У всех бывают неудачные кадры. Она предпочитала фокусировать внимание на довольном жизнью и одаривающем всех своим обаянием артисте. Желательно стоящем на сцене. Туманов — символ оптимизма, энергии и позитива. А мрачных лиц вокруг и без него хватает.

И Нурай промолчала, сделала вид, что фотографию не заметила. Она надеялась ещё поговорить, а лучше отправиться куда-нибудь гулять. Но Сашка быстро настрогала бутерброды, сделала чай и стала раскладывать диван.

— Ещё рано, — заметила Нурай. — Может быть, скатаемся в центр? Покажешь мне Москву?

— Мне завтра к семи утра на смену, — отрезала Сашка. — И всю следующую неделю я дежурю без выходных — отрабатываю поездку. Думаешь, меня так просто отпустили? Увы, гулять тебе придётся одной.

Сашка устроилась у стенки, постаравшись оставить для Нурай бо`льшую часть дивана. Но Нурай не спалось. Она села на подоконник и ещё долго рассматривала светящиеся окна соседних многоэтажек. Они закрывали весь вид, и создавалось ощущение, что за этими домами нет больше ничего, никакого города её мечты. А ведь он есть, он тут. Уже не за тысячи километров. И где-то, не так уж далеко, Всеволод Алексеевич ходит по своей квартире на Арбате. Возможно, сидит точно так же у окна. Пьёт чай с… Да, теперь она знает, что чай с вареньем он не пьёт. Хорошо, пьёт чай с заменителем сахара. Мешает его ложечкой, ложечка звякает о стакан. На нём, наверное, халат. С большими золотыми кистями, как на съёмках для одного журнала. Там он изображал какого-то дворянина из книги. Возможно, он тоже мечтает. О чём может мечтать мужчина, у которого всё есть? О любви, конечно же. О новой большой любви, которая воспламенит воображение художника и подарит новые песни, новые альбомы, новые концертные программы.

Чем больше Нурай смотрела в окно, тем явственнее ей казалось, что где-то там, за многоэтажками, она почти видит его. И уж совершенно точно она его чувствует.

— Я здесь, — шёпотом пробормотала Нурай, задёргивая шторы. — Я в Москве.

И сама себе не верила.

Девчонки привыкали друг к другу постепенно. Больше, конечно, привыкала Сашка: к присутствию ещё одного человека в квартире, к необходимости общаться, к то и дело возникающим разговорам о Туманове. Нурай приноравливалась легче. Она сразу поняла, что бытовыми вопросами Сашка абсолютно не интересуется — та могла замочить бельё в тазике и не вспоминать про него два дня, бросить в раковину грязную сковородку и помыть только, когда та понадобится снова. Сашку вполне устраивала заваренная кипятком лапша из картонного стаканчика и пара пирожков в качестве ужина. Нурай же, с детства приученная убирать и готовить, никак не могла этого понять. Не понимала она и странного увлечения Сашки собственной работой. Ну больница, ну пациенты. И что? Всего лишь способ заработать деньги. Но Сашка порой, придя домой после дежурства, начинала рассказывать про какого-нибудь очередного деда, а ещё хуже, бабку, попавших к ним в стационар. В её рассказах то и дело мелькали непонятные слова: диагнозы, названия процедур и препаратов. А Нурай хотелось поговорить о том, что она видела за день.

Видела она много. Проводив Сашку на работу, Нурай отправлялась гулять по Москве. Садилась на метро и ехала в любом направлении. Выходила на случайной станции и бродила по улицам. Заглядывала во дворы, сидела на лавочках в парках, если замерзала, ныряла в торговые центры. Денег у неё почти не было — Сашка вскоре стала выделять ей некоторую сумму на хозяйство, так как готовкой всё равно занималась Нурай, из них она брала немного на дорогу. Но на прогулки по московским магазинам, конечно, не хватало. Особенно по таким, как ЦУМ. Хотя именно в нём ей особенно нравилось гулять. Нравился огромный фонтан на первом этаже, нравились нарядные анфилады, нравилось чувствовать себя в центре кипящей жизни.

Возможно, всё дело было в той передаче, которую года два назад показали по телевидению. В кои-то веки журналисты позвали в студию не Всеволода Алексеевича, а Зарину. Тогда вышла целая серия интервью с жёнами известных артистов. Зарина долго и нудно рассказывала о детстве и юности, потом, заученно, про встречу с Тумановым и начало их совместной жизни. А про настоящее ничего интересного сказать не могла. Но между делом обронила, что любит гулять по модным магазинам и всем прочим предпочитает ЦУМ. Было ли это скрытой рекламой, или госпожа Туманова по простоте душевной сказала правду, Нурай особенно не задумывалась. Но когда оказалась в центре Москвы и узнала роскошное, освещённое со всех сторон здание, тут же поспешила к нему. Вечером рассказывала Сашке, как там шикарно, про туфли, которые она видела в одной из витрин. Сашка цедила растворимый кофе, даже не притронувшись к нажаренной Нурай картошке, и смотрела прямо перед собой. Она только что вернулась с суточного дежурства, дико хотела спать и никак не могла уловить суть того, что рассказывала Нурай.

— И сто`ят они две тысячи! — закончила Нурай. — Баксов!

Сашка встряхнулась, чтобы не уснуть прямо за столом.

— И что? Там цены всегда бешеные. Что ты вообще в ЦУМе забыла?

— Ты не поняла! Туфли один в один как у Зарины. Я видела такие на ней на какой-то фотографии.

Сашка равнодушно пожала плечами.

— Нет, ты представь! Он, значит, пашет как чёрт, зарабатывает, а она туфли по две тысячи долларов покупает.

— Поверь, у неё тоже работа не из лёгких, — вздохнула Сашка, но уточнять не стала, хотя обеим было известно, что Зарина нигде не работала. — Кстати о птичках. Ты нашла что-нибудь?

Нурай уже третью неделю пыталась куда-нибудь устроиться. Но никто в Москве не стремился взять на работу девушку с азербайджанским паспортом. Впрочем, и она не очень настаивала. Звонила по объявлениям, но, сделав пару звонков, успокаивалась и отправлялась гулять. Она хорошо помнила советы из волшебной книжки, оставшейся, к её великому сожалению, в Баку. Достаточно только послать запрос Вселенной, а та уже придумает, как исполнить твоё желание. И если сбылась половина загаданного, то сбудется и остальное. Не нужно форсировать события. В конце концов она ехала в Москву не для того, чтобы снова мыть полы в какой-нибудь затрапезной гостинице.

— Ничего подходящего. — Нурай стала собирать грязную посуду со стола. — Везде требуют или опыт работы, или славянскую внешность, или местную прописку.

Сашка хотела сказать, что долго так продолжаться не может. Что в конце концов хозяйка квартиры узнает, что у неё уже двое жильцов, и поднимет плату. Хорошо, если скандал не устроит. Хотела сказать и то, что ей тяжело жить с кем-то бок о бок. Слишком привыкла она быть сама по себе, привыкла молчать, привыкла ложиться спать, едва выдастся возможность, а не сидеть и вести разговоры о туфлях Зарины. Но в очередной раз промолчала, потому что Нюрка была такой же, как она.

Нет, совсем другой, конечно. Они не совпадали ни по темпераменту, ни по отношению к жизни, ни по интересам. Не считая Туманова, разумеется. Но и его каждая видела по-своему. Нурай нравились его новые песни, Сашка любила старые, из её детства, из плеера, спасавшего от серых будней Мытищ. Нурай с радостным энтузиазмом встречала любую его, даже самую безумную, инициативу, будь то совместное выступление со скандальной лесбийской поп-группой или катание на мотоцикле без дублёра для съёмок клипа. Всё, что ни делал Туманов, было для неё хорошо и правильно. Сашка же могла выступить с резкой критикой, если ей что-то не нравилось. А в последние годы ей всё чаще что-нибудь не нравилось.

И всё же Всеволод Алексеевич прочно связывал их друг с другом. И Сашка в очередной раз промолчала.

Нюрка продолжала наслаждаться Москвой и неожиданно обретённой свободой. Туфли как у Зарины — это, конечно, привлекательно, но она всё же понимала, что мытьём полов на них не заработаешь. Да и не в туфлях ведь дело. И можно без них обойтись, лишь бы не чувствовать ежедневно, ежечасно, что ты должна, должна, должна. Должна ходить на работу, должна заботиться о маме, должна содержать семью. С переездом в Москву все долги испарились. И деньги, как оказалось, совсем не обязательны. Всё самое лучшее — старые дома, церкви, парки — можно увидеть в столице совершенно бесплатно.

О доме она, конечно, вспоминала. Несколько раз даже звонила. Отчаянно врала про подвернувшуюся в Москве работу, которая и вынудила её так срочно уехать. Мама легко принимала на веру что угодно. Так Нурай узнала, что у матери теперь живёт тётя Айя. Иногда мама начинала задавать неудобные вопросы, спрашивала, когда дочь вернётся, жаловалась, что скучает. Тогда Нурай находила повод как можно скорее прервать разговор. Маму было жалко. Но себя жальче в сто раз. Вернуться туда, в беличье колесо и прокрутиться в нём всю жизнь? Без сияющей огнями Москвы, без концертов, без Всеволода Алексеевича? Так и не исполнить все мечты, которые теперь так близко, только руку протяни? Нет уж, увольте.

Кстати, о Всеволоде Алексеевиче. В наконец-то выдавшийся выходной Сашка прошлась с ней по всем памятным местам. Показала двор, где он вырос, липу, на которую он, по его детским воспоминаниям, привязывал качели. Даже школу отыскали, её как раз обнесли забором и собирались сносить. Сашка с увлечением рассказывала историю этих мест, а Нурай едва сдерживала зевоту. Да какая разница, где он вырос? Ну школа, обычная двухэтажная коробка с выбитыми стёклами, от которой через несколько недель останется только пустырь. И на том скоро возникнет очередная высотка. Ну липа. Можно подумать, Всеволод Алексеевич её помнит. Приведи его сюда, он и сам её не найдёт. Она решительно не понимала, зачем так зацикливаться на прошлом? Ведь есть прекрасное настоящее. Почему бы не пойти на его концерт? Они ведь в Москве. Пусть не сольный, до сольного ещё дожить надо, но он почти каждый день где-нибудь выступает. Билеты? А что билеты? У Сашки же есть способ пройти и без них, Нурай давно просекла. Только Сашка на эту тему упорно не говорила. Жалко ей, что ли? И сама не ходит, и другим не даёт.

А тут и повод появился. Всеволод Алексеевич вдруг решил возродить старую традицию и провести конкурс эстрадной песни. С такого конкурса он сам когда-то начинал, и с тех пор свято верил, что это настоящая дорога в жизнь для молодого исполнителя. Он, правда, упустил из виду, что раньше эстрадные конкурсы проводило государство, оно же и проталкивало подходящих по образу исполнителей на большой экран. Но детали Туманова всегда мало интересовали. Он загорелся идеей и принялся с энтузиазмом воплощать её в жизнь. О конкурсе рассказывал во всех интервью, привлекая внимание зрителей и потенциальных спонсоров, размахивая руками, говорил, что для проведения конкурса арендует Кремлёвский дворец, что транслировать концерт будет один из центральных каналов, но не уточнял, какой именно, так как между ними, по его словам, шла ожесточённая борьба за эксклюзивный материал. Туманов обещал, что победителей конкурса увидят тысячи зрителей и сотни продюсеров, и последние, безусловно, будут счастливы взять под своё крыло юные таланты. Словом, мероприятие обещало быть грандиозным.

Сам Всеволод Алексеевич собирался председательствовать в жюри вместе с другими состоявшимися звёздами.

— В общем, позовёт Рубинского и какую-нибудь Сапфиру, — ворчала Сашка, уставившись в ноутбук, — и устроят междусобойчик. Сами будут петь полконцерта, потом по-быстрому прогонят конкурсантов, раздадут награды и свалят на банкет.

Нурай намывала окно к Пасхе. Она православные праздники никогда не отмечала, но ведь принято же к Пасхе окна мыть? И вообще приятно с чистыми окнами жить. Она уже дважды меняла воду в тазике, а теперь вытирала стекло насухо скомканной газетой — чтобы разводов не оставалось.

— Вот почему ты всегда во всём видишь плохое? — отозвалась она с подоконника. — У Всеволода Алексеевича будет концерт в Москве, пусть даже пополам с конкурсантами. Почему ты не радуешься?

— Потому что пролетит он с этим конкурсом, как фанера над Парижем, — буркнула Сашка и застучала по клавишам. — Потому что на дворе давно не семидесятые, и его юные таланты на фиг никому не нужны, только Всеволоду Алексеевичу об этом сообщить забыли. Потому что мне теперь писать анонс этого грёбанного конкурса и проводить розыгрыш бесплатных билетов на его сайте.

Нурай промолчала. То, что сайтом Туманова занимается Сашка, она узнала, только поселившись вместе с ней в одной квартире и то не сразу. Сашка сей факт особенно не афишировала, даже на самом сайте не было никаких упоминаний о ней. Но несколько раз в неделю, как бы ни была занята на работе, во сколько бы ни пришла домой, бралась за ноутбук и готовила материал: что-то писала, отвечала на письма, подбирала фотографии. Пару раз заглянув ей через плечо, Нурай всё поняла. Новость оказалась не из приятных. Нет, она, конечно, не питала иллюзий, понимала, что сам Туманов вряд ли сидит в Интернете и выкладывает отчёты о своих концертах. Но надеялась, что у него есть для этого специальная команда. А теперь оказывается, что вместо команды — Сашка. И Нурай снова чувствовала себя словно за бортом жизни. Почему она? Ну почему всегда она? Она ведь даже не журналист. Подумаешь, ординатор какой-то там затрапезной больницы.

— Просто больше никому не надо, — ответила Сашка на её прямой вопрос, пожав плечами.

Но Нурай ей ни капли не поверила.

И вот теперь Сашка писала анонс для конкурса и разыгрывала среди поклонников Туманова бесплатные билеты. А ей, Нурай, билет даже не предложила! Хотя прекрасно знала, что та три месяца живёт в Москве, но ни разу не попала на его концерт!

Ладно, если говорить честно, Нурай уже дважды его видела. Первый раз на Арбате. Найти его дом труда не составило, правда, территория двора оказалась огороженной, так что Нурай пришлось остаться снаружи, у шлагбаума. Она просто стояла там, ни на что не надеясь. Туманов мог ночевать на даче за городом, мог быть на гастролях, а мог давным-давно уехать на какую-нибудь съёмку или в офис. Но седьмое чувство подсказывало Нурай, что она мёрзнет на холодном ветру не зря, что Всеволод Алексеевич дома. Ей казалось, она ощущает его присутствие, хотя, с учётом территории двора и седьмого этажа, на котором он жил, расстояние их разделяло приличное. И всё же она ждала. И дождалась! Когда к шлагбауму подъехала роскошная чёрная «ауди» с галогеновой подсветкой на хищно прищуренных фарах, Нурай сразу поняла — это за ним. Хотя опять же, в этот двор могли заезжать десятки дорогих машин. И у него, вроде бы, был «мерседес». Но «ауди» остановилась у шлагбаума, нагло перегородив дорогу. Нурай стояла в десяти шагах от неё и понимала, что сейчас должно что-то произойти. И произошло. Калитка вдруг открылась, и из неё вышел человек в длинном пальто и шляпе, надвинутой почти на глаза, но плох тот поклонник, который не узнает любимого артиста в любой маскировке — по фигуре, по походке, да просто по энергетике. И Нурай узнала. Хотела ринуться ему навстречу, но не сдвинулась с места. Стояла и смотрела, как он кивает водителю, распахнувшему перед ним дверь, как бодро залезает в машину. «Ауди» рванула с места, и Нурай осталось только проводить её взглядом.

Она потом часто приходила к его дому, надеясь, что сцена повторится. И уж тогда-то она не будет зевать, обязательно подойдёт. Зачем? Она сама не знала. Попросить автограф, наверное. Не то чтобы он был ей нужен, но других поводов приблизиться к Туманову не находилось. Однако, как Нурай ни старалась — приезжала рано утром, ждала до поздней ночи — больше удача ей не улыбалась. К тому же ударили холода, и торчать целыми днями на улице стало проблематично, особенно если учесть, что нормальной зимней одежды у неё не было. Давно стоило задуматься о покупке пальто, в привезённой из Баку курточке она начала мёрзнуть уже в сентябре.

Про ту, первую встречу она Сашке ничего не сказала. Хотела, ехала домой, полная эмоций, прокручивала в голове те несколько секунд снова и снова. А вечером, когда Сашка по обыкновению рухнула за стол и потянулась к банке кофе, Нурай промолчала. Вдруг поняла, что как только расскажет, произошедшее утром потеряет свою магию. Пока она молчит, это только её мгновения. А стоит ими поделиться — и они уже общее достояние поклонников. Пусть даже общее только с Сашкой.

Второй раз она видела Всеволода Алексеевича на съёмке новогоднего «огонька». Она два или три раза заикалась насчёт концертов с участием Туманова, которые проходили в Москве, справедливо полагая, что уж админ-то его сайта может достать билеты. Но Сашка упорно делала вид, что намёков не понимает. И сама никуда не собиралась. Вот чего Нурай решительно не понимала. Зачем же она тогда рвалась в Москву из своих Мытищ или откуда она там приехала? Чтобы пахать в две смены в больнице, а потом сутки отсыпаться на окраине города?

Тогда Нурай решила действовать сама. Днём, пока Сашка на работе, ноутбук был в её распоряжении. Она искала информацию о съёмках Туманова, надеясь просто подкараулить его у входа, а нашла объявление, в котором девушек до двадцати пяти лет приглашали на роль массовки в «Голубом огоньке». Обещали, что зрительницы увидят всех звёзд эстрады, к тому же получат небольшую оплату. Идея Нурай очень понравилась. И чем не работа? Да ещё и с шансом встретить Всеволода Алексеевича!

Оставалась одна загвоздка. На съёмку требовалось приходить в вечернем платье и с соответствующей причёской. Причёску она соорудить ещё могла, но где взять платье? К Сашке с такой просьбой даже подходить бессмысленно. Вот тоже странность. В её гардеробе все вещи напоминали одежду Туманова. Ладно бы Зарины! Но Туманова? Пиджаки как у него, рубашки, даже свитер был похожий. А платья Нурай не видела ни одного. Её собственные вещи для «Огонька» явно не подходили.

Она сунулась было в магазин сэконд-хэнда, но все более-менее приличные вещи стоили гораздо больше, чем у неё оставалось выданных Сашкой «хозяйственных» денег. Тогда Нурай просто выгладила наименее затасканную блузку, ярко накрасилась, забрала волосы и отправилась в Останкино, решив положиться на удачу и советы из всё той же волшебной книжки. Главное — сильно-сильно хотеть, верно?

Желающих попасть на съёмки оказалось довольно много, и когда всех провели в специально выделенное помещение, где должен был проходить отбор претенденток, Нурай поняла, что шансов у неё нет никаких. Девчонки скидывали куртки и переодевались в коктейльные платья, меняли сапоги на шпильки, некоторые принесли с собой по два-три наряда в надежде, что уж какой-нибудь точно понравится строгим режиссёрам. Нурай пришла в дешёвеньких ботильонах, которые кое-как заменяли ей нормальную зимнюю обувь, и в своей простенькой блузке и юбке-трапеции казалась бедной родственницей из далёкой деревни на фоне разодетых столичных барышень. Впрочем, Нурай могла бы поспорить, настоящих москвичек среди них не было.

— Как ты считаешь, какое лучше? Красное или жёлтое со стразами? — вдруг обратилась к ней девушка, крутившаяся возле зеркала и попеременно прикладывавшая к себе то одну вешалку, то вторую. — Красное полнит, мне кажется.

Нурай бросила быстрый взгляд на фигуру девушки, оценила её рост, и без малейшей запинки выдала ответ.

— Жёлтое, конечно. В телевизоре человек кажется ещё толще, чем в жизни. Так что лучше выглядеть дистрофиком, тогда на камере получится нормально.

Сказала так уверенно, будто всю жизнь только и делала, что снималась. Девушка заморгала, но кивнула, согласилась.

— Точно. Значит, жёлтое.

— Слушай, может, отдашь мне красное, раз тебе не нужно? После съёмок верну, — с тем же напором, глядя ей прямо в глаза, продолжила Нурай. — Представляешь, забыла свой кофр в такси. Спохватилась, когда уже вышла, а таксист, сволочь, по газам и уехал. Ну конечно, там платье от Кардена. Продаст и получит больше, чем за месяц зарабатывает.

Девушка, уже наполовину влезшая в своё жёлтое платье, растерянно смотрела на Нурай. Она явно была шокирована предложением и не знала, как повежливее отказать.

— Выручи, будь человеком, — напирала Нурай. — А то Севушка расстроится.

— Кто расстроится? — Обладательница лишнего платья совсем потеряла нить разговора.

— Да Севушка же, — как можно небрежнее пояснила Нюрка. — Туманов. Певец такой известный, неужели не знаешь?

— Ну, слышала. Из старых…

— Народный артист, между прочим. Могу познакомить, автограф возьмёшь, сфотографируетесь. Я просто глава его фан-клуба и администратор его сайта. Сейчас корзину цветов для него подвезут. В общем, мне позарез надо на съёмки попасть, цветы от фан-клуба вручить, ну чтобы все видели, что он суперстар. А платье на такси уехало. И аккредитация там же осталась. Вот и приходится на общих основаниях ломиться. Нет, ну Севушка подъедет, он меня проведёт, конечно. Но не хочется его беспокоить.

Окончательно сбитая с толку собеседница протянула ей вешалку.

— Ну держи. Только с тебя автограф, не забудь.

— Да не вопрос вообще! — заверила Нурай.

Платье оказалось как раз впору. И с чёрными ботильонами смотрелось вполне себе. Но настоящее волшебство произошло, когда к наряженным и уже начавшим подмерзать барышням вышла короткостриженая девушка, представившаяся помощницей режиссёра, и стала отбирать претенденток. В Нюрку она ткнула почти сразу. Та, счастливая, выхватила пропуск и быстро прошла за ограждение. Уже оказавшись в съёмочном павильоне и осмотрев все соседние столики, поняла, что повезло ей вдвойне — хозяйку платья она так и не обнаружила. Вероятно, той всё-таки стоило выбрать красный цвет.

Увы, на этом везение закончилось, потому что всё происходившее дальше мало напоминало фантазии Нурай. Во-первых, им долго и нудно объясняли, как себя вести: реквизитное шампанское не пить, и вообще это не шампанское, и даже не лимонад, смеяться и хлопать по команде, телефонами не пользоваться, ни в коем случае не фотографировать, с мест не вставать, к артистам не подходить. В какой-то момент помощница режиссёра напомнила Захру с её вечными указаниями, что можно делать, а что нельзя.

Наконец начались съёмки. Первой была какая-то девица, чьё имя Нурай даже не знала. Последовавшего за ней парня она видела однажды в передаче вместе с Всеволодом Алексеевичем, и только поэтому вспомнила. Девчачья группа, прославившаяся скандальной песней «Я тебе не дам» вызвала у неё какие-то смутные воспоминания, но встреть она этих «звёзд» на улице, совершенно спокойно прошла бы мимо.

Но хуже всего оказалось то, что каждого артиста снимали минут по сорок, иногда и больше, делали по двадцать дублей одного и того же номера, потому что звёзды приходили абсолютно неподготовленными. Они не знали текста и пытались читать его с экрана, шутки и мизансцены учили на ходу, постоянно ошибались, орали на режиссёра, операторов, осветителей и своих продюсеров. Массовка же покорно слушала в очередной раз их фонограмму и заученно хлопала. Причём чем моложе была звезда, тем более отвратительно она себя вела, тем больше требовала внимания и тем откровеннее хамила всем вокруг. Часа через четыре, когда Нурай уже мечтала о перерыве и глотке чая (покормить массовку обещали бесплатно), появился Рубинский. Причём в буквальном смысле появился — просто возник на площадке, хотя снимали в этот момент кого-то из юных дарований. Съёмку тут же прекратили, дарование отправили покурить, причём оно даже не попыталось возразить, а продюсер юной звезды бросился жать Рубинскому руку, и, похоже, вилял бы хвостом, если бы тот имелся. Рубинский же сдержанно кивнул, прошествовал на сцену, дал отмашку звукооператору. И отработал свой номер с первого дубля, ни разу не споткнувшись на тексте, хотя пел пусть и собственный шлягер, но с переделанными под новогоднюю тематику словами. Повидавшая к этому моменту всякого массовка аплодировала ему совершенно искренне.

В перерыве Нурай наелась бутербродов, напилась кофе, перепробовав все виды печенья, какие были предложены, и пришла к выводу, что ходить на съёмки очень даже выгодно. Жалко, конечно, что к артистам не подойти, зато можно увидеть всё, что обычно остаётся за кадром. Вот только платьем надо обзавестись на постоянной основе. Впрочем, у неё теплилась надежда, что хозяйка наряда не захочет весь день дожидаться Нурай у входа в телестудию, и платье останется за ней. Так оно в итоге и получилось.

Всеволод Алексеевич появился в десятом часу вечера, когда участники массовки уже были еле живые, и все улыбки и аплодисменты из себя буквально выдавливали, то и дело понукаемые режиссёром. Так что выход очередного, пусть даже и Народного артиста особого ажиотажа не вызвал. Нурай подалась вперёд, но встать из-за своего столика, конечно, не могла, и их с Тумановым разделяло метров двадцать.

— Ребята, давайте сделаем всё быстро, — тихим голосом попросил Всеволод Алексеевич, обращаясь к режиссёру. — У меня сегодня это пятая съёмка.

Его заверили, что всё снимут с одного дубля. Но в итоге переснимали номер раз пять. Режиссёр умолял артиста хоть как-то двигаться в кадре.

— Всеволод Алексеевич, Новый год же! Праздник, люди будут смотреть «Огонёк» за столом, будут танцевать под вашу песню. Давайте как-нибудь живее.

— Я в курсе, для чего снимают «Огонёк», — неожиданно рявкнул Туманов. — Я пляшу в нём с семидесятого года, ты тогда ещё на горшке сидел. Наплясался, знаешь ли. Всё, последний дубль. Не нравится — можете вообще меня вырезать.

В итоге режиссёр извинялся и уверял, что нравится. Туманов изобразил улыбку на последнем аккорде, получилось не очень убедительно, и отбыл, сопровождаемый Ренатом чуть ли не под руку. Нурай сразу захотелось слинять вслед за ним. Своей цели на сегодня она уже добилась. Но массовку не отпускали до часу ночи, в итоге домой пришлось добираться на такси, за которое она и отдала все полученные сегодня деньги.

Сашка не спала. Мрачнее тучи сидела на кухне и курила в приоткрытое окошко. Увидев её, Нурай застыла на пороге. Она, конечно, задержалась и не предупредила, и телефон был выключен. Но и Сашка ей вроде не мамка, чтобы требовать отчёта и дожидаться возвращения блудной дочери.

— Я на съёмках «Огонька» была. — Она сочла за благо на сей раз сказать правду.

Сашка ещё больше нахмурилась, затушила сигарету и тут же взяла вторую.

— М-да? Ну и как он?

— «Огонёк»? Ой, ты не представляешь. Всё совсем не так, как на экране, там…

— Всеволод Алексеевич как? — резко перебила Сашка.

— Отлично! Он прекрасно выступил, всех очаровал. Пел «Желаю счастья», звучал просто шикарно.

Сашка закатила глаза.

— Ты была на съёмках и не поняла, что «Огонёк» всегда идёт под фонограмму? И сколько раз его номер переснимали?

— Пять. Но другие по двадцать раз, и…

— Пять, — задумчиво повторила Сашка. — Сволочь.

— Кто?

Нурай совсем растерялась. Сашка могла довольно откровенно высказаться о Туманове, но обозвать его «сволочью» — это как-то чересчур даже для неё.

— Ренат сволочь, — продолжила Сашка. — Он вообще должен был сегодняшнюю съёмку перенести. Что, текст путал?

— Нет, к нему из-за танцев придирались. Режиссёр хотел «динамики», — повторила Нурай услышанную на площадке фразу. — А он столбом у микрофона стоял. Ну, как обычно.

— Козлы, — припечатала Сашка. — Танцы им подавай. Нашли мальчика.

— Да что с тобой? Что случилось-то?

— Сахар у него сегодня двенадцать, — буркнула Сашка, смотря в окно. — Днём на вручении какой-то премии был, за кулисами чуть не свалился. Тогда додумались померить. И вместо того чтобы хоть домой его отправить, потащили на ваш этот «Огонёк» грёбаный. Ренат его «катать» будет до победного, я так чувствую. Будут к стеночке приставлять, как Брежнева, и снимать.

— Странно, он вроде нормально выглядел, — пробормотала Нурай и тут же вскинулась, — а ты откуда такие интимные подробности знаешь?

— Тоня звонила, — просто ответила Сашка. — Его костюмер и моя подруга.

Так Нурай узнала о существовании Тони. Точнее, о существовании Тони в пространстве Сашки, потому что саму Тоню она вспомнила, когда та одним тоскливым вечером, через пару дней после посещения Нурай Останкино, появилась в их квартире. Нурай сразу узнала маленькую и юркую девушку, от которой Всеволод Алексеевич требовал чай перед бакинским концертом.

Сашка без особого энтузиазма представила их друг другу. Впрочем, Сашка давно уже была сама не своя, выкуривала по пачке в день и всё время молчала, только переписывалась с кем-то в телефоне. Как потом Нурай поняла, с той же Тоней. Переживала за Всеволода Алексеевича, который всё-таки слёг.

— Сумасшедший, — цедила сквозь зубы Сашка, читая очередную смс-ку от Тони. — Ему в больницу надо, прокапаться. Или он надеется, что сахар сам в норму придёт? Нет, он решил дома полежать, отдохнуть. Как он там в интервью заявил? Сон — лучшее лекарство!

— Что ты дёргаешься? Он взрослый человек, сам знает что делает.

Нурай её переживания казались бессмысленными. Ну для чего себя накручивать, если всё равно ничего сделать не можешь? У Туманова лошадиное здоровье, и вообще артиста сцена лечит. Отдохнёт пару дней и вернётся к любимой работе с новыми силами. Нашли тоже трагедию! Нурай иногда казалось, что Сашка нарочно всё драматизирует, видит мир в исключительно чёрных тонах. Ещё и зацикливается на своей медицине — все разговоры про какие-нибудь болячки, чужие и тумановские. Зачем? Думать надо о хорошем! О том, что Всеволод Алексеевич ещё лет пятьдесят проживёт, на радость поклонникам.

Ей и Тоня сразу понравилась своей жизнерадостностью. Та хоть и выглядела встревоженной из-за самочувствия Всеволода Алексеевича и внезапно образовавшихся у его коллектива выходных, но всё равно, по ясному, открытому взгляду, по тому, как она прихлёбывала чай из блюдечка и болтала ногами, сидя на слишком высоком для неё табурете, было ясно, что человек она лёгкого нрава, куда легче, чем Сашка.

Что удивительно, с Сашкой у них были очень тёплые отношения. Нурай иногда казалось, что её саму Сашка просто терпит, но потом списывала тяжкие вздохи и мрачные взгляды на нелюдимость подруги, считала, что ту раздражает постороннее присутствие. Но когда появилась Тоня, Сашка тут же ожила — заметалась по кухне в поисках стаканов и подходящей закуски, освободила для гостьи заваленный вещами диван, опрокинула в мусорное ведро полную пепельницу и распахнула форточку, чтобы проветрить комнату от дыма. Ради Нурай никто так не суетился.

Тоня принесла с собой бутылку коньяка.

— Раз уж у нас у всех выходной, — подмигнула она Сашке. — Хотя я бы предпочла совсем без них. Если мы пашем семь дней в неделю, значит, с Севушкой всё в полном порядке.

— Его любимый, — присвистнула Сашка, взглянув на этикетку. — От Самого?

— Ага. Дарят по привычке. А куда ему сейчас коньяк?

— Хоть это понимает, уже хорошо.

Нурай закатила глаза. Опять разговоры о том, какой Всеволод Алексеевич больной и старый. Как же они достали, две зануды! Но из кухни не ушла. Очень уж хотелось подружиться с костюмершей Туманова. Это же невероятно полезное знакомство. Сашка совсем дура, раз им не пользуется. Костюмер может и на концерт тебя провести, и за кулисы. Но Сашку, похоже, интересовало совершенно другое — она уже с пристрастием расспрашивала Тоню о том, что произошло на вручении какой-то там премии, пытаясь, видимо, поставить Туманову диагноз на расстоянии. Зануды как есть!

А потом Тоня рассказывала про конкурс, который Всеволод Алексеевич мечтает организовать, и о том, что не очень-то у него задуманное получается: спонсоры, обычно финансирующие его концерты, отказываются один за другим участвовать в этой затее. Вкладывать деньги в юные таланты никто не хочет. Так что денег на аренду Кремлёвского дворца или другого хорошего зала пока нет. Но Туманов придумал выход из положения — договорился с одним своим давним приятелем, главой администрации какой-то подмосковной деревни, Тоня даже название её забыла. Ему выделят заброшенное футбольное поле, на котором можно возвести временную сцену. И там провести конкурс.

— То есть на улице? — уточнила Сашка. — Зимой? А переодеваться артисты где будут? В палатках?

— Ну да. Почему зимой? Он сейчас всё хочет провести, пока морозы не ударили. Там уже и список конкурсантов есть. Знаешь, сколько желающих объявилось? Все же надеются, что он финалистов под своё крыло возьмёт.

Тоня как-то нехорошо усмехнулась, а Сашка вслед за ней. Нурай ничего не поняла, но тост «за конкурс и другие сумасбродные идеи Всеволода Алексеевича» поддержала.

Просидели до поздней ночи, пока Тоня не спохватилась, что метро закроется. Сашка явно не хотела её отпускать, но втроём на диване они бы точно не поместились. Уже в дверях Тоня вдруг спросила, обращаясь к обеим девушкам:

— Вы на конкурс-то придёте?

Сашка пожала плечами.

— Если дежурство не выпадет.

Нурай аж дар речи потеряла. Она что, дежурствами поменяться не может? Как будто её каждый день на концерты Туманова зовут.

— Приходите, — продолжила Тоня. — Надо его поддержать, а то я боюсь, в эту деревню только родственники конкурсантов приедут. И букет ему надо бы сделать. Он в последнее время реально цветы считать стал, особенно в сборных концертах. Потом переживает, если ему никто ничего не подарил. Обижается, что всё внимание достаётся молодым.

— Сделаем, — мрачно кивнула Сашка. — С цветами вот Нурай пошлём, она давно мечтает на какую-нибудь тусовку пробраться. Да, Нюрка?

Нурай кивнула. Да, а что? Это преступление, что ли? Странные какие-то поклонники её окружают, честное слово. Ещё и перемигиваются, как будто знают что-то особенное.

Вот что такое фан-клуб, как вы думаете? Место, где собираются единомышленники? Как бы не так! Думаю, самым точным определением будет «психиатрическая больница». Со своим отделением для буйных и главврачом, который отличается от пациентов лишь тем, что первым надел халат.

Как ни странно, но у поклонников даже одного артиста нет ничего объединяющего. Потому что каждый любит придуманного лично им человека. А фантазии, разумеется, совпасть не могут, ни с реальностью, ни друг с другом. Одной нужен добрый и заботливый папа, мудрый наставник в творчестве и просто по жизни. Другая придумала себе идеального мужчину, потенциального любовника, который исполнит все её желания. Третья, наоборот, считает, что уж он-то, небожитель с эстрадного Олимпа, не такой, как пацаны из соседского двора, он не полезет к ней под юбку, случись у них рандеву. Он будет вдохновенно читать ей всю ночь стихи, а на рассвете заплетать ей косы и укутывать её тёплым пледом. Что, безусловно, куда романтичнее и выше, чем какой-то банальный секс. Четвёртая свято верит, что все песни он поёт только для неё, и когда она присутствует на концерте, он смотрит лишь ей в глаза. А для пятой он просто святой, и не вздумайте ей сказать, что господин артист иногда ест, пьёт, ходит в туалет и даже ругается матом. Она вам всё равно не поверит.

А теперь представьте, что все эти люди собираются в одном месте. И пытаются общаться, обсуждать творчество, дружить. Потому что вроде как положено, они вроде как команда. И не получается ровным счётом ничего. Более того, пытаясь доказать, что именно её Туманов правильный и настоящий, каждая готова перегрызть другой глотку.

Нет никакой дружбы внутри фан-клубов, это миф. И быть не может. Что касается конкретно нас, мы вскоре научились молчать. Молча смотреть его записи, слушать песни, читать интервью. Не реагировать внешне, что бы он ни сделал: записал песню для какого-нибудь дома отдыха или спел гимн заправочной станции в дальнем Подмосковье, переврал собственную биографию на телевидении или дал поражающий философской глубиной комментарий по какому-нибудь политическому вопросу, в котором совершенно не разбирается. Мы превратились в настоящих стоиков, выдерживающих «покер фейс», что бы наш любимый артист ни выкинул. Потому что стоило кому-то поделиться собственным мнением на сей счёт, начиналась свара. Со стороны такой молчащий фан-клуб выглядит как минимум странно. Создаётся ощущение, что поклонникам плевать на новые песни, альбомы и концерты. Но это не так. Просто каждый предпочитает не расставаться с собственными иллюзиями — беречь «своего» Всеволода Алексеевича от чужого, конкурирующего взгляда и мнения.

Так мы и жили, каждый в своей сказке. И он так жил, в своей. В святой уверенности, что у него многомиллионная армия поклонников, которые и наполняют если не стадионы, то хотя бы дома культуры, где он выступает. А на самом деле нас оставалась всего лишь жалкая кучка. Но мои девчонки, конечно, выделялись на общем фоне.

Хуже погоду для проведения вокального конкурса на улице придумать было сложно — дождь лил не прекращаясь ни на минуту, а порывы ветра так и норовили сбить с ног. По крайней мере Сашку, да и Нурай вместе с огромным букетом, который она тащила. Всеволод Алексеевич, надо полагать, на ногах устоит, а вот за более стройных конкурсантов Сашка бы не поручилась. Она до последнего надеялась, что конкурс отменят или перенесут. Это же верный способ заболеть, петь по такой погоде! Но скорее Москва-река потечёт в обратном направлении, чем Туманов откажется от задуманного. С утра Тоня отзвонилась и сообщила, что всё в силе и она ждёт девчонок, даже добыла для них пропуски в «вип-зону», то есть на территорию, предназначенную для артистов.

Палатки на этой самой территории шатало из стороны в сторону, дождь стекал по покатым крышам и образовывал лужицы, дорожек на футбольном поле не предполагалось, и господа артисты хлюпали по грязи концертными туфлями. Предусмотрительная Сашка надела армейские ботинки, и была, похоже, единственная здесь с сухими ногами. Зрители жались друг к дружке на открытых трибунах, спасаясь зонтиками и припасёнными горячительными напитками. Хмурые телевизионщики выставляли камеры и ругались, что техника может испортиться. Конкурсанты дрожали в тонких концертных нарядах, накидывая поверх них куртки.

Довольной жизнью выглядела тут только Нурай. Вот у кого глаза сияли от счастья. Она предвкушала и выступление Туманова, и особенно посещение «вип-зоны» с возможностью подойти к нему.

Тоня побыстрее увела их в палатку для персонала.

— Вы на трибунах насмерть замёрзнете, — заметила она. — Хоть до начала тут погрейтесь. А вообще Севушка только через два часа петь будет, после всех конкурсантов. Так что можете греться до самого его выхода. У нас и чайник есть, сделать вам чаю?

— Да я сама. — Сашка воткнула вилку чайника в удлинитель. — Ты к нему иди, а то хватится — скандал будет.

— А что скандал, — пожала плечами Тоня. — Я его уже одела и накрасила. Он там Ренату мозг выносит. Так что мне тоже налей чайку. Нюра, ты будешь?

Но тут выяснилось, что Нурай в палатке нет. Сашка осторожно отогнула полог, стараясь, чтобы на неё с крыши не потекла вода, выглянула наружу, покачала головой.

— Ты посмотри, она уже гуляет! Под дождём. Напротив — это его палатка?

Тоня кивнула.

— Его и Рубинского.

— Ну всё, теперь Нюрку оттуда не оттащишь. Будет ждать, пока его светлость выйдет.

— Зачем? Ей автограф, что ли, нужен?

Сашка вздохнула, взяла закипевший чайник, стала разливать кипяток по пластиковым стаканчикам.

— Не знаю я, что ей нужно. По-моему, быть поближе. Попадаться на глаза почаще. А что конкретно она от него хочет, я так и не понимаю.

— И зачем ты её притащила? — Тоня откинулась на стуле, сделала глоток чая и прикрыла глаза — спать в такую погоду хотелось невыносимо.

— Я притащила? Ты сама её позвала. И потом, ну пусть нарвётся один раз на нашего добрейшего Всеволода Алексеевича. Может, поумнеет.

— Я в целом.

— А в целом она сама приехала! Бросила там, в Баку, больную мать, работу, вообще всё — и приехала.

— Ты её поддерживаешь. Пустила к себе жить. Зачем?

Сашка вздохнула. Дико хотелось курить, но от одной мысли о выходе на улицу пробирала дрожь.

— Она наша, Тонь. Такая же.

— Да ну?

— Говорю тебе. Севушка — единственное хорошее, что в её дерьмовой жизни было и есть.

— Но ты же понимаешь…

— Понимаю. Пусть теперь она поймёт. На собственном опыте.

Промокшая до нитки Нурай вернулась в палатку, и разговор резко прекратился.

— Там начинается уже! — сообщила она. — Всеволод Алексеевич на сцену пошёл!

— Куда он пошёл! — всполошилась Тоня. — А брюки!

И вылетела из палатки ловить своего артиста на полдороге и напомнить о брюках — обычные на концертные менялись в последний момент, чтобы не помять.

Сашка проводила её насмешливым взглядом и неохотно поднялась со своего места.

— Ну пошли, мёрзнуть во имя высокого искусства. Веник не забудь, — кивнула она на букет.

Первая часть концерта показалась ей бесконечно нудной. Юные дарования как на подбор старались копировать манеру Всеволода Алексеевича — и мальчики, и девочки. Они, похоже, решили, что если споют его песни, да ещё и с его интонацией, то точно получат первую премию. Сашка успела пройти половину уровней в единственной загруженной в её телефон игрушке, чтобы хоть как-то отвлечься от происходящего. Молодые артисты, а тем более клоны Туманова её совершенно не интересовали. На самого же Всеволода Алексеевича, сидящего за судейским столом, смотреть было невозможно. Для судей хоть и сделали навес, но ветер под него всё равно задувал. Да и надо думать, небольшое удовольствие слушать, как уродуют твои шлягеры, откровенно метя на твоё место. Он не мог, как Сашка, достать телефон и отключиться от реальности, вот и мучился, ёрзал, доставал Рубинского и Сапфиру, сидевших от него по бокам, оглядывался на зрителей, словно проверяя, все уже разбежались или кто-нибудь ещё остался. Улыбался только, если замечал, что на него направлена камера, в остальное же время сидел с весьма кислым, подходящим ситуации и погоде лицом.

Зато Нурай не отводила от него взгляд.

— Дырку на нём прожжёшь, — подколола её Сашка. — Можешь не стараться, он так далеко не видит.

Они сели на свободные места в пятом ряду, а жюри разместилось сбоку от сцены.

Нурай сделала вид, что не слышала её замечания. Наконец выступления конкурсантов закончились, на сцену поднялся Всеволод Алексеевич, поблагодарил всех, сообщил, что, пока жюри будет подводить предварительные итоги, а участники готовиться ко второму туру, он немного попоёт. Зрители вяло захлопали, Нюрка подалась вперёд, приготовилась выходить с букетом.

Вместо ожидаемых сорока минут выступал Туманов от силы двадцать, после чего передал микрофон Рубинскому.

— Ну этого часа два не заткнёшь, — прокомментировала Сашка. — Можно смело идти в палатку. Нюрка? Нюрка?

Но той снова не оказалось рядом. Сашка отчётливо помнила, что, вручив Туманову букет, она вернулась на своё место и сидела как заворожённая, пока он пел. Так куда делась?

Нурай обнаружилась в палатке для персонала, где помимо неё была ещё куча народу, — подтянулась Кэт, пришёл дядя Саша и даже Ренат заглянул на огонёк. На столе уже стояла бутылка водки, Тоня торопливо кромсала колбасу и сыр.

Сашка сдержанно кивнула всем, кого не видела, отмечая про себя, что Нурай стоит рядом с Ренатом, и, похоже, они мило беседовали. Быстро. Сашка только диву давалась, как легко её подруга находит общий язык с кем угодно. У неё самой, несмотря на все годы в фан-клубе и связующую их Тоню, отношения с директором были весьма натянутые. Точнее, их просто не было. Они с Ренатом друг друга вынужденно терпели. Ренат мирился с периодическим мельканием Сашки за кулисами, так как бесплатный, работающий на голом энтузиазме администратор сайта — это весьма выгодно. А Сашка знала, что Ренат и директор, и нянька, и просто тень Всеволода Алексеевича, и где Туманов, там и он, ничего тут не поделаешь.

— Всеволод Алексеевич замечательно сегодня выступил, — говорила Нурай. — Вообще концерт чудесный, такая тёплая атмосфера, зрители в восторге! И очень чёткая организация!

Сашку передёрнуло. И от холода её никакая тёплая атмосфера не спасала, и от неестественности Нюркиного тона. Какая, к чёртовой матери, организация? Хорошая организация была бы, если б Ренат нашёл помещение с крышей и отоплением! А не футбольное поле, где грязи по колено! Но Ренат удовлетворённо кивал, с радостью принимая комплименты, улыбался.

— Ну что, девочки, ещё по одной? — Он потянулся к бутылке. — Родик, ты чего девочек не обслуживаешь? Давайте, давайте, а то завтра все с простудой сляжем. А у нашего Севушки, сами знаете, одна причина для неявки на концерт — смерть.

— И то гроб должен стоять на сцене, — мрачно продолжила Сашка любимую шутку Всеволода Алексеевича.

— Именно! — Поднял палец вверх Ренат. — Ну давайте за знакомство!

И посмотрел на Нурай. Нехорошо так посмотрел, но та ничего не поняла. Она сияла как медный пятак. Ещё бы — оказаться в одной компании с коллективом Туманова, общаться с его директором, пить с ним водку. Вероятно, она уже чувствовала себя полноправным членом команды.

Сашка пригубила и отставила. Греться, конечно, надо, но хотелось бы сохранить ясность сознания, ей вечером ещё материал для сайта делать по итогам конкурса. Тоня тоже не пила — боялась, что ещё понадобится сегодня Всеволоду Алексеевичу. Вдруг он на подведение итогов решит выйти в другом костюме? Зато остальные отрывались по полной программе. Шутки становились всё откровеннее, а смех всё громче, раскрасневшийся Ренат подливал Нурай водку в её стаканчик с пепси-колой — они с Кэт пили «коктейль», и ломал шоколадку. Родион и дядя Саша многозначительно переглядывались, Кэт курила прямо в палатке и налегала на бутерброды.

— После выступления всегда так жрать хочется, — поясняла она прежде, чем сцапать очередной кусок колбасы с пластиковой тарелки.

— Третий раз твоё платье я уже не смогу перешить, — не выдержала в конце концов Тоня.

— И не надо! Пусть оно треснет по швам, лучше даже на сцене! Может тогда Севушка на новое расщедрится. Сколько можно? Одно и то же десять лет таскаю!

Эх, надо было видеть взгляд, который метнула в неё Нурай. Если б им можно было убить, уже стоило бы вызывать криминалистов. А Сашка только хмыкнула. Она считала, что пора менять не платье, а бэк-вокал, пока он не стал выглядеть старше и шире, чем Всеволод Алексеевич. Но она благоразумно молчала, давно выработав единственную, с её точки зрения, верную манеру поведения в этой компании. Вот придёт к ней потом Тоня домой, и они обсудят, и как Севушка пел, и как выглядел, и что Кэт разъелась до неприличных размеров, а Ренат того и гляди уйдёт в запой. А тут лучше всего молчать, что они обе и делали.

Концерт закончился, когда уже стало темнеть. Дождь, как будто в насмешку, поутих и теперь моросил, но от этого стало ещё мерзостнее. Сашка с тоской представляла, как придётся тащиться до единственной в деревне автобусной остановки, ждать автобус, ехать по раздолбанной в хлам дороге до метро, а потом ещё на метро минут тридцать, не меньше, и как раз в час пик. Словом, крайне сомнительное удовольствие. Но вдруг выяснилось, что тащиться никуда не нужно — Ренат их довезёт на своей машине! Он сам вызвался, галантно предложив свои услуги Нурай. А когда узнал, что та живёт вместе с Сашкой, делать ему было нечего, пришлось распространить своё предложение и на неё.

— Слышала? Мы поедем на машине, в которой ездит сам Всеволод Алексеевич! — восторженно шепнула ей на ухо Нурай, следуя за Ренатом.

— Не обольщайся. У Всеволода Алексеевича своя машина и свой шофёр. И они уже уехали, — покачала головой Сашка.

— Ну всё равно, он наверняка же ездил когда-нибудь в машине Рената!

Сашка только глаза закатила. Ей совсем не хотелось ехать куда-либо вместе с директором Туманова. И вообще всё было неправильно. Всё стало неправильно с появлением Нюрки. Дистанция с коллективом Туманова, так тщательно ею соблюдаемая многие годы, стремительно сокращалась, и Сашке это категорически не нравилось.

Вечером, уже дома, она всё же решилась с Нюркой поговорить.

— Зря ты это делаешь, — как бы между прочим произнесла она, пристраиваясь на подоконнике и закуривая.

— Что делаю? — Нурай отдраивала раковину, только что перемыв оставшуюся с утра посуду.

— Заигрываешь с Ренатом. Он таких, как ты, на завтрак ест.

— С кем я заигрываю? — Та аж обернулась. — Мы просто общаемся!

— Поверь, вы не просто общаетесь. По крайней мере, он вообще ничего просто так не делает.

— Слушай, я тебя не понимаю! — Нурай закрыла кран и подошла к Сашке вплотную. — Почему ты всегда и во всём видишь плохое? На конкурсе ходила, нос воротила, тут мне выговариваешь. Всегда всем недовольна, всех подозреваешь неизвестно в чём.

— Нюра, ты пьёшь водку с незнакомыми мужиками, а потом садишься к одному из них в машину!

— Да я их всю жизнь знаю!

— По телевизору, — усмехнулась Сашка.

— Что такого, что Ренат решил нас подвезти? Что, лучше было пешком топать? Ты мне просто завидуешь! У меня получается со всеми дружить, а ты рта лишний раз не откроешь. А если откроешь, то только, чтобы гадость сказать! Дядя Саша меня, между прочим, на дачу пригласил в следующие выходные! На шашлыки! Весь коллектив будет. А тебя почему-то не позвали.

— И слава богу! Только не говори, что пойдёшь!

— Пойду! Я не для того в Москву приехала, чтобы в этой дыре сидеть!

— Ах, дыре?! — Сашка выкинула окурок в окно и захлопнула створку. — Знаешь что? Иди-ка ты из этой дыры на все четыре стороны!

Сказала и тут же пожалела. Надо было сдержаться, стыдно медику терять самообладание, пусть даже и дома. Но слишком уж много было событий в этот день. Один только Всеволод Алексеевич своим близким присутствием и нездоровым видом основательно вытрепал нервы, да и устала она как собака, к тому же замёрзла. Вот и сорвалась.

Сзади хлопнула дверь, Сашка отвернулась к окну. Стояла и курила одну за другой, представляя, как Нурай в комнате собирает вещи. Куда она пойдёт? У неё же нет никого в Москве. Ни прописки, ни временной регистрации, даже российского гражданства нет. И мозгов, чтобы выжить в этом зубастом городе, кажется, нет тоже.

Пересилив себя, Сашка пошла в комнату. Щелчка входной двери она не слышала, может, ещё не поздно помириться. Переступила порог, ожидая увидеть собранный чемодан. А увидела только разложенный диван. И Нюрку, уже улёгшуюся на него и отвернувшуюся к стенке. Ну и прекрасно. Худой мир лучше доброй ссоры.

Сашка устроилась рядом. Будь на месте Нурай кто-то другой, она бы даже не задумалась, вышвырнула в два счёта. Но само существование Нюрки, равно как и Тони, было для неё чудом. Ещё одна такая, как она. Живое подтверждение, что Сашка не сумасшедшая, не единственная, кому нужен давно потерявший лоск кумир позапрошлого поколения. По крайней мере, Сашке хотелось в это верить.

Их ссора всё-таки имела последствия — Нурай всерьёз решила устроиться на работу. Зависеть от Сашки надоело, слышать упрёки в свой адрес — тем более. Оставалась проблема с регистрацией, без которой Нурай никто не хотел брать. Выход нашла всё та же Сашка. Познакомила Нюрку с Николаем Степановичем, своим бывшим пациентом, интеллигентным дядечкой семидесяти лет, который искал помощницу по хозяйству. Овдовев, он вдруг понял, что понятия не имеет, с какой стороны подходить к плите и на какие кнопки стиральной машины нажимать. Дядечка зарабатывал прилично, но связываться с агентствами боялся, пытался найти работницу по личным рекомендациям. Всё сложилось удачно: он завёл этот разговор с Сашкой, та с чистой совестью предложила кандидатуру Нурай — готовила она и правда великолепно, да и хозяйкой была отличной.

— А он приставать ко мне не будет? — с подозрением спросила Нурай, услышав новость.

Сашка чуть не рассмеялась. В свете их недавней ссоры опасения выглядели довольно странно.

— Не будет, — хмыкнула она. — Как врач заявляю, я его карту читала. Он бы, может, и рад…

Словом, Нурай получила работу, а заодно и жильё — дядечка выделил помощнице отдельную комнату. Сашка вздохнула с облегчением и с чувством выполненного долга вернулась к своей прежней жизни с бесконечными пациентами и одинокими, зато спокойными вечерами. Тем больше было её удивление, когда через неделю Нурай оказалась на пороге её квартиры в таком виде, что медик внутри Сашки сразу забил тревогу и заставил её рвануть к аптечке за успокоительным. А внутренний голос, всегда имевший интонации Всеволода Алексеевича, настоятельно порекомендовал позвонить «ноль два».

Советы из волшебной книжки продолжали работать. Её желания иногда сбывались так быстро, что у Нурай начинала кружиться голова. Как же всё оказалось просто! Выбирай себе ту жизнь, какая нравится, делай заказ в магазине, хозяйкой которого является Вселенная. Товаров на прилавке, правда, нет, посмотреть и пощупать ничего нельзя. Но опиши то, что хочешь, прояви фантазию, представь результат, и ты его получишь.

Сложнее всего оказалось избавиться от прежнего опыта, говорившего, что всё и сразу не бывает. Нурай то и дело вспоминала бабушку, любившую повторять известные поговорки про рыбку из пруда, саночки, которые надо самому тащить в горку, и тому подобные присказки. Но может быть, бабушка просто не знала секрета? Ведь хотела она попасть на концерт Туманова в Баку — и попала. Хотела переехать в Москву — и вот она уже разгуливает по Арбату. Загадывала встретить там, на Арбате, Всеволода Алексеевича — и встретила. Очередным сбывшимся желанием стало знакомство с коллективом. Да не просто знакомство! С дядей Сашей, Родионом, Кэт и даже самим Ренатом они практически друзья! И зря Сашка на неё шипит, завидовать надо молча! Если не умеешь с людьми общаться и не можешь отношения наладить, хотя торчишь уже уйму лет в столице, так это твои проблемы!

Правда, теперь Нурай не знала, чего желать дальше. Возможность посещать любые концерты Туманова в Москве и даже проходить за кулисы была у неё, считай, в кармане. Ренат сам прислал ей смс-ку и пригласил на очередное выступление Всеволода Алексеевича. Да не на обычный концерт, а на «Песню года». Написал, что Нурай сможет увидеть всех лучших артистов страны. М-да, нужны они ей, эти артисты. Но одна мысль, что её лично зовут на концерт, грела душу.

В следующем желании она боялась признаться даже себе самой, слишком уж оно было отчаянным. Но ведь все предыдущие сбылись? Да и в книжке автор чёрным по белому писал, что никаких ограничений у Вселенной нет, все ограничения в наших головах. И, ложась спать или просто прикрывая глаза в вагоне метро, Нурай погружалась в старательно созданную в мыслях картинку. Невозможную, фантастическую, слишком смелую, но очень-очень желанную, ту, где она входит в двери дома на Арбате, где ждёт его возвращения с концерта, готовя ему сырники на итальянской роскошной кухне, виденной однажды в каком-то журнале, публиковавшем очередное интервью с Тумановым.

На шашлыки к дяде Саше она, разумеется, поехала. Почему бы и нет? Отличный повод стать ещё ближе к коллективу. Отпросилась у Николая Степановича, своего работодателя, оказавшегося, как Сашка и говорила, добрейшим дядькой, не причинявшим никаких хлопот. Беспомощным стариком он отнюдь не был, почти каждый день уезжал в университет, где читал лекции по русской литературе, возвращался чаще к обеду, иногда позже. От Нурай требовалось поддерживать в доме порядок, ходить за продуктами и готовить еду. В общем, всё то же самое, что она делала бы и так, по собственному желанию. Нурай справлялась с обязанностями за пару часов, оставляла Николаю Степановичу укутанные в полотенца кастрюльки и со спокойной душой отправлялась по своим делам — гулять по Арбату, например.

Накануне дядя Саша ей позвонил, напомнил про шашлыки и сказал, что сам за ней заедет, спросил адрес.

— Можешь и подружку прихватить, — добавил он.

— Сашку? — озадаченно уточнила Нурай, понимая, куда её пошлёт подруга с таким предложением.

— А других у тебя нет?

— Откуда? Они все в Баку остались.

— Нет, Сашку не надо, — попросил её собеседник. — Ладно, будь готова к одиннадцати, я приеду.

И приехал, на видавшей лучшие времена двухдверной Ниве с покорёженным бампером. В салоне нестерпимо воняло сыростью, а мотор тарахтел так громко, будто он расположен прямо между сиденьями. Коллектив Туманова перемещался по Москве на минивэне, и Нюрка всегда думала, как им, наверное, обидно загружаться в такую «общую» машину, когда Всеволод Алексеевич уезжает на шикарной иномарке, вольготно расположившись в одиночку на заднем сиденье. Но, по сравнению с личным транспортом гитариста, минивэн казался просто лимузином. Интересно, Туманов так мало платит коллективу или дядя Саша просто не заморачивается?

Дача оказалась под стать машине — маленький покосившийся домик, явно простоявший не один десяток лет, заросший участок, который забыли покосить с началом осени, и теперь разросшиеся за лето кусты по пояс человеку пожелтели, подсохли и казались икебанами без горшков, хаотично возникающими то тут, то там. Под ногами хлюпала всё та же извечная подмосковная грязь, и Нурай вдруг вспомнились улицы Баку, нарядные, аккуратные, вылизанные до блеска, вымощенные где плиткой, а где и настоящим булыжником. Она тут же себя одёрнула. Даже сравнивать глупо, Москва тоже заасфальтирована. Нечего по всяким деревням шататься.

Дядя Саша стал разжигать мангал, Нурай расставляла на пластиковом столе одноразовые стаканчики и тарелки. Вскоре приехали Кэт и Родион, привезли с собой целый ящик пива и три бутылки водки.

— Куда столько? — печально вздохнул дядя Саша. — Завтра с отёкшими рожами и перегаром появимся, Севушка нас всех отымеет.

— Расслабься! Ренат звонил, у Севушки опять сахар скаканул, на завтра всё отменяется, а там по ситуации.

— Тогда гуляем! — обрадованно хлопнул в ладоши дядя Саша. — Ну-ка разливай ерша!

Нюрку передёрнуло и от тона, каким это было сказано, и от осознания, что никаких девчачьих напитков на столе не наблюдалось, а значит, придётся со всеми пить «ерша». Мелькнула и тревожная мысль о Всеволоде Алексеевиче, но она запретила себе её развивать. Она же не Сашка, чтобы сгущать краски и накручивать себя до депрессии. Всё со Всеволодом Алексеевичем будет хорошо, проживёт до ста лет. Главное, посылать правильный запрос Вселенной, верно?

— Что-то часто он стал концерты отменять, — заметила вдруг Кэт, опустив стакан и потянувшись за малосольным огурчиком из банки, собственноручно, по его словам, закатанной дядей Сашей. — Сдаёт босс потихонечку.

— Ой, радуйся, что у тебя не один выходной в месяц, а хотя бы два, — отмахнулся Родион.

— Я-то радуюсь. Но вот крякнет наш Севушка, и останемся мы все без работы. А кому мы нужны?

— За себя говори, — огрызнулся дядя Саша. — Хороших гитаристов сейчас — днём с огнём.

— Да и барабанщиков, — подхватил Родион. — Меня вон в Гнесинку зовут преподавать.

Оба явно намекали на возраст Кэт, в котором уже просто неприлично стоять на бэк-вокале. По мнению Нурай, ей давно бы следовало обидеться, но та только фыркнула, показывая, что она думает о музыкальных талантах коллег.

— Ладно тебе, — дядя Саша потянулся с бутылкой к её стакану, — Сева у нас двужильный. Скорее мы все передохнем, чем он хотя бы закашляет. Я вообще во все эти сказки про сахар не верю. Загулял он с очередной девкой, вот и всё. Завёл себе кралю где-нибудь на Урале и теперь мотается, дни выкраивает.

— Ой, не надо фантазировать. — Родион покачал головой. — Какой Урал? В Москве девок мало?

— Я фантазирую? А ты вспомни, когда он в Новом Уренгое себе бабу подцепил! Помнишь? Года два к ней ездил. Охрененные такие туры себе устраивал, ехал на гастроли в Воронеж с крюком в Новый Уренгой. Летал по шесть часов, с пересадками, на концерт зелёный приезжал, чисто зомби. На автомате на сцену выползет, все свои нетленки отбарабанит и засыпает чуть не в гримёрке. Тоня реально рассказывала, как он однажды у неё прямо на гриме уснул. Она его красит, а он вдруг носом в стол. Мы ещё поражались, что там за баба такая? А потом он её как-то в Москву приволок столицу показать, ну и на концерт она пришла. Мать моя, женщина! Метр с кепкой в прыжке, пацан-пацаном, мускулы больше, чем у меня. Что он в ней нашёл? Поперёк у неё, что ли?

— Видимо, — хмыкнул Родик. — Ты не завидуй, для здоровья вредно.

Нурай слушала всю эту перепалку, замерев со стаканом в руке, так и не донесённом до рта. Всё, что сейчас говорилось, просто не могло быть про Всеволода Алексеевича. Нет, в историю большой и светлой любви с Зариной она не верила. Но исключительно из-за самой Зарины. Высокомерная, заносчивая, самовлюблённая, живущая на его деньги, в жизни палец о палец не ударившая. За что её любить? Дураку же понятно, что их брак с Тумановым чистая формальность. Ну может быть, у них и были какие-то чувства по молодости. А потом он просто не мог развестись — это подпортило бы образ мужского идеала на эстраде. Но, отрицая отношения с Зариной, Нурай даже не предполагала, что у Всеволода Алексеевича могут быть отношения с кем-то ещё. Это же грязь, и вообще…

Нет, просто коллектив его не любит. Все эти снисходительные «Севушка», ироничные улыбки, понимающие взгляды. Да они даже не расстроились из-за того, что он заболел. Вот уж верх цинизма. Обрадовались дополнительному выходному.

Нурай вдруг подумала, что Сашка бы на её месте встала и ушла. Не стала бы сидеть тут и слушать, как перемывают кости её артисту. А может, ещё и сказала пару ласковых. Ну вот поэтому её никуда и не зовут. Нурай было, конечно, неприятно и хотелось, чтобы тема для разговора поменялась, но ссориться с коллективом она не собиралась.

К счастью, тема действительно вскоре поменялась, так как дрова достаточно прогорели, и дядя Саша приступил к жарке шашлыков. Родион активно ему помогал, в основном советами, а Кэт лениво потягивала пиво, клацая кнопками в своём телефоне. Общаться с Нурай она явно не рвалась, и Нюрка тоже не стала ей навязываться, быстро поняв, что от этой престарелой дуры ничего не зависит. Родик тоже так, разменная фигура. Настоящий авторитет в коллективе — дядя Саша. После Рената, разумеется.

А дядя Саша охотно с ней общался. Пока ели шашлык, всё время расспрашивал её про жизнь в Баку, про то, чем занимается в Москве, и Нурай вдохновенно врала. Правда, на сей раз образ журналистки примерять не стала, сообразив, что это не та профессия, которая вызовет в данной компании энтузиазм. Ещё решат, чего доброго, что она собирает компромат на Туманова. Так что теперь Нурай представилась медсестрой, и щедро сыпала медицинскими байками, услышанными от Сашки. Про своё отношение к Туманову она тоже умолчала. Слова «поклонница» или «фанатка» не прозвучали ни разу. Зачем? Пусть думают, что она просто подруга Сашки, перебравшаяся в Белокаменную за лучшей жизнью. Есть что-то нехорошее в определении «поклонница», что-то, нивелирующее собственную личность. Как ярлык, снижающий твою ценность. Зачем же его на себя вешать?

Когда все наелись и изрядно захмелели, дядя Саша предложил пойти в дом.

— Комары зажрали, да и похолодало что-то, — сообщил он, поднимаясь.

Ни одного комара Нурай не видела, а холодно было с самого начала, но все пошли за хозяином, и она пошла. Внутри оказалось всего две комнаты, не считая крохотных сеней и кухни-пристройки. Обогревался дом самодельной печкой, которую сейчас никто не топил, поэтому в доме было немногим теплее, чем на улице.

— Вы можете пойти во вторую комнату, отдохнуть, если хотите, — вдруг обратился дядя Саша к Родиону и Кэт.

Те немедленно согласились, и по тому, как спешно ретировались во вторую комнату, Нурай вдруг поняла, что имелось в виду под словом «отдохнуть». Так они что, вместе? Вроде Сашка говорила, что у Родиона семья, ребёнок маленький. А Кэт давно и безуспешно ведёт охоту на богатых папиков, коим Родион уж точно не является.

Дядя Саша тем временем плюхнулся на диван, подняв целый столб пыли. Похлопал по сиденью рядом с собой.

— Присаживайся. Хочешь, телевизор включу? Тут, правда, сигнал слабый, только Первый канал показывает, и то с помехами.

Нурай пожала плечами. Зачем ей телевизор? Как-то странно вообще, все разбрелись. И что делают в таких случаях? Не так часто она бывала в гостях, и теперь ощущала неловкость. А вот дядя Саша, кажется, чувствовал себя прекрасно — улыбался, на щеках у него выступил румянец. Телевизор он всё-таки включил. Нурай из чистой вежливости села рядом с ним и уставилась в мельтешащий экран.

Не прошло и минуты, как рука дяди Саши легла ей на колено.

— Ты очень красивая девушка, Нурай. С такой восточной перчинкой. Прямо Шамаханская царица.

Нурай оцепенела. Она не знала, кто такая Шамаханская царица да и не хотела знать. Но вот то, что у неё на колене чужая рука… Мужская рука… Это она осознавала совершенно чётко. И рука ползла выше. От него нестерпимо пахло перегаром и потом. Как от них. И похотью пахло. Она улавливала этот запах, она его знала, помнила. Забыть такое нельзя…

Её спас собственный организм. Нурай вырвало, от ужаса, от отвращения — к этому запаху, к дяде Саше, к себе самой. Вырвало прямо ему на колени.

— Ах ты ж, б…

Было это адресовано ей или ситуации? Дядя Саша вскочил, попытался отряхнуться, побежал за полотенцем. А Нурай всё выворачивало и выворачивало на его пыльный продавленный диван, который, наверное, повидал не одну поклонницу Туманова, надеявшуюся приблизиться к любимому артисту через верноподданный коллектив.

До города её довёз Родион, в полнейшей тишине. Только Кэт недовольно пыхтела на переднем сиденье — произошедшее с Нурай и вопли дяди Саши испортили им всю романтику. До дома Николая Степановича не доехали, да Родион и адреса не спросил. Просто высадил её у первой же станции метро. Она спустилась в подземку, стараясь держаться подальше от людей — ей казалось, от неё очень плохо пахнет, хотя она умывалась под холодной струёй рукомойника минут десять. Села в вагон, даже не посмотрев, в какую сторону едет поезд. Не понимая, что делает, вышла через три остановки, пошла дворами. И поняла, куда попала, только когда позвонила в дверь, и на пороге возникла озадаченная, заспанная Сашка.

— Он животное, понимаешь? Просто животное!

Нюрка тряслась всем телом, а вместе с ней тряслась и чашка, в которой давно остыл чай. Сашка хотела было налить новый, но быстро поняла, что с чашкой Нурай теперь не расстанется. Поэтому просто сидела напротив и меланхолично перемешивала ложкой сахар в своей порции кофе. Третьей за этот долгий разговор. Она уже выслушала Нюркину историю, вполне предсказуемую, совершенно неудивительную. Удивительной была только реакция Нурай. Нет, было бы ей лет на десять поменьше, тогда конечно. Но о чём думала двадцатипятилетняя мадам, отправляясь на дачу с малознакомыми мужиками? Что они будут обсуждать роль бас-гитары в аранжировках Туманова? В конце концов, насколько Сашка поняла из прерываемых рыданиями объяснений, никто Нюрку не насиловал. Да и не дурак дядя Саша, чтобы под статью лезть.

Очень не хотелось говорить банальности вроде «Я тебя предупреждала», легче от них никому не стало бы. К тому же Сашка чувствовала и свою вину — она ведь притащила Нурай в этот странный город, у которого нет ни малейших представлений о морали. Может, у них там, в Баку, приглашая девушку на шашлыки, имеют в виду именно шашлыки и ничего больше.

— И у метро высадили, представляешь? — всхлипнула Нурай. — Даже до дома не довезли.

Сашка хмыкнула.

— Скажи спасибо, что тебе не пришлось с той дачи пешком топать. Ты не понимаешь, да? С того момента, как ты ему отказала, он сразу потерял к тебе интерес. Ты для него отыгранная карта. Всё, будет ждать следующую наивную леди, которую притянет наш звёздный маячок. В последнее время их, конечно, всё меньше. И редко когда поклонницы, чаще юные певицы. Они на гитаристов и барабанщиков не очень-то зарятся, а вот Ренату перепадает иногда.

— Ренату? — Нурай подняла голову. — Ты хочешь сказать, он тоже…

— Сначала он. — Сашка сделала ударение на первом слове. — Если Ренат Игнатьевич изволят нос поворотить, тогда уже в дело включаются музыканты. Следующий в иерархии водитель Туманова. Как там нынешнего зовут? Юра, кажется. Они так быстро меняются, что я не успеваю запоминать. Надеюсь, водитель тебя не звал на пикник у обочины?

— Какой ещё обочины?

— Не парься. — Сашка махнула рукой и потянулась за сигаретами.

— Неужели Всеволод Алексеевич не знает, какая мерзость творится у него в коллективе? Это же… Это же какой-то…

Нурай не могла подобрать правильного слова, но Сашка и так догадалась. Посмотрела на неё оценивающе и каким-то внутренним чутьём поняла — рассказывать, что всеми любимый Всеволод Алексеевич возглавляет эту иерархию, не стоит. Уж точно не сейчас.

Она вздохнула, помолчала, тщательно подбирая слова, и осторожно начала:

— Я не знаю, чего ты хотела добиться этой поездкой, Нюр. Если тебе так нужны проходы на концерты, не обязательно лизать его коллективу. В переносном смысле, не смотри на меня так! Тоня может провести тебя на любое мероприятие без эротических услуг. А ещё можно просто купить билет в кассе. И не быть никому должной! А если хотелось чего-то ещё… Нюр, по этой лестнице путь только вниз. До Севушки ты так не доберёшься.

— Я не собираюсь до него добираться! — вскинулась Нурай. — Вы все, что ли, меряете всё вокруг только сексом? Я не мечтаю с ним переспать! Да ему это вообще не надо!

И вот тут до Сашки дошло. Пазл сложился. Она на секунду даже подумала, что стоило бы пойти специализироваться по психиатрии, пригодилось бы в жизни. Потом отогнала мысль как ненужную. Так вот оно что. Уж кто-кто, а поклонницы свято убеждены в половой мощи своего кумира. Даже если тот разменял восьмой десяток и выползает на сцену с палочкой, тряся всем, кроме того, что интересует девушек. Взять хоть недавний брак одного театрального мэтра с юной особой, годившейся ему в правнучки!

Всеволод Алексеевич, к счастью, ещё не достиг этого рубежа. Но, если принять во внимание все его диагнозы, хотя бы только те, что известны Сашке, нужно быть большим оптимистом, чтобы мечтать об интиме. Да что там, достаточно близко к нему подойти, в глаза заглянуть. Там уже не то что прежнего огня, там даже угольков не осталось. Женщины же чувствуют такие вещи, их даже объяснять не нужно.

Но поклонники слепы и глухи. Они будут до последнего оправдывать его, тешить себя иллюзиями, находить им подтверждение. Убедят себя, что их кумир ещё ого-го, что на него законы времени не распространяются, что он никогда не постареет. И уж Нюрка-то, с её оптимизмом, должна быть первым апологетом Всеволода Алексеевича. А она его сразу, с ходу записывает в импотенты.

— И давно ему это не нужно? — не оспаривая саму идею, вкрадчиво поинтересовалась Сашка.

Нурай пожала плечами.

— Откуда я знаю? Просто он не такой. Не животное. Он умеет любить красиво. Любовь — это же не тыканье членом. Это сидеть вместе у камина, укрывшись пледом. Встречать рассвет. Говорить обо всём на свете…

Некстати вспомнился Блок с его страданиями по прекрасной даме, к чьему подолу он боялся прикоснуться. Сашке стало совсем тошно. И вопрос, который она хотела задать, так и остался незаданным. Какая ей разница, что именно произошло с Нюркой и кто был тот подонок? А может быть, подонки. Вряд ли стоит сейчас ворошить прошлое. Вот только Всеволод Алексеевич на роль лекарства от душевных ран совсем не годился. Впрочем, если по чуть-чуть и не подходя близко… Но, увы, они все уже подошли слишком, слишком близко.

Неделю Нурай не выходила из дома Николая Степановича дальше, чем в соседний магазин. Старалась увлечь себя работой, затеяла генеральную уборку с мытьём окон, хотя её об этом никто не просил, каждый день пекла кексы с разными начинками, но всё это делала, пока хозяин был на лекциях. Стоило ему вернуться, запиралась в своей комнате, чтобы исключить любые контакты. Просто не хотелось видеть ни одного мужчину, пусть даже самого безопасного. Все они сволочи. По-настоящему безопасным был только один, на экране её телефона.

Как Нурай скучала без компьютера, оставшегося в Баку, и без Сашкиного ноутбука! Они были проводниками в мир, где в два клика можно увидеть новые снимки Всеволода Алексеевича, посмотреть его записи, узнать, где он сейчас. В её стареньком телефоне даже выхода в Интернет не было, и Нурай чувствовала себя изолированной от жизни. Так странно, вот она в его городе, и снова взаперти. Конечно, можно было бы поехать на Арбат, но от одной мысли, что придётся торчать на морозе в лёгкой куртке, пробирала дрожь. Начались настоящие холода, и Николай Степанович уже несколько раз высказывал озабоченность её верхней одеждой. Приходилось врать, что ждёт посылку из дома с тёплыми вещами.

Иногда звонила в Баку, обещала маме, что скоро приедет проведать, и сама цепенела от ужаса при одной мысли о возвращении пусть даже на несколько дней. Ей казалось, она только войдёт в дверь их квартиры и та захлопнется на все замки. А вместе с ней и захлопнется дверь в настоящую, счастливую, московскую жизнь. И пусть пока эта московская жизнь была на мечту совершенно непохожа, она всё равно лучше, чем бесконечное ожидание счастья. Здесь счастье почти под боком, надо только действовать. Но как?

Телефон молчал, Ренат больше не слал смс-ки, дядя Саша, разумеется, не звонил. И слава богу. Сашкины слова наконец-то возымели действие, и Нурай поняла, что ни при каких обстоятельствах не хочет встречаться ни с тем ни с другим. Даже мельком, за кулисами, куда теперь для неё дорога закрыта. Да, можно попросить пропуск у Тони, и что? Там снова будут они оба. Пусть сделают вид, что ничего не случилось, но она-то всё помнит.

Ей казалось, дядя Саша одним своим присутствием оскверняет само имя Всеволода Алексеевича, его образ. Получается, на какой бы концерт она ни пошла сейчас, наткнётся на дядю Сашу. Да что там, в воскресенье по телевизору показывали какой-то сборный концерт, и Туманов вышел в сопровождении музыкантов. Несколько секунд Нюра в смятении раздумывала, выключить ящик к чёртовой матери или пытаться смотреть только на Туманова. В итоге выключила.

Всё было неправильно, не так, как должно быть. Волшебная книжка где-то наврала или Нурай её не так поняла. Жизнь — она ведь дана для счастья. Вот взять Всеволода Алексеевича, жизнерадостнее человека ещё надо поискать. Во всех передачах, на всех фотографиях он улыбается, на сцену выходит с улыбкой, за кулисами шутит, всех веселит. Человек живёт так, как он хочет, и радуется жизни. Он получил всё, что ему было надо: сцену, песни, зрителей, признание. А что нужно от жизни Нурай? Точнее, как совместить её идеальную реальность с реальностью Всеволода Алексеевича?

Сашка вот другая. Без крыльев. Мечтать она не умеет. Всё у неё по полочкам, правильно: учёба, работа, пациенты, вовремя заплатить за квартиру, вовремя написать статью для сайта. А самое главное, не сделать ничего, о чём потом можно жалеть. У неё какой-то дурацкий внутренний кодекс чести, по которому нельзя подходить к Туманову, когда он не на сцене, нельзя общаться с Ренатом, нельзя пить водку с музыкантами. Впрочем, ладно, тут она оказалась права. И всё же Сашка казалась невыносимо занудной и совсем не счастливой. Это её желания так исполнились? Дерьмовые же были тогда желания.

И Нурай снова и снова крутила в мыслях картинку идеальной реальности, в которой она выходила из квартиры Туманова на Арбате, небрежно кивая привратнику, тому самому, который подозрительно смотрел на неё, часами караулившую у ворот. И там, в идеальной реальности, она садилась в машину к Всеволоду Алексеевичу, и они медленно, ибо не ездят такие роскошные авто быстро, ехали на концерт в Кремлёвский дворец. Да, если уж мечтать, то с размахом.

У вас, наверное, возникает закономерный вопрос — на чём же строились наши отношения друг с другом? Почему мы, такие разные, всё равно держались вместе? Особенно если учесть, что Туманов был фактором не объединяющим, а скорее, вносящим раздор?

Скажите, а вы в армии служили? А в каких войсках? Пехота? Ну вот, а если бы вы служили на флоте, то поняли бы. Представьте, что вы вышли в открытое море. Ваш экипаж всего десять человек. Или пять, что ещё хуже. Одного вы считаете сумасшедшим, во втором вас раздражает его самодовольство, третий неприятен внешне, а четвёртый вам не ровня по уровню интеллекта. И все вместе вы не сходитесь во взглядах на капитана корабля. Один видит его отцом, второй наставником, третий святым, а четвёртый просто командующим. Легко вам будет плыть? Вряд ли. Но вариантов у вас нет. Других людей вокруг нет, за бортом только море. А теперь представьте, что ваше плавание продлится не неделю, не месяц, а несколько десятков лет, пока жив капитан. Без надежды причалить к берегу и обновить состав.

Как ни парадоксально, а первой это поняла Тоня. И именно она старалась объединить под своим крылом всех сирых и убогих, а других у нас и не водилось. Собирала их в Интернете, отправляла диски и книжки Туманова тем, кто жил за тысячи километров от Москвы, пускала к себе переночевать тех, кто приезжал на его концерты в столицу. Всех жалела, всех кормила, всех пыталась провести по своему пропуску за кулисы, чтобы могли хоть одним глазком взглянуть на своё божество.

Ну как всех, я так говорю, как будто прямо толпы были. Счёт шёл на единицы, и потому мы держались друг за друга. И Сашка пыталась помогать своим, но у той характер, конечно. А потом она обожглась на Нурай. Но я опять забегаю вперёд. Давайте обо всём по порядку.

Пережить московскую осень, плавно перетекающую в зиму — это подвиг. Подвиги это, конечно, хорошо, но только когда они случаются пару раз в жизни. А вот когда каждый год — уже чересчур. Климат Мытищ не отличается от московского: та же слякоть, дождь и снег семь-восемь месяцев подряд — но почему-то в родном городе Сашка легче переносила холода. Может быть, потому что ей меньше приходилось перемещаться? Что там, от школы до дома добежать. Теперь расстояния стали куда длиннее, пока до метро доберёшься, пока от метро. В подземке тоже радостей мало: толчея, духота, жарища. В первые две минуты хорошо, согреваешься, а потом чувствуешь, что рубашка, которая с утра ещё была свежей и наглаженной, уже мокрая насквозь. Да и наверняка мятая. Сашка вообще не понимала, как люди умудряются приходить на работу опрятными и нарядными? Её-то хоть халат выручал. Накинула сверху, и уже всё равно, что там под ним. А как офисные работники выкручиваются? Переодеваются прямо на рабочем месте?

Ещё хуже, когда распаренная выскакиваешь из метро на мороз. Надо иметь нечеловеческий иммунитет, чтобы не подхватить простуду. Особенно если учесть, сколько народа в вагонах на тебя чихает и кашляет. И болеть нельзя, потому что постоянные больничные никто оплачивать не станет, а приносить заразу в отделение нельзя тем более. И Сашка горстями глотала витамины и иммуномодуляторы, надеясь, что они не только уберегут от инфекций, но и помогут хоть как-то взбодриться. Вот ещё тоже напасть — осенне-зимняя хандра. И с каждым годом всё сложнее с ней справляться. Утром просыпаешься, за окном темно, как ночью. Вливаешь в себя кофе, пинками выталкиваешь себя на улицу, там такие же мрачные, как ты, люди. Много людей, слишком много. Иногда Сашке казалось, что Москва, её вожделенная, сказочная Москва, это просто филиал ада для интровертов вроде неё. Здесь тебе на каждом углу будут напоминать, что ты должен быть бодрым, активным и позитивным. Проявлять инициативу, если хочешь чего-то добиться. А у Сашки с каждым годом всё меньше оставалось и бодрости, и позитива, и желания чего-то там проявлять.

И куда что делось? Она всё чаще, по дороге на работу, забившись в самый угол вагона метро, создав хоть иллюзию уединения, и дома, рухнув на любимый табурет и распечатав очередную пачку сигарет, задумывалась, что же с ней происходит? Куда несётся, а вернее, уже плетётся её поезд, который когда-то был скоростным локомотивом, сметающим всё на своём пути? Поступление в мед, учёба, практика, работа, о которой она так мечтала. Ординатура по эндокринным болезням, давшаяся ей с таким трудом, дополнительная специализация в пульмонологии. И на всё же хватало и сил, и характера. Где недоставало мозгов, там брала усидчивостью, упорством.

Квартира эта, пусть и съёмная, тоже её личное достижение. Попробуй сними жильё в Москве на зарплату молодого врача. Но сняла же, нашла, договорилась. И платила день в день и за квартиру, и за коммуналку, и хозяйка была ею невероятно довольна.

Всё время казалось, что впереди что-то хорошее, важное. Поступить, потом выучиться, попасть в нужную ординатуру, закончить, закрепиться в госпитале. Потом мечтала стать штатным врачом отделения. И это тоже удалось, два года назад. Ещё год переживала, что пожилые пациенты не воспринимали её всерьёз, по-прежнему считали помощницей доктора, просили позвать кого-нибудь постарше, когда она к ним подходила. Но набралась опыта, а заодно обзавелась тенями под глазами и первыми, хотя пока только ей заметными складками на верхних веках, и просьбы прекратились, авторитет подрос.

Дальше надо бы подавать на категорию, а может, и о диссертации подумать. Или о стажировке где-нибудь за границей, благо возможностей сейчас миллион, только деньги плати. Её и начальство поддерживало, заинтересованное в перспективном специалисте. И даже накопления кое-какие имелись, Сашка умудрялась всегда откладывать, не тратить лишнего. Но запал вдруг кончился.

Нет, не вдруг, конечно. Он иссякал постепенно, просто Сашка считала, что это временно, списывала нежелание делать что-либо сначала на зимнюю депрессию, потом на весенний авитаминоз, летнюю изматывающую жару, осеннюю хандру… А когда круг замкнулся, поняла, что ей элементарно надоело. Всё надоело. Стылая темень за окном, грязное метро, нахрапистые, бесцеремонные люди, населявшие её «сказочную» Москву. Даже любимая работа перестала приносить удовольствие, превратившись в рутину. К тому же, её карьерный рост имел некоторые неприятные последствия.

За Сашкой в отделении закрепилась репутация внимательнейшего и терпеливейшего доктора, выдерживающего даже самых противных, находящихся в глубоком маразме стариков. Она могла найти общий язык с ветераном войны, который поминутно терял слуховой аппарат и подозревал, что нянечки воруют у него половину порции, пока несут тарелки из столовой в его палату. На звуки очередного скандала спешила именно Сашка, и ей удавалось угомонить ветерана в считаные минуты, найти его слуховой аппарат, утешить пачкой печенья без сахара из собственных запасов, пообещать наказать нянечку. Младший медперсонал посмеивался над странной докторшей, выполнявшей не свои обязанности, за глаза называл сестрой милосердия. А вот заведующий отделением сделал другие выводы.

Сашку стали всё чаще и чаще отправлять к вип-пациентам, коими в военном госпитале были действующие полковники и генералы. Люди не такие пожилые, как ветераны войны, маразмом не страдающие, зато страдающие манией величия. Возле них обычно собиралась вся королевская рать, то есть все врачи отделения, облечённые категориями и степенями. Но консилиум ставил диагноз, делал назначения, оказывал все необходимые почести расхворавшемуся генеральскому организму, и расходился. А «вести» пациента оставляли Сашку, зная, что та стерпит любые, порой хамские выходки пациента.

Вот только терпение и благожелательность Сашки распространялись исключительно на стариков. А вполне ещё дееспособные самовлюблённые засранцы со звёздами на погонах её порядком раздражали. Клятву Гиппократа, конечно, никто не отменял, да и подставлять любимое, когда-то пригревшее её начальство, не хотелось. Но терпения и выдержки эта категория пациентов требовала от неё немалого, опустошая эмоционально так, как удавалось прежде только одному человеку. Кстати, о нём.

Всеволод Алексеевич. Первопричина всего, начиная от мечты о мединституте и заканчивая переездом в Москву, генератор её хорошего настроения и положительных эмоций, спасение от серых будней, безотказно работающее с детства. Источник её проблем и грустных мыслей сегодня.

Когда произошло это нечудесное превращение? В какой момент имя Туманова поменяло для неё окраску с плюса на минус? После съемок той передачи, где он включался как лампочка вместе с камерой и вместе с нею же гас? После того концерта памяти друга, на который он не приехал? Или после встречи с Тоней?

Сашка сама не могла точно определить. Да и какая разница? Случайные события, неприятные факты и её собственные впечатления накапливались, если не замещая всё то хорошее, что когда-то было, то изрядно его тесня.

Тоня, безусловно, сыграла немалую роль. Чем прочнее становилась их дружба, чем чаще случались встречи на Сашкиной кухне или в каком-нибудь третьеразрядном кафе, чем дольше длились разговоры и чем крепче были напитки, их сопровождавшие, тем больше неприятной правды о Туманове всплывало, начиная с истории самой Тони и заканчивая подробностями о Всеволоде Алексеевиче в быту и за кулисами, которые Сашка предпочла бы не знать. Поначалу она не верила, не воспринимала всерьёз, делила услышанное как минимум на два. Но Тоня приносила билеты на концерты, иногда проводила Сашку за кулисы, где она видела «другого» Туманова своими глазами. Да и в историю Тони не верить стало сложно после того, как однажды она встретилась с Кириллом.

Сашка не знала про него ровным счётом ничего, даже не подозревала о его существовании. Тоня просто пришла вместе с ним на ВДНХ, где они с Сашкой условились погулять в выходные.

— Это Кирюшка, — представила она светловолосого мальчишку, обнимающего скейтборд. — Мой сынок. Увязался со мной, говорит, тут на скейте здорово кататься. Я думаю, он нам не помешает?

Сашка дар речи потеряла. И не потому, что Тоня никогда раньше не говорила, что у неё есть ребёнок. А потому, что на Сашку, улыбаясь и демонстрируя отсутствие передних зубов, смотрел Всеволод Алексеевич примерно так пятидесятилетней давности. Слишком хорошо она когда-то изучила его детские фотографии, чтобы не заметить очевидного сходства.

— Ну иди, катайся. — Тоня махнула рукой в сторону площадки, где кружилась пацанва на скейтах, роликах и даже вошедших снова в моду самокатах.

Мальчишка радостно кивнул и усвистел в ту же минуту. Сашка продолжала молчать. Задавать вопросы было бы слишком бестактно.

— Похож, да? — усмехнулась Тоня.

— Копия.

— Он сейчас с моей мамой живёт, школа же началась. На каникулы вот забираю. А раньше мотался со мной на все гастроли. Сын полка, можно сказать, то есть дитя кулис.

— То есть Севушка…

— Конечно в курсе. Что он, слепой? Хотя делает вид, что слепой, да. «Дядя Сева» он у нас зовётся. Может конфеткой угостить, когда в хорошем настроении. Что ты на меня так смотришь? Ну не нужен ему ребёнок. Я уже три месяца как костюмером у него работала, когда поняла. Пришла на ковёр. Он плечами пожал: «Декретов у меня в коллективе нет. Хочешь — уходи. Хочешь — делай аборт». Я выбрала третий вариант, который его тоже устроил. В общем-то, ему плевать, чем я там занимаюсь в гостинице: кормлю ребёнка или стираю пелёнки. Он требовал только, чтобы свою работу я выполняла идеально, а Кирилл не путался у него под ногами. Да я вообще старалась, чтобы он не попадался ему на глаза поначалу. А когда Кирюшка немного подрос, пришлось оставлять его у родителей.

— Сволочь…

Кажется, это был первый раз, когда Сашка позволила себе произнести подобное в адрес персонального божества. Но Тоня только хмыкнула.

— Не все обязаны хотеть детей. И любить их тоже не все обязаны.

— Я думала, у них с Зариной не получалось…

— У них с Зариной, может, и не получалось. Кто ж их знает? Но у Севушки нашего с этим точно всё в порядке. И я думаю, у Кирилла есть немало братиков и сестричек по всему бывшему Союзу.

— А что ты говоришь Кириллу?

Тоня задумчиво посмотрела в небо.

— Ну, сказка про героически погибшего лётчика-испытателя выручала не одну легкомысленную мамашу. А Кириллу вряд ли придёт в голову сравнивать своё отражение и детские фотографии Туманова.

Можно было сомневаться в чём угодно, отрицать любую негативную информацию о Всеволоде Алексеевиче, находить оправдания любым сомнительным фактам о нём. Но смотреть на синеглазого Кирюшку, верящего в папу-лётчика и улыбающегося улыбкой Туманова, было невозможно. И «папа Сева», всё понимающий, самый добрый, самый идеальный отец, которого могла себе придумать в её собственном детстве Сашка, сполз с пьедестала уже навсегда.

Были и менее драматичные, хотя и крайне неприятные эпизоды. Однажды она тёрлась за кулисами большого песенного фестиваля, уже сама не понимая зачем. Скорее по инерции. Тоня добыла лишний пропуск, звала «потусоваться», посмотреть на артистов. Как будто ей нужны были те артисты. Но на фоне очередной затяжной московской зимы так хотелось праздника, и Сашка согласилась. Всеволод Алексеевич задерживался, коллектив приехал раньше него, и Сашка с Тоней гуляли по длинному закулисному коридору, обсуждая темы, далёкие от шоу-бизнеса. И вдруг появился Туманов. Глаза горят, пальто распахнуто, по коридору не идёт, а летит. А рядом с ним летит девушка лет на пять моложе Сашки, то есть совершенно девчонка. Юбочка едва прикрывает попу, шубка едва дотягивает до юбочки, каблуки такие, что она буквально висит на локте у Туманова, чтобы не свалиться.

— Ну что там у нас? Когда мой выход? — вместо приветствия бросил Всеволод Алексеевич Тоне, разумеется, не обратив на Сашку никакого внимания.

— Через четыре песни, — не моргнув глазом отрапортовала Тоня. — Пойдёмте на грим.

— Пошли. А это Лесенька, моя племянница, — счёл нужным пояснить Туманов. — Посмотрит моё выступление. Не обижайте её мне, смотрите! Ну, я пошёл гримироваться. Лесенька, жди меня тут.

И на прощание хлопнул захихикавшую Лесеньку по попе так, как порядочные дядюшки явно племянниц не хлопают. Да и не было у него никаких племянниц, как не было братьев и сестёр, уж биографию-то его Сашка знала назубок.

Медленно, по кусочкам рушился образ, и Сашка всё реже ходила на концерты, а если ходила, то отказывалась от приглашений за кулисы. Вела по инерции его сайт, заглядывала на форум, прочёсывала Интернет каждое утро, чтобы убедиться — жив, здоров, работает. Если Интернет ничего насчёт Туманова не сообщал, писала или звонила Тоне, чтобы получить ту же информацию — жив, относительно здоров. Это самое главное. Она старалась себе почаще об этом напоминать. А соответствовать чьим-то придуманным идеалам Всеволод Алексеевич, равно как и любой другой человек, не обязан.

От образа остался только голос. Хотя нет, и он исчезал, неизбежно старея вместе со своим хозяином. И уж тут Всеволод Алексеевич точно не был виноват. Он всё чаще прибегал к фонограмме, за что его пытались осуждать на форуме другие поклонники. Которым Сашка, злобный цербер его сиятельства в Интернете, безжалостно затыкала рот. Потому что знала, как на самом деле сейчас звучит его голос, и увы, он слишком мало походил на тот, что переворачивал душу в детстве и спасал от всех возможных бед.

А может быть, всё дело в голосе? Да, наверное, в нём. Вначале был голос. Мы ещё не успели добраться до тела, приблизиться к нему настолько, чтобы почувствовать энергетику, чтобы произошли все те химические процессы, которые заставляют делать глупости и мечтать о несбыточном, нереальном или просто неправильном. Да и слишком мы были малы тогда. Сводил с ума голос, звучащий из наушников и дешёвых колонок.

Как рассказать вам о голосе? Его надо слышать. Нет, прошу вас, только не сравнивайте с тем, что вы слышите сегодня. Компьютерная обработка — она всё убила. А у Всеволода Алексеевича был шикарный звукорежиссёр. Мне иногда казалось, Туманов может просто напеть ему алфавит, а звукорежиссёр соберёт из него любую песню. Он и спустя десять лет после исчезновения того самого, настоящего голоса, мог сотворить вполне приличную фонограмму.

Можно найти старые записи, но нужно ещё и перенестись в то время. В ошалевшие от свободы девяностые, где каждый делал и пел всё, что хотел, ориентируясь уже не на постановления партии, а на собственный художественный вкус. Или его отсутствие. Кто-то из коллег Всеволода Алексеевича ударился в рок, пытаясь остаться на волне популярности, кого-то потянуло в шансон, кто-то, как Рубинский, остался верен себе и коммунистическим идеалам, что, как вскоре выяснилось, тоже продаётся неплохо — ведь поколение вчерашних комсомольцев не вымерло, оно продолжало ходить на концерты и ностальгировать.

Всеволода Алексеевича потянуло на лирику. К тому времени ему минуло пятьдесят и его баритон приобрёл ту волшебную окраску, которую принято называть бархатной. Не знаю, для меня это скорее шёлк. Шёлк смятых простыней, струящийся шёлк вечернего платья таинственной незнакомки, о которой он так страстно, так проникновенно пел. Он изменился кардинально, по сравнению с тем советским мальчиком с плаката, каковым был до развала Союза. Как-то разом превратился в мужчину, уверенного в себе обольстителя с выворачивающим душу взглядом и голосом, не знающим границ. Как он пел! Он жил на сцене, понимаете? Влюблялся, завоевывал, приглашал на свидание — всё в одном концерте. Мы тогда были лет на пятнадцать моложе потенциальных объектов его внимания, всего лишь дети, и всё равно попадали под эту магию. Его голос заставлял мечтать о чём-то большем, чем привычные улицы Мытищ или даже Баку.

Потом голос стал другим. Постепенно исчезали «верха», у него начались проблемы с дыханием, и он уже не брал в репертуар песни с большим диапазоном. Но звукорежиссёр хорошо знал свою работу, и новые альбомы всё равно появлялись. И оставался чудесный, волнующий «низ», его ни с чем не сравнимый тембр, по которому мы безошибочно отличали его голос, где бы он ни звучал — на улице, в шумной толпе, в отвратительных динамиках вагонов метро. Да, и такое бывало, он записал песню к какому-то очередному дню рождения Москвы, и мы пару месяцев то и дело вздрагивали, услышав его в подземке.

Но творческое долголетие — штука страшная, потому что длится иногда дольше долголетия физического. Век баритона долог, но не бесконечен. Тестостерон покидал его организм, а из голоса уходило всё, что мы когда-то так любили. И бархат пропал, и шёлк, и верха, и низы. Остался довольно резкий и не слишком приятный звук. Словно Всеволод Алексеевич вернулся во времена юношеской ломки, когда голос так и норовит сорваться на фальцет. И как ни старался всё тот же уже давно поседевший звукорежиссёр, это стало очевидно.

К тому моменту Туманов уже обрёл статус неприкасаемого патриарха сцены. Но иногда в его адрес всё же звучали упрёки, мол, голос-то уже не тот. Он чаще не замечал или делал вид, что не замечает. А нам было обидно. В чём вы его обвиняете? В том, что постарел? А кого минует чаша сия? Или в том, что дожил до старости? Или в том, что вовремя не ушёл? Но уходить ему было некуда.

Не зря в народе говорят, что беда не приходит одна. Стоило Сашке захандрить, и жизнь словно сама начала подсовывать ей доказательства собственной никчёмности. Сначала квартирная хозяйка заявила, что через месяц расторгает договор, так как решила съехать от внезапно женившегося сына в собственное жилище. И Сашке пришлось срочно искать варианты, а они, как назло, оказывались либо слишком дорогими, либо слишком далеко расположенными от её работы. И на работе вдруг возникли неприятности в лице комиссии от ведомства. Какая-то высокопоставленная генеральская задница решила, что её недостаточно хорошо вылечили, а может, просто не слишком ревностно в неё дули. К счастью, это оказался не Сашкин пациент, но то, что в известное положение поставят весь коллектив, было понятно. Да уже фактически поставили — госпиталь срочно готовился к проверке, все — от главврача до последней санитарки — бегали с утра до поздней ночи, наводя идеальный порядок, кто в палатах, а кто в документах. В итоге домой Сашка добиралась часам к десяти, и на поиск нового жилья у неё просто не оставалось сил. А ещё требовалось уделять время сайту, ибо впереди маячил юбилей Всеволода Алексеевича. Цифра страшная, даже называть её вслух не хотелось. Туманов готовил грандиозный концерт в лучшем концертном зале страны, имена всех приглашённых артистов не поместились на афише. Всеволод Алексеевич по такому случаю приволок себе из Австрии новый фрак за какие-то бешеные евро, причём в Москве выяснилось, что фрак этот велик ему на два размера. И Тоня перешивала его в срочном темпе, разумеется совершенно бесплатно.

— Я ему такое говно могла сама сшить, — ворчала она на Сашкиной кухне. — Нитки торчат, ткань плотная. Он спарится под прожекторами! В таком хорошо где-нибудь во Владике на улице выступать. Самое то, и термобелья не нужно.

— Размер-то почему не тот? — удивлялась Сашка. — Он что, в зеркале себя не видел?

— Ой, не иначе с Зариной выбирал, — фыркнула Тоня. — Она как выберет! И потом, он же всегда худеет перед важными концертами. И нервничает, и мотается как электровеник. То в студию, то на репетицию, то на эфиры. Перед юбилеем артиста везде зовут: и на радио, и на телевидение, и из журналов корреспонденты чуть не каждый день приходят. Так что килограммов пять он точно скинул.

Сашка уткнулась в чашку с чаем. Вот опять. Можно миллион раз себе повторять, что тебя это совершенно не касается. У него есть жена, которая и должна переживать за его здоровье. И вообще, вполне естественно похудеть из-за физической и эмоциональной нагрузки. А иные артисты специально на диету садятся перед ответственным выступлением. Ты просто слишком мнительная и «слишком доктор», у тебя уже профессиональная деформация сознания. И ты миллион раз обещала себе не принимать близко к сердцу его проблемы, настоящие и мнимые, держать дистанцию. Ему на тебя плевать, он даже о существовании твоём не помнит, наверное. Так почему ты должна нервничать и расстраиваться из-за какого-то болтающегося на его упитанной прежде тушке фрака? М-да, а сердце-то всё равно ёкает.

— Билеты хоть продаются? — поспешила перевести Сашка тему, злясь сама на себя.

— Ещё как! Конечно, столько звёзд приглашено! Не афиша, а братская могила! Ты формулировку-то видела? Туманов и его друзья! А среди друзей рэпер Дзюня, гламурная фифа Адель, блэк стар Оки.

— Кто? — фыркнула Сашка. — По-русски можно? Я не настолько в вашем дерь… Прости, шоу-бизнесе разбираюсь. Новеньких могла и пропустить.

— Блэк стар. Ну, типа чернокожая звезда, тоже рэпер. Белый, как поганка, кстати, из Вологды приехал три года назад.

— Это всё друзья Туманова? — с нескрываемой иронией переспросила Сашка. — Или внуки? В эстрадном смысле, конечно.

— Не говори. Но эти «суперстары» делают кассу. Без них наши старики-разбойники, боюсь, зал в Москве не соберут, даже если у них с Рубинским будет один юбилей на двоих. А так почти всё продали, на балконе места остались только. Ну и на приглашённых Севушка выделил двести билетов! Ты не думай, кстати, я тебе один выцыганю. Не уверена только, что на хороший ряд.

Сашка покачала головой.

— Не надо, спасибо, я уже озаботилась.

По старой памяти, едва концерт поставили в афишу зала, Сашка рванула к кассам и взяла билет. Не на первый ряд, хотя теперь могла себе позволить, на пятый. Чтобы не слишком близко.

— Ну смотри. За кулисы не зову, сама знаешь, какой там дурдом будет. Один только балет — двести человек, представляешь? Севушка хочет настоящего шоу! Денег вгрохал уйму, работает себе в убыток, даже полной кассой его расходы не покроются.

— Что ты удивляешься, юбилей, — пожала плечами Сашка, задушив мысль, что, может быть, и последний.

А через неделю, когда она чахла над сайтом с объявлениями и уже всерьёз рассматривала варианты в районе Тропарёво, вдруг позвонил Ренат. То есть сначала она даже не поняла, кто ей звонит, номер был незнакомым, зато голос она узнала сразу.

— Привет, — буркнул он, явно не радуясь, что ему ответили. — Нужна твоя помощь.

Если б Сашка не сидела, а стояла, точно рухнула бы.

— Ты же в курсе, что у Севушки… Тьфу, Всеволода Алексеевича юбилей скоро. Будет грандиозное действо, к которому он хочет привлечь фанатов.

Сашка подавилась воздухом. Всеволод Алексеевич. Фанатов. Привлечь. Супер. Только для начала ему придётся выучить пару черномагических заклинаний и провести ритуал воскрешения из мёртвых. Потому что все его «фанаты» в большинстве своём на кладбище. Ну если говорить именно о тех, кто когда-то визжал на стадионах под его песни о комсомоле. Воображение мигом нарисовало скромный зомби-апокалипсис в пределах Кремлёвского дворца. Миленько.

Ладно, будем объективными, часть бабок ещё жива. Но вряд ли они подходят под категорию «фанатов».

— Ты же там всех знаешь. Собери, кто помоложе и посимпатичнее. Не старух! — продолжал Ренат. — Человек пять хватит.

Сашка мысленно перебрала свою Интернет-гвардию, начертав в воображении круги Эйлера. Увы, круг «не старухи» пересекался с кругом «живут в Москве» весьма незначительно. И в секторе пересечения значились только два имени. Её собственное и Нурай. Тоня, понятно, не в счёт, у неё в этой мелодраме своя миссия — одеть, раздеть, накрасить, выпустить в нужную кулису.

— И что нужно делать? — вкрадчиво поинтересовалась она.

— Атмосферу создавать! До, после концерта и в антракте нужно продавать новый юбилейный диск Всеволода Алексеевича и майки с его портретом.

Сашка подавилась ещё раз, представив толпы желающих приобрести майку с Тумановым.

— А во время концерта сидеть в зале, хлопать, подпевать, поддерживать артиста. Ну как там фанаты делают?

Как там делают фанаты, Сашка видела пару раз на сборных концертах, когда на сцену выходил какой-нибудь молодой поп-идол. Как делают фанаты Туманова, видеть она не могла, даже на видеозаписи — в ту пору как раз изобретали видеокамеры.

— В общем вы сделаете одолжение Всеволоду Алексеевичу и заодно бесплатно посмотрите концерт, — нервно заключил Ренат, которого явно раздражал и этот разговор, и Сашкино озадаченное молчание, и сама необходимость с ней общаться. — Узнай, кто пойдёт, составь список и завтра мне перезвони.

И положил трубку. Козёл.

Ладно, на его месте Сашка бы тоже злилась. Туманову взбрела в голову очередная гениальная идея, а повесили её исполнение на директора. Ему вообще поперёк жизни все поклонники, а то и сам Севушка уже. Но что теперь делать?

Первый раз за всю её, Сашкину, жизнь Туманов вспомнил о существовании поклонников. Аттракцион невиданной щедрости — приглашение на концерт, пусть и с условием, что придётся поработать. Ну так какой поклонник не мечтает поработать на благо кумира?

М-да… Видимо, она не поклонник. Сашка попыталась представить себя пятнадцатилетней девочкой из Мытищ, ждущей каждого приезда персонального божества в их городок. Предложи ей тогда не то что диски с майками продавать, а туалеты в Кремлёвском дворце мыть перед его концертом, душу бы продала за такую возможность! Да просто за шанс быть полезной. За чувство братства с такими же, как она.

Но сегодняшняя Сашка слишком хорошо знала, что никакого братства нет. Что есть несколько не очень счастливых девчонок, которые, кстати, скоро выйдут из этой возрастной категории. И есть кучка сумасшедших тётенек, которых она ни за какие коврижки не подпустит к Туманову, раз уж от неё что-то зависит, ибо людей с диагнозами надо всё же держать в изоляции. И даже в благородство и щедрость любимого артиста она не очень-то верила, подспудно ожидая подвоха. Но делать, делать-то что?

Торговать она не умела и не хотела. Стоять в коридоре и предлагать майки, пусть даже с самым дорогим на свете лицом, на фиг никому не нужным, тоже не горела желанием. Больше всего она хотела тихо, незаметно прийти на концерт, на свой скромный пятый ряд, и два, три или сколько там он выдержит часов, просидеть, смотря на то, что осталось от твоей мечты, в подшитом фраке за хренову тучу евро. И уйти домой так же тихо, ни с кем не общаясь, ни с кем его не обсуждая. Может, потом напиться вместе с Тоней. Тоже молча.

Сашка мучилась весь вечер, уже заранее зная, что никогда не скажет Туманову «нет». Пусть даже просьба передана через Рената, да хоть через чёрта лысого, на которого тот, кстати, и похож. В итоге позвонила Нюрке. Та, конечно, визжала от восторга.

— Всё будет классно, вот увидишь, — тараторила она в трубку. — Что? Почему майки не продадутся? Да всё продастся! Люди придут с хорошим настроением, все захотят себе сувенир с концерта! А диски так подавно продадим.

— Я не умею торговать, — мрачно заметила Сашка. — И считаю дерьмово. У меня по математике три пишу, два в уме.

— Зато я отлично считаю! Да и что там считать? Диск плюс майка?

— А пять человек я ему где возьму?

— Да зачем пять? Что мы, вдвоём не справимся? Не дрейфь! Мы же команда! Ты разве не об этом мечтала?

Сашка хотела сказать, о чём и когда она мечтала, но вовремя прикусила язык. Всё же в Нюркиной позиции были свои преимущества. И уж чему-чему, а оптимистичному взгляду на жизнь у неё стоило поучиться.

За неделю до юбилейного концерта умер дядя Саша. Не отвечал на звонки, пропустил две репетиции подряд, после чего Ренат забеспокоился и поехал сначала на его городскую квартиру, а потом на дачу. Где и нашёл уже окоченевший труп, лежавший в проходе между комнатами. Инсульт, банальная история.

— Пил он в последнее время по-чёрному, чуть не после каждого концерта накидывался, — добавила Тоня, сообщившая скорбную новость Сашке. — Родик говорит, и таблетки глотал, ну, чтоб стояло. У него же вечно девки молодые, а сам уже не мальчик. Видимо, предел наступил.

— И что теперь? — Сашка мысленно перебрала варианты. — Отменят концерт? Или перенесут?

— С ума сошла? Представь, сколько денег и людей заряжено. Нет, всё по плану. Уже взяли какого-то гитариста на замену, я его ещё не видела. Вроде молодой. Сейчас репетируют.

— А Севушка как?

Сашка попыталась сосчитать, сколько лет проработал Туманов со своим гитаристом, выходило, что не меньше двадцати. Дядя Саша был в коллективе чуть ли не с его основания. Всеволод Алексеевич, конечно, всегда держал дистанцию с музыкантами, но за столько-то лет должен был сдружиться со старожилом. Для него случившееся наверняка серьёзный удар, как будто мало ему переживаний сейчас.

— Севушка дал мне тысячу рублей и велел купить венок, — фыркнула Тоня. — Так что пришлось нам всем ещё по столько же скидываться. Что можно купить на тысячу? Гвоздички? И на вынос он не пойдёт. Сказал, холодно, а ему беречься надо перед концертом.

Беречься надо, конечно, кто же спорит. Ну что ж, ещё одной иллюзией меньше. Сашка давно уже потеряла им счёт.

За день до концерта ещё раз позвонил Ренат, убедиться, что «фанаты» прибудут вовремя, напомнил, что для них на проходной оставят специальные пропуска.

— Посмотрите юбилей совершенно бесплатно, — со значением повторил он, когда Сашка заверила, что они с Нурай будут ровно в шесть и со своей задачей справятся.

Все его юбилеи Сашка помнила очень хорошо. И тот, который отмечала банкой пепси-колы и пирожным в школьной столовой в гордом одиночестве, и тот, который провела у своего старенького телевизора, с раннего утра ожидая сюжетов о Туманове в выпусках новостей. Да что там, она и рядовые дни рождения помнила все наперечёт. Всегда это особенная дата в календаре, даже если не ознаменовывалась концертом, даже если сама Сашка встречала её на дежурстве в окружении белых стен и ежеминутно требующих внимания больных. Этот день не мог быть обыкновенным, он всегда сопровождался чудесами. А разве не чудо — появление на свет человека, которому суждено было изменить сотни других судеб? Поклонниц, учениц, любимых?

Свой собственный день рождения для Сашки не был таким волшебным, как его. Но на сей раз всё складывалось совершенно иначе. Праздничного настроения не ощущалось совсем, за окном валил снег, по случаю которого Москва, казалось, превратилась в одну большую пробку. Сашка пробиралась через двор, чувствуя себя участником полярной экспедиции, не хватало только парочки скулящих хаски. И это хорошо, что до метро можно дойти пешком. А если бы сейчас ждать автобус? Если она всё-таки переедет в ту единственную квартиру, которую ей удалось подыскать по приемлемой цене, без автобуса она обойтись не сможет.

До работы добралась вовремя, зато все медсёстры её отделения дружно опоздали, в итоге пришлось самой разбираться с утренними уколами и процедурами для самых тяжёлых, так как ночные дежурные уже спали на ходу и подпускать их к больным было просто опасно. К обеду Сашка поняла, что неплохо бы и самой принять какую-нибудь таблетку, потому как голова болела просто нечеловечески. Тоже ещё напасть, чуть ли не ежедневные головные боли, да такие, что впору диагностировать у себя внезапно возникшую мигрень. Вот никогда она ничего подобного за собой не замечала, а тут горстями обезболивающие глотать приходится. И хуже всего, что в таком состоянии голова работать отказывается, всё происходящее воспринимается как сквозь вату.

Кое-как дотянула до четырёх, и снова нырнула в московскую серость, которую не мог прикрыть даже так и

не унявшийся снег. Пока ехала на метро, пока шагала к Кремлёвскому дворцу, пыталась настроить себя на позитив. Поминутно напоминала себе, какой сегодня день. Ведь ты мечтала об этом когда-то, разве нет? Запершись в своей комнатке в Мытищах, в обнимку с телевизором, сидела когда-то и с замиранием сердца смотрела трансляцию из Москвы. Якобы прямой эфир, который на самом деле шёл с опозданием в два-три часа, достаточно, чтобы вырезать самые интересные, самые живые моменты. Смотрела на аплодирующих зрителей в зале, на тех, кто поднимается на сцену к Всеволоду Алексеевичу с цветами, и была готова отдать всё, чтобы оказаться на их месте. И вот ты на их месте. Вот она, твоя Москва, твой Кремль, твой Всеволод Алексеевич. Вот и до очередного юбилея вы оба дожили. А радость-то где?

Сашка вдруг поняла, что у неё нет букета. Ещё не поздно свернуть на Тверскую, там есть очень приличный магазинчик. Но что ты будешь с ним делать, спросила она сама себя. Тебе ведь до концерта надо продавать диски и майки. Куда ты засунешь букет? Да и не нужен он, честно говоря. Ни тебе ни ему.

Пока Сашка дошла до входа в Кремль, у неё три раза спросили лишний билетик на концерт Туманова. Так странно, она думала, что хрестоматийная фраза встречается только в старом кино, а сейчас все заранее покупают билеты через Интернет. Выходит, кому-то правда не хватило. Все так хотят попасть на юбилей Туманова? Или всё дело в звёздных гостях?

Лишний билетик у неё как раз имелся, лежал во внутреннем кармане куртки. И денег за него сейчас можно было бы выручить прилично. Мало того что пятый ряд, так ещё и дефицит. Но торговать чем-то, связанным с Тумановым? Барыжничать за его счёт? Для неё это было равноценно тому, чтобы взять лично у него деньги. То есть просто немыслимо. Она скорее отдала бы билет бесплатно кому-нибудь из спрашивающих, если бы не понимала, что это всего лишь перекупщики, которым на Туманова глубоко плевать. Нет, пусть уж лучше останется на память.

С Нюркой встретились у служебного входа. Та сияла как начищенный самовар и болтала без умолку.

— Ты не поверишь, сегодня с самого утра чудеса творятся, — тараторила она. — Сначала Николай Степанович даёт мне пятьсот рублей просто так, на карманные расходы! Потом говорит, что после обеда ему нужно в центр, берёт такси и подбрасывает меня заодно. Хороший он дядька всё-таки.

— Хороший, — согласилась Сашка, вспоминая милейшего Николая Степановича, доставлявшего на первых порах ей массу хлопот внезапными приступами кашля, и каждый раз трогательно извинявшегося, когда к нему возвращалась способность говорить.

— Ещё бы он мне денег на билет подкинул. Не знаю даже, как попросить. Неудобно как-то.

— На какой билет?

— До дома же. У меня миграционка кончается. Мне надо каждые три месяца границу пересекать, чтобы новую выдавали. А билеты до Баку дорого стоят!

— Откладывай из зарплаты.

— Не получается. Жизнь в Москве знаешь, какая дорогая?

Сашка знала, но промолчала.

— Так что я как человек добралась без этой толкотни в метро, — продолжала Нурай прерванную мысль. — Причёску вот сделала, зацени?

Длинные Нюркины волосы были заплетены в такую замысловатую фигуру, что Сашке не хватило воображения представить, как это можно сделать. Сверху она водрузила ободок с красной розой.

— Это в тон платья, — доверительно сообщила она. — Сейчас разденемся, увидишь. А стрелки как? Смотрятся? В Интернете нашла урок, как сделать «кошачьи глазки».

— Ты под Зарину, что ли, косишь? — прямо спросила Сашка. — Ободки, стрелки. Не хватает только десятка колец на пальцах.

Супруга Туманова всегда подчёркивала своё восточное происхождение в одежде и макияже, к тому же очень любила массивные украшения с имитацией под старину.

Нюрка фыркнула.

— Почему бы и нет? Женщина должна быть красивой!

— Причём по стандартам красоты Туманова, — пробормотала Сашка в сторону, как-то разом испытав неловкость и за свои короткие волосы, и за удобные джинсы.

На проходной охранник долго копался в списках, сверяя фамилии и лица обеих девушек, наконец выдал им заветные пропуска — картонки на синих ленточках со светлым ликом Туманова.

— Охранная грамота, — хмыкнула Сашка, вешая пропуск на шею.

Нюрка её, кажется, не поняла. Да и не до того уже было — навстречу им спешил крайне озабоченный Ренат.

— Ну наконец-то! Давайте быстрее, сейчас уже первые зрители будут заходить. Значит так, стоите в фойе, возле входа в зал. Одна у правого входа, вторая у левого. Вот коробки, тут по пятьдесят футболок, а тут по сто дисков. Всё по двести рублей. С третьим звонком заходим в зал, на первых аккордах «Родного края» тихонечко возвращаетесь в фойе, после этой песни начнётся антракт. В антракте снова продаёте нашу продукцию. Второе отделение закончится как всегда, нетленкой «Спасибо, зритель». На ней опять выходите в фойе и дораспродаёте остатки. Когда все зрители разойдутся, проходите вот через этот коридор в сто пятую комнату и ждёте меня. Я заберу выручку и проведу вас к Всеволоду Алексеевичу. Поздравите его, автографы возьмёте. Всё ясно?

Нурай радостно кивала. Сашка мрачно смотрела на коробки, размышляя, куда их девать во время концерта. Не в фойе же бросать?

— А сесть нам где? — поинтересовалась она вслед уже повернувшемуся, чтобы уйти, Ренату.

Тот махнул рукой:

— Да где увидите свободные места, там и садитесь.

Вот тебе и «фан-сектор». Сашка подумала, что могла бы сесть на своё место в пятом ряду. Но прикажете тащиться с коробками во время концерта через весь зал? И что тогда делать с Нюркой?

— Да ладно, пристроимся где-нибудь, — оптимистично заявила та. — В крайнем случае у дверей постоим.

А пока что они стояли в фойе, где уже начали собираться люди. По примеру Нурай Сашка в одну руку взяла диск, на вторую повесила футболку. На футболки народ даже не смотрел, а вот дисками интересовался, спрашивал цену. До третьего звонка удалось продать штук пять. У Нурай, судя по всему, торговля шла бойко — она не стеснялась созывать людей фразами вроде «Новый альбом Туманова! Ограниченный тираж! Купите футболку для автографа!», и покупатели к ней шли.

— Ты обалдела, — заметила Сашка, когда они, уже последними, заходили в зал и заволакивали коробки под неодобрительными взглядами билетёрш. — Какие автографы? Всеволод Алексеевич не станет расписываться на футболках! Да он вообще ни на чём не распишется на юбилее, тут же съёмка, гости, всё по минутам распланировано.

— Какая разница? — пожала плечами Нюрка. — Главное — кассу сделать.

Концерт пришлось смотреть стоя, свободных мест на задних рядах не нашлось. Сашка почти ничего не видела, не спасали даже установленные в зале экраны. Впрочем, ей всё равно не удавалось погрузиться в атмосферу концерта. Все мысли крутились вокруг чёртовых дисков и футболок, а особенно вокруг обещания Рената, что их проведут к Всеволоду Алексеевичу. Ещё одна стародавняя мечта — попасть к нему в гримёрку. Так странно, десятки раз бывать за кулисами, но видеть его только мельком, боясь подойти, заговорить. Тоня, наверное, могла бы организовать их встречу на каком-нибудь рядовом концерте, выгадать момент, когда шеф в благостном расположении духа. Но Сашка никогда не просила ни о чём подобном. Предпочитала сама держать дистанцию. Почему? Опасалась новых разочарований? Или просто не могла побороть собственную стеснительность, давно вытравленную из обычной жизни, где она — врач, ежедневно принимающий десятки решений, берущий ответственность за чужое здоровье, — всегда возвращающуюся, сто`ит на горизонте замаячить Туманову.

И вот всё сложилось само собой. Никто Рената за язык не тянул, это его идея провести «фанатов» к артисту. А может быть, Всеволод Алексеевич решил оказать любезность? Сколько там минут он уделит им? Пять от силы. Сколько ещё нужно, чтобы сфотографироваться на память? Надо будет сказать ему какие-то добрые слова. Надо найти для него добрые слова, чёрт возьми! И исполнить свою, пускай давно просроченную мечту!

Она толком и не заметила, как пролетело первое отделение, только когда Туманов запел «Край родной», очнулась, дёрнула Нюрку за локоть. Та стояла с совершенно заворожённым видом, погрузившись в какую-то свою сказку.

— Пошли, сейчас народ ломанётся в туалет и за бутербродами, — прошипела Сашка. — Эй, очнись, спящая красавица!

— Дай дослушать!

— Дома дослушаешь, на диске. Там всё то же самое.

На них уже оглядывались сидящие поблизости зрители. Нурай с недовольным видом подхватила коробки. Ну а кто спорит, мало радости. Сашка тоже бы сейчас с удовольствием сидела и медитировала под любимый голос.

В антракте торговля пошла успешнее, Всеволод Алексеевич хорошо разогрел народ, и теперь многие захотели диск на память. Пересчитав остатки, Сашка даже подумала, что, если после концерта ажиотаж сохранится, дисков может и не хватить. Ну, тогда на футболки накинутся. Хотя представить степенную Тумановскую публику в очереди за футболками всё-таки не получалось.

Второе отделение оказалось для Сашки тяжёлым испытанием. И, похоже, не для неё одной. Уже немного успокоившись насчёт почти опустевших коробок, она смогла наконец сосредоточиться на концерте, и чем внимательнее она смотрела на экраны, чем больше слушала Всеволода Алексеевича, не во время исполнения песен, там звучал плюс, а в текстовых подводках между ними, всё меньше ей происходящее нравилось. Он был в отвратительной форме — задыхался после каждой песни, где приходилось хоть немного двигаться, поминутно норовил присесть за небольшой столик, который поставили на сцене для юбиляра и на который сгружали цветы. Если не успевал присесть между поздравлениями, просто опирался на столешницу. Нет, немудрено, конечно, концерт шёл уже четвёртый час, любой нормальный человек бы устал. Но не Туманов, с его выдержкой и многолетней тренировкой. Застывший взгляд и вымученная улыбка явственно свидетельствовали, что праздник ему совсем не в радость.

А кому в радость-то, интересно? Зарине, которая наверняка сидит на первом ряду, уткнувшись в телефон? По крайней мере предыдущий сольный концерт мужа она провела именно так. И её можно понять, за несколько десятилетий совместной жизни его нетленный репертуар ей поперёк горла, наверное. Или коллективу, который месяц не вылезал из репетиций, но в итоге всё равно огребёт от Всеволода Алексеевича за какие-то, ему одному видимые огрехи? Он даже во время концерта умудрился рявкнуть в микрофон на звукорежиссёра, давшего недостаточно громкости на мониторы подзвучки. Зрители, наверное, ошалели от превращения из обаятельного артиста в грозного босса и обратно в течение пары секунд. Да, зрители! Вот кто должен получать удовольствие от происходящего на сцене. Но слишком хорошо Сашка знала московскую публику, приходящую на юбилеи артистов. Плевать им в большинстве своём на юбиляра. В зале собрались тусовщики, желающие увидеть побольше звёзд в одном концерте. Потому и хлопают вяло, и откровенно скучают, пока поёт сам Туманов, зато оживляются и достают телефоны, стоит выйти очередному поздравляющему. Зал тяжёлый, неблагодарный, на любом гастрольном концерте Всеволод Алексеевич получает гораздо бо`льшую отдачу. Но, надо думать, для него это не новость, он прекрасно знал, чего ожидать. Не первый это юбилей на сцене в его жизни.

Сашка так увлеклась размышлениями, что не сразу заметила возникшего перед ней Рената.

— Девчонки, давайте на выход!

— Так не финал же ещё! — возмутилась Сашка, досадуя не столько на то, что ей не дали досмотреть концерт, сколько на то, что её вырвали из собственных мыслей.

— Некоторые зрители уже уходят. Давайте, давайте, вдруг кто-то из них захочет купить диск!

Пришлось вытряхиваться в фойе. Сашка подумала, что в воспоминаниях от этого юбилея останутся только коробки и сдача, которой набиты карманы. То, что люди в Москве могли уйти посреди концерта, её давно уже не удивляло — народ боялся опоздать на метро. И ерунда, что вы проявляете форменное неуважение к артисту, такси нынче дорого.

Минут через двадцать народ повалил толпой, очевидно, Всеволод Алексеевич допел финальную песню, и дали занавес. Сашка и Нурай проторчали в фойе до последнего зрителя, но в итоге продали все диски и даже несколько маек.

— Ну всё, пошли, пока Всеволод Алексеевич не уехал. — Сашка некстати вспомнила, что Туманов очень не любит задерживаться в гримёрках. Тоня рассказывала, он требует, чтобы его мгновенно переодевали, — и сразу уезжает.

Она уже повернулась в сторону коридора, ведущего в гримёрки, как услышала за спиной резкий голос:

— А убирать тут кто за вами будет? Накидали своих коробок!

Бабулька, судя по одежде уборщица, но с видом как минимум столичного градоначальника. Она стояла, уперев руки в боки и сурово глядя на девушек.

— Ну-ка быстро собрали и отнесли в контейнеры! Дорогу я покажу!

— Бабушка, нам некогда, мы очень спешим. Мы вернёмся и всё уберём, — тут же нашлась Нюрка.

Но Сашке стало совестно. Правда же, коробки огромные, а у бабки, наверное, своей работы хватает. Она быстро вывернула карманы и сгребла всю выручку Нюрке.

— Держи! Сдай Ренату, скажи, что мы закончили. А я тебя сейчас догоню.

Сашка расправилась с коробками за каких-то пять минут, ещё несколько минут ушло на то, чтобы отыскать Нюрку. Та вылетела из сто пятой комнаты, едва не сшибив Сашку.

— Скорей, скорей! Ренат говорит, Севушка уже уходит. Отчитал нас, что мы долго провозились.

— Мы долго?! Нам что, зрителей надо было пинками подгонять? — возмутилась Сашка, но по инерции уже неслась за Нюркой по коридору, чувствуя себя как никогда по-идиотски. Взрослый же человек…

Они свернули за угол и остановились как вкопанные. Потому что прямо им навстречу быстро шагал Туманов. В пальто, застёгнутом на все пуговицы, в шляпе, надвинутой чуть не на самые глаза. Он прошёл бы мимо, даже не заметив их, но к Сашке в последнюю секунду вернулась способность соображать. Возможно, будь она тут одна, посторонилась бы и пропустила его сиятельство. А тут вдруг почувствовала ответственность за Нурай, которая так ждала этой обещанной встречи.

— Всеволод Алексеевич, — окликнула она его негромко, и куда только делся командирский голос, выручавший на работе. Но Туманов услышал, посмотрел на неё. — Всеволод Алексеевич, можно с вами сфотографироваться?

На секунду он задержался, и тут же продолжил движение, на ходу качая головой.

— Нет, никаких съёмок. Я очень спешу.

И свернул за угол, не оборачиваясь. Минуту спустя за ним проследовала Зарина, стуча каблуками, но на неё Сашка уже даже не смотрела. Сползла по стене, села на корточки. Фан-сектор, говорите? Помощь любимому артисту? Всегда пожалуйста, Всеволод Алексеевич. Рады служить, господин Туманов.

— Ты Ренату деньги отдала? — прошептала Сашка, утыкаясь в колени лбом.

— Отдала, — отозвалась Нурай откуда-то сверху. Ну да, ей в вечернем платье на корточках сидеть не пристало.

— Всё нормально?

— Нормально.

— Тогда пошли по домам, — вздохнула Сашка. — Здесь мы больше не нужны.

На следующий день позвонил Ренат. Она была на работе, но трубку пришлось взять. Наивно подумала, что звонит извиниться за произошедшее. Или просто сказать «спасибо» вместо шефа. Но Ренат, как выяснилось, звонил совершенно по другому поводу.

— Вы вообще совесть потеряли? — зарычал он в трубку, едва Сашка приняла вызов. — Вы на лоха напали, что ли? Не ожидал от тебя, честно говоря!

— Чего не ожидал? — опешила Сашка.

— Воровства, чего же ещё? Думала, я пересчитывать не буду? Вы сколько дисков продали?

— Все. Двести штук.

— А маек?

— Пять.

— Сколько должна быть выручка?

У Сашки под рукой удачно оказалась ненужная бумажка, она быстро подсчитала столбиком и отчеканила в трубку:

— Сорок одна тысяча.

— А вы сдали двадцать девять! Молодцы, нечего сказать. Нагрели любимого артиста на двенадцать штук и ещё на концерт на халяву сходили! Чтобы больше я вас возле Туманова не видел, понятно?

И бросил трубку. Сашка медленно выдохнула, пару минут постояла, глядя в окно и стараясь ни о чём не думать, после чего набрала Нурай.

«Абонент вне зоны доступа сети», — механически отрапортовал голос в трубке.

Сашка полистала список контактов, отыскала номер Николая Степановича.

— Здравствуйте, это Тамарина, ваш доктор. — Она постаралась придать голосу нейтральный тон. — Да, тоже очень рада. Как ваше самочувствие? Это приятно слышать! Николай Степанович, вы дома? Мне бы с Нурай поговорить, не могу до неё дозвониться.

На что Николай Степанович, сам не менее обескураженный, поведал, что сегодня рано утром Нюра собрала вещи и улетела в Баку. Что-то, говорит, с мамой, надо срочно проведать. Когда вернётся, не сказала.

Ещё пять минут потребовалось, чтобы дозвониться Тоне и выяснить, что Севушка сегодня выходной, отсыпается дома, а вот Ренат на работе в офисе Туманова. Туда Сашка и отправилась, отпросившись у начальства. Начальство осталось не очень-то довольно, но конкретно сейчас ей уже было плевать. Дверь с заветной табличкой «Офис Народного артиста Всеволода Туманова» открыла пинком, хорошо зная, что за ней всего лишь секретарша. Мимо которой прошла, как давеча сам Туманов мимо неё, не удостоив вниманием. Та даже спохватиться не успела. Дверь в кабинет директора открыла тоже пинком. Ренат сидел за столом, закопавшись в какие-то бумажки. Сашка быстро пересекла комнату, встала перед ним. На стол легло ровно двенадцать тысяч.

— Вот. За подкладку провалились. Карман надо зашить, — отчеканила она. — Никогда. Я копейки. У Всеволода Алексеевича. Не возьму.

Ренат смотрел на неё с отвращением, и чувство было абсолютно взаимным.

Она вышла раньше, чем он нашёл что ответить. Всего лишь половина той суммы, которую Сашка ежемесячно отдавала за жильё. А впрочем, зачем ей вообще жильё в Москве? Ради кого здесь оставаться? Ради мечты, которой нет? Или ради друзей, которых, как оказалось, и не было?

Сашка вернулась в госпиталь, педантично сменила обувь, накинула халат, хотя не собиралась идти к больным — отправилась прямиком в кабинет главврача. Разнарядка на участие в программе «Земский доктор» пришла к ним ещё две недели назад. Главврач тщетно убеждал сотрудников, особенно молодых и приезжих, воспользоваться квотой. А что? Ну пошлют тебя к чёрту на рога, в какое-нибудь глухое Подмосковье, а то и ещё дальше, земским доктором, ага, как из книжек Чехова. И будешь ты и хирургом, и акушером, и проктологом в одном лице для всей деревни. Ну и что? Зато опыт какой! И зарплата приличная. И жильё дадут. И всеобщим уважением пользоваться будешь у народа. И госпиталю польза и благодарность от министерства, что поучаствовали в программе, направили специалиста. Желающих, правда, всё не находилось. Быть проктологом и акушером сразу никто не хотел, в деревню из Москвы не рвался. Так что теперь главврач сиял как лысина Рената, которую он, разумеется, никогда не видел. Зато Сашка, заполнявшая бумаги на участие в программе, видела. И надеялась, что больше уже не увидит.

На Арбате было шумно и людно, да и что удивительного? Погода отличная, выходные, народ гуляет. Приезжие фотографируются с фигурой «Я люблю Москву» и тут же, не отходя далеко, загружают снимки в социальные сети. Пафосная и неприлично дорогая кофейня уже выставила столики на улице, и каждый, кто рискует за них усесться, начинает не с кофе, а с фотосессии с брендовым стаканчиком. Смешно. Когда-то для Нурай вся эта суета тоже имела значение. Ей казалось очень важным правильно вести свой аккаунт, чтобы все три с половиной подписчика непременно знали, что она в Москве, что гуляет по Арбату, что зашла в ЦУМ. И кто проверит, купила она там что-нибудь или просто померила? Главное, чтобы Сашка, а Нурай была уверена, что та непременно следит за ней в Интернете, видела — у неё всё хорошо. У неё всё просто отлично. И Захра видела, и тётя Айя, и все бакинские знакомые. Она москвичка. У неё всё хорошо.

А потом, когда всё стало действительно хорошо, социальные сети перестали иметь значение. «Счастливые люди не сидят в Интернете», — написала она на своей страничке и больше на неё не заходила. Так глупо тратить время на жизнь виртуальную, когда вот она, настоящая, каждый день выполняет твои желания, аккурат по волшебной книжке. Да и нельзя ей теперь фотографировать.

Тот самый дом на Арбате. Элитный новострой, огороженная территория, вальяжно заезжающие на подземную парковку дорогущие иномарки с персональными водителями. И обязательный привратник. Ей иногда казалось, что тот самый, который неодобрительно поглядывал на неё, вечно торчащую у входа, мёрзнущую в тонкой куртке, часами ожидающую, когда проедет чёрная «ауди» с очень ценным пассажиром. У него теперь, кстати, другая машина, ещё просторнее, ещё комфортнее, с телевизором, чтобы не скучно было в пробках стоять. Он расстраивается как ребёнок, если пропускает горячо любимый хоккей. Он вообще всё больше становится похож на ребёнка.

Но вернёмся к привратнику. Теперь он спешит Нурай навстречу и придерживает для неё калитку. У неё занята только одна рука, она вполне может справиться сама, но всё равно приятно. В руке пакет с продуктами: пачка творога, сметана, хлеб. То, что должно быть всегда свежим, а потому покупается ежедневно. Могла ли она представить, что будет покупать для него творог и сметану? И готовить ему сырники, как он любит, сначала обжаривая на сковороде для корочки, а потом запекая в духовке?

Мечты сбываются, всегда, неотвратимо. Надо только верить. И радоваться всему, что бы с тобой ни происходило.

Она открыла дверь своим ключом. Каждый дом начинается с запаха. Во всех домах пахнет по-своему. В их старой квартире в Баку пахло сыростью и котом. У Николая Степановича по дому витал запах старой деревянной мебели и пыли, с которой Нурай нещадно боролась. В Сашкиной съёмной квартире всегда пахло табаком, хотя курила она исключительно в форточку. В квартире Всеволода Алексеевича не пахло ничем. Абсолютно.

Никаких животных, упаси бог. Никаких растений, издающих запах. Никаких освежителей воздуха, аэрозолей, моющих средств с отдушкой. Ничего, что может спровоцировать приступ астмы, а спровоцировать его в последнее время может что угодно.

В доме тихо. Всеволод Алексеевич на гастролях, но к вечеру должен вернуться. Нурай прошла на кухню, разобрала пакет, щёлкнула кнопкой на прозрачном с синей подсветкой чайнике. Можно сделать себе чаю с ромашкой и попить в тишине, сидя у окна и наблюдая за уличной суетой. Чашка из тончайшего фарфора, с печатью кузнецовского завода на донышке. Всеволод Алексеевич рассказывал, что сервиз ему подарил на очередной юбилей Рубинский, и стоит он бешеных денег. А что в этом доме не стоит бешеных денег? Один кухонный гарнитур, наверное, дороже, чем вся их бакинская квартира с мебелью и кошкой в придачу.

И она тут живёт. На Арбате, в самом сердце Москвы. Пьёт ромашковый чай из чашки кузнецовского фарфора. Кстати, а почему бы не взять к чаю эклер? В холодильнике должны были ещё оставаться. Эклеры из французской кондитерской, каждый — произведение искусства. Да, точно, две штуки осталось: с малиной и с фисташками. Фисташковый украшен золотыми полосками, тоже съедобными. Захра, ты бы видела ценник на этих эклерах! Или ты, Сашка. Ты можешь себе такие позволить? Самое смешное, что твой обожаемый Всеволод Алексеевич их себе позволить тоже не может, ну разве что с ударной дозой лекарств. А она вот сидит и ест в своё удовольствие.

Да, жаль, конечно, что обо всём не расскажешь и Сашка, наверное, не знает, где сейчас Нурай и что она делает. Хотя, как же, не знает. Тонечка наверняка докладывает. Но и Тоня не знает всего. Для неё связь со Всеволодом Алексеевичем обрывается, едва он садится в машину, чтобы ехать домой. Всё самое интересное видит только Нурай. Как он собирается по утрам, теряя то дипломат, то телефон, то кошелёк, а то и все вещи одновременно. Как дремлет вечером у телевизора, развалившись в кресле. Даже как он идёт из ванной комнаты через весь дом, оставляя мокрые следы от босых ног. Вот тоже идиотизм, в такой огромной квартире сделать всего один санузел и ровно посередине, чтобы было одинаково неудобно всем её обитателям.

Как же долго она оставалась в стороне, когда вы все были рядом! Ходили на концерты, тусовались за кулисами, общались на форумах. Вы дружили, вы обменивались дисками, новостями и сплетнями, вы жили! А она ждала. В далёком-далёком Баку сидела ночами у старенького монитора, смотрела на вашу жизнь и ждала. И дождалась. Где вы теперь, господа преданные поклонники? После исчезновения Сашки всё развалилось, нет форума, закрыты комментарии на сайте. Тоня на месте, конечно, всё также обслуживает его высочество на концертах, но что с того? Ещё немного — и Туманов закончит концертную деятельность. Сколько можно? Он уже давно живёт на ингаляторах, без дозы лекарства не может выйти даже в сборном концерте, на несколько песен. Старается поменьше общаться с журналистами, не разговаривать со зрителями между номерами, чтобы не слышали, каким свистом сопровождается у него каждый вдох. Ещё и диабет, на гастроли выезжают с целым арсеналом медикаментов. Дураку понятно, что пора заканчивать. И что тогда? Тоня, музыканты, подпевка — все вылетят на улицу. А Нурай останется.

По комнатам разлилась соловьиная трель. Что, опять без ключей? И почему так рано? Говорил же, что вечером вернётся. Или всё перепутал, старый маразматик?

Нурай быстро сполоснула чашку, смела крошки от эклера в мусорное ведро и подошла к двери, щёлкнула хитроумным замком.

Туманов, не здороваясь, даже не сняв ботинки, прошёл мимо неё, прямиком в туалет, оставив на только что вымытом полу грязные следы. Вошедшая следом Зарина швырнула сумочку на зеркало.

— Господи, как же надоела эта Москва, эти пробки, невыносимо. В Крыму уже настоящее лето, а здесь… Мне чаю. С ромашкой. И эклером. Эклеры же остались?

— Позавчерашние, — буркнула Нурай с досадой. Вот же сука, всё помнит. — Сходить за свежими?

— Да чёрт с ними, давай позавчерашние. Всеволоду Алексеевичу тоже чай. Сева, ты будешь чай?

Из туалета послышался звук спускаемой воды. Очевидно, вопроса Туманов не слышал.

— Не забудь за ним убрать, — поморщилась Зарина. — Прямо сейчас, я тоже хочу в уборную. Ненавижу брызги на ободке.

— Зарина, где мой ингалятор?

Сиплый от нехватки воздуха голос так мало напоминал тот, который они все когда-то любили. Ой, да что они любили, кого? Иллюзию, бога, небожителя. Того, кто не мог выйти из туалета в незастегнутых штанах. И не оставлял брызг на ободке унитаза.

Популярная поговорка про один шаг, который якобы отделяет ненависть от любви, в случае с Нурай не сработала. Это была целая цепочка шагов, маленьких, но последовательных, неотвратимо сменяющих друг друга.

А ведь поначалу казалось, что попала в сказку. Впрочем, как попала? Правильнее сказать, целенаправленно пришла. Из юбилейного скандала с дисками она благополучно выкрутилась: к тому моменту, когда приехала из Баку, никому не хотелось возвращаться к этой истории — Сашка с Тоней просто перестали с ней общаться, не отвечали на звонки. Смешно. Все такие правильные, можно подумать. А что ей было делать? Попробуй просрочь визу! Вышвырнут из страны и запретят въезд на три года за нарушение миграционного законодательства! И никого не интересует, что у тебя не хватает денег на билеты, чтобы мотаться туда-сюда. Всеволод Алексеевич небось не обеднеет! Сейчас-то уж она понимает, насколько не обеднеет. Коробочка тех же эклеров, которые так любит Зарина, сто`ит немногим меньше, чем она тогда взяла.

В Баку Нурай вытерпела ровно неделю. Для продления визы хватило бы и пары дней, но когда Нюрка увидела, во что превратилась их квартира, не смогла просто так развернуться и уехать — устроила генеральную уборку с мытьём окон и стиркой всех половиков. Тётя Айя, которая теперь жила с матерью, принялась было её стыдить, пыталась читать нотации. Но Нюрка отгородилась от неё такой глухой стеной игнорирования, что тётка в итоге плюнула и замолчала. То-то же. Всё, нет над ней больше вашей власти. Она теперь взрослый и самостоятельный человек, живёт так, как хочет. Назад в бакинскую клетку не загоните.

А маму было жалко. Та безоговорочно верила во все её сказки про очень важную работу в Москве, и даже не задала логичного вопроса, почему же доченька ни разу не прислала ей денег. Ей и в голову такое не пришло, она радостно показывала Нурай свои достижения в компьютерной игрушке и рассказывала, как их кошка потерялась, случайно выбежав на улицу, и как её искали всем двором.

Но прошла неделя, и Нурай улетела назад. Сунулась на ближайший концерт с участием Туманова, благо не только Тоня может пропуск сделать — с Кэт они тоже во вполне нормальных отношениях. Не подруги, конечно, но жалко ей, что ли, бумажку лишнюю взять? На том концерте Нурай и узнала, что она теперь персона нон-грата. Ренат её тоже будто бы не заметил. А потом, пока стояли в кулисах и ждали, когда Севушка закончит выступление, услышала краем уха, как директор отчитывает Кэт и Тоню за то, что её, Нурай, провели на концерт.

Нехорошо получилось. Но кто же знал, что Ренат окажется таким дотошным и станет проверять выручку? Пришлось возвращаться к прежнему режиму — съёмкам в массовке на всяких огоньках и ток-шоу в надежде где-нибудь пересечься с Тумановым и дежурствам на Арбате. Они-то и принесли неожиданный результат. Совершенно неожиданный. Верно писалось в волшебной книжке — нельзя думать о способе достижения цели. Нужно просто мечтать. А Вселенная сама сложит обстоятельства так, чтобы мечта исполнилась.

Нурай в тот день уже собиралась уходить с Арбата, Николай Степанович просил испечь что-нибудь к ужину, он ждал гостей, коллег из университета. Не хотелось его подводить, она и так чувствовала себя неловко: внезапно его бросила, а он принял её обратно с распростёртыми объятиями, ни слова упрёка не сказал. Но именно в тот момент, когда Нурай хотела покинуть свой «пост номер один», как она в шутку именовала заветный двор, из калитки вдруг вышла мадам Туманова. Рядом с Зариной шла другая женщина, так же качественно упакованная в натуральную шубку и с брендовой сумочкой за чёртову уйму евро. Нурай невольно притормозила. Не то чтобы жена Всеволода Алексеевича ей была сильно нужна, но интересно же, с чего вдруг та решила пройтись пешочком? Не в булочную же она за хлебом? Для таких целей домработница имеется.

— Так она ещё и беременная! — донёсся до Нурай обрывок фразы. — Ты представляешь? Наша Машка — и замуж! И беременная! За москвича выходит! Мало того, он — водитель Рубинского! Как мир тесен!

— А я тебе всегда говорила, что Москва — это маленькая деревня! — отозвалась вторая дамочка. — И что вы теперь?

Нурай уже шла за ними, стараясь не пропустить ни слова.

— Ну а что? Увольняем. Или ты думаешь, мы ей декрет должны оплатить? Что теперь делать — не представляю. То есть я уже подала заявку в «Вип-персонал». Ну кадровое агентство, у них самые хорошие отзывы в Интернете. Но я не знаю, как Севушка с новой домработницей уживётся? Он ведь и против Машки очень долго был, ещё дольше к ней привыкал. Домостроевец, что ты хочешь? Никаких чужих в доме! Веришь, я первые десять лет сама и готовила, и убирала, и по магазинам бегала. Вспомнить страшно!

Женщины дошли до поворота и остановились. Вероятно, дальше им предстояло идти в разные стороны и они собирались закончить разговор. Встать за ними было бы уж совсем подозрительно, но Нурай и так выяснила всё, что ей требовалось знать.

В «Вип-персоне» она появилась на следующий же день, молясь про себя, чтобы требования к кандидаткам у них не оказались совсем уж запредельными. Кто ж эту Москву знает? Вдруг им требуются уборщицы с двумя высшими образованиями и пропиской в центре города? Нурай же могла похвастать только умением шустро махать тряпкой и временной регистрацией, которую Николай Степанович, дай ему бог здоровья, сделал ей буквально неделю назад.

А дальше снова началось везение. Женщина, принимавшая новых кандидаток, без особого интереса полистала её трудовую, мельком взглянула на регистрацию, зато очень долго и внимательно рассматривала лицо Нурай, даже попросила встать и пройтись по комнате. У Нурай возникли нехорошие подозрения. А действительно ли это агентство по подбору персонала? Или домработницы — просто прикрытие, а вербуют тут совсем других «специалисток».

— Расслабься. — Женщина будто прочитала её мысли. — Интим не входит в перечень услуг. Только если сама захочешь. Но среди наших клиентов это не принято. У нас просто такая политика: девушки должны быть молодыми и красивыми. Работящих тётенек набирают в других местах. Мы за эстетику. Наши клиенты хотят видеть симпатичных горничных. Сколько у тебя рост? Метр семьдесят?

— Метр семьдесят два.

— Шикарно. В общем, если милиция даст добро, мы тебя возьмём.

— Милиция?

— Ну а как ты думала? Всех наших сотрудников пробиваем по базе. Тебя же люди в квартиру к себе пустят.

— И долго это?

— Тебе горит, что ли? Иногда через день дают ответ, иногда через неделю. Учти, вперёд всё равно никто не заплатит: первый месяц — испытательный срок, без аванса.

Нурай замялась. За неделю Зарина наверняка найдёт себе горничную. А если так, то вся затея смысла не имеет. Но сказать женщине, что нанимается к конкретным людям, значит сразу вызвать подозрение. И Нурай промолчала, в очередной раз понадеявшись на Вселенную, такую щедрую на исполнения её желаний. Как и советовалось в книжке, расслабилась и отпустила события. Вернулась к Николаю Степановичу, затеяла большую стирку, чтобы отвлечься. А на следующий день ей перезвонили и пригласили в агентство, чтобы оформить все документы.

Оставалось самое главное — попасть в дом Туманова. Вероятность, что Зарина выберет именно её, казалась ничтожной. С чего вдруг? Мало ли в агентстве кандидаток? А если её раньше позовут в какой-нибудь другой дом? Можно, конечно, отказаться, но что подумают о девушке, которая воротит нос от работы, едва подав документы в агентство?

Вот теперь не думать о результате не получалось, Нурай ехала в «Вип-персону» взвинченная донельзя. И уже подходя к дверям, поняла, что всё пропало — у обочины она заметила очень знакомую машину. Не запомнить её было бы сложно, Зарина ездила на дутом, громоздком «инфинити» золотого цвета, причём обходилась без водителя. Сашка как-то даже заметила, что это чертовски удобно, не иметь водителя, когда муж неделями гастролирует неизвестно где, мол, лишних свидетелей нет. Но Нурай тогда не придала её фразе значения.

Нурай хотела развернуться и пойти обратно на метро. Какой смысл оформляться в агентство, если Туманова уже здесь. Раз приехала лично, значит, подобрала себе горничную. Нурай накануне выяснила, как происходит трудоустройство. Работодатель через Интернет выбирает нескольких подходящих девушек, а потом встречается с ними и определяется окончательно. Встреча, как правило, организовывается в агентстве, так как клиенты предпочитают не водить домой лишних людей.

Но в последний момент Нурай словно что-то толкнуло подняться по ступенькам и открыть дверь. Зарина стояла в приёмной, и вид мадам Туманова имела весьма озабоченный. Вокруг неё суетилась та самая женщина, с которой Нурай беседовала накануне.

— Может быть, вы ещё посмотрите? Давайте я лично вам девочек порекомендую. Прямо сейчас откроем сайт и посмотрим, — щебетала она. — Хотите кофе?

— Какой сайт, какой кофе? — поморщилась Зарина. — Мне нужна домработница. Сегодня! У меня уже неделю в доме не убирались! Мне самой брать тряпку? Вы понимаете, кто мой муж? И он приходит в неубранный дом! Странно, о вашем агентстве были такие хорошие отзывы.

— Но у вас такие требования…

— Какие требования? Я хочу чего-то запредельного?

— Поймите, наши девочки специализируются только на уборке. Для приготовления еды вам нужно нанять повара. У нас также есть кандидатки…

— И платить двум сразу? И вообще, у меня проходной двор, что ли? Ну давайте ещё наймём истопника, лакея, швейцара! Вы тут с ума посходили? — возмутилась Зарина и направилась к двери.

— Я умею готовить, — подала голос Нурай, на которую до этого никто не обращал внимания. — Знаю русскую кухню и азербайджанскую.

Зарина остановилась.

— Ты тут работаешь?

— Почти. Оформляюсь. — Нурай кивнула на папку с документами, которую держала в руках. — А ещё я восточные сладости делать могу.

— Сладости нам точно не надо, — пробормотала Зарина. — И как тебя зовут?

Как её зовут, Всеволод Алексеевич так и не выучил. То и дело звал Машкой, по старой памяти. Иногда Нурай казалось, он и не понял, что у него поменялась домработница. Поначалу она даже радовалась — очень уж боялась, что Туманов признает в ней поклонницу, отиравшуюся за кулисами, и выгонит, сложив два и два. Но ничего складывать Всеволод Алексеевич не собирался, он вообще мало обращал внимания на то, что происходит вокруг. Раньше Нурай считала, что его стеклянный взгляд за кулисами — просто защита от посторонних людей, которые вечно от него что-то хотят — то автограф, то фото на память. Но оказалось, что дома Туманов ещё менее вменяем. У него был чётко сформированный круг интересов: хоккей по телевизору, спортивная газета и глянцевые журналы о шоу-бизнесе, планшет с несколькими простенькими игрушками-головоломками, мягкое кресло в гостиной — и всё, что оказывалось за пределами этого круга, никак его не касалось. Он слишком мало бывал дома, и редкие часы покоя тратил очень бережно, не позволяя себя отвлекать на бытовые глупости.

С «Машки» всё и началось. Даже когда она работала в гостинице в Баку, никто из гостей не обращался к ней на «ты». До «Нурай-ханум» она, конечно, не доросла и здесь на обращение по имени-отчеству не рассчитывала. Но когда к тебе с первого дня обращаются чуть ли не «эй, ты, как тебя там», это не очень приятно. Ничего не поменялось! Была ли она влюблённой девочкой, сидящей на его концерте, одной из сотен, или пронырливой поклонницей, маячащей за кулисами с пропуском персонала, одной из нескольких таких же «счастливиц», была ли она единственной приближённой к телу, живущей под той же крышей, что и он, — для Туманова она осталась предметом мебели, на который обращают внимание лишь когда потребуется.

Ей выделили отдельную комнату, маленькую и без окон, изначально задуманную как подсобка. Плевать, конечно, хотя было немного обидно — помимо хозяйской спальни, гостиной, кабинета и столовой в квартире имелось ещё две свободные комнаты. Но в одной Зарина оборудовала нечто вроде массажного кабинета — массажистка ходила к ней через день, а во вторую время от времени выдворялся ночевать Всеволод Алексеевич. Нурай скоро поняла, что выселяют его из супружеской спальни, когда обостряется астма, и по ночам он своим кашлем мешает жене спать. Поначалу удивлялась и даже жалела его, хотя что она могла сделать? По требованию той же Зарины она старалась не выходить из своей комнаты по вечерам, если не звали. Не такая она дура, понимала, что, если у Зарины появятся хоть малейшие подозрения насчёт заинтересованности Нурай её мужем, вылетит она из дома Тумановых в тот же миг. Так что Нурай послушно исчезала, стоило Всеволоду Алексеевичу вернуться, и появлялась только на зов. Впрочем, скоро она начала это делать и по собственной воле.

Всеволод Алексеевич раздражал невероятно. Кто бы мог подумать, что человек, так элегантно раскланивающийся на сцене, дома, без грима и костюма, выглядит лет на двадцать старше? По утрам ходит, переваливаясь, словно беременная утка, шаркая ногами в слишком просторных тапках. Постоянно забывает закрыть дверь в туалет или просто не считает нужным. Бесконечно свинячит на кухне. Господи, ну как можно так есть, чтобы в крошках и пятнах были и стол, и стул, и пол вокруг? А еда его — отдельное наказание! Нурай думала, что диабетикам просто нельзя сладкое. Куда там! Зарина неделю её дрессировала, выдала огромный список запрещённых продуктов, распечатки, где указывался гликемический индекс абсолютно всего — от яблока до куска хлеба. Для любого блюда тоже рассчитывался гликемический индекс, от которого и зависело, сколько инсулина Туманов должен ввести себе после еды. Ошибиться с дозировкой нельзя, не поесть вовремя тоже нельзя — слишком низкий сахар ещё страшнее, чем высокий. Причём сам Всеволод Алексеевич ни черта во всём этом не понимал и постоянно норовил сожрать что-нибудь, для него совсем не предназначенное, и виновата оказывалась всегда Нурай, якобы неправильно разложившая продукты. То, что ему нельзя, следовало класть на нижние полки холодильника, что она и делала. Как будто он не мог наклониться и взять то, что хочет.

И кашель, постоянный кашель, затихающий только после характерного щелчка ингалятора, но ненадолго. Уже через неделю этот кашель сводил Нурай с ума, не давал уснуть ночью. Да давай уже, вдохни свою дрянь и заткнись, думала она порой, ворочаясь с боку на бок. И сама ужасалась собственным мыслям. А потом привыкла. К мыслям. Она заметила, что Зарину муж тоже раздражает. Когда он уезжал на работу, а тем более на гастроли, все вздыхали с облегчением. Зарина тоже не любила сидеть дома, она пропадала то в салоне красоты, то на фитнесе, то на какой-нибудь модной тусовке, и тогда Нурай чувствовала себя совершенно свободной: пила чай из кузнецовских чашек, неспешно наводила порядок, представляя себя полновластной хозяйкой.

Через месяц закончился испытательный срок, она получила первую зарплату. И долго думала, что с ней делать. В доме Тумановых Нурай была на полном обеспечении, покупать себе еду или платить за жильё не требовалось. Купить одежду? Косметику? Изначально она так и хотела поступить. И даже прошлась по магазинам, не на Арбате, конечно, она ещё в своём уме, поехала в торговый центр за МКАДом. Походила, кое-что даже примерила. И вдруг поняла, что новая одежда ей не нужна. И косметика тоже. Единственный человек, которому она хотела нравиться, исчез, растворился в постоянно кашляющем и смотрящем поверх неё старике.

Нурай отправила перевод тёте Айе. И впредь так поступала с каждой зарплатой, полученной в доме Тумановых. Её сказки про хорошо оплачиваемую работу в Москве тоже стали реальностью.

Поначалу она ещё боялась Рената. Вот кто без труда бы её вспомнил и опознал. И наверняка сказал бы Всеволоду Алексеевичу, кого тот, сам не ведая, пустил в дом. Но за полгода Ренат ни разу не появился в квартире на Арбате, равно как и Тоня, и Кэт, и Родион. Всеволод Алексеевич чётко разделял работу и личную жизнь, даже гостей в доме почти никогда не было, все праздники справлялись в ресторанах, и Нурай, понятно, на них не звали. Про посещение его концертов она тоже забыла. Да и не хотела, честно говоря. Как будто дома его мало, ещё и в свободное время на него смотреть? Ну уж увольте.

Если бы кто-то спросил, довольна ли она своей жизнью, Нурай развела бы руками. Никогда она не жаловалась на судьбу, а теперь и вовсе грех. Все мечты сбылись, все до единой. Только жить стало как-то дерьмово, тошно, вот что удивительно. Но может, так и должно получаться, когда мечты сбываются? Нурай не знала.

Афиши Сашка, конечно, увидела. В их маленьком городке трудно пропустить хоть мало-мальски значимое событие. А тут столичный артист с гастролями приезжает! Народ только об этом и говорит. Главный повод для бесед в больничном коридоре: бабушки вспоминают, когда последний раз были на его концерте. И морда его со всех углов, со всех автобусных остановок улыбается так, что Сашка постоянно вздрагивает, наталкиваясь на неё взглядом. Хотя морда хорошая такая, молодая. Пять баллов художнику за искусство ретуши. Сашка помнила куда более помятого Всеволода Алексеевича, а лет с тех пор прошло… Сколько же прошло лет? Года три, четыре? А может, и все пять. Она не считала. Здесь, на Алтае, время вообще текло по-другому, в сотни раз медленнее, чем в сумасшедшей Москве.

Спокойная, размеренная жизнь, как же она Сашке нравилась. И лес, до которого рукой подать и по которому она любила бродить в выходной день, и озеро с прозрачно-голубой водой, и её домик, всего две комнаты и малюсенькая кухня, с печным отоплением, с колодцем во дворе Сашке нравились. А больше всего нравилась её больница, в которой отродясь не видели и половины того оборудования, каким был оснащён московский военный госпиталь, а дорогущий аппарат МРТ заменял Иван Иванович, пожилой терапевт и диагност от бога. Под его покровительством Сашка и начинала, а теперь вот дошла до заместителя главного врача. Но в местных условиях эта должность не означала собственный кабинет и кучу канцелярской работы, как бы не так. Здесь каждые руки на счету, и плевать все хотели на субординацию. Можешь — лечи, вот и всё. Зато никаких генералов, строящих врачей перед своей койкой как солдат на плацу. Контингент почти весь знакомый, хроников всех знаешь, как членов семьи. И они тебя знают, и, выписавшись, то и дело норовят принести гостинец — бидончик свеженадоенного молока, кусок только что разделанной коровьей туши, а то и валенки собственного производства. А что? Зимой ценнейшая вещь. В городских сапогах тут быстро или воспаление лёгких подхватишь, или просто шею свернёшь на скользкой как каток дороге.

Прижилась Сашка, будто родилась здесь. Чудно` как иногда получается: рвалась она рвалась в столицу из Подмосковья, а теперь переехала от Москвы за несколько тысяч километров — и счастлива. Впрочем, из-за Туманова и не такие чудеса случаются.

Да, вот оно, главное преимущество жизни на Алтае. Никакого Всеволода Алексеевича. Никаких концертов, на которые ты не можешь не пойти, никаких поклонников, с которыми нужно общаться, и даже Интернета тут почти нет. То есть он, конечно, есть, но такой медленный и дорогой, что волей-неволей забудешь про посиделки на форумах. Да она и сама старалась забыть. И телевизор так и не купила, вечера проводила за книгой, записалась в местную библиотеку, и, идя за очередным томиком Чехова, сама себе удивлялась. Как есть земский доктор. Привет вам, Антон Павлович.

Можно ли считать такую жизнь счастьем? По крайней мере Сашка чувствовала покой. Она могла бы даже создать семью, если бы захотела. В первое время Андрей, ещё один молодой специалист, тридцатилетний хирург, неплохой в общем-то парень, пытался подбивать к ней клинья, звал в клуб, в кино, угощал домашними пирожками, которые пекла его мама. Положительный, правильный, надёжный, чем не пара? Не дурак, любой заведённый ею разговор с лёгкостью поддерживал. И глаза у него такие голубые, что почти синие. В тот момент, когда Сашка осознала сей факт, она и сказала себе: «Стоп». Не надо портить мальчику жизнь. И себе тоже. Врать себе Сашка всегда считала последним делом. Ты же будешь смотреть в эти синие глаза, а видеть совсем другие, куда более тусклые, почти без ресниц, уставшие, равнодушные. Но родные. А эти родными не станут никогда.

И Сашка больше не приходила на чаепития с домашними пирожками, недели три строила из себя высокомерную городскую барышню, и Андрей от неё отстал, а Сашкина жизнь снова потекла в неспешном ритме.

А потом появились его афиши. Юбилейный гастрольный тур. Спасибо хоть не прощальный. Краевое радио надрывалось от восторга — Туманов будет выступать в городах Алтая впервые за двадцать лет! Спешите купить билеты!

Сашка шарахалась от каждого столба и с ужасом считала дни до его приезда. Уговаривала себя, что это глупо. Никто её силой на концерт не потащит. Да, город маленький, но вряд ли Туманов пойдёт гулять по улицам, тем более что стоит поздняя осень, очень щедрая в этом году на дожди. Концерт состоится в воскресенье, Сашке даже на работу не надо. Сиди себе дома, читай книжки. Какое ей дело, кто и где поёт?

Тоня, конечно, знала, куда перебралась Сашка, они иногда переписывались, тщательно избегая разговоров о Туманове. Ну и что с того? Если Сашка сама ничего ей не скажет, она даже не обмолвится ни о встрече, ни о концерте. А Сашка не скажет. Она просто сделает вид, что её тут нет.

Она совершенно точно решила, что не пойдёт на концерт. Старые раны бередить не нужно, во избежание рецидивов. Чёткая медицинская формулировка, научно доказанная теория. На выходные Сашка намеренно запланировала кучу дел, с которыми давно пора было разобраться. Чтобы ни минуты не осталось лишней на глупые мысли и переживания. Дрова нужно перетаскать под навес, а то валяются возле забора, куда ссыпал их водитель грузовика, под дождём мокнут. Окна ватой проткнуть и бумагой проклеить, дует уже ощутимо. Печку протопить бы не мешало, ещё не очень холодно, но в доме чувствуется сырость. Да и проверить, не чадит ли, не забился ли дымоход, не надо ли звать мастера. Такие вещи лучше выяснять до наступления холодов. Жизнь в частном доме без городских удобств здорово дисциплинирует. Если ты в городе вовремя за свет не заплатишь, в худшем случае тебе начислят пеню. А вот если ты здесь упустишь момент, когда ещё дорогу не завалило снегом и можно подвезти к дому дрова, вот тогда точно случится апокалипсис. В первый год она уже бегала по сугробам к соседу одалживать топливо.

Так что всю субботу Сашка возилась с дровами и печкой. Спать завалилась, не чувствуя ни рук, ни ног. Даже не вспомнила, что сегодня, если следовать логике, должен был приехать Всеволод Алексеевич. В воскресенье проснулась поздно и, вопреки обыкновению, не спешила встать с кровати. А куда ей торопиться? Потянулась за книгой, лежавшей на тумбочке. Тихое воскресное утро, идеальное для того, чтобы выяснить, чем же закончится история Джейн Эйр. Как-то пропустила она это произведение в школьные годы, как и многое другое из нетленной классики, теперь вот навёрстывала. Через две главы всё-таки вылезла из постели, добралась до кухни, сварила кофе. От этой городской привычки она избавляться не собиралась. Кофе, сигарета, несколько конфет и всё та же книга. Прекрасный завтрак. И не обязательно сидеть на кухне, можно устроиться в большой комнате — её язык не поворачивается назвать гостиной, но уютное кресло, в которое Сашка обычно залезала с ногами, имелось, и читать она любила именно здесь.

Курить теперь тоже можно в комнате, на журнальном столике стоит пепельница. И никто не сделает ей замечание, не отругает за запах табака, витающий по дому. Кто-то назвал бы всё это одиночеством, но Сашке куда больше нравилось слово «свобода».

В тишине дома уютно шуршали страницы, Джейн Эйр возвращалась в сгоревший Торнфильд, прикуренная сигарета истлела зазря, кофе давно кончился, и стоило бы сварить ещё одну чашку, тем более что за окном зарядил дождь. Сашка так глубоко погрузилась в историю бессмертной Шарлотты Бронте, что не сразу услышала телефонный звонок. Мобильник выдал, наверное, уже пятую истошную трель, когда она наконец очнулась и схватила его, успев заметить, что звонят из больницы.

— Что случилось?

А сама уже мысленно перебрала всех, кто лежал в её отделении. Вроде, ни одного проблемного, все стабильные, все хроники, Петра Ивановича оставили до понедельника и завтра собирались выписывать, Алевтина Григорьевна вообще попросилась в стационар не столько чтобы унять скачущее давление, сколько чтобы отдохнуть от вечно пьянствующих сына и невестки. А кто там ещё мог коники выкинуть?

— Александра Николаевна, вы срочно нужны!

— Что случилось? — ещё раз повторила она, слегка раздражаясь — на приёме сегодня Светка, добрая душа, но дура редкая.

— Александра Николаевна, нам по «скорой» такого пациента привезли! Вы не поверите…

Ну почему же не поверит? Поверила и поняла раньше, чем Светка успела произнести его имя.

Что с ним, Сашка поняла сразу, не дослушав объяснения фельдшера со скорой. Тут не надо быть великим диагностом, особенно если знать все его хронические болезни. Вынужденная сидячая поза, набухшие вены на шее, частые короткие выдохи, сопровождающиеся свистом. И думать нечего, ярко выраженная картина астматического статуса. Вопрос только, какая степень. Сашка очень надеялась, что первая, начальная.

— Что делали? — коротко поинтересовалась она, машинально проверяя, поступает ли кислород в маску — у них тут не Москва, аппаратов с компьютерным контролем не водится.

Фельдшер быстро перечислял лекарства и дозировки. Всё по учебнику: преднизолон, эуфиллин, глюкоза.

— Дозировка глюкозы неправильная. — Сашка отсоединила банку с желтоватым раствором от капельницы. — У него диабет.

Фельдшер вытаращил на неё глаза.

— Он не сказал!

— Ты у него интервью брать собрался? — мрачно поинтересовалась Сашка. — Ты много разговорчивых астматиков в статусе видел? Близких надо было спросить! Кто там с ним был? Тише, тише, Всеволод Алексеевич, сидите спокойно. Не надо снимать маску. Сейчас вам станет полегче, и вы мне расскажете всё, что хотите.

— Да никого не было! Диспетчер сказал, он сам карету вызвал, из номера.

— Зашибись. А где лысый чёрт, интересно?

— Кто?!

— Никто. В общем-то, никто, — пробормотала Сашка. — Ладно, спасибо, дальше мы сами.

Как ни парадоксально звучит, но ситуация была абсолютно штатная. Это для человека, попавшего в больницу, стресс, форс-мажор, событие, которого всячески хотелось избежать. А для врача просто очередной рабочий день. Очередной вышедший из строя человеческий организм. Какая разница, кто его обладатель? Народный артист и дворник ЖЭКа от приступа астмы задыхаются одинаково. И лекарства им нужны одни и те же, и врачебные манипуляции. Конкретно сейчас хорошо бы поставить ему катетер, чтобы каждый раз не искать вену, и послушать его не мешало бы, хотя тут и без стетоскопа всё прекрасно слышно. Но для этого пациента требуется раздеть.

Сколько лет она в профессии? Десять? Если считать с интернатурой, то не меньше. Ерунда, по сравнению с сорока годами стажа Ивана Ивановича, но вполне достаточно, чтобы руки не тряслись, и от вида чужих мучений слёзы в глазах не закипали. Да что там, у Сашки никогда ничего не тряслось и не закипало. Когда выбирали специализацию, все в группе считали, что уж она-то, с её железными нервами, точно пойдёт в хирургию. Кто первой из девчонок не побоялся вскрыть лягушку? А в морге кто на спор гамбургер сожрал? На практике кто первым вызывался на любую процедуру? А сейчас что же? Почему так отчаянно хочется разреветься?

Но нельзя, вообще никаких эмоций проявлять нельзя. Нужно излучать уверенность и спокойствие, как и положено хорошему доктору. Он и так напуган, глаза по пять рублей, цветом лица с подушкой сливается. На которую, кстати, начал сползать.

— Сидим, сидим, не ложимся. Спать хочется, я знаю. Немного позже поспим, хорошо? Пока сидим и дышим кислородом.

Едва Сашка перешла на профессиональный тон, как почувствовала, что страх отпускает. Ничего, ничего, всё нормально. Да, он очень хреново выглядит. А кто выглядит красавцем в больничных стенах? Да, свистит, да, синяки под глазами, черты лица заострились. Пройдёт. Полежит пару-тройку дней под капельницами — и пройдёт. Надо полагать, это с ним не в первый раз. Снимки надо сделать,

кровь на анализ взять, сахар проверить прямо сейчас, в больнице даже глюкометра нет, но у него-то наверняка есть свой. Надо Тоне позвонить, где она? Почему они вообще его одного оставили? Не за пять минут же ему плохо стало, астматический статус развивается постепенно.

Сашка старалась сосредоточиться на привычных действиях, сопровождая их не менее привычными увещевательными комментариями. По опыту знала, когда врач молчит, его манипуляции пугают пациентов гораздо больше. А если объясняешь свои действия, человек расслабляется, начинает доверять. Старшие коллеги порой делали Сашке замечание, что у неё замашки педиатра, что не надо взрослых людей уговаривать. Молча подошла, сделала что надо, ушла. Но Сашка так не могла, и продолжала поступать по-своему. Вот и сейчас она устанавливала катетер, ни на минуту не прекращая говорить:

— Немного больно, я знаю, но зато больше не придётся делать уколы, все лекарства будут поступать через эту иглу. Дайте мне другую руку, пожалуйста. Измерим давление, пульс, да? Пить хотите? Сейчас сделаю вам тёплого чая с молоком, как вы любите.

Сказала и осеклась. Но Всеволод Алексеевич был не в том состоянии, чтобы заинтересоваться, с чего вдруг врач в богом забытом городке, куда его так некстати занёс гастрольный ветер, в курсе его любви к чаю с молоком.

— И в палату вас отдельную переведём, — поспешила она сменить тему. — Чтобы никто вам не мешал.

Два тихих старичка, лежавших в той же палате, куда предварительно определили Туманова, вряд ли ему бы помешали, тем более что обоих готовили на выписку, но всё же не пристало Народному артисту на общих основаниях лечиться. Однако у Всеволода Алексеевича, похоже, было своё мнение, потому что на эту фразу он неожиданно отреагировал, схватил Сашку за руку, сдёрнул мешающую говорить маску, и, с тремя остановками на вдох, выдал:

— Не надо… палату… Не хочу… один. Плохо будет…

До Сашки дошло. И очень захотелось кого-нибудь убить прямо сейчас. Нет, не кого-нибудь, адресат был вполне конкретным. Боятся ночевать в пустой комнате только астматики, уже переживавшие ночные приступы удушья в одиночестве.

— Не один, не один. — Она осторожно, но настойчиво вернула маску на место. — С вами будет кто-нибудь из персонала. Не надо нервничать, здоровья вам это не прибавит.

— У меня концерт… вечером… Я должен…

Да конечно, должен ты. Всем и всегда должен. Чтобы у Зарины появилась сто пятая шуба, а Ренат успел достроить скромный домик на Рублёвском шоссе, пока его артист не сыграл в ящик. Сволочи. Вы же его закатали по всем задницам любимой страны, вместо того чтобы положить в больницу и нормально пролечить. Есть же методики если не лечения астмы, то хотя бы купирования. Даже у них тут, на Алтае, есть санатории специальные. Порой удаётся не только стабилизировать больного, но и избавить от ингалятора, который, между прочим, снимает приступ, но обостряет саму болезнь. Но нет, вам надо, чтобы шоу продолжалось, билеты продавались, деньги в кассу капали. А он сам или не понимает, чем дело кончится, или понимает, и тогда всё ещё хуже. Если он осознанно себя гробит, значит, другого варианта у него просто нет.

Кстати, а где вся королевская рать? Ренат не заметил, что его артиста увезла скорая?

— Все билеты… проданы…

Он снова стянул маску. Наказание какое-то. Впрочем, преднизолон уже действовал, судя по ставшим более глубоким вдохам и поплывшему взгляду. Ещё немного — и заснёт.

— Перенесут ваш концерт. Вы в таком состоянии на сцену собрались?

— Ничего… мне бы ингалятор мой…

— Никаких ингаляторов. Всё, что нужно, мы вам капаем. А от этой дряни нужно отказываться потихоньку.

— Как… от неё… откажешься…

— Можно, Всеволод Алексеевич. Отвары есть специальные из горных трав, массаж, дыхательная гимнастика. Ну и лекарственная терапия, поддерживающая. Всё можно, если захотеть. Но вы же не захотите. Вы сейчас оклемаетесь и сбежите на свою сцену.

Сашка была в полной уверенности, что он не особенно её слушает, он уже почти дремал, и она говорила скорее сама с собой, заканчивая все необходимые действия. В комнату неслышно вошла дежурная сестра, Сашка ей кивнула:

— Посиди с ним. Я пойду узнаю, что у нас там со свободными палатами.

— Есть, Александра Николаевна. Пятая пустая.

— Ну хорошо, значит, туда переведём.

Сашка достала телефон, надо было связаться с Тоней, вышла в коридор и поняла, что связываться уже ни с кем не нужно. Тоня сидела на банкетке, а рядом подпирал стенку тот, кого она хотела видеть меньше всего.

— Ты?! — У него аж глаза на лоб полезли.

Ну да, это вам не Всеволод Алексеевич. Этот ещё запоминает людей.

— Здесь ко мне обращаются на «вы» и по имени-отчеству, — сухо заметила Сашка. — Александра Николаевна Тамарина, лечащий врач вашего артиста.

— Ты врач? — У Рената пазл явно не складывался. — Ты же за Тумановым по Москве бегала.

— Никогда не бегала. На концерты ходила, было дело. А что, у поклонников профессии быть не может? Если подниметесь на второй этаж в канцелярию, вам покажут мой диплом.

— Какой диплом? — Ренат потряс головой. — Где Туманов? У нас концерт через три часа.

— В палате. И останется там. У него обострение астмы, он говорит по три слова в минуту. Вы реально считаете, что его можно выводить на сцену? Его скорая привезла с приступом удушья.

— Я тебе не верю. Я требую нормального врача! Если он болен, значит, будет лечиться в приличной больнице, а не в этой богадельне.

— Вызовешь санавиацию? — усмехнулась Сашка. — Хочу посмотреть на того идиота, который рискнёт взять на борт человека в астматическом статусе. А врачей можешь собирать, хоть сейчас. Вон один идёт, кстати. Иван Иванович, и вас дёрнули?

Старик спешил к ней навстречу, в развевающемся, криво застёгнутом халате, видимо, тоже прибежал из дома.

— Да, позвонили, сказали срочно быть, ничего не объяснили толком. Кто там у тебя, Сашенька? А вы, молодой человек, что тут кричите? У нас больные, между прочим.

Сашка не успела ответить. Из палаты выглянула взволнованная медсестра:

— Александра Николаевна, идите скорее. Кажется, опять приступ…

Сашка была почти уверена, Туманова у неё заберут. Глупая какая формулировка — у неё. Из их затрапезной больницы, конечно. Она не шутила насчёт санавиации, в таком состоянии нельзя поднимать человека в воздух. Но варианты при желании найти можно, хотя бы переправить на машине в Барнаул — какой-никакой, а краевой центр. А там уже стабилизируют, и домой, в Москву. Но по крайней мере на одну ночь Всеволод Алексеевич точно останется у них. Сашка про себя решила, что костьми ляжет, но не позволит его сейчас никуда перевозить. В конце концов, она клятву Гиппократа давала, и «не навреди» были для неё не пустыми словами. А Ренат может хоть всех врачей их города тут собрать, любой из них сейчас Сашку поддержит.

Но созывать консилиум и отстаивать покой звёздного пациента не пришлось. Похоже, до Рената наконец дошло, что дело серьёзное, а может, Иван Иванович с ним поговорил, Сашка уже не видела. Для неё вообще перестал существовать мир за пределами его палаты.

Сколько у неё было до него подобных пациентов? Сотни. И тяжелее были, и старше. И те, кому помочь уже не удавалось, по объективным причинам. Однажды, ещё в военном госпитале, им привезли дедушку девяноста девяти лет! Он не то что в Великую Отечественную, он ещё в Русско-финскую воевал! Дедушка тоже с обострением астмы тогда в госпиталь поступил, но там помимо неё такой букет был, что никто не знал, в какое отделение его засунуть. К нему подступиться боялись — в таком возрасте человек сам по себе может сыграть в ящик в любой момент, и без твоей помощи. И ничего, в тот раз выписали, даже с улучшением. По сравнению с ним Всеволод Алексеевич просто мальчик с лёгким недомоганием.

Но самоуговоры не помогали совсем. По-хорошему, Сашке следовало передать Всеволода Алексеевича кому-то из коллег. Но как бы она это сделала? А тут ещё его хватание за руки…

Когда повторный приступ удалось купировать, Туманова снова уложили, укрыли одеялом, Сашка притушила свет, чтобы он мог поспать, и поднялась со стула с намерением дойти до уборной — невыносимо хотелось умыться, желательно ледяной водой, чтобы хоть как-то сбросить ощущение страшного сна, но Всеволод Алексеевич вдруг вцепился в её руку.

— Не… уходи…

И глаза эти, синие когда-то, теперь уже непонятного бледного цвета, но по-прежнему душу ей вынимающие. Господи, ну почему там, наверху, не понимают, что мечты имеют срок годности? Кто из них не хотел услышать от него эти слова лет так десять назад? И при совсем других обстоятельствах.

Другому пациенту доктор Тамарина объяснила бы, что у врача много подопечных, что ей нужно идти, что на случай непредвиденных ситуаций есть дежурная медсестра, которую можно позвать. И со спокойным сердцем встала бы и ушла. Она врач, а не сиделка. А тут опустилась обратно на стул, молча, потому что открой она рот и произнеси хоть слово, он, с его-то музыкальным слухом, всё бы сразу понял. Или не понял, но наверняка бы озадачился, с чего вдруг доктор изо всех сил пытается не заплакать.

Он довольно скоро уснул, измученный, но наконец-то задышавший ровно. Сашка осталась сидеть, рассматривать такие знакомые, когда-то изученные по фотографиям до мельчайших подробностей черты, и думать, как странно устроена жизнь. Когда-то он, сам того не зная, спасал её от ночных кошмаров. И неночных тоже. Сколько ночей он пел с экрана телевизора, отвлекая её от безысходной реальности? Теперь она отдаёт долги. И он опять же ни о чём не знает.

Часа через два проснулся, резко сел, озираясь по сторонам.

— Ну что такое? — Сашка приподняла настольную лампочку, чтобы свет падал на него. — Всё хорошо. Вы дышите, всё нормально. Это не приступ.

Хотела добавить: «Это в голове у вас, а не в бронхах», но промолчала. Ещё ему лекции сейчас не хватает. Обычная ситуация, очень часто встречается. Само пройдёт, когда приступы станут реже.

— Пить будете?

Смотрит удивлённо. М-да, можно подумать, не народный любимец, а какой-нибудь никому не нужный дед из дома престарелых, не привыкший к элементарной заботе. Что же она за эти пять лет пропустила?

— Буду. С молоком…

— С молоком, конечно.

Пока делала ему чай, подумала, что завтра надо будет послать кого-нибудь в магазин купить ему сладостей для диабетиков, в центральном гастрономе есть специальный отдел. И тут же одёрнула себя — да не будет никакого завтра. Завтра он проснётся отдохнувшим, вспомнит, что он Туманов, господин-артист-не-подходи-близко, и усвистит из этой богадельни, даже не сказав спасибо. Дальше гробить себя на радость зрителям и бессменному антрепренёру.

Но завтра оказалось совсем иным. Всеволод Алексеевич действительно проснулся в куда лучшем состоянии, чем был накануне. Наблюдая, как он, даже не спросясь, встал и довольно бодро прошествовал в туалет, Сашка ещё раз убедилась в правильности своих прогнозов. Ну всё, сейчас потребует телефон, брюки, Рената и «мерседес» к воротам. Но Туманов, как ни странно, вернулся в кровать, заинтересованно посмотрел на Сашку.

— Доктор, а завтрак мне полагается?

Сашка усмехнулась, порядок, жить будет.

— Непременно, Всеволод Алексеевич. Схожу узнаю, что у нас сегодня в меню. Побудете в одиночестве или сестру позвать?

Покачал головой.

— Не надо сестру. Подожду вашего возвращения.

Ну конечно, когда светло, уже нестрашно. И слава богу.

После завтрака и утренних лекарств пришлось пустить к нему Рената. А что Сашка могла сделать? Имеет право. И жене он, наверное, хочет позвонить. И вообще ей лучше устраниться, пусть вон Иван Иванович документы на перевод подписывает.

Она ушла в ординаторскую — скромный закуток в конце коридора, где бывала очень редко, большую часть дня проводя в палатах. Но сейчас ей как раз хотелось уединения. Не видеть, не слышать, не думать, что с ним будет дальше. Не её забота, всё, что от неё зависело, она сделала. Спасибо, дорогая судьба, шутить ты умеешь. Злые, правда, шутки получаются.

Сашка закопалась в бумаги, которые давно следовало посмотреть и до которых вечно не доходили руки. Провозилась часа два, когда в дверь постучали. Ну что ещё? Неужели всё-таки её заставят выписывать Туманова? Если сейчас окажется, что он захочет с ней попрощаться,

сказать спасибо напоследок, она точно не выдержит. Где-то у неё в ящике стола успокоительные таблетки валялись. В годы поклонничества она их горстями пила, особенно перед его концертами. А сейчас и забыла про них. Таблетки, чтобы не думать. Хорошая замена алкоголю.

— Александра Николаевна, — донеслось из-за двери. — Туманов вас требует.

Прямо-таки требует. Сашка проглотила таблетку, машинально застегнула халат на самую верхнюю пуговицу и пошла. Рената, как ни странно, не встретила. Что, за машиной побежал?

— Я понимаю, что вы меня не послушаете, — с порога, стараясь не смотреть в глаза, начала Сашка. — Но всё равно скажу. Вам надо лечиться, Всеволод Алексеевич. Нужно уменьшать использование ингаляторов всеми возможными способами, иначе будет только хуже.

— Так лечите, тётя доктор, — насмешливо произнёс почти тот самый голос, который она бы узнала из тысячи, который невозможно забыть, сколько бы лет ни прошло. — Что вы там вчера говорили? Массажи, травки, гимнастика, что ещё? Давайте, я к вашим услугам.

И только тогда Сашка подняла взгляд. Он сидел в кровати и явно никуда не собирался.

— Что? Если нужно что-то заплатить, вы скажите, — продолжил он. — У меня, правда, только карточка. Вы карточки принимаете?

— Народным артистам у нас бесплатно. — Она нашла в себе силы улыбнуться.

— Ну хоть какой-то толк от этого звания! Тогда мне ещё чайку, пожалуйста, гулять, так гулять!

Туманов пробыл у них в отделении две недели. Две недели Сашка жила на работе, в прямом и переносном смысле. Иван Иванович наверняка удивился, но виду не подал, наоборот, взял на себя всех её текущих больных, предоставив Сашке единоличное право возиться с вип-пациентом. И Сашка возилась с утра до ночи: сначала капельницы и уколы, потом, дней через пять, отвары, ингаляции, прогулки на свежем воздухе. И дыхательная гимнастика, конечно. Только массаж доверила другому специалисту, вызвала старую приятельницу Ниночку из расположенного неподалёку санатория.

— А сама что? — удивилась Ниночка. — Ты же умеешь.

Ещё три года назад Сашка у неё же и училась, решив, что знания лишними не бывают, тогда они, собственно, и подружились.

Сашка ушла от ответа. Даже скажи она правду, Ниночка ни за что бы её не поняла.

Рената Туманов отослал в Москву сразу же, Зарине ежедневно звонил, но Сашка всегда выходила, когда они разговаривали, и была не в курсе, что он рассказывает жене. Может быть, и правду. По крайней мере мадам Туманова изображать декабристку не спешила, и на Алтай к больному мужу не рванула. Их проблемы, вот уж о чём Сашка точно думать не хотела. Тоня тоже уехала, вместе со всем коллективом, и только слала Сашке смс-ки, справляясь о самочувствии босса.

Всеволод Алексеевич продолжал шутливо звать её Тётя доктор, исправно лечился, но с каждым днём всё больше становился похож на того Туманова, от которого она когда-то предпочла сбежать за тысячи километров. Он всё чаще брался за телефон, договаривался с кем-то о переносе концертов, уже не просил, чтобы ночью с ним кто-то сидел, словом, обретал контроль над ситуацией. Как всегда.

От ингалятора они, конечно, за такой короткий срок не избавились, но, по крайней мере, Туманов не хватался за него по десять раз на дню. Одного-двух применений стало достаточно. А потом Всеволод Алексеевич уехал. В Москве его ждали на каких-то съёмках, далее он собирался продолжить гастрольный тур. Тётю Доктора очень сердечно благодарил, пытался сунуть деньги, которые успел уже где-то обналичить, на этом моменте Сашка едва сдержалась, чтобы не послать его непечатными выражениями. Он понял, ограничился объятиями и обещаниями помочь больнице, замолвить за неё словечко где-нибудь там, в Москве, перед чиновниками, с которыми часто пересекался на корпоративах, чтобы финансирование улучшили, технику, какую надо, закупили.

В день, когда он уехал, доктор Тамарина взяла на работе отгулы на ближайшие три дня.

— Правильно, отдохни, дочка, — кивнул Иван Иванович, выслушав её просьбу. — Ты молодец, такого пациента на ноги поставила. Развейся, в Барнаул съезди погулять.

Но в Барнаул доктор Тамарина не поехала. Три дня доктор Тамарина ревела дома в подушку. Но кто бы об этом узнал?

Что вы головой качаете? Не понимаете нас? Осуждаете? Что ж, ваше право. Только жалеть нас не надо. Потому что эту жизнь мы выбрали сами. И получили в итоге всё, что хотели, все. Даже я. Я всегда мечтала писать книги, а если бы не Всеволод Алексеевич и мои девчонки, где бы я взяла такой шикарный материал? А главное, столько эмоций, сколько пережито за все те годы.

Мы несчастные? Глупости. Я же вам с самого начала сказала, счастья хватило на всех. Нюрка теперь москвичка, живёт на Арбате, и больше никто не мешает ей по ночам своим кашлем и шарканьем. Тоня поёт в ансамбле «Жемчужинки Алтая», радует пенсионерок, любительниц художественной самодеятельности. Ну да, на Алтае, в том же городке, где живёт Сашка. А что ей было делать в Москве после того, как коллектив Туманова распустили? Кирюшка поступил в Военно-медицинскую академию и уехал в Петербург. Сам профессию выбрал, никто не подсказывал. Очень хотел быть врачом, как тётя Саша, и военным, как дедушка, которого он никогда не видел и о котором ничего не знает. Страшная вещь генетика, страшная.

Вот и получилось, что в Москве у Тони никого, а на Алтае… А на Алтае Сашка, которой помощь не помешает, ну и… Ладно, давайте обо всём по порядку.

Зимы здесь самые настоящие, с морозами и снегопадами, такими, что сугробы вырастают до самых окон. И Новый год здесь настоящий, сказочный, с катанием на санках, уютным потрескиванием дров в печке, с волшебным блеском старых ёлочных игрушек, уложенных на вату между оконными рамами. Не то что в Москве, где снег может выпасть в конце октября, а к декабрю уже превратиться в грязную кашу под ногами и где в бесконечной спешке и суете практически невозможно уловить новогоднее настроение.

Домой ёлку можно было бы и не тащить, во дворе у Сашки росла маленькая пихта, которую она каждый год и наряжала. Раньше. Но теперь в доме жил один товарищ, который непременно хотел ёлочку, с игрушками и подарками. Пихта во дворе его бы не устроила, тем более что по таким сугробам он сейчас во двор и не выберется. К тому же и колено у него разболелось аккурат к празднику, и теперь он прихрамывает, но от палки решительно отказывается. Не дедушка какой-нибудь!

Ну конечно не дедушка. Самый красивый, самый любимый, самый молодой. Особенно когда наденет белую рубашку, потребует завязать ему бабочку, уложит седые волосы перед зеркалом. Он ненавидит разгильдяйство, не признаёт домашней одежды вроде халатов или спортивных костюмов. Если и наденет халат, то только поверх рубашки и брюк, а скорее предпочтёт ему вельветовую курточку с блестящими лацканами. Единственное, с чем он готов мириться, это с тапочками, мягкими и обязательно тёплыми, даже летом.

— Вот и ёлочка приехала. — Сашка с трудом пропихнула деревце в дверной проём и пристроила в свободном углу, аккурат напротив его кресла. — Нравится?

Поднял глаза от книги, посмотрел поверх очков, улыбнулся.

— А игрушки… у нас… есть?

Плохо сегодня дышит, говорит с паузами, с досадой отметила про себя Сашка. Такие вещи она уже фиксировала машинально, так же машинально корректируя лекарства, которые ему надо сегодня дать. Но главное, настроение у него хорошее, радуется ёлочке, радуется предстоящему празднику. Как мало ему теперь надо для счастья, как легко теперь это счастье для него организовать.

— Есть, конечно. Целых две коробки. — Сашка распахнула дверцы шкафа и выудила из глубины два ящика. — Одна от прежних хозяев дома осталась, тут вот старые игрушки, стеклянные. А во второй те, что я сама покупала, там поновее. Вам какие?

— Давай все!

Поднялся из кресла, пошкандыбал к ней, смотреть игрушки.

— Подождите, нужно ещё установить ёлочку.

— Я сам. Дай мне… ведро… и проволоку.

Сашка послушно принесла и то и другое, ни слова поперёк не сказала. Ни в коем случае нельзя лишать его мужской работы, хотя бы той, которая ему по силам, это его очень обижает.

Она оставила его разбираться с ёлкой, а сама принялась накрывать на стол, краем глаза присматривая, что он делает. Угощения много, Сашка очень старалась, чтобы оно было разнообразным, вчера весь день провела у плиты. За прошедшие два года она поневоле стала разбираться в диабетической кухне, обзавелась скидочными картами в нескольких Интернет-магазинах для диабетиков, и каждый месяц забирала с почты посылки с конфетами, печеньем и всяческими заменителями сахара, которые можно использовать в готовке. Гликемический индекс любого продукта могла оттарабанить, даже разбуди её ночью. Но самое главное, научилась готовить так, чтобы он забыл про свои болячки, чтобы у него и мысли не возникало, что он в чём-то ограничен. А современные лекарства, которые Сашка добывала через Интернет, и постоянный контроль позволяли держать сахар в разумных пределах. Вот тогда жизнь для обоих приобрела новые краски.

Да, теперь только так. Всё на двоих. Ему нездоровится, и Сашке хочется на стену лезть от тоски. Но дни, когда они вместе гуляют по лесу или вот как сейчас, возятся с какой-нибудь ерундой дома, самые счастливые.

Их долго не хотели оставлять в покое. Приезжали журналисты, каким-то чудом раздобывшие адрес. Ещё бы, такая сенсация! Материал можно отснять — закачаешься! Но никто не закачался, Сашка решительно выставила съёмочную группу за дверь. Потом Сашка с ужасом ждала, что явится Зарина, но мадам Туманова так и не приехала. А в один из хороших дней, когда Всеволоду Алексеевичу хотелось разговаривать, он между делом упомянул, что ещё в Москве переоформил на супругу бо`льшую часть имущества.

— Чтобы скандалов не было, — пояснил он. — И соблазна признать меня невменяемым, пока я какое-нибудь завещание не в её пользу не написал.

На редкость здравая мысль для него сегодняшнего.

Приехал он тогда в жутком состоянии, прилетел сам, и сам добрался до её дома, но задыхался через каждое слово, баллончик боялся выпустить из рук, шатался от слабости и высокого сахара.

— Лечи, Тётя Доктор, — пробормотал он побелевшей, застывшей в дверях Сашке, которая считала, что за прошедшие с их последней встречи три года вообще потеряла способность что-либо чувствовать.

И она опять лечила, выхаживала, отпаивала травяными сборами, сидела с ним ночами. Уже много позже он рассказал, что ушёл со сцены, сорвав подряд пять или шесть выступлений, заплатив бешеную неустойку, вдрызг разругавшись с Ренатом и распустив коллектив. Впрочем, обо всём этом Сашка знала от Тони, но версия Всеволода Алексеевича оказалась ещё ужаснее. Скорее всего, Тоня оберегала подругу от подробностей.

— Не могу больше, — закончил он свой рассказ. — И не хочу.

Поначалу он собирался только подлечиться, а потом уехать в Москву. Купить себе отдельную квартиру и тихо доживать. Но чем больше времени они проводили вместе, тем очевиднее было для Сашки, что один он жить не сможет. Он забывал выключить кран и принять лекарство, вовремя поесть и сделать укол инсулина. И, стоило оставить его в одиночестве, он замыкался в каких-то своих, явно невесёлых мыслях. Наверняка тосковал по сцене, по зрителю, по поездкам, по всему, что составляло его жизнь. И Сашка бросала все свои дела, всех пациентов, все обязанности, и тащила его гулять и разговаривать.

Как-то само собой получилось, что, пролежав в их больнице, а потом ещё отдохнув три недели в санатории в Белокурихе, Всеволод Алексеевич оказался в её доме. Соседи, конечно, шептались. Даже Иван Иванович как-то косо на неё посматривал. Сашка старалась ничего не замечать. Если бы вы знали! И того, что не давало сплетникам покоя, не было, и быть не могло. Зато было другое. И как вам объяснить, что человеку, чей голос хранил тебя всю жизнь, можно простить что угодно? И в конце концов, лично ей он не сделал ничего плохого.

Да и кто — он? Как мало напоминал увлечённо сейчас копающийся в ящиках с игрушками и прилаживающий на пушистую ветку позолоченную лошадку, такой уютный, домашний, в квадратных, сползающих на нос очках, безобиднейший Всеволод Алексеевич того человека, который катком прошёл по их судьбам? Того, который соблазнял, использовал, сметал с дороги? Спроси его сейчас, он даже не помнит ничего из этого. Но Сашке и в голову не придёт спрашивать.

Только голос остался почти тот же. Голос, от звука которого по-прежнему замирает сердце.

— Огонёчков не хватает!

Стоит перед наряженной ёлкой, оглядывает своё творение.

— Не хватает, — согласилась Сашка. — Вот гирлянд у меня нет, я же раньше на улице ёлку наряжала, там их втыкать некуда.

— В моём детстве ёлку… украшали обычными… свечками. И поджигали…

Ну да, только настоящих свечек нам тут и не хватает. Он быстро подожжёт и ёлку, и дом заодно.

— Я позвоню Тоне, она купит по дороге, — успокоила его Сашка и потянулась за телефоном.

Всеволод Алексеевич подошёл к накрытому столу, заинтересованно изучил содержимое салатников, стянул половинку яйца, фаршированную икрой. Детский сад.

— Потерпите полчасика, сейчас уже скоро гости придут.

— Гости? — Он тут же оживился. — Гости — это хорошо. Я всегда встречаю Новый год дома, никогда не работаю. Хотя знаешь, сколько платят за новогодние концерты? Но у меня принцип. Это вон пусть Рубинский в Новый год поёт. А Рубинский будет? А Сапфира? Кого ты пригласила?

Сашка вздохнула, отложила телефон, подошла, легонько обняла за плечи. Вот такие моменты её очень расстраивали, но их, к сожалению, становилось всё больше. Он терялся во времени и пространстве, и ничего с этим поделать было нельзя.

— Тонечка будет, Всеволод Алексеевич. Помните Тонечку? Ваш костюмер.

— Помню, конечно, — довольно кивнул он. — Хорошая девочка.

Девочке скоро исполнялось сорок, но это уже совершенно не важно.

Тоня примчалась весёлая, возбуждённая, раскрасневшаяся от мороза. Скинула полушубок, вихрем влетела в комнату.

— Как у вас тепло! Сашка, ты опять перетопила? Всеволод Алексеевич, как вы поживаете?

Их обычный ритуал: обнять, чмокнуть в тщательно выбритую, пахнущую одеколоном щёку, получить ответную улыбку. А когда-то костюмер боялась лишний раз на глаза попасться грозному шефу.

— Хорошо поживаю, Машенька, хорошо.

Сашка сдержала тяжёлый вздох. Ничего, мелочи. К призраку никогда не виденной Машки они с Тоней уже давно привыкли.

«Огонёчки» Тоня купила, китайские, но всё равно куда более безопасные, чем настоящие свечки. Совместными усилиями обмотали ими ёлку, воткнули гирлянду в розетку, уселись за стол.

— Три концерта сегодня отработали, — сообщила Тоня. — В Доме культуры, в библиотеке и детском саду для малышей. Прямо настоящий гастрольный чёс, как в старые добрые времена. Даже голос сел, слышите?

— Голос садится, если ты с ним неправильно обращаешься, — тут же встрял Всеволод Алексеевич, накладывая себе салат. — Я тебя научу. Голос нужно опирать на дыхание, тогда связки будут меньше напрягаться.

Тоня озабоченно взглянула на Сашку, та покачала головой. Ну да, сегодня не самый хороший день.

— Спасибо, Всеволод Алексеевич, обязательно приду к вам на мастер-класс, — преувеличенно бодро заверила Тоня.

— Начинается! — Сашка прибавила громкость у телевизора. — Сейчас Президент будет говорить.

Телевизор в их доме появился вместе с Тумановым. И спутниковая тарелка заодно, чтобы он мог смотреть любимый хоккей хоть круглосуточно. А сигареты исчезли. В тот день, когда он перешагнул порог её дома, Сашка выбросила последнюю в горящую печку и больше уже никогда не курила. Впрочем, теперь было незачем.

— На фоне Кремля стоит, — заметил Всеволод Алексеевич. — Я там выступал!

Пару тысяч раз. И не только там. Есть ли вообще концертный зал в нашей стране, где он не выступал?

Президент как всегда говорил о том, что уходящий год был непростым, но следующий обязательно будет лучше. Тоня любовалась мигающими на ёлке огоньками, Всеволод Алексеевич нетерпеливо крутил в руке бокал с шампанским, которое ему вообще-то нельзя, но если чуть-чуть, то можно. А Сашка сидела и думала, что лучше уже не надо. Главное, чтоб не хуже. И чтобы ещё долго-долго всё было так, как сейчас.

Знание — сила; Пока дышу — надеюсь; Или победить, или умереть (лат.).

Привычка — вторая натура (лат.).