— Мне капучино. А даме, наверное, что-то сладенькое?

Сашка усмехается. Дама, блин. Из Амстердама.

— У нас есть медовик и чизкейк…

Парень за барной стойкой слегка растерян. Он не понимает, почему гости не идут обносить шведский стол, а садятся пить кофе за деньги.

— Чизкейк устроит, — кивает Сашка. — И латте без сиропа.

Кофе приносят быстро.

— Ну что, за встречу?

Чашки соприкасаются. Собирались при случае попить пива, но в восемь утра кофе явно уместнее. Чашка с капучино маленькая, держать её за ручку неудобно, и кофе проливается на стол. Когда-то они были заклятыми врагами, а теперь союзники и, кажется, уже друзья. За окном потихоньку просыпается провинциальный, но очень милый город. Сашка завтракает с Ренатом в лобби отеля. А двумя этажами выше досыпает тот, ради кого они оба сюда приехали. Кто объединил не только эпохи и поколения, примирив воинствующих коммунистов со всё переиначившими демократами, но и их двоих, таких непохожих.

Ренат не успевает сделать глоток, потому что у него звонит телефон.

— Да, Зарина Аркадьевна. Да, у нас всё хорошо. Ну, довольно много народа было, да. Тысяч двадцать пришло. Ну ладно, десять. А, видео посмотрели…

Сашка хихикает. Видео она и снимала, она же и загрузила в соцсети, между прочим. Десяти тысяч там тоже не было, десять тысяч там бы площадь просто не вместила.

— Я не знаю, почему он трубку не берёт. Спит, наверное. Мы все вчера поздно легли. А Александра Николаевна вот, передо мной сидит.

Чёрт. Сашка косится на телефон. Ну да, он в бесшумном режиме, со вчерашнего дня. С того момента, как сокровище без сил повалилось на кровать, едва войдя в номер.

— Привет Зарине Аркадьевне, — шепчет Сашка без тени иронии. — У нас всё хорошо.

У них действительно всё хорошо. Зрители на площади вчера не просто тепло его встретили, они ещё и скандировали в конце «Спасибо». Так долго скандировали, что глава города чуть не околел, стоя рядом с Тумановым и дожидаясь момента, когда можно будет вручить артисту цветы от администрации и толкнуть торжественную речь. Это Всеволод Алексеевич опытный старый волк, надел под концертный костюм термобельё, и отлично себя чувствовал на открытой сцене, несмотря на бодрящие плюс четыре. А городской глава заметно трясся. Ну, может быть, просто от благоговения перед живой легендой.

А живая легенда, хотя и устала от часового сольного выступления, а больше от стояния без возможности присесть, была счастлива по самую маковку. Потому что убедилась, что народ помнит, любит, ждёт, отлично принимает.

— И Сашеньке привет. Пусть мне потом перезвонит, когда Сева проснётся, — отчётливо слышит Сашка голос Зарины в трубке Рената. — Я хочу с ними обоими кое-что обсудить.

Ренат разъединяется и вопросительно смотрит на Сашку.

— Книгу она пишет, — поясняет Сашка, отковыривая от чизкейка физалис. — И Всеволоду Алексеевичу или мне на телефон скидывает, кусочки. А мы читаем и даём обратную связь.

Ренат чуть снова не проливает кофе.

— О жизни с Тумановым?

— Нет, просто о жизни, — хмыкает Сашка. — Вне контекста Туманова. И сдаётся мне, это будет первая приличная книга, написанная женой артиста, за последние лет двадцать.

Ренат качает головой.

— Не понимаю, Саша. Как вы можете дружить? Что у вас общего?

— Туманов, — не задумываясь выдаёт Сашка. — Так же, как и у нас с тобой.

Она бросает взгляд на телефон и тут же его берёт в руки. Сокровище проснулось и шлёт в мессенджере знаки вопроса. Сашка перезванивает.

— Доброе утро. Я внизу, в лобби. С Ренатом кофе пьём. Я вам нужна? Не в целом, в целом я догадываюсь, что нужна. Конкретно в ближайший час? Ну хорошо, тогда мы поболтаем. Я сейчас попрошу, чтобы вам завтрак принесли в номер. Что будете? В смысле ничего? Всеволод Алексеевич, ну вы же понимаете, что «ничего» вам нельзя? Творог, да, со сметаной? Какой-нибудь ветчинки нежирной. И омлетик паровой. Да? Сейчас закажу, через полчасика вам постучат. Выезжаем в десять. Ну да, поспать ещё не получится. Ночью надо было спать, а не футбол смотреть. Нет, я не ворчу… Всё, давайте. Через полчаса постучат, дверь откройте, пожалуйста.

Сашка убирает телефон и сделав извиняющийся жест, идёт заказывать Туманову завтрак в постель. Возвращается через несколько минут, задумчиво теребя ремешок часов.

— Может, всё-таки подняться и проследить, чтобы завтрак до него доехал…

— Саша, пятизвёздочный отель. Ты думаешь, они не справятся с доставкой еды?

— Я думаю, что Всеволод Алексеевич через пять минут забудет, о чём мы договаривались. Или не услышит стук в дверь, потому что я стучать не стану, а все остальные его не интересуют, и он сейчас прибавит звук у телевизора. Или вообще в душ уйдёт. Ладно, позвонят, если что…

Сашка садится за стол, делает глоток уже остывшего кофе.

— Не завидую, — вздыхает Ренат. — Когда я его катал, он таким не был.

— Мы все не молодеем, — философски замечает Сашка. — И дома всё попроще. Он теряется в незнакомой обстановке. А вчера ещё и устал. Но со сцены ушёл довольный, потом ещё час обсуждали, как его любят и ценят. Для него это очень важно. Так что, Ренат, спасибо тебе, что устроил этот концерт.

— Да я что, — Ренат пожимает плечами. — Город оплатил, я договорился и организовал. Дело-то не хитрое. Слава богу, что всё получилось. И народ пришёл, и он…

Ренат запинается, пытаясь подобрать правильное слово. Которое не обидит Сашку. Он слишком хорошо знаком с её характером и болезненным отношением ко всему, что касается Туманова. Но Сашка спокойно кивает.

— И он не накосячил. Или не сильно накосячил. Называй вещи своими именами. Он старенький, Ренат. Он плохо запоминает тексты, может забыть, о чём с ним договаривались за десять минут до концерта, может запнуться обо что-нибудь на сцене. Но это всё мелочи по большому счёту. Ты вчера видел, как он держит зал? Как он общается со зрителями, как подчиняет их своему обаянию? А ту тётку видел, которая из зала орала? Как он с ней справился.

Ренат кивает, усмехаясь. Он таких тёток навидался за те годы, что гастролировал с Тумановым, не сосчитать. Вчерашняя ещё цветочки. Ну орала из толпы, чтобы Туманов спел «Катюшу». Хотя он её очень редко в концертах пел, не его репертуар. После первого выкрика он пообещал спеть, но попозже. После второго попросил женщину успокоиться и не кричать. После третьего предложил ей выйти на сцену и спеть самой. На этом женщина угомонилась. Сашка, стоявшая за кулисами, успела испугаться, что происшествие собьёт Всеволода Алексеевича, уже подумывала обратиться к охране и потребовать увести зрительницу куда-нибудь подальше. Но Ренат безмятежно стоял у колонки и ухом не вёл, а Всеволод Алексеевич лучезарно улыбался и рассказывал зрителям какой-то анекдот, даже не собираясь нервничать по поводу криков из зала.

— Чувствуешь, да? — Ренат сделал знак, чтобы им повторили кофе. — Мы с тобой оба понимаем, что всё уже не совсем так, как раньше. Но оба доказываем друг другу, что Туманов ещё молодцом.

— Потому что он молодцом. Для своего возраста и с учётом своих диагнозов.

— И потому, что мы не хотим признавать обратное.

— Было бы предательством его хоронить. И просто поддаваться печальным мыслям тоже предательство. Я каждый день должна ему улыбаться, понимаешь? Я каждый день должна в него верить. В то, что у него получится дать ещё один концерт. Сняться в ещё одной передаче. Записать ещё одно интервью. Верить, помогать и делать всё для того, чтобы у него получилось. Всё, что могу. Потому что, если я в него не буду верить, если я не буду на его стороне, также, как ты, как Зарина Аркадьевна, то кто вообще? Все остальные с радостью швырнут в него камень, только дай повод. «Старый! Пора на покой! Рубинский ждёт на концерт!». Ты думаешь, я мало такой дряни читала? А порой и слышала.

— Главное, чтобы он не читал. И не слышал.

Сашка кивает.

— И это тоже наша задача. Оберегать его от всего дерьма, которое может его расстроить. И создавать как можно больше поводов для радости. Будь то вчерашний концерт с цветами от главы города и скандирующей публикой или вовремя поданный омлет. Кстати, омлет!

Сашка снова хватается за телефон.

— Всеволод Алексеевич, вам завтрак принесли? А, уже едите… Приятного аппетита. В десять выезжаем, помните? Ну как не говорила… Ладно, говорю. В десять выезжаем. Я за полчаса поднимусь в номер. Сейчас ещё по сигаретке выкурим с Ренатом и поднимусь. Ой, не завидуйте.

Ренат качает головой.

— Нет, у меня бы нервы не выдержали. Досталось тебе счастье…

— О чём просила, то и досталось, — усмехается Сашка.

И достаёт из кармана пачку сигарет. Потому что никогда не врёт Туманову, даже в мелочах.

Девочка лет пяти идёт впереди них по набережной, держа за верёвочку шарик. Розовый шарик с белой надписью «С днём рождения». Шарик пытается улететь, но девочка держит его крепко. Мужчина, идущий рядом с ней, тащит большую коробку в пёстрой подарочной бумаге.

— На детский праздник идут, наверное, — замечает Сашка. — Там где-то в начале набережной новая кондитерская открылась, с батутами и мини-аттракционами.

Они со Всеволодом Алексеевичем выбрались погулять по случаю не слишком жаркой погоды. С утра небо затянуло тучами, но по прогнозу дождя не обещали. Оба решили, что это хороший знак, и отправились на променад. Сашка старается его почаще выгуливать после затворнической весны.

— Нет, — Туманов качает головой. — Не на праздник, а с праздника. А девочка — именинница. Папа тащит её подарок.

— Как вы определили?

Хмыкает с видом Шерлока Холмса. Сейчас ещё скажет: «Элементарно, Ватсон». А они с Ливановым чем-то похожи, кстати. Не внешне, нет. Уровнем снобизма. Ливанов Сашке тоже всегда нравился.

— Во-первых, девочка идёт спокойно и неторопливо. В её возрасте на свой день рождения я бы нёсся вприпрыжку. Особенно, если бы меня ждали друзья и мороженое. Во-вторых, подарочная бумага надорвана с одного края. Девчонка наверняка хотела узнать, что же ей подарили. А папа не разрешил распаковывать целиком, чтобы дети не разнесли подарок на запчасти в процессе празднования. Ну а в-третьих, у неё из кармана торчит бумажный колпак именинницы. Она его так смяла, что теперь только выбросить.

Сашка ошарашенно на него смотрит. Всеволод Алексеевич ухмыляется.

— Дальнозоркость и наблюдательность, Сашенька.

— Меня больше поразили выводы. Личный опыт? Ваши друзья разбирали ваш подарок на запчасти?

— Просто предположил. Дети же всегда ломают игрушки. В моём детстве не особо было принято устраивать праздники. Только не начинай меня сейчас жалеть, — он предупреждающе поднимает руку. — Я с лихвой наверстал упущенное, будучи взрослым. Так напраздновался, что порой хотелось уехать к чертям, хоть на гастроли в Тьмутаракань, хоть на отдых в какой-нибудь Египет, только бы подальше от официальных поздравлений, ненужных подарков и обязательных банкетов.

— Даже и не думала, — пожимает плечами Сашка. — Прекрасно вас понимаю. Даже если статус не обязывает праздновать публично, всё равно напрягают все эти церемонии. Да и что особо праздновать-то после лет двадцати пяти? В детстве да, забавно: друзья, угощения, подарки. А потом… Ещё один повод для поганого настроения.

Она успевает сделать ещё пару шагов по серой плитке набережной. Весь город выложили одинаковой плиткой. Поговаривают, что завод, где её делают, принадлежит супруге мэра. Нет, в целом, хорошая плитка, ровненькая, аккуратная. Лучше, чем дырявый асфальт. Но если зимой льёт дождь, а под вечер прихватывает мороз, проще сесть на задницу и докатиться до дома, чем дойти. Особенно со Всеволодом Алексеевичем. Так вот, она успевает сделать ровно два шага прежде, чем его настигает подозрение.

— Сашенька…

— М-м-м?

— А почему мы никогда не праздновали твой день рождения?

«Потому что вы никогда не задумывались, существует ли он у меня вообще. И никогда этой темой не интересовались. Мне надо было объявление на холодильнике повесить?».

— Потому что я не праздную уже много лет. Говорю же, нечего праздновать.

— Как это нечего? Саша!

А, то есть, когда он не хочет праздновать и с утра на всех рычит, это нормально. А тут сразу «Саша!».

— И когда у тебя день рождения?

— Весной.

Стоит. Думает. Вероятно, считает, сколько раз они уже пропустили эту знаменательную дату. Сашка легонько тянет его за рукав.

— Всеволод Алексеевич, ну чего вы так серьёзно всё воспринимаете? Ну день рождения и день рождения. Я люблю его праздновать ещё меньше, чем вы. Пойдёмте уже, стоим тут посреди дороги, людям мешаем.

Людей на набережной и правда много, разгар курортного сезона. Ещё и границы закрыты, так что город переполнен желающими отдохнуть «как в последний раз». Глядя на отчаяние, с которым народ валит на пляж в любую погоду, в море, несмотря на шторм или в прибрежные рестораны, несмотря на дикие цены и сомнительное качество еды, Сашка в который раз думает, что эту страну не победить. И крепче сжимает руку сокровища, стараясь увести его подальше от толпы. На всякий случай.

— И сколько твоих дней рождения мы уже пропустили? — мрачно интересуется он.

Ну как она и думала. Сашка пожимает плечами. Математика — не её сильная сторона.

— Я не считала. Но, поверьте, самый обычный день с вами куда счастливее самого помпезного праздника без вас. Так и будем стоять? Вы нагулялись, что ли? Тогда пойдёмте домой.

— Нет! Домой мы точно не пойдём. Мы пойдём праздновать. Сегодня, сейчас! Сразу за все годы!

— Ещё не хватало! — Сашка уже сто раз пожалела, что этот разговор вообще случился. — Только не говорите, что мы пойдём в ресторан, а потом в какой-нибудь ювелирный салон, покупать мне подарок. Меня стошнит от банальности.

Смеётся. Смешно ему. Сашке вот ни разу уже не смешно.

— Боюсь, в ювелирном салоне мы тебе подарок не найдём. Скорее уж надо в военторг идти. Мне кажется, хороший травмат порадует тебя гораздо больше, чем браслет или подвеска.

Теперь уже и Сашка смеётся. Они хорошо изучили друг друга.

— А травмат-то мне зачем?

— От соседей отстреливаться. Кто вчера пыхтел как возмущённый ёжик, когда почтальон в дверь позвонил? Я думал, ты его проклянёшь.

— Была к этому близка. Нечего приходить, когда вы отдыхаете.

— Ну да, надо заранее расписание вешать на дверь, когда я отдыхаю, когда пью чай, когда сижу на унитазе, а когда у меня приёмные часы. Так, Сашенька, ну если в ресторан ты не хочешь, то у меня есть идея получше.

Сашка мысленно стонет. Она надеялась, что он уже переключился, и ей удастся его заболтать и увести домой. Идея у него. Только не хватало. А Всеволод Алексеевич уже бодро шагает в направлении порта, увлекая её за собой.

В эту сторону Сашка не любит гулять из-за назойливых парней, предлагающих морские прогулки. Даже если ты выглядишь как типичный местный житель, у тебя одежда с рукавами и уставший от жизни взгляд, они всё равно прицепятся. На их вечное «поехали кататься на яхте» Сашка обычно огрызается «спасибо, у нас своя» и старается побыстрее пройти мимо. Но сегодня она не успевает и рта открыть, как Всеволод Алексеевич сам подходит к одному из зазывал.

— Морские прогулки… — начинает тот.

— Ага, — охотно соглашается Туманов. — Ну-ка организуй нам приличную яхту. Не надо большую. Но приличную! Чтобы обшивка из дерева и пластика. Не из металла. И капитан трезвый.

— У нас все капитаны трезвые, — обижается парень.

— Всеволод Алексеевич, не надо, — Сашка пытается слабо протестовать.

— Почему не надо?

Потому что дорого, потому что на воде может быть жарко, потому что это развлечение для отдыхающих, думает Сашка, но, разумеется, молчит. У него так горят глаза! Они редко у него горят сейчас. Он хочет покататься и её покатать, хочет доставить удовольствие. Как Сашка может ему возражать?

— Ты когда последний раз на яхте каталась? А ты знаешь, что я умею ею управлять?

— Знаю, — обречённо соглашается Сашка.

Они спускаются на причал по качающейся плавучей лестнице. Всеволод Алексеевич придерживает её за плечи. У них странно меняются роли в зависимости от ситуации. Когда он более-менее здоров, сразу чувствуется, насколько он больше и сильнее, ему не сложно одной рукой держаться за перила, а другой держать её. Подходят к яхтам.

— Эта сразу нет, — заявляет Туманов, и Сашка слышит уже подзабытые интонации Народного артиста. — Без навеса, мы зажаримся, вон, солнце уже выглянуло. Эта тоже нет, она моя ровесница, что ли?

Сашка хихикает. В амплуа артиста Всеволод Алексеевич, конечно, невыносим для совместной жизни, но невероятно прекрасен.

— Нам вот эту, пожалуйста.

— Именно эта уже зафрахтована, я могу предложить… — начинает парень.

Но Всеволод Алексеевич его не слушает, лезет в Сашкин рюкзак, где лежит его портмоне.

— Молодой человек, я сказал, нам нужна эта яхта. На два часа. Двойной тариф решит проблему?

Сашка закатывает глаза. Ну вот обязательно папика изображать, да? Сколько раз просила так не делать. Отголоски славного прошлого. Он — Туманов, он чего-то хочет, убейтесь все о стенку и расстелитесь ковриком, но выполните его пожелания. Сокровище.

Всеволод Алексеевич помогает ей зайти на борт, хотя требуется сделать всего один шаг. Яхта маленькая, но симпатичная. Удобные диванчики, столик под навесом. Мини-бар с минералочкой имеется. Всеволод Алексеевич тут же извлекает из него две бутылки, открывает одну для Сашки. Ухаживает как может.

— Надо было, наверное, шампанского купить, — задумчиво произносит он.

— Только не это! Нам как раз шампанского не хватает, чтобы через борт … э-э-э… рыбок кормить!

— Тебя что, укачивает?

— Меня — нет. А вас — да.

— Кто тебе сказал такую глупость? — возмущается он.

Да вы же и сказали. В нескольких интервью, вспоминая молодость и гастроли в Японии. Как плыли на каком-то небольшом судне три дня. И все три дня … рыбок кормили.

— Я прекрасно чувствую себя в море. О, отчаливаем! Посмотри, какая красота, Сашенька!

Прибрежный со стороны моря и правда красив. Яхта набирает скорость, Всеволод Алексеевич пристаёт к капитану с очень важными вопросами: сколько узлов ходит эта посудина, есть ли на борту эхолот, потому что ему жизненно необходимо узнать глубину моря, и тому подобное. А Сашка просто откидывается на спинку диванчика, потягивает холодную минералку и наслаждается видом. И чего, собственно, сопротивлялась? Очень приятное развлечение. Главное, компания хорошая.

Почему-то хочется закурить. С тех пор, как Всеволод Алексеевич разрешил курение, у Сашки пачка и зажигалка всегда с собой. Она достаёт сигареты и ловит завистливый взгляд Туманова. Она знает, что ему тоже хочется. Нет, не дразнит. Если бы он сказал, она бы бросила. В этом суть его характера, он старается доставить партнёру даже то удовольствие, которое сам не может получить. Подумала и усмехнулась. Очень уж двусмысленно звучит. И да, правило распространяется не только на еду и сигареты.

— У нас на борту не курят, — замечает капитан.

Сашка не успевает загасить сигарету, как Всеволод Алексеевич вскидывается.

— В каком смысле? Вы хотите сказать, что мы два часа за свои деньги должны мучиться от невозможности закурить? А предупреждать заранее не надо, молодой человек?

Молодому человеку лет пятьдесят, кстати. Ну да, для Туманова — мальчишка.

— Всеволод Алексеевич, не надо, — просит Сашка. Только скандала и не хватало для полного счастья. — Я могу и не курить, ничего страшного.

— Нет, я считаю…

— Да подождите, сейчас отойдём от порта, и курите на здоровье, — вполголоса цедит капитан. — У нас же город, свободный от курения, чтоб его. По пирсу патрули шастают.

До Всеволода Алексеевича доходит не сразу, а Сашка улыбается. Какая интересная смена ролей. Всю жизнь она была цепным псом при его светлости.

— Нельзя сразу сказать? — ворчит он, но видно, что уже не сердится.

Яхта неспешно выходит из порта, какое-то время идёт вдоль берега, позволяя насладиться видом Прибрежного. Уже очень хорошо знакомым видом. Сашка рассматривает разноцветные жилые высотки и корпуса гостиниц, громаду концертного зала, ажурное здание морского порта. Кто бы ей сказал в детстве, что она будет жить в приморском городе. Сашка! Всеми силами стремившаяся в Москву, уверенная, что её судьба — мегаполис. И даже алтайский посёлок, удалённый от цивилизации, был логичнее, чем курорт. С её характером только в тайге и жить. В точности как мама говорила. Но курорт? С шумными отдыхающими? С вечным праздником на набережной? С ярким солнцем и морем, которое её никогда не привлекало? А вот поди ж ты, смотрит на город с нежностью. Потому что это их со Всеволодом Алексеевичем город. Неважно, море там, не море. Отдыхающие, которых смоет первыми осенними штормами. В октябре утихнет музыка на набережных, снимут яркие афиши неинтересных ей артистов со стены концертного зала. Праздник закончится, а они со Всеволодом Алексеевичем останутся. Наслаждаться тишиной и тёплой осенью их отношений.

— Купаться будете? — доносится до неё голос капитана.

Сашка и не заметила, что яхта остановилась. Далеко от берега, в открытом море.

— Не будем.

— Будем!

Сашка озадаченно смотрит на Всеволода Алексеевича, а тот уже деловито перебирается на корму, к которой крепится лесенка, видимо, специально для желающих искупаться.

— Когда ты ещё в открытом море поплаваешь, Саш? Самая чистая водичка, никаких людей вокруг, красота!

— Всеволод Алексеевич, я купальник не брала!

Они же не собирались на море. Просто вышли прогуляться по набережной. А потом эта девочка с шариком, ну и завертелось.

— Будешь купаться как местная. Видела, как местные девчата делают? В чём шли, в том занырнули. Освежились, дальше пошли.

— Вы про девчат, которым лет пятнадцать-шестнадцать говорите? — уточняет Сашка.

На корму за ним выбирается, конечно. Садится на дощатый пол, спускает ноги в воду. И правда тёплая. Хорошо хоть в бриджах и майке из дома вышла, не в белых брюках, как изначально собиралась. А Всеволод Алексеевич уже расстёгивает пуговки на рубашке.

— Вы что, правда будете купаться?

— Конечно! Как можно не искупаться, если есть возможность?

Да действительно… Ну а что ему? Рубашку снял, дозатор отцепил, за ремень брюк взялся. Хорошо мужикам. Его трусы-боксёры вполне сойдут за плавки. Если, конечно, не потеряются в процессе ныряния. Сашка усмехается, представив себе картинку.

— И ты будешь, — уверенно заявляет он и вдруг сталкивает её в воду.

В следующую секунду ныряет сам, подняв столп брызг. Любого другого Сашка за такие шутки убила бы. Но это же Всеволод Алексеевич. И он точно знает, что делает — вынырнул рядом с ней раньше, чем она успела отплеваться.

— Отличная же водичка! А ты бы сидела на корме, жарилась на солнце и пропустила всё удовольствие.

А сам счастливый-счастливый. Сашке очень нравится, когда у него мокрые волосы — они ложатся назад, делая лицо каким-то особенно трогательным. И глаза радостные, как всегда, когда он в воде.

— Стоило покупать неприлично дорогой бюстгалтер, чтобы он закончил своё существование в море, — ворчит Сашка скорее по привычке ворчать. — Крючки окислятся, пятна останутся.

— А я тебе говорил, не носи их вовсе. Предрассудки это всё, — хмыкает Всеволод Алексеевич и деловито плывёт вокруг яхты.

Сашка, немножко поплескавшись, выбирается обратно на корму — сушиться и любоваться им, сокровищем водоплавающим. Капитан кинул на воду круг, привязанный к яхте тросом, чтобы можно было расслабиться на волнах. Но Всеволод Алексеевич такие глупости игнорирует, ему нравится плавать. Сашка думает, где он так научился? В детстве на Москва-реке? Или уже позже? Он вроде бы рассказывал, что на море впервые попал уже взрослым, с гастролями.

Всеволод Алексеевич плавает, яхта качается. Как-то слишком сильно она качается. Пока шли на скорости, такой качки не было. Или Сашка перегрелась? Надо бы минералочки глотнуть. Или ещё раз нырнуть?

— Какая-то ты зелёная, — замечает Туманов, подплывая к лесенке.

Он хватается руками за перила и одним движением вытаскивает себя на корму, подтягиваясь. Сашка машинально отмечает его умное решение — бережёт больную коленку. Вроде бы это называется декомпенсацией. Ему плохо поддаются всякие лестницы и пороги, зато руки сильные, чем он и пользуется.

— Саша? Ты в порядке? Иди-ка ещё раз окунись.

Сашка собирается так и сделать, но сначала минералка. Поднимается, шагает к мини-бару, а в следующую секунду уже висит, перегнувшись через бортик, над водой. Да, шутка про кормление рыбок больше смешной не кажется.

— А говорила, тебя не укачивает, — звучит насмешливый голос.

Стоит сзади, придерживает за плечи. Стыд-то какой. Только его в этой сцене и не хватает. Но выразить протест Сашка не может, слегка занята.

— О, надо было таблеточки пить от укачивания, — замечает капитан.

— Надо было не вставать под волну, — рявкает Туманов. — Тебя качает так, что морской волк проблюётся. Понаберут по объявлениям! Давай уже к берегу, Врунгель!

Сашка кое-как пытается умыться из бутылки с минералкой и привести себя в порядок.

— Ты абсолютно зря стесняешься, — замечает Всеволод Алексеевич. — Вот когда меня наш чудесный Росконцерт отправил на гастроли в Японию, и плыть нам предстояло три дня на маленьком кораблике, вот было дело! Два дня я не разгибался. А потом один добрый человек посоветовал мне…

— Выпить стакан водки и петь песни. Что вы и сделали.

Сашка тактично не напоминает, что час назад он отрицал любые проявления у себя морской болезни.

— Именно!

— Предлагаете бахнуть водки и спеть что-то из вашего нетленного?

Смотрит на неё оценивающе.

— Нет, пожалуй, будет слишком.

— Водка или моё пение?

К концу поездки ей становится намного легче, но Сашка всё равно очень рада сойти на берег. Всеволод Алексеевич подаёт ей руку, хотя сам шагает с яхты на пирс не особо уверенно. С Сашкиных бриджей капает вода, они так и не успели высохнуть. Ну хоть майка почти сухая, уже хорошо. Сашка смотрит на Туманова и начинает хихикать.

— Всеволод Алексеевич, а вы ничего не забыли?

Он стоит на пирсе в трусах-боксёрах и вызывает самые заинтересованные взгляды окружающих. Хорошо ещё, никто не догадался автограф попросить и селфи со звездой.

— Твою дивизию, — спохватывается он и, несмотря на коленку, устремляется обратно на яхту, где в уголке на корме аккуратно сложены его вещи.

Да, этот день Сашка определённо запомнит надолго.

Сашка предполагала, что однажды случится нечто подобное. Но чем дольше они жили в Прибрежном, тем менее реальным казался ей этот страх. А после печально закончившейся поездки в Москву с телесъёмкой у некоего Макса Сашка окончательно расслабилась, решила, что Туманов больше не согласится ни на какие телевизионные авантюры. И вот он, за завтраком, помешивая ложкой молоко в кофе, ровным тоном сообщает, что его позвали в шоу «Ты — звезда». Наставником, разумеется. И смотрит на неё со спокойным ожиданием. Сашка по глазам видит и понимает, что он уже согласился. И теперь готов к скандалу. Но она тоже не дура, второй раз на одни грабли наступать. Она прекрасно помнит, как он обижался и расстраивался, когда она выразила сомнение, мол, по силам ли ему съёмки у Макса. Хотя и поехала с ним, и помогала по мере возможностей. Но кто знает, может, её волнение тогда ему передалось, и он из-за неё чуть со сцены не свалился. И в любом случае правильная реакция тут только одна: поддерживать во всех начинаниях. Даже если Сашке сейчас хочется проклясть всех организаторов шоу до пятого колена.

— Что скажешь, Сашенька? — нарушает он затянувшееся молчание.

В голосе нет привычных мягких интонаций, когда он называет её по имени. Он напряжён сейчас как струна. Слово поперёк скажи, и он взорвётся, потому что всё для себя решил. Потому что долбанное это шоу он всегда смотрит. И наверняка не раз примерял на себя роль наставника.

— Скажу, что если не вас сажать в красное кресло с большой кнопкой, то кого? Этому проекту давно не хватало опытных мастеров, а не медийных задниц, ой, простите, лиц, — язвит Сашка и тоже смотрит на него с вызовом.

Мол, что? Ждали истерик и причитаний? Не будет. Решили? Вперёд. Можете собирать чемоданы. Она поможет. Сашка понимает, что сейчас он спросит, поедет ли она с ним. Вопрос то ли риторический, то ли ритуальный, но прозвучать он должен. И за секундную паузу успевает испугаться — а вдруг нет? А если ему хочется свободы от неё, с вечными лекарствами, уколами, дозаторами инсулина и заботой? А съёмки — отличный способ развеяться и сменить обстановку.

Всеволод Алексеевич молчит, изучающе на неё смотрит. Кофе давно перемешался с молоком и даже остыл, но Туманов продолжает его помешивать.

— Съёмки займут четыре дня, но с перерывами, — наконец изрекает он без всякой интонации. — Сначала «слепые прослушивания», потом «поединки» и финал в прямом эфире. Но между этапами мне нужно будет заниматься с участниками. Всё вместе займёт две недели.

— То есть надо лететь в Москву на две недели, — резюмирует Сашка. — Проще по Москве погулять, чем туда-сюда мотаться.

— Да, — он сдержанно кивает. — Я к тому, что съёмки не такие уж сложные. Четыре дня можно выдержать. Сидя в кресле. Не думаю, что это что-то запредельное. И федеральный эфир в прайм-тайм.

— Плюс роль, полностью соответствующая вашему статусу, — подхватывает Сашка. — Мэтр, наставник, готовый поделиться опытом с молодыми.

— Ну, не с такими уж молодыми, — усмехается Туманов. — Зовут меня на версию шоу «60+».

Сашка старается, чтобы на её лице ничего не отобразилось. Ну, в принципе… Если не считать бредовой саму идею участия, поездки в Москву, да на фоне его среднехренового состояния, то уже какая разница, сколько там лет участникам.

— Тоже хорошо, — кивает Сашка. — Шестьдесят плюс хотя бы не будут требовать от вас разучивать с ними рэп и брейк-данс. Вы бы пили свой кофе уже, пока он льдом не покрылся. Или вам новый сделать?

Он качает головой, всё-таки отпивает пару глотков из кружки.

— Ты поедешь со мной? — всё тем же ровным тоном.

— Конечно, — безо всяких эмоций отвечает она. — Всегда было интересно, как подобные шоу снимают. Всё у них там купленное и постановочное, или есть место творчеству?

Всеволод Алексеевич сдержанно ухмыляется. А глаза довольные-довольные. И Сашка искренне надеется, что новая выбранная ею стратегия окажется удачной, и они обойдутся без приступов астмы из-за смены климата, скачков сахара и ещё каких-нибудь неприятностей, которые она даже боится предположить, чтобы не накликать.

— Чемоданы собирать? — уточняет она.

— Да подожди ты, — смеётся уже совершенно счастливый Туманов. — Я пока только принципиальное согласие дал, дни съёмок ещё не назначены.

Второй по значимости вопрос, который волнует Сашку в этой поездке (после здоровья сокровища, разумеется), это жилищный. Перспектива провести две недели «в гостях у Зарины» ей категорически не нравилась. Да, Сашка помнила, что квартира осталась за Тумановым, тем не менее, Нурай туда шастает, как к себе домой, а с учётом, сколько там охраны и прочего персонала, мимо которого придётся ходить, проще уж в газету объявление дать об их со Всеволодом Алексеевичем отношениях.

— Хорошо, мы можем снять номер в гостинице, — неожиданно спокойно соглашается Туманов. — Правда, тебе придётся везти с собой постельное бельё и ругаться с уборщицами, иначе получится как прошлый раз в Кисловодске.

Сашка сразу вспоминает, как он получил сильнейший астматический приступ от запаха свежевыстиранного с тонной химии белья.

— И придумать, где готовить еду, потому что мы вряд ли найдём гостиницу со шведским столом для диабетиков. Но всё возможно, при желании. Возили же мы в советские времена на гастроли и плитки, и кипятильники. Жена Рубинского полный арсенал кастрюлек возила, поварёшки всякие и сковородку. Однажды мой дорогой друг нечаянно уронил чемодан в аэропорту, он от удара раскрылся, а из него как посыплются кастрюли. Чудесное зрелище: Народный артист Советского союза бежит по международному терминалу, укатившуюся крышку догоняет. И что нам, красивым? Можем повторить.

Сашка тихо злится. Ведь прав он по всем статьям. Он не может долго питаться в кафе и ресторанах, и даже доставки здорового питания не спасут, пробовали уже. Сахар обязательно поползёт вверх. Ей нужно для него готовить, а для этого необходима кухня. Плитка и кипятильник в гостиничном номере — это перебор.

— Конечно, можно снять апартаменты с кухней, — невозмутимо продолжает Всеволод Алексеевич. — Мы с тобой люди не бедные. Но есть ещё один нюанс… Мне потребуется место для репетиций с моей командой. Оборудованное, как минимум, колонками и микрофоном.

— Что-то я у вас дома студии звукозаписи не видела, — ворчит Сашка. — А телеканал не хочет репетиционное помещение предоставить?

— Я не хочу репетировать в павильонах Мосфильма, — веско возражает Всеволод Алексеевич. — Где ни поесть, ни попить, ни, прошу прощения, пописать. Общий туалет для всей шоблы. И офисные стулья как воплощение максимального комфорта.

Сашка мрачно на него смотрит. Справедливое возражение. Он в том возрасте, когда удобный туалет под боком имеет принципиальное значение, а не пить несколько часов, дабы не посещать заведение, для него смертельно опасно. Вот опять! Они ещё даже не улетели, а уже бесконечные ограничения, которых дома и не замечаешь. А сколько их будет! Нужны ему это шоу, Москва и Мосфильм! Но Сашка напоминает себе, что обещала не злиться, не портить ему и себе настроение.

— Ясно, — вздыхает она. — Значит, селимся у вас на Арбате. Только, Всеволод Алексеевич, пожалуйста, сделайте так, чтобы к нам не являлся ваш гарем.

У него изгибается бровь в немом вопросе.

— Мне кажется, Нурай, явившаяся в прошлый раз в самый интересный момент, из твоей команды, а не из моей.

— Спорное утверждение. Я просто боюсь, что за две недели мы имеем все шансы и Зарину встретить где-нибудь на кухне. У меня, конечно, крепкие нервы и богатое воображение, но всё равно я не представляю милую семейную сцену совместного приготовления для вас борща. С пампушками.

— Когда я последний раз ел пампушки, мне интересно! — возмущается он. — Всё, Сашенька, я тебя понял. Я решу вопрос.

И уходит в спальню, подбирать костюмы для поездки, ворча что-то насчёт того, как быстро даже самые милые создания превращаются в мегер. Сашка благоразумно прикидывается глухой и очень увлечённой новостями в своём телефоне.

В Москву они прилетают накануне первого съёмочного дня. Сашка предлагала приехать пораньше, чтобы день отдохнул с дороги, отлежался дома. На что получила гневную отповедь, что если артисту требуются сутки на отдых, то пора ползти на кладбище, а не по съёмкам шастать. Комментировать она, конечно, не стала. Нет так нет. Её тоже не грела идея провести лишние несколько дней в белокаменной.

В квартире на Арбате ничего не изменилось с их прошлого приезда, разве что пыли было намного больше, чем в тот раз.

— Похоже, Нюрка начала филонить, — замечает Сашка, проводя пальцем по книжной полке в гостиной.

— А она сюда больше не ездит, — спокойно сообщает Всеволод Алексеевич, усаживаясь на диван и шаря по столу в поисках пульта от телевизора. — Я вчера разговаривал с Зариной. Сказал, что собираюсь приехать, попросил не беспокоить. А она мне сообщила, что беспокоить и некому, Нурай отчалила в свою республику. Откуда она там?

— Из Азербайджана, из Баку. Насовсем?

— Я не уточнял. Моя дражайшая супруга и так была в тихом бешенстве.

— Не так уж сложно найти другую уборщицу.

Сашка раздумывает, где бы взять тряпку. На генеральную уборку у неё нет сил, но хотя бы пыль вытереть и полы освежить надо ради сокровища. Всеволод Алексеевич понимает ход её мыслей и протестующе поднимает руку:

— Саша, не надо. Иди ко мне, отдохни.

— Надо, Всеволод Алексеевич. Вы же знаете, что надо. И я не устала совершенно.

— Я вижу, — хмыкает он. — Под глазами чёрные тени. Ты плохо переносишь перелёты?

— Я плохо переношу перелёты в Москву, — фыркает Сашка, но послушно устраивается рядом с ним.

Он удовлетворённо вздыхает и, наконец отыскав пульт, щёлкает кнопками.

— Ну вот, заблокировано! Я хотел футбол посмотреть! — возмущается он, обнаруживая на экране издевательскую морду с закатанными глазами и высунутым языком рядом с подписью о блокировке.

— Дайте сюда, — Сашка забирает пульт. — Вот тут есть кнопочка «информация», можно посмотреть номер вашего счёта, и с телефона на него кинуть денежку.

Она щёлкает кнопками в телефоне и на пульте, реанимируя телевидение, и не замечает, что Всеволод Алексеевич наблюдает за ней с большим интересом.

— Как у вас всё быстро. Туда нажал, сюда нажал, здесь нашёл. А я бы сначала искал очки, потом кнопку, потом думал, что делать.

Сашка улавливает грустные нотки в его голосе, поднимает на него глаза.

— Всеволод Алексеевич, вполне естественно, что я с гаджетами управляюсь быстрее. Не вижу поводов для расстройства. Я же не расстраиваюсь, что мне от природы достался голос, которым только в туалете «занято» кричать.

— Преувеличиваешь, распеть можно любого, — философски замечает он. — Я не расстраиваюсь. Я думаю, как завтра успевать и в блокнот смотреть, и кнопку нажимать, пока песня длится. Очки не забыть ни в коем случае. А если там будет плохой свет или прожекторы в глаза, и очки не помогут. Блокноты маленькие, я в прошлом сезоне видел.

Теперь уже Сашка странно на него косится.

— Ещё раз и с самого начала, пожалуйста, Всеволод Алексеевич. Я явно что-то пропускаю. Зачем вам блокнот понадобился? Чёртиков рисовать?

— Наивная ты девочка. Смотреть, к кому из участников надо повернуться. А если учесть, что объявляют имена уже после выступления, мне надо узнать нужного участника по песне. То есть сначала определить песню, потом найти её в блокноте, а потом повернуться. Ну или не повернуться.

— А блокноты наставникам выдают редакторы передачи, — Сашка начинает догадываться. — И не для заметок или чёртиков. Там уже отмечено, к кому поворачиваться?!

— Ну да, — он лучезарно улыбается. — Меня ещё на этапе телефонных переговоров предупредили. Я так думаю, наставники, которым подобная система не нравится, в проекте и не задерживаются.

— Всеволод Алексеевич! Но это же…

— Шоу-бизнес, Сашенька. Эфир на федеральном канале — само по себе огромное благо для начинающего артиста. Ещё и в прайм-тайм, в популярном шоу. А многократный эфир, то есть в поединках, в финале и так далее, можно считать полноценной раскруткой. Что, естественно, стоит денег.

Сашка смотрит на своё седое сокровище, а видит артиста Туманова. Мэтра Туманова, старого матёрого волка отечественного шоу-бизнеса, для которого всё озвученное — абсолютная норма. Его ничего не смущает, его ничего не беспокоит, кроме технических проблем из-за зрения и скорости реакций.

Прежняя Сашка бы возмутилась. Начала доказывать, что так нечестно, что теряется весь смысл шоу как битвы талантов, и тогда не надо даже участвовать в подобном безобразии. Сашку нынешнюю волнует только его благополучие. Он хочет поиграть в наставника? Отлично, Сашка должна ему помочь по мере сил. Сделать так, чтобы он получил удовольствие от игры.

— А «ухо» нельзя вам настроить? — интересуется она. — Чтобы редактор вам в радионаушник подсказывал?

— Палево, — усмехается Всеволод Алексеевич. — Заметят. Тогда такие наушники надо всем наставникам выдавать, даже хорошо зрячим и быстро соображающим.

— Просто отдайте блокнот мне. А я сяду на первый ряд перед вами. Во-первых, этот сектор камеры практически не снимают. Во-вторых, не идиоты же они, смонтируют потом, как надо. Я буду вам подавать сигнал, когда жать на кнопку. Что вы смеётесь?

— Ничего. Прям разведчики и шпионы. Алекс, Алекс, это Юстас.

Сашка смотрит на него озадаченно.

— Какой ещё Юстас?

— Что?! Александра Николаевна! Ты ещё скажи, что не смотрела «Семнадцать мгновений весны»!

— Не смотрела, — честно признаётся Сашка. — Что там для меня интересного?

— Да действительно, я же там не снимался, — он закатывает глаза. — Так, к чёрту футбол. Сейчас будем заниматься твоим образованием. А ну-ка быстро включай «Семнадцать мгновений». Можешь сделать так, чтобы Интернет в телевизоре показывал?

— Всё я могу, — ворчит Сашка и снова тянется за пультом.

Кино про разведчиков ей не очень-то интересно, но если вместе с ним, с его бесценными комментариями, да лёжа на его мягком плече… Можно и про разведчиков. А про «Ты — звезда» со странными правилами, и про то, что они будут делать с набранной по блату командой, она подумает завтра. Или вообще никогда. Всеволод Алексеевич пусть думает, а она будет подавать патроны. Как обычно.

Предыдущий опыт подсказывал, что придётся подскакивать ни свет ни заря и мчаться на Мосфильм, где должны были проходить съёмки. А до того надо чем-то сокровище покормить с утра пораньше, нарядить, да и себя в порядок привести. Она окажется хоть и не в кадре, но точно в центре внимания. Однако, когда Сашка открывает глаза, комната уже залита солнцем. Всеволод Алексеевич безмятежно дрыхнет, раскинувшись на кровати. Сашка хватается за телефон, сначала за свой, потом, перегнувшись через сокровище, за его.

— Всеволод Алексеевич! Всеволод Алексеевич, вы что, забыли будильник поставить?

Накануне она заснула на диване, у него на плече. Потом кое-как добрались до спальни, и Сашка провалилась в сон, понадеявшись, что он поставит будильник. Даже не спросила, во сколько подъём планировался. Но явно же не в десять утра!

— Ну и что за кипиш? — недовольно ворчит он, приоткрывая один глаз. — Сколько времени?

— Без пяти десять!

— Можешь спать дальше. Машина приедет в двенадцать, ехать тут полчаса максимум.

— Разве съёмки не с утра? — вид у Сашки весьма озадаченный.

— У нас — нет, — Всеволод Алексеевич зевает и садится в постели. — Ну вот, такой хороший сон снился. С утра репетиция с массовкой, с участниками, с оркестром. А мы приходим на всё готовое. Какой смысл там лишние два-три часа торчать? И потом, на утренние часы никто в здравом уме съёмки не назначает. Ты представь себе эту красоту в кадре!

Всеволод Алексеевич проводит рукой по лицу и указательными пальцами подтягивает веки к вискам, пытаясь изобразить экспресс-омоложение. Сашка хихикает. Он заспанный, растрёпанный: подстричься до новости о съёмках не успел, а потом не захотел, мол, слишком коротко — ещё хуже будет, и так три волосины осталось, а теперь волосы отросли и рассыпаются в разные стороны.

— Гримёры же есть, — замечает Сашка, выбираясь из постели.

— Возможности грима не беспредельны, мы же не в Голливуде. Так что морда в любом случае должна отвисеться. Сделаешь чаёк с бутербродиками?

Сашка снова хихикает. Как-то ей подозрительно весело сегодня, сама себе удивляется. Кивает и идёт на кухню. На его с Зариной, между прочим, кухню. Но теперь, во второй приезд, она куда меньше смущается. То есть не смущается совсем. Даже некую ностальгию испытала, увидев снова кровать, где всё случилось в первый раз. И вообще здесь всё осталось таким же, как в их прошлый приезд. Даже косметичка с бритвенными принадлежностями, забытая Всеволодом Алексеевичем, лежит там, где он её оставил — на раковине в ванной комнате.

Сашка возится на кухне, кипятит чайник, режет на бутерброды домашнюю буженину. И буженину, и хлеб, тоже домашний, и даже заварку и сироп стевии, который она добавляет ему в чай вместо сахара, Сашка предусмотрительно прихватила из Прибрежного. Чтобы не бегать в первый же день по магазинам. И, пока распаковывала свёртки, пока готовила бутерброды, вспоминала рассказы Тонечки о его гастрольной жизни. Как он требовал, чтобы в Москве покупали его любимую колбасу и везли с собой. Сашка уже не помнила, было это до его диабета, или он просто не заморачивался по поводу содержащегося в колбасе сахара. Но московскую колбаску предпочитал всей прочей, требовал бутерброды с ней в каждом городе. Не учитывая, что походных холодильников у Тони не было, и на третий день гастролей московскую колбаску не хотели брать даже беспризорные тюменские тузики. А Тоня исправно бегала в магазин, покупала точно такую же колбасу, которая продавалась нынче везде, и тащила застрявшему в Советском союзе москвичу, свято уверенному, что за пределами белокаменной по-прежнему голод и дефицит.

Завтракают в гостиной, неспешно, под бормотание телевизора. Всеволод Алексеевич с таким неподдельным интересом пялится в экран, как будто там не тупое шоу для домохозяек идёт, а футбольный матч чемпионата мира. Сашка просто сидит рядом, цедит чай и листает ленту в телефоне. Вместе им и молчать неплохо. В половине двенадцатого Туманов неохотно поднимается с дивана.

— Ну, пора одеваться.

Сашка только головой качает. Вид у него такой, словно на каторгу собирается. Сам согласился, сам радовался. К тому же он выспался, наелся, посмотрел телевизор. Вряд ли же он от всего этого безмерно устал.

— Что ты ухмыляешься? — замечает он выражение её лица.

— Да ничего. Думаю, как всё-таки различаются наши профессии. У врача если смена, то с восьми утра в лучшем случае. Проснулся ты, не проснулся, а уже мчишься на работу, там сразу какой-нибудь аврал. По закону подлости, если нет сил дежурить, обязательно кто-нибудь решит помереть. Даже если никаких предпосылок к этому не имел. И ты вспоминаешь о заваренном утром кофе примерно к вечеру. А один раз я переодеваюсь после суток, и у меня из лифчика, простите за подробности, кусок туалетной бумаги выпадает. Я на него смотрю оторопело, и только через пару минут вспоминаю, что утром собралась, ещё раз простите, пописать, взяла бумагу, засунула, куда все женщины испокон веков самое ценное прячут, а тут меня к кому-то позвали. Ну и всё.

Всеволод Алексеевич хмурится. Сашка запоздало соображает, что он сейчас обидится. Он очень обижается, если кто-то считает профессию артиста недостаточно сложной или тяжёлой.

— Нет, вы только не подумайте! Я прекрасно знаю, какой труд, стоять на сцене по несколько часов и держать внимание зала. И съёмки по полдня тоже радость та ещё! — торопливо говорит она, пока не разразилась буря.

Но Всеволод Алексеевич отрицательно качает головой.

— Я не про то. Меня ты, значит, ругаешь, а сама за своим здоровьем вообще не следила? Это же вредно, весь день терпеть.

Сашка пожимает плечами, удивлённая ходом его мыслей.

— А я, наивный, думал, что женщины в лифчик деньги прячут, — ехидно добавляет он. — Хотя, кому что ценнее, конечно. Вот я помню, в советское время мы на гастроли с собой из Москвы по три рулона туалетной бумаги брали, потому что в регионах её был страшный дефицит… Сашенька, а ты чего смеёшься? Что я такого смешного сказал?

А Сашка уже почти икает от смеха. Ничего, конечно. И колбаску. Из той же бумаги.

Машину за ними присылает телеканал, и Сашка едва не присвистывает от удивления, увидев огромный чёрный «майбах». Ещё и водитель в белой наутюженной рубашке выскочил, чтобы дверь открыть. На секунду замялся, наверное, не ожидал, что пассажиров будет двое, и ринулся к Туманову.

— Даме сначала дверь открывают, — рычит Всеволод Алексеевич, дёргая за блестящую ручку. — Я сам могу.

Сашка даже не понимает, кто сконфузился больше, она или водитель. Плюхается на кожаное сидение, с неудовольствием косится на разделяющий их со Всеволодом Алексеевичем подлокотник. Ну и что за машина такая? То ли сидишь, то ли лежишь, проваливаясь куда-то. Ещё и подсветка у сидений неоновая, как будто ты на дискотеку пришёл. Понты дороже денег? А вот сокровище, похоже, очень уютно себя чувствует. Устроилось с комфортом, ножки вытянуло и в окошко уткнулось.

— Попроще машины не было? — шипит Сашка.

— Согласно статусу артиста, — хмыкает донельзя довольный Всеволод Алексеевич.

Что примечательно, с момента их первого разговора о съёмках — ни одной жалобы на самочувствие. И ладно бы жалобы, он может и промолчать. Но Сашка же видит, если ему нездоровится, да и сахар они проверяют каждый день. Нет, всё прекрасно: и сахар, и настроение. Он счастлив, что его позвали, что о нём вспомнили. И что машину к порогу подали самую крутую, какая нашлась. Только бы на съёмках ничего его не расстроило!

Через задний двор они подъезжают к самому съёмочному павильону. Сашка вспоминает, как однажды, тысячу лет назад, ходила на запись какой-то передачи с Тумановым, и тогда пришлось шагать по длинным коридорам и подниматься по бесконечным лестницам, чтобы попасть в студию. Но когда ты сопровождаешь «гранда», всё гораздо проще.

А Всеволод Алексеевич уже в своей стихии. И в маске артиста. Сашка даже не успела заметить, когда он преобразился. Степенно кивает девушке-редактору, их встречающей. Неторопливо идёт за ней, придерживая Сашку под локоть.

— Сейчас на грим, Всеволод Алексеевич, — объясняет девушка. — Визажист вас уже ждёт. В гримёрке можно выпить чай, кофе. Начинаем через полчаса.

Визажист чуть не с порога кидается к нему с кисточками, полная служебного рвения и одновременно восторга, что ей достался такой знаменитый клиент. Сашка сразу замечает, что на гримёрном столике стоит айфон, развёрнутый камерой к креслу. Или видео снимает, или вообще трансляцию ведёт для подписчиков.

— Убирайте, — Сашка кивает на телефон. — Мы согласия на съёмку для ваших соцсетей не давали.

Всеволод Алексеевич не сразу понимает, в чём дело. Удивлённо смотрит на Сашку, на суетливо убирающую телефон девушку.

— Нет-нет, какие съёмки? Просто боюсь не услышать звонок, если в сумку положу. Садитесь, Всеволод Александрович.

— Алексеевич.

Это тоже Сашка. Туманов даже слова не успевает сказать. Он, судя по блуждающему взгляду, уже погрузился в какие-то свои мысли. Может быть, о предстоящих съёмках переживает? Или, наоборот, ностальгия проснулась? Оказался в привычной среде, где все вокруг него бегают, и размышляет, не зря ли от всего этого отказался?

— Ой, простите, Всеволод Алексеевич.

Девушка надевает на него защитную накидку, чтобы грим не осыпался на рубашку и пиджак, начинает наносить на лицо какой-то крем, судя по тюбику, тональную основу. Сашка с самым мрачным видом стоит рядом и наблюдает. Всеволод Алексеевич же совершенно расслаблен, даже глаза прикрыл. Кажется, ещё немного, и уснёт. Ну точно, как рыба в воде. Сашка не удивится, если он ещё чай попьёт и пообедает, пока его красят.

— Не слишком ярко? — не выдерживает Сашка, когда девушка доходит до бровей. — Всё же не гей-парад.

Всеволод Алексеевич приоткрывает один глаз, и взгляд этого глаза вполне ехидный. Ага, значит, не спит, слушает.

— Сама толерантность, Сашенька, — комментирует он. — Камера съест половину цвета. И прожекторы ещё.

— М-да? Слушайте, а как вы обрабатываете кисточки? Их же, я полагаю, кипятить нельзя? И в автоклаве они сгорят. Почему не одноразовые? Ладно ещё глаза, хотя и конъюнктивит — вещь не очень-то приятная. Но губы… Вы знаете, что герпес не лечится?

Всеволод Алексеевич начинает смеяться, и теперь они оба мешают девушке работать. Одна своими комментариями, второй тем, что трясётся в кресле от смеха.

— Давайте вашу помаду, я сам накрашу, — Всеволод Алексеевич решительно забирает баночку. — Пальцем. Чтобы Александра Николаевна в обморок тут не упала.

Визажиста даже жалко. И эксклюзивный контент не сняла, и под град замечаний попала. И не возразишь же, в кресле «звезда». Не дай боже, Туманову что-нибудь не понравится. Осознав ситуацию, Сашка прикручивает сарказм, тем более, что Всеволода Алексеевича уже превратили в красавца с нарисованными чертами.

— Почти всё, — говорит девушка. — Ещё один штрих.

И уже заносит над ним баллончик с лаком для волос. Сашка едва успевает среагировать.

— Куда?! Уберите это оружие химического поражения немедленно!

И вовремя сдерживается, не добавляет ни слова про его астму.

— Но причёска не будет держаться без лака!

— Ничего страшного, в перерыве снова причешете. Вы вообще в курсе, что аэрозоли разрушают нашу планету? Если все вот так начнут баллончики разбрызгивать, от озонового слоя останутся только добрые воспоминания. Всё, Всеволод Алексеевич, пойдёмте уже фиксировать на камеры вашу невероятную красоту, пока вас сороки не унесли.

Сашка уводит его из гримёрки, подальше от лаков, пудры и прочих сильно пахнущих веществ.

— А ты сегодня в ударе, девочка, — спокойно комментирует он.

Сашка только пожимает плечами. Да, она стала увереннее, рядом с ним. Не добрее, конечно. Но увереннее.

— Тамарочка, какие люди! — вдруг восклицает Туманов и спешит кому-то навстречу. — Скажи, что ты тоже в составе судей?

— Севушка! Не судей, а наставников! Как же я рада тебя видеть! Сколько лет!

Объятия, поцелуи, громкий обмен впечатлениями. Тихо эти вокалюги разговаривать, конечно, не могут. Надо, чтобы добрая половина зрителей, как раз проходящая через коридор в студию, на них обернулась. Сашка скромно устраивается в сторонке на каком-то ящике и наблюдает за встречей старых знакомых. «Тамарочку» она, конечно, знает, хотя ни одной её песни навскидку не вспомнит. И высокого седого мужика, который пришёл на вопли, чем вызвал ещё один сеанс объятий, Сашка тоже помнит смутно. Этот, кажется, из кино. С кино у Сашки отношения сложные, как они уже выяснили накануне. Пока будущие наставники общаются, Сашка внимательно наблюдает за лицом сокровища. Пытается распознать, играет он роль или искренне рад встретить коллег. Коллег, которые про него благополучно забыли, когда он ушёл со сцены. Сашка думает о том, что Всеволод Алексеевич абсолютно не злопамятный. Но очень обидчивый. Каким волшебным образом в нём сочетаются эти два качества, для неё загадка. Сашка если обидится, то на всю жизнь, но только по глобальному поводу. А Туманов обижается, если не позвонили и с днём рождения не поздравили. Но прояви к нему должное внимание хоть на следующий же день, и он всё забудет, и начнёт лучиться улыбкой, обнимать, целовать и искренне радоваться твоему присутствию в его бесценной жизни. Звезда.

— Господа артисты, пожалуйста, пройдите в павильон! — раздаётся по радиосвязи. — Мы через пять минут начинаем.

Сашка вслед за «господами артистами» заходит в зал. Проходит по прозрачному полу, с удивлением отмечая, что он пластиковый. На телеэкране выглядел стеклянным и куда более дорогим. Всё вокруг кажется слишком уж бутафорским, и остаётся только подивиться магии телевидения. Сашка садится в зрительный зал, но аккурат за креслом Всеволода Алексеевича, которое сейчас повёрнуто спиной к сцене. Забирает у него заветный блокнотик, выданный редактором. Туманов устраивается в кресле наставника, и судя по тому, как он ёрзает, оно не слишком-то удобное. Ну да, прямое, спинка не откидывается. И жёсткое даже на вид. Но как же он смотрится! Как будто специально для него придумали и этот проект, и это кресло, и красную кнопку посередине. А довольный! Сашка усмехается, качает головой и утыкается в блокнот, благоразумно наклонившись над ним, чтобы сидящие сзади зрители лишнего не увидели.

— Всеволод Алексеевич, привстаньте, пожалуйста, я вам микрофон закреплю.

— Всеволод Алексеевич, вам водички дать? На стол ставить нельзя, будет слетать, когда кресло поворачивается. Но если понадобится, маякните, я поднесу.

— Всеволод Алексеевич, если будет желание подпеть кому-то из участников, не стесняйтесь. Все реакции наставников записываются на камеру, и потом самое интересное пойдёт в эфир. Чем больше комментариев, реакций, может быть, вашего общения друг с другом, тем лучше!

Это вокруг него редакторы крутятся, объясняют, как себя вести. А он доволен вниманием, аж светится. Привстаёт, чтобы мальчик протянул шнур от микрофона у него под пиджаком, и Сашка с некоторой ревностью следит, как чужие руки касаются её сокровища. И запоздало соображает, что там, сзади на ремне, куда мальчик сейчас попытается пристроить блок питания от микрофона, уже закреплён дозатор инсулина. Они специально его переставили сегодня назад, чтобы в кадр не попал даже случайно.

— Дайте, я сделаю! — говорит Сашка преувеличенно недовольным тоном. — Что вы возитесь?

Мальчик изумлённо шарахается. Вроде бы он не возился, ещё не успел ничего сделать. Но покорно отдаёт коробочку. У Сашки получается не слишком ловко, в какой-то момент она ловит себя на мысли, что со стороны они смотрятся прекрасно: подхихикивающий Всеволод Алексеевич стоит, чуть согнувшись, придерживая руками пиджак на весу, и Сашка сзади него, возящаяся с чем-то там в районе его ремня. Картина маслом. Зато никто не узнает, что у сокровища за проблемы, и не увидит его дозатор. Впрочем, сегодня Всеволод Алексеевич не слишком обращает внимание на такие мелочи, его волнуют более глобальные вопросы: куда смотреть, где камеры, как нажимать кнопку, сколько он может взять участников в команду. Он планомерно выносит мозг редакторам, терпеливо объясняющим правила. Тут же его тянет пообщаться с «Тамарочкой» и «Коленькой», другими наставниками, уже занявшими свои кресла. Он перегибается через подлокотник, чтобы лучше их слышать в галдеже, стоящем на студии: зрителей уже запустили, и они рассаживаются по местам, режиссёр ругается со световиками в микрофон, оркестр настраивает звук. У Сашки через пять минут начинает болеть голова от шума и мерцающего света. Она косится на сокровище, но он, судя по всему, прекрасно себя чувствует. Ну, это самое главное, а она и потерпеть может.

— Мы начинаем съёмки! Уважаемые наставники, приготовились!

Сашка ухмыляется — голос «с неба», принадлежащий всесильному режиссёру, звучит невероятно пафосно. А тут ещё и свет притушили, в оркестре скрипки тревожно пропиликали «интро». Всеволод Алексеевич откинулся в кресле, насколько позволяла спинка, и даже глаза прикрыл, готовый внимать искусству участников. Сашка аж залюбовалась. Как он всё же красив в образе артиста: белая рубашка расстёгнута на две пуговки, голубой пиджак делает глаза чуть ярче, чем есть на самом деле. Тональник и прочие приблуды гримёров сделали лицо не то, чтобы моложе, но свежее, а черты чётче. Сашка его любым любит: и помятым с утра, и отёкшим, когда сахар зашкаливает, и небритым особенно. Но артист всё-таки очень красив, а главное, доволен собой, своим статусом и всем происходящим. Сашка чувствует волны позитива, исходящие от него сейчас.

Звучит вступление первой песни, на сцене появляется бабушка божий одуванчик. Седые волосы собраны в куль, очки с такими диоптриями, что глаз не видно. Платье шили, вероятно, в ателье ещё при Сталине. Сашка такие фасоны только на картинках в старых книгах видела. Бабушка запевает внезапно тонким-тонким голоском, что-то из итальянской классики. У Сашки глаза лезут на лоб, столь неожиданно несоответствие формы и содержания.

Всеволод Алексеевич приоткрывает один глаз, одна бровь вопросительно лезет вверх. Это не к Сашке вопрос, он сам по себе озадачен, но Сашка всё равно заглядывает в блокнот. М-да, знать бы, что за песню бабушка исполняет. Сашка-то сильна только в отечественной эстраде. Но в блокноте, вроде бы, ничего итальянского не отмечено.

Песня подходит к концу, бабушка стоит, растерянная. То ли не понимает, что никто к ней не повернулся, то ли ещё надеется на чудо. Кресла наставников разворачиваются автоматически, и Сашка также автоматически дёргается. Что ещё за карусель? Если так после каждого номера будет, они Всеволода Алексеевича укатают до тошноты. Но Туманов вполне бодро начинает анализировать выступление бабушки. Своим «сказочным» тембром рассказывает, как прекрасно она звучит в своём возрасте, как чудесно она пела.

— Так вы меня к себе берёте? — обрадованно перебивает его бабушка.

— К сожалению, нет, — Всеволод Алексеевич с благожелательной улыбкой разводит руками. — Я же не могу взять всех!

— А зачем тогда хвалите? Ой, а давайте, я вам другую песню спою! Я могу из вашего репертуара! «Ромашки спрятали-и-ись! Поникли лютики-и-и!».

Бабуле даже музыкальное сопровождение не нужно, она сама себе оркестр. И споёт, и спляшет. Сашка смотрит на неё зачарованно: вот же человек без комплексов! Лица Всеволода Алексеевича ей сейчас не видно, но судя по подрагивающей руке, свисающей с подлокотника, он ржёт.

— Спасибо, мы вас услышали!

— Нет, подождите, Всеволод Алексеевич! Я ещё могу про нашу любимую Москву! «Дорогая моя столица». Вы её пели, помните?

— Да что я только не пел!

— А давайте вместе?

Бабушка так волнуется, так старается понравиться, что Сашке её уже жалко. И сокровище жалко, потому что он вдруг встаёт из своего кресла:

— Давайте, я вас провожу!

И идёт к ней на сцену. А сцена прозрачная, подсвеченная изнутри. И, судя по тому, как осторожно и медленно он идёт, скользкая. Или он просто не видит, куда наступает. Со стороны картинка получается печальная: пожилой артист ковыляет до не очень вменяемой бабули и под ручку выводит её со сцены. Под грохот аплодисментов и крики «браво», абсолютно не соответствующие ситуации. Зрителями модераторы руководят, которые показывают им, как надо реагировать на то или иное событие.

Всеволод Алексеевич возвращается в своё кресло, Сашка поглядывает на часы. В общей сложности выступление бабушки заняло двадцать минут. Если столько времени тратить на каждого участника, которого надо взять, да плюс те, кого не возьмут, они тут до утра просидят. И сразу начнут съёмку второго дня. И что от Туманова после этого останется?

Ко второй участнице, народнице в ярком красном платье потомственной казачки, практически сразу поворачивается «Тамарочка», осыпает её комплиментами, которым Всеволод Алексеевич охотно поддакивает, улыбаясь во весь рот. Третьего участника, мужика, которому никак не дашь шестьдесят плюс, с академическим вокалом, забирает к себе в команду «Коленька». Но когда Всеволод Алексеевич отвешивает дежурный комплимент и участнику, и его наставнику, вдруг слышит:

— А ты-то куда смотрел? Что ж не повернулся?

Сашку сразу напрягает тон Коленьки. Николая Петренко, если быть точной, она уже загуглила. Вспомнила, что дядька снимался в кино и пел на эстраде свои же песни из кинофильмов. Обычный с виду мужик, худощавый, чуть моложе Туманова, но не бодрее. Тоже наверняка с кучей возрастных болячек. Сашка к нему абсолютно ровно относилась до начала шоу. Но теперь насторожилась.

— Коля, мне нечему его учить! — Всеволод Алексеевич разводит руками. — Он готовый профессионал!

Мужики обмениваются взглядами, за которыми жадно следят камеры. Тем временем выходит следующая участница. На сей раз цыганка, или просто дама в образе. И мотив звучит разухабистый, что-то такое Сашка на радио «Шансон» слышала, в такси играло. Она точно не ко Всеволоду Алексеевичу, он блатняк не переносит. Но на всякий случай Сашка заглядывает в блокнот и столбенеет. «Пачка сигарет», четвёртый номер. И галочка стоит. Вашу ж мать. Сашка ловит взгляд Туманова, уже подёрнутый дымкой — то ли заслушался, то ли засыпает, — и еле заметно кивает. У него глаза на лоб лезут. Но кнопку послушно нажимает. Кресло разворачивается в самом начале песни. Теперь надо дослушать до конца и придумать какое-нибудь внятное обоснование, почему он повернулся. Сашке его даже жалко. Нет, лично ей песня вполне по душе, под настроение можно и шансон. Но Всеволод Алексеевич очень не любит «кабацкое творчество», как он сам выражается. Крайне консервативный товарищ.

— Спасибо за ваше прекрасное выступление! — начинает Всеволод Алексеевич. — Какая экспрессия! Сколько красок мы услышали в вашем голосе. Расскажите, пожалуйста, о себе.

Дальше следует традиционное «меня зовут, я приехала из…». Всё это время Сашке не видно лица Туманова, поэтому она любуется на его руки, подсвеченные сейчас прожекторами. Красивые, с узкими кистями и длинными пальцами. Слушать участников ей не очень интересно, Сашка никогда не увлекалась народным творчеством, и в этом смысле сноб ещё хуже Туманова. Руки куда интереснее.

— Я буду очень рад видеть вас в своей команде!

— Может, и она тебе полезной окажется, репертуар расширит! — вдруг раздаётся голос Тамары. — А что, Севушка? Споёшь дуэт. Шансон ты ещё никогда не исполнял!

— Настоящему художнику всё по плечу, могу и шансон, — не остаётся в долгу Туманов.

Так. У Сашки разыгралось воображение, или уважаемые наставники пытаются задеть её сокровище уже вдвоём? Что вообще происходит?

Кресла снова разворачиваются, она тревожно вглядывается в знакомое до каждой морщинки лицо, но не может ничего считать. Он в маске «Туманова». Благожелательная улыбка и абсолютно пустые глаза.

Участники идут один за другим, Сашка всё чаще поглядывает на часы, замечая, что Туманов уже ёрзает в кресле, реже из него встаёт, чтобы подойти к участникам, меньше и сдержаннее комментирует каждое выступление — устал. Мог бы попросить перерыв, но не попросит же. Сашка начинает нервничать. Она слишком хорошо знает его привычки и потребности, ему уже пора что-нибудь съесть, точно пора попить чаю и сходить до заведения. Но коллеги бодры и веселы, а он ни за что первым не сдастся.

Сашка потихоньку встаёт со своего места и подходит к редактору.

— Пора сделать перерыв, — спокойно сообщает она.

— Перерыв запланирован через два часа.

— Сейчас запланируйте. Артисту надо передохнуть, попить чаю.

Редактор оценивающе смотрит на Сашку. Что она может предъявить? Директора Туманова все наверняка знали в лицо. А она кто? Ну болтается у неё на шее бейджик, подумаешь. Но Сашка стоит, морда кирпичом, продавливает характером. И редактор пожимает плечами.

— Хорошо, сейчас скажу режиссёру, что Туманову нужен перерыв.

— Перерыв всем нужен, Петренко уже три раза микрофон ронял, — мрачно замечает Сашка. — А у вашей Тамары Александровны тушь потекла.

Редактор на неё косится, но куда-то убегает. Через пять минут объявляют перерыв.

Гримёрка одна на всех наставников, мальчиков и девочек, но большая. Но Сашка недовольно хмурится — при Томочке и Коленьке она не может откровенно допросить сокровище по поводу самочувствия. Да и он продолжает изображать жизнелюбие, улыбается, обменивается с коллегами впечатлениями.

— Ну, Тамара, тебе лучшие вокалюги достались! — шутит он. — И самые молодые! А у меня одной семьдесят, второму восемьдесят один. Что я с ними делать буду?

— Делиться опытом сценического долголетия, — хмыкает Петренко.

Сашка бросает на него очень тяжёлый взгляд. Старость, конечно, надо уважать, но… А тот словно ничего и не замечает, уселся в кресло, широко расставив ноги, в телефон полез. Всеволод Алексеевич делает вид, что не слышал шпильки. Устраивается перед зеркалом, причёску поправляет, которая без лака вся рассыпалась, разумеется. Сашка встаёт у него за спиной, помогает и внимательно смотрит через зеркало.

— Всё в порядке, Всеволод Алексеевич? Как вы?

— Прекрасно, Сашенька. Столько музыки сегодня, столько хороших песен. Я заряд бодрости на месяц вперёд получу.

— Надеюсь.

Вроде не играет, вроде искренне говорит.

— Сделаешь чайку, Саш?

Сашка кивает, идёт ставить чайник.

— И мне, — отрывается от телефона Петренко.

У Сашки очень характерно изгибается бровь.

— Я ещё уколы делать могу, вам не надо? В любые места.

Всеволод Алексеевич хмыкает. Петренко хлопает глазами. Чай Сашка всё же готовит на всех, но чашку подаёт только Туманову. Остальные пусть сами разбирают, тут им не ресторан. Тем более, что в гримёрку подтянулись девочки-редакторы, ещё какой-то персонал, и всех наставников окружили вниманием. Кроме Всеволода Алексеевича, потому что возле него уже была Сашка. И теперь она стоит напротив, опираясь на гримёрный столик, смотрит, как он пьёт, держа чашку обеими руками. Боится уронить на людях. Дома она давно не обращает внимания, если он что-то перевернул, разлил, пронёс мимо рта. И он давно перестал смущаться. А тут совсем другое дело. Да и костюм испортить не хотелось бы.

— Перекусить не хотите? Нет? Тогда давайте хотя бы яблочко. И пару печенек к чаю.

Перерыв длится полчаса, и Сашке кажется, что этого мало. Он не отдохнул, да и что это за отдых, в набитой людьми комнате? Где опять же ни расслабиться, ни раздеться. Но Всеволод Алексеевич сам рвётся в бой. Мол, давайте быстрее снимать, чего зря время вести.

Вернувшись в студию, Сашка понимает, что её уже подташнивает и от яркого света, и от громких звуков, и от необходимости постоянно держать лицо. Ещё и зрители беспрерывно вопят, скандируют «браво» даже после откровенно провальных выступлений, потому что им так подсказывают модераторы. Общая наигранность, от этих криков и пластиковых декораций до благожелательной улыбки Туманова в ответ на явные провокации других наставников, Сашку уже бесит. Да и формат шоу бесит тоже. Ну что это за команда? Семьдесят лет, восемьдесят один. Что с ними делать? Чему их учить? Петь? Для чего? Засветятся они три раза в телевизоре, что дальше? Никто не заключит контракт с бабушкой или дедушкой. Ни один продюсер не захочет раскручивать пенсионеров. Проект абсолютно бессмысленный, трата времени и ресурсов. Одна радость, что Всеволод Алексеевич доволен. Вроде бы доволен. Поговорить с ним Сашке так и не удалось.

До следующего перерыва они успевают прослушать ещё десять человек, в команду Туманова попадает третья участница, бабулечка, удачно косившая под Шульженко. На седьмом или восьмом участнике Сашка думает, что конкретно в этом варианте шоу даже благо, что прослушивания слепые, ибо большую часть участников лучше не видеть. Сгорбленные, плохо двигающиеся, иногда и откровенно плохо одетые, с трясущимися руками и головами. Многие надеются сделать первый шаг на большую сцену будучи в куда более печальном состоянии, чем Туманов, со сцены ушедший. Сашка не может не размышлять в этом ключе, и настроение становится только хуже. К тому же она замечает, что Туманов сильно устал. Он почти не комментирует отказы, только хвалит каждого участника примерно одними и теми же фразами: «Прекрасный голос, как вы сохранили такой тембр, очень эмоциональное исполнение». Кончается тем, что одна женщина, которую язык бы не повернулся назвать бабушкой, прямым текстом интересуется:

— Если я так хорошо пела, что ж вы ко мне не повернулись?

— Да, Севушка! Ты вот всех хвалишь, — подхватывает Петренко. — Но в команду не берёшь. Ты на ошибки тогда укажи!

Проблема была в том, что Петренко к женщине как раз повернулся. Так что перевести стрелки обратно Всеволод Алексеевич не мог. Как будто у Петренко на столе красный блокнотик не лежал.

— Коля, я не буду делать за тебя твою работу, — через паузу выдаёт наконец Туманов. — Теперь она твоя исполнительница. И я уверен, ты сможешь скорректировать верхние ноты, которые звучали абсолютно мимо. И ты наверняка слышал, что второй куплет неправильно интонирован, и…

И его достали, понимает Сашка. Когда у него становится такой, словно сквозь тебя смотрящий взгляд, а губы поджимаются, лучше бы искать пятый угол. Сашка его в подобные моменты старается не трогать.

— Перерыв сорок минут, — объявляет режиссёр. — Просьба зрителям покинуть помещение для проветривания.

Отличная идея, потому что на съёмочной площадке довольно душно, Сашка замечает, что Туманов машинально теребит ворот рубашки.

— Пойдём на улицу, — просит он, беря её под локоть. — Не хочу опять в гримёрке толпиться.

Общаться он со своими расчудесными «коллегами» не хочет, понимает Сашка.

— Могли бы вам отдельную комнату предоставить, — ворчит она по дороге на задний двор Мосфильма. — Нашли мальчика. Простите, Всеволод Алексеевич, надо было мне заранее обсудить все эти вопросы с организаторами. Не получается из меня Ренат.

Он аж останавливается, изумлённо на неё смотрит.

— Бог с тобой, девочка. Ты не обязана, да никто и не требует. Я же сам вёл все переговоры по проекту, тебя перед фактом поставил. Ты и так прекрасно справляешься с ролью цербера, от тебя вон все редакторы шарахаются. А Коля меня уже спрашивал, что за чудесное создание меня сопровождает.

— Прям-таки чудесное создание? — хмыкает Сашка, залезая с ногами на какую-то оградку и закуривая. — Всеволод Алексеевич, садитесь, вот же лавочка.

— Да не хочу, насиделся уже. Ну, Коля высказался несколько жёстче, но общий смысл ты поняла. Зависть это, Сашенька. Банальная стариковская зависть.

— У него старая и страшная жена под девяносто килограммов? — Сашка намеренно язвит, чтобы немножко развеселить уставшее сокровище.

— Нет, он вообще один живёт. С женой разошёлся сто лет назад, потом просто гулял, пока было с кем. Дочка есть, но с отцом она не общается, насколько я знаю.

М-да, развеселила, называется. Сашке даже жалко становится этого Петренко.

— Ясно теперь, почему он такой токсичный.

— Какой? — изумляется Туманов.

— Токсичный. Ну, зловредный. Всё время вас задеть пытается. И Тамарочка ваша не лучше. Как будто вы ей в чай плюнули, честное слово.

— Не плевал, — усмехается Всеволод Алексеевич. — Сашенька, ты серьёзно, что ли? Это же просто шоу. Мы играем, создаём конфликт для зрителей, чтобы им интересно было.

— Ага, и за кулисами тоже? О, Всеволод Алексеевич, а вот там какой-то киоск. Смотрите, оттуда люди со стаканами идут. Пойдёмте, посмотрим, вдруг там чего вкусненькое дают?

Удивлённо смотрит на неё, но кивает, соглашается. Не спрашивает, можно ему или нельзя. И Сашка, пока они неторопливо, будто бы прогуливаясь, идут к киоску, очень надеется, что там найдётся что-нибудь для него не слишком опасное. Но его в любом случае надо покормить, а в гримёрке сто процентов начнётся «не хочу, не голоден», потому что там посторонние взгляды. Да и хилые нарезки бледного сыра и дешёвой колбасы, которые поставили артистам, Сашку не особо впечатлили.

Они бредут по аллейке, никуда не торопясь. Времени ещё много, да и без Туманова точно не начнут, погода хорошая, в Москве уже ощущается осень, тогда как в Прибрежный она придёт не раньше октября. Сашка хотела по привычке взять его под локоть, но передумала, отдёрнула руку. Манёвр не остался незамеченным.

— Что ещё такое, Александра Николаевна? У вас снова приступ туманофобии?

— Чего у меня приступ?!

— Ты снова боишься до меня дотронуться? Что-то новенькое. То есть хорошо забытое старенькое!

— Да ну вас! Я думала, вы застесняетесь. Ну, мол, под руку ведут, сейчас люди увидят.

— Люди пускай молча завидуют!

И сам приобнимает её за плечи на глазах у всех: зрителей, вышедших прогуляться, редакторов, курящих возле мусорок. И идёт себе спокойненько, ни на кого не смотрит. Сашка за ним. Так идти не очень удобно, зато приятно.

Выбор в киоске весьма приличный: десять видов кофе, начиная с банального латте и заканчивая пижонским лавандовым рафом. Пряничного, правда, нет, — Сашка его теперь всегда ищет, машинально. В качестве перекуса предлагаются горячие бутерброды, пончики и роллы с овощами и мясом.

— Давайте по роллу? — предлагает Сашка, хотя без него выбрала бы пончик, а сейчас так ей вообще ничего не хочется. — С курицей есть и с лососем.

Всеволод Алексеевич отрицательно качает головой.

— Сашенька, я не буду есть во время съёмок. Потому что мозги отключаться начнут, в сон потянет. А мне надо внятно рассказывать, почему мне то выступление понравилось, а другое не понравилось. Закончим съёмку, поужинаю.

— Вам так нельзя теперь, — тихо говорит Сашка. — Вы же знаете. И при падении глюкозы мозги тоже отключаться будут, поверьте. Давайте, со мной за компанию. И кофе, чтобы лучше соображалось. Мне лавандовый раф возьмёте?

Он ей вообще ни разу не упал, раф этот, лавандовый. Ладно пряничный, но кофе с полевой травкой, серьёзно? Совсем они тут, в Москве, с ума посходили. Жалко, что не с коноплёй. Но Сашка знает, как привести его в чувство. Вроде улыбнулся, полез за бумажником.

Едят тут же, за столиком возле киоска. Всеволод Алексеевич жуёт без особого аппетита, что странно. Правда не хочет? За целый день не проголодался? Как-то ненормально на него сцена действует. На обратном пути он вдруг сворачивает с дорожки к синей пластмассовой будочке, назначение которой вполне очевидно.

— На секунду, Саш. Тебе не нужно?

— Господи, а до павильона дойти никак? Там же нормальный туалет.

— А ты в нём была? — хмыкает Всеволод Алексеевич. — Один на всех артистов, включая участников шоу, и по типу «дырка в полу», прощу прощения.

— Не была, — честно признаётся Сашка. — М-да, уровень, конечно… Не Голливуд, скажем честно. Всеволод Алексеевич, может быть, вы не будете на такое вот соглашаться? Как-то не по статусу это вам.

— Сортир не по статусу? — с улыбкой уточняет он, выходя из будочки. — Поэтому надо отказаться от эфира не федеральном канале? Или выкатывать организатором райдер с требованием персонального горшка?

— Ну хоть бы и так! Давайте в следующий раз я буду переговоры вести?

— Я представляю. «Золотой унитаз для Всеволода Алексеевича, трёхразовое питание с подсчётом хлебных единиц и двух рабов с перьевыми опахалами к его креслу».

— Примерно, — хмыкает Сашка.

Шутки шутками, а от мысли, что им ещё столько же времени предстоит сниматься, Сашку в дрожь бросает. Она уже устала как собака, что говорить о нём? И не остановишь же ничего, не отменишь, на завтра не перенесёшь. Задействованы сотни людей, аренда павильона, наверное, расписана на месяцы вперёд и стоит бешеных денег. Какой бы Туманов ни был звездой, это не его сольный концерт, где можно командовать. И то не получится, ибо зрители, проданные билеты и куча обязательств. Какая всё же несвободная профессия.

Съёмки длятся ещё четыре часа и проходят как-то совсем без огонька. Тамара и Петренко тоже подустали, комментарии дают всё более скудные, подпевают редко и неохотно. Между собой наставники переругиваются тоже вяло. А если добавить сюда возраст участников и подбор репертуара, половина которого такой нафталин, что даже Сашка его впервые слышит, получается совсем уж грустное зрелище. В команду Туманова больше никто не попадает, Сашка сверяется со списком. Оставшиеся двое, вероятно, будут выступать завтра. Так что Всеволоду Алексеевичу совсем скучно. Наконец объявляют о завершении съёмок. Туманов жмёт руку «Коленьке», ещё раз обнимается с «Тамарочкой» и спешит к машине. По дороге домой молчит, откинувшись на сидении, даже глаза прикрыв. Сашка его не трогает, ни о чём не спрашивает. И очень хорошо понимает. Ей тоже не хочется лишнего слова сейчас произносить. Хоть от неё и не требовалось весь день на камеру работать, а всё равно усталость дикая. Слишком много взглядов, людей, света. А они, поклонники, ещё чего-то от него хотели в своё время. Ловили вот так после концертов, надеялись на какое-то общение. Пусть не она лично, но её друзья-товарищи так точно. Им казалось, что это часть его профессии, что не так уж сложно уделить поклонникам десять минут, сфотографироваться, сказать какие-то добрые слова. И не понимали, обижались, если он проходил мимо и прятался в машине с тонированными стёклами. А сейчас Сашка сама готова отстрелить любого, кто потребует хоть секунду внимания от её сокровища. Потому что видит, как у него заострились черты, запали глаза, и даже рука, свисающая с подлокотника, как-то нехорошо подрагивает. Кормить, замерять сахар и укладывать спать, срочно. И надеяться, что всё обойдётся.

— Я в душ, — объявляет Всеволод Алексеевич, едва переступив порог квартиры.

— Набрать вам ванну?

— Нет, в кабинке постою.

— Двери не…

— Я знаю!

Таким тоном, что Сашка сразу пожалела, что вообще рот открыла. Всё, успокойся. Он устал, у него тоже нет желания любезничать. Сашка уходит на кухню, организовывать ужин. И минут через двадцать ловит себя на мысли, что он слишком долго купается. В ванной Всеволод Алексеевич может и час пролежать, да, но в душе-то стоять долго не захочется. Идёт на разведку, понимая, что имеет все шансы нарваться на скандал. Осторожно заглядывает в приоткрытую дверь. Душевая кабинка тут неудобная, с высоким подъёмом, зато большая, просторная. С прозрачными дверцами, через которые хорошо видно силуэт Туманова.

— Всеволод Алексеевич, у вас всё нормально? — громко, чтобы перекрыть шум воды, спрашивает она.

Не слышит, что ли? Как стоял, так и стоит. Как-то он странно стоит, кстати. Не моется, а просто покачивается под струями воды. Сашка начинает беспокоиться уже всерьёз. Плевать, если отругает, в конце концов. Она подходит и приоткрывает створку.

— Всеволод Алексеевич?

Даже не дёрнулся. Ну да, смущение — это не про него.

— Желаешь присоединиться, Сашенька? Залезай, места достаточно.

— Да тьфу на вас! Ужин остывает, между прочим! Вы решили до стерильности вымыться, что ли? Что так долго?

Стоит, молчит, как-то мрачно на неё смотрит. По волосам, по лицу, по плечам текут струи воды. Кажется, он даже не намыливался, все баночки и флакончики на полке в один ряд стоят, слишком ровно.

— Всеволод Алексеевич, вы чего?

Сашке уже страшно становится.

— С вами всё в порядке?

— Почти. У меня нет сил вылезти.

И Сашку дрожь пробирает от искренности и какой-то обречённости в его голосе. Он, конечно, вылез, сам, без посторонней помощи. Надеть халат она уже ему помогла. И до кровати дошёл. Насчёт ужина на кухне за столом Сашка и не заикнулась, в постель ему принесла, заставила хоть что-то проглотить прежде, чем уснёт. А потом сидела рядом с ним, спящим, и смотрела в планшете, полностью прикрутив звук, предыдущий сезон «Ты — звезда». И искренне не понимала, как из такого унылого действа, которое она сегодня наблюдала, получается вполне приличное шоу. И почему Всеволоду Алексеевичу так важно в нём участвовать. Впрочем, нет. Последнее понимала, конечно. Но легче от этого не становилось.

Первые «поединки» снимают на следующий день после прослушиваний.

— А вам не надо позаниматься с вашей командой? — удивляется Сашка.

Но Туманов безмятежно качает головой.

— Заниматься я буду перед финалом с оставшимися двумя участниками. А на поединки они идут с тем репертуаром, который у них есть.

Сашке хочется спросить, в чём же тогда заключается роль наставника, но она вовремя затыкается. Чем меньше нагрузки на сокровище, тем лучше. Она и так боялась, что наутро он просто не встанет. Дома часто бывало, что после больших физических нагрузок следующий день он проводил в постели. И Сашка даже любила такие постельные дни: устраивалась на мягком плече, и они смотрели какую-нибудь ерунду по телевизору, болтали обо всём на свете, ели яблоки и его печеньки, просто дремали. Но здесь, в Москве они себе такой роскоши позволить не могли.

Однако Сашка зря переживала, Всеволод Алексеевич встаёт, и встаёт сам, по первому звонку будильника. Бледный, конечно, и не слишком энергичный, но ни на что не жалуется. Идёт умываться, и Сашка подрывается на кухню готовить завтрак. Ничего особенного: выложить на тарелки творог из пачки, залить сиропом из стевии со вкусом пломбира, заварить свежий чай. Когда Всеволод Алексеевич заходит на кухню, Сашка замечает, что он прихрамывает. Господи, только не колено опять. Они, конечно, в Москве, далеко ехать не придётся, но как же это сейчас не вовремя. Туманов ловит её озабоченный взгляд и качает головой.

— Всё в порядке, Сашенька. Ноги отекли вчера сильно, за ночь не прошло. Сегодня придётся обувь сменить, в туфли я не влезу, пожалуй.

Чёрт! Сашка вчера сама так устала, что даже не обратила внимания. А ведь он действительно весь день провёл в узких туфлях. Ладно, не таких уж и узких, тоже на размер больше его обыкновенного, но в любом случае жёстких. И надо было вечером хоть намазать ему ступни чем-нибудь, снимающим отёки, мазью какой-нибудь, их сейчас в любой аптеке сто видов. Да уж, совмещать обязанности директора и тёти доктора оказалось не так просто. Не тянете, Александра Николаевна.

А он, кажется, не замечает её сеанса самоуничижения. Меланхолично жуёт, смотря в окно. В окне ничего интересного, кроме дождя, не показывают. И Сашка подозревает, что мыслями он уже на телестудии.

— Давайте мокасины наденем. Я надеюсь, вы ничего не натёрли вчера?

Он рассеянно кивает, и Сашке совсем перестаёт нравиться происходящее. Он уже замученный, а ему придётся ещё целый день общаться, оценивать каждого участника, работать на камеры. И отменить ничего уже нельзя, перенести.

Сашка помогает ему одеться и особенно обуться. В растоптанные мягкие мокасины ноги еле-еле влезают. Но Сашка замечает кое-что похуже отёков. Он всё-таки растёр левую ногу — красный воспалённый ободок идёт от подъёма до лодыжки.

— Всеволод Алексеевич, присядьте-ка куда-нибудь, это надо обработать.

— Саш, машина уже стоит.

— Машина постоит.

У Туманова вопросительно выгибается бровь. То ли от её тона, то ли от самого факта. Сашка редко ему возражает, особенно так решительно.

— Всё настолько серьёзно, Саш? Я не маленький мальчик Сева, который натёр ножку сандаликом, и это трагедия. Впрочем, в те времена никто бы внимания и не обратил.

Сашка молча его усаживает и идёт за аптечкой, где у неё точно лежало что-то заживляющее и пластырь. Серьёзно, Всеволод Алексеевич. У маленького мальчика Севы не было диабета как минимум.

По крайней мере, они перестали друг друга смущаться. Сашка вспоминает, как прошлый раз, здесь, в квартире на Арбате она помогала ему обуться, и оба стеснялись, пытаясь перевести неловкую ситуацию в шутку. Сейчас на такие мелочи никто и внимания не обращает. И волнует Туманова исключительно время — как бы на съёмку не опоздать.

— Без вас вряд ли начнут, — замечает Сашка, когда они спускаются в лифте к машине.

— Перед коллегами неудобно будет.

— Перед которыми? Теми двумя, которые вас вчера весь день троллили?

— Что делали?

— Поддевали.

Удивлённый взгляд. Не заметил он, что ли? Или не принял близко к сердцу?

Всеволод Алексеевич пожимает плечами:

— Терпеть не могу наплевательского отношение ко времени других. Помню, снимали мы какую-то новогоднюю передачу, финальную сцену, где все артисты, принимавшие участие в проекте, должны были вместе петь. А одного нет. Уже довольно популярного в те времена, но самого молодого из нас. Фамилию я тебе не скажу, Сашенька, а то ты на него взъешься.

— Его фан-клуб не переживёт такой потери.

— Язва. Так вот, ждём мы его полчаса, час. Человек двадцать артистов, и народных, и заслуженных. Декабрь, замечу, у всех график жёстко расписан: другие съёмки, концерты, корпоративы.

— Это самое главное!

— Разумеется! Заработок на полгода вперёд.

Сашка усмехается. Они уже в машине, едут на Мосфильм и наверняка веселят шофёра своими разговорами и шуточной перепалкой. Как недавно сказал про них Всеволод Алексеевич, хорошо сыгранная пара. Если выражаться актёрскими терминами. Хорошо притёрлись друг к другу, хорошо сыгрались.

— Так вот, наконец он появляется. Весёлый, жизнерадостный. Всем кивнул и спрашивает, мол, когда начнём съёмку. Не извинился даже, Саш! Ну я и не выдержал, встал, подошёл к нему и сказал всё, что о нём думаю. А думал я много интересного. Что ты хихикаешь?

— Представляю. В морду хоть не дали?

— Очень хотелось. Но я младших не бью.

— А в газетах написали, что дали.

Смотрит на неё озадаченно.

— Так ты знаешь эту историю? А, ну да… Всё время забываю. Так даже не интересно, Саш.

— Очень даже интересно. Когда вещает первоисточник, да ещё и с живыми эмоциями, всегда интересно.

Почему-то вдруг захотелось прижаться к нему, обнять. Он такой бледный сидит, под глазами тени. Вроде и одет нарядно, и причёсан, и морально собрался. Осталось только загримировать, и будет артист Туманов, парадно-выходная версия. А всё равно жалко его. И Сашка сама не знает, чувствует она его состояние или сама себе придумывает. Но свои желания сдерживает, конечно. В машине водитель, да и Всеволод Алексеевич настроен на работу, а не на обнимашки. К тому же они почти приехали.

Второй съёмочный день для Сашки оказывается даже легче. Привыкает она, что ли? И к свету, и к громкой музыке, и к необходимости следить за происходящим вокруг. Если б ещё не растущая тревога за Всеволода Алексеевича, было бы совсем нормально. Он вроде бы вошёл в образ, довольно живо комментирует выступления участников, подпевает, шутит. И Сашке остаётся надеяться, что его сил и энтузиазма хватит до конца съёмок. А ещё она надеется, что съёмки завершатся быстро, и поединки займут меньше времени, чем прослушивания.

Сашка отмечает в блокнотике, кто выступил. У Петренко уже один участник вылетел, у Тамары двое. У Всеволода Алексеевича пока все на месте, но двое ещё должны выступить. Сашка так увлекается изучением списка, что даже не замечает, как на сцене разгорается скандал. Она поднимает голову, когда улавливает раздражение в любимом голосе. Что за дела? Вроде всё было мирно: приятная тётушка со странно знакомым Сашке лицом пела весёленькую песню про весну. Песенка тоже была знакомой, пела тётушка неплохо. Ну дребезжал голос по-старчески на верхах, но у кого он тут не дребезжит.

— Поймите, мы не можем оставить всех, — объясняет Всеволод Алексеевич.

— Так объясни мне, хотя бы, Севушка, что не так было в моём выступлении? «Лена, когда ты поёшь про весну, она наступает даже в декабре». Не твои ли это были слова?

У Сашки челюсть отвисает. Да тут какая-то личная история началась. Или продолжается?

— Это были мои слова, Лена. Но сказанные тридцать с лишним лет назад!

А в голосе Туманова уже металл звенит. Сашка таких интонаций от него и не слышала, наверное, никогда. В их обычной жизни никогда. А вот сценический Туманов таким тоном отчитывал коллектив или полоскал Рената.

— Что же изменилось? Постарела? Так и ты, мой хороший, не помолодел!

В студии стоит звенящая тишина. Сашка не понимает, почему не вмешается режиссёр? Ведь происходящее явно выходит за рамки телешоу. И очень хочется надеяться, что не попадёт в эфир. Остальные наставники тоже примолкли, переглядываются. И Сашка не знает, надо ли ей вмешаться? Что бы сделал Ренат? Наверняка потребовал прекратить съёмку и увести странную женщину за кулисы. Объявил бы перерыв, и пусть Всеволод Алексеевич разбирается с дамой. Но Сашка не Ренат. И они с Тумановым не коллеги. Пусть Ренат не был равным своему боссу, но всё же имел совершенно другой статус, чем она, тётя доктор. Ей с ним ещё жить, в конце концов. И она не знает, что сделать, чтобы не рассердить его ещё больше.

— Я и не лезу на сцену, заметь. С репертуаром столетней давности. Прости, Лена, но тебе следовало выбрать другую песню. И я не слышал твои верхние ноты.

— Да уж, идеальным слухом ты похвастать никогда не мог.

Да что ж такое-то! Что за токсичная бабка! Сашка понимает, что Туманов в ярости. Его публично унижают, а он скован рамками приличия, потому что наставник, потому что мужчина, в конце концов. Их беседа и так похожа на кухонные разборки старых супругов.

— Елена, я помню ваше выступление на «Песне года», — вдруг приходит на помощь Тамара. — Это было красиво, нежно, музыкально. И сейчас мы все, я уверена, с удовольствием вспомнили замечательную мелодию нашей юности. Спасибо вам за минутку ностальгии!

Тут просыпаются наконец модераторы, заставляя зрителей подскакивать и орать «Браво», как они делают после каждого номера. И странной тётушке ничего не остаётся, кроме как уйти со сцены под аплодисменты. Всеволод Алексеевич натянуто улыбается. Понимает, что все камеры сейчас сфокусированы на нём. Провожает тётушку взглядом, поворачивается к наставникам.

— Ну, ничего не поделаешь, друзья! Такова жизнь. Кто-то уходит со сцены, кто-то приходит. Творческое долголетие — штука очень редкая. Надо философски ко всему относиться.

Тамара согласно кивает с такой же вежливой улыбкой. Сашка уже вздыхает с облегчением, но в этот момент раздаётся голос Петренко.

— А я не согласен! Я лично не могу относиться философски, потому что ситуация отвратительная! Женщина была достойна пройти дальше! Она замечательно пела.

— Ну так и оставил бы её, Коль! — не выдерживает Всеволод Алексеевич.

И Сашка понимает, что он на пределе. Надо объявлять перерыв и как-то его успокаивать. Ему вообще такие нагрузки не нужны, а нервные — уж тем более. Сейчас и сахар, и астма, всё сразу начнётся. Хорошо, если ещё не давление в придачу.

— А то ты не понимаешь, почему я не оставил!

— Ну вот и сиди молча!

— Перерыв! — раздаётся голос режиссёра.

Сашка срывается со своего места к сокровищу и видит, как он сползает в кресле. Натурально сползает, откинувшись на спинку и безвольно свесив руки с подлокотников. Глаза прикрыл, лицо бледное-бледное.

— Всеволод Алексеевич! Что? Плохо?

Открывает глаза, а взгляд мутный, плавающий. Совсем нехорошо.

— Так, надо отменять съёмку и ехать домой немедленно.

— Нет, — голос звучит твёрдо и с внешним видом совсем не соотносится. — Даже не вздумай. Сейчас быстренько всё доснимем, чуть-чуть осталось. У тебя есть пшикалка?

— Чего? Какая ещё пшикалка? — Сашка даже растерялась. — Ингалятор, что ли?

Ингалятор есть, на всякий случай, но зачем ему? Дышит он как раз абсолютно нормально. Тут или сахар, или давление, или общая усталость. Или всё вместе.

— Нет. Которой сосед наш, таксист спасается.

— Нитроспрей, что ли? Господи, ещё не хватало. Вам зачем? Сердце болит?

Мотает головой.

— Нет. Но он вроде им хорошо так реа… Реанимируется, вот!

— Пошли в гримёрку. Чай вам надо, крепкий. И сахар проверить. А нитроспрей мне надо пшикать, с вами и вашими Леночками.

Сашка ворчит, чтобы хоть как-то отвлечь и его, и себя. Уводит в гримёрку, где, к счастью, никого нет. Тамара и Петренко, видимо, решили свежим воздухом подышать. Или в очереди стоят, в общий туалет. Сахар оказывается низким. Уже легче, поднять проще и быстрее, чем сбить. Сашка быстро заваривает ему крепкий и сладкий чай, ищет в сумке конфеты.

— Здесь шоколадки есть, — Всеволод Алексеевич тянется к вазочке на столе. — Я отсюда возьму, хорошо?

— На здоровье.

Сашка старается сохранять спокойствие. Молча и грустно смотрит, как он расправляется с шоколадкой, как пристраивает ноги на подножку гримировального кресла, чтобы были чуть повыше, как проводит руками по лицу, забыв, что накрашен.

— Завтра весь день будем лежать, — говорит Сашка. — Подъёмы только до туалета.

— Напугала ежа голой жопой. Да с удовольствием.

Сашка хмыкает. Не совсем всё плохо, раз звучат приколы в стиле Туманова.

— А когда вам надо будет репетировать с вашим собесом?

Туманов пожимает плечами.

— Я ещё не уточнял у организаторов, что там от нас требуется. Всё потом. Когда этот чёртов день закончится.

Под предлогом дамских надобностей Сашка выскальзывает из гримёрки, оставив Туманова допивать чай. Но идёт не в туалет, а к редактору. Самому главному из тех, что в зале. Выше него только режиссёр, а дальше директор канала.

— Всеволод Алексеевич плохо себя чувствует, — без предисловий начинает она. — Но не хочет срывать съёмку. Давайте как-нибудь так сделаем, чтобы для него всё закончилось сегодня побыстрее.

— Это невозможно, — пожимает плечами редактор. — Есть регламент поединков. Съёмки закончатся, когда все наставники…

— Съёмки закончатся прямо сейчас, если Туманов развернётся и уедет, — перебивает Сашка. — Вы мне ещё про беспристрастный отбор расскажите. Про честные выборы и доброго дедушку Ленина.

— Какого Ленина? — ошарашенно переспрашивает редактор.

— Который в Мавзолее. Лежит. Значит так. Меняйте местами ваших конкурсантов. Давайте быстренько отснимем два номера с Тумановым, он скажет на камеру всё, что должен, и мы поедем домой. Остальных доснимете без его бесценного мнения. Потом монтажом добавите его светлый лик. Я думаю, это не сложно.

— Но…

— Вы хотите, чтобы он тут свалился? Скорую вызывать, вот это всё? Завтра во всех газетах… Оно вам надо?

— Я понял…

— Чудесно!

В результате на съёмку ушло каких-то полчаса. После чего режиссёр объявил, что Всеволоду Алексеевичу нужно срочно уезжать на правительственный концерт, поэтому он может быть свободен, остальное доснимут без него. Надо было видеть изумлённое лицо Туманова. Но возражать не стал, позволил Сашке себя увести. В гримёрке она быстро покидала его вещи в сумку, подхватила кофр.

— Всё взяли, ничего не забыли? Поехали, машину нам уже подали.

— Куда поехали-то? На правительственный концерт? — усмехается он.

— Ага. В Кремль. А остальные пусть молча завидуют.

Всеволод Алексеевич качает головой, но улыбается.

— Далеко пойдёшь, девочка. Так даже Ренат не борзел.

— Личный интерес, Всеволод Алексеевич. Хочу быстрее оказаться с вами в постели. У Рената такой мотивации не было.

— И слава богу, — хмыкает Туманов и идёт к машине.

Вроде бы довольный жизнью. А это для Сашки самое главное.

— И я всё равно решительно не понимаю, зачем мы туда едем.

Сашку раздражает примерно всё. Во-первых, отменился вечер отдыха, хотя Всеволод Алексеевич клятвенно обещал между съёмками «Ты — звезда» лежать в постели. В крайнем случае, на диване. Как же, полежал. Один день максимум. А потом то участники его команды репетировать припрутся, то он с ними на репетиционную базу Мосфильма едет, то вот, пожалуйста, светский выход. Туманов в своём репертуаре. Во-вторых, в салоне такси явно пахнет табаком. Нет, понятно, чья бы мычала. Но одно дело курить дома в форточку, другое — постоянно дымить в замкнутом пространстве. Сашка же не за себя опасается, а за одного товарища, беззаботно рассматривающего столичные пейзажи через тонированное окошко. В-третьих, сам факт, что он вытащил её на чей-то там день рождения, Сашку бесит. Она так и знала. Стоит оказаться в Москве, и у него тут же найдётся миллион дел, старых знакомств и способов весело провести вечер. Нет, если ему хочется, ради бога. Но он же один не пойдёт, потому что мало ли что… А Сашке на гламурных тусовках что делать? Она никого не знает, зато старые знакомые Туманова будут рассматривать её под микроскопом. И завтра ещё пара статей появится в каких-нибудь жёлтых газетах.

— Сашенька, там не будет никаких журналистов, это закрытое мероприятие. Ну пойми, я не могу отказать старому другу. Может быть, это его последний день рождения.

— Ещё лучше, — фыркает Сашка. — Ему исполняется сто?

— Намного меньше, он моложе меня.

— А с чего тогда похоронные настроения?

— У него болезнь Паркинсона.

— Что?

Сашка аж заходится в кашле и резко поворачивается к сокровищу. Вот он вовремя сообщил. По дороге в ресторан. А сокровище сидит такое невозмутимое, красивое до слюнотечения — в белой рубашке с голубым шейным платочком и голубом же лёгком пиджаке. Хоть сейчас на сцену. Сашке вот в бежевом брючном костюме, им же когда-то купленном, но надетом всего пару раз, далеко не так комфортно. Она бы джинсы предпочла.

— И давно?

— Уже три года.

Сашке становится нехорошо.

— Всеволод Алексеевич… Как бы вам объяснить… А вы вообще знаете, что это за болезнь такая?

— Сашенька, я давно живу на свете…

Его любимая присказка, особенно когда надо развенчать какие-нибудь её иллюзии на его счёт.

— Я в курсе. Но может, вы этой областью знаний не интересовались. Всеволод Алексеевич, я боюсь, что юбиляр будет несколько…кхм…не в той форме, чтобы принимать поздравления.

— Он не юбиляр, у него обычный день рождения. Саша, я понимаю, что мы едем на праздник к тяжело больному человеку. Именно поэтому я согласился. Мне позвонил его помощник, сказал, что Яков Моисеевич видел меня в шоу «Ты — звезда» и поручил уточнить, в Москве ли я, и пригласить на праздник. Всё очень удачно совпало.

— Да уж куда удачнее, — ворчит Сашка. — Сейчас второй выпуск шоу выйдет, вас ещё на пару корпоративов пригласят. Раз уж вы в Москве. Так а кто он, ваш Яков Моисеевич? Не помню такого имени среди ваших авторов.

— А он не автор. Он кутюрье. Ну в то время, когда он начинал, его профессия называлась портной. И он одевал всю нашу эстраду ещё в советское время. По крайней мере, старался одевать красиво, по возможностям тех лет.

— Постойте! — Сашку осеняет. — Так это Покровский, что ли? Яков Покровский?

— Ну да, — кивает Туманов.

— Тот самый, который вас хотел… Кхм, ладно. Просто байка из жёлтой прессы…

Сашка аж смущается. Иногда надо всё-таки фильтровать базар. Она, конечно, привыкла говорить с ним на любые темы, но не на такие же. Мало ли, что она вычитала во времена своей бурной молодости о его не менее бурной молодости.

— Хотел меня трахнуть в туалете, да, Сашенька. Называй вещи своими именами.

И лучезарно улыбается. Настроение хорошее у человека. А Сашка прямо ощутила, как дёрнулась машина. Водитель тоже впечатлился.

— На каких-то съёмках дело было. Я пошёл, прости за откровение, пописать. Подхожу к умывальнику, наклонился, руки мою. А тут он, сзади подошёл. Лапы мне на талию положил и говорит: «Всеволод Алексеевич, ну что на тебе за брюки, право слово, ты где их взял? Приходи ко мне, я тебе нормальные сошью». Ну я и остолбенел. Слухи-то ходили давно. И, заметь, на дворе семидесятые годы, когда за такого рода интим грозит статья уголовная. Да и дико для нас это всё. В голове мелькают мысли: дать в морду, дать по яйцам, послать матом, убежать.

— И что вы выбрали?

— Последнее, — усмехается Всеволод Алексеевич. — Что, в твоей газете, или откуда ты эту историю знаешь, концовка была другой?

— Той же. Потом вы рыдали на плече обалдевшей супруги и жаловались на нанесённую вам душевную травму.

— И нечего язвить. У меня действительно была травма. Тем более, что хорошие брюки, да и вообще костюм мне бы не помешали.

— Тем не менее, вы подружились. Причём настолько, что спустя полвека готовы ехать к нему на день рождения. Терзают меня нехорошие подозрения…

— Сашенька! Не стыдно? Уж тебе-то я могу не доказывать свою гетеросексуальность? Спустя какое-то время мы объяснились, а потом и подружились. В хорошем смысле! Думаешь, много модельеров было в Советском Союзе? А Яша шил уникальные вещи из подручных материалов, из любых тканей, какие удавалось достать. И умел скрывать все недостатки фигуры.

— Ой, какие у вас недостатки, одни достоинства…

— Тогда никаких не было, но это я сейчас понимаю. А в те времена казалось, что пузо выпирает, что задница широкая.

— У вас?! Господи…

— Телекамера сильно полнит, не забывай. В общем, мы пронесли добрые отношения через всю жизнь. И как я понял, сейчас, когда он болеет, не работает, вокруг него осталось не так уж много друзей. Знакомая история, правда?

Сашка тяжело вздыхает, надеясь, что ответа он не ждёт.

— Поэтому я согласился. Раз уж мы так удачно в Москве. Из Прибрежного не поехали бы, конечно. Но всё сложилось. Ну что ты хмуришься? Вкусно поедим, посмотрим показ новой коллекции его модного дома.

— Вы же знаете, я не люблю тусовку.

— Зато любишь историю, правда же? Ты была когда-нибудь в «Яре»? Ну вот, побываешь. Посидишь за тем же столом, где едали когда-то Пушкин, Распутин и Шаляпин.

— Ой, не напоминайте. Полагаю, там такой же стол Шаляпина, как кровать в музее в Кисловодске. Из Икеи.

— Всё может быть, — усмехается Туманов. — Но стены точно те же самые. О, а мы приехали.

Выходит из машины первым, подаёт ей руку, придерживает дверь. Сашка затравленно озирается по сторонам, боясь увидеть толпу журналистов. Её фанатский опыт подсказывает, что даже на закрытых мероприятиях возле входа в ресторан будут стоять люди с камерами, надеясь вытянуть пару слов из зазевавшихся звёзд. Но никого подозрительного нет, неподалёку припарковался Мерседес, из которого вышла фифа в тонком льняном костюме и громоздких чёрных говнодавах, сделала селфи на фоне входа и продефилировала внутрь, помахав швейцару картонкой-приглашением. Но в целом ничего ужасного. Всеволод Алексеевич спокойно вытаскивает их пригласительные из кармана пиджака и ведёт Сашку в здание.

— Не слишком-то уютно, — ворчит Сашка, осматривая высокие колонны и ковровые дорожки. — Совок какой-то…

— Отель теперь называется «Советский», да. Но ресторан, как ты помнишь, дореволюционный. Вон, смотри, портреты знаменитых гостей с подписями. Пойдём, почитаем?

Но рассмотреть портреты им не удаётся — к ним тут же подскакивает квадратный дядька с бритым затылком.

— Всеволод Алексеевич? Очень рады вас видеть! Пойдёмте, я провожу вас и вашу спутницу в зал и усажу на ваши места.

— Да я бы сам нашёл дорогу, — хмыкает Туманов. — Я тут не впервые.

— Яков Моисеевич вас уже ждёт, спрашивал о вас несколько раз.

У Сашки скептически изгибается бровь. Нет, ну в принципе… Если вовремя обнаружить болезнь… Сейчас есть хорошие сдерживающие препараты.

В большом зале с огромными потолками на уют ни малейшего намёка. Длинный стол от стены до стены стоит на возвышении, а перед ним много маленьких, круглых. Как на плохой свадьбе, думается Сашке. Она искренне надеется, что их места где-нибудь в конце зала, но бритый затылок ведёт их к длинному столу, в самый центр. Где уже сидит именинник.

— Вот сюда, пожалуйста. Самые почётные места, по правую руку от Якова Моисеевича.

Сашка сдерживает тяжёлый вздох. То есть на них будут пялиться все гости. Чудесно.

— Яшенька, дорогой, как я рад тебя видеть!

Всеволод Алексеевич тянет руку для пожатия сгорбленному седому старичку в ярко-жёлтом, блестящем пиджаке. Сашка даже не сразу узнаёт Покровского. А узнав, понимает, что дело даже хуже, чем она предполагала. И ответного рукопожатия Туманов не дождётся. Покровский смотрит на него абсолютно пустыми глазами, но улыбается. И от этого ещё страшнее. Но Всеволода Алексеевича не так просто смутить.

— Рад, очень рад нашей встрече!

Обнимает именинника и плюхается на своё место, не забыв подвинуть стул для Сашки. По другую сторону от Якова Моисеевича, очевидно, члены семьи. Мужик с похожими чертами лица и в усыпанной стразами бабочке сидит к Покровскому вплотную, и есть подозрение, страхует того от внезапного падения со стула. Дальше расположились какие-то женщины, тоже все в фамильно-ярких платьях и стразах. Приветливо улыбаются Туманову, здороваются. А зал тем временем наполняется людьми, и как-то они разительно отличаются от тех, кто за главным столом. Тут, не считая Сашки и какой-то, видимо, внучатой племянницы именинника, все люди взрослые, не сказать пожилые. А за круглые столы рассаживаются сплошь длинноногие и пухлогубые красотки, не выпускающие из рук телефоны, записывающие сториз, а то и ведущие прямые эфиры. Покровский пригласил на праздник всех моделей своего модного дома, что ли? Сашке становится совсем уж неуютно, она неосознанно жмётся ко Всеволоду Алексеевичу, и в этот момент её слепит вспышка, а сразу за ней ещё одна и ещё. Прямо перед их столом возникают репортёры с огромными объективами зеркалок и микрофонами. Они вошли сразу толпой, и теперь по-хозяйски располагаются на полу, ища удобный ракурс. А кто-то и вовсю снимает, только затворы щёлкают. И снова вспышки. На кой чёрт снимать со вспышкой в ярко освещённом зале? Да на кой чёрт вообще снимать?

Сашка поворачивается к Туманову, чтобы уточнить его отношение к происходящему, но оказывается, что Всеволод Алексеевич уже даёт интервью. Мальчик-журналист тычет телефон чуть ли не в лицо Туманову и просит рассказать о Покровском.

— Мы знакомы тысячу лет, — улыбается Всеволод Алексеевич, как обычно глядя куда угодно, только не в камеру. — Яков Моисеевич шил костюм для моего первого выступления за границей, на песенном конкурсе в Сопоте. Мы сохранили дружеские отношения, и я очень рад присутствовать на его празднике!

Да уж… Только он и рад, похоже. Именинник так и улыбается, глядя в одну точку, к нему журналисты даже не подходят, только фотографии делают. А Сашке провалиться куда-нибудь хочется. Что за фарс? Покровский же живая кукла, которую выставили на всеобщее обозрение. Ну ладно, ресторан, ну ладно, старые друзья. Из которых он, если повезёт, кого-нибудь и узнает. Но журналистов какой дурак сюда пустил? Можно представить, что они завтра напишут. А Всеволод Алексеевич распинается, про дружбу рассказывает. И как будто не замечает, что фотографы стараются взять в кадр его вместе с Сашкой.

— Скажите, вы ведь впервые вышли в свет со своей молодой спутницей? Это значит, что можно ждать скорой свадьбы?

Сашка цепенеет. Но Всеволод Алексеевич всё так же приветливо улыбается.

— Побойтесь бога, молодой человек. В моём возрасте свадьбы — просто не серьёзно. О душе уже думать пора.

— Но может быть, ваша спутница считает иначе? Александра, вы как-то прокомментируете?

«Пошли нах…». Примерно такой ответ первым приходит в голову, но вряд ли он понравится Всеволоду Алексеевичу. И Сашка молчит.

— Я думаю, Александра Николаевна не готова давать комментарии, — мягко говорит Всеволод Алексеевич. — А вам лучше обратить внимание на других гостей.

Зал уже полон, и судя по заигравшей музыке, скоро начнётся торжественная часть банкета. Но журналисты не спешат отходить от главного стола. Похоже, что остальные гости их не сильно занимают. Странно, среди моделей или кого там ещё пригласили, наверняка есть персоны куда более интересные для светской хроники, чем пожилой артист советской эстрады. Пусть даже с «молодой спутницей». Разве нет?

Сашка разглядывает гостей, пытаясь кого-нибудь узнать. Даже лезет в телефон, заодно радуясь возможности хотя бы им отгородиться от окружающих. Дело-то простое, найти хэштег мероприятия, например «яковпокровский», или геолокацию ресторана с фильтром «самые свежие публикации». И вот уже можно смотреть, кто из присутствующих кто. Сашка открывает один профиль за другим, и её удивление становится всё больше. Светские львицы снимают интерьеры и себя, фотографируют пригласительные билеты и тарелки с закусками, кстати, весьма скромными для такого рода мероприятия. Но если посмотреть профили, то становится понятно, что если это и дивы, то совсем начинающие. Сто подписчиков, триста, ну тысяча. По меркам шоу-бизнеса — ничего. Вот почему все журналисты возле Туманова. Он, не считая Покровского, здесь самая яркая звезда.

— Мы начинаем наш праздник, друзья! — раздаётся бодрый голос ведущего. — Праздник в честь короля стиля, эталона вкуса, великолепного Якова Моисеевича Покровского! Ваши аплодисменты!

Все хлопают, играет музыка, Покровский пытается встать, причём не по собственной инициативе, а по инициативе бритого затылка, стоящего за его спиной. И при его же помощи. Всеволод Алексеевич поддерживает именинника со своей стороны, мужик в бабочке со стразами — со своей. Вместе им удаётся кое-как удерживать Якова Моисеевича в вертикальном положении. А Сашке некстати вспоминается фильм «Уикенд у Берни», очень популярный в её детстве. У них дома кассета даже была, мама часто её ставила. Потом Сашка на эту же кассету какой-то концерт Туманова записала, разумеется.

Так вот, в том фильме два парня повсюду таскали труп своего босса, всячески демонстрируя, что босс жив. Сашка уже не помнит, зачем им это было надо. Но какой-то шкурный интерес точно присутствовал. И тут прямо очень похожая ситуация.

Сашка обрывает собственные мысли, ругая себя за цинизм. А рассуждала бы ты так спокойно, если бы речь шла о твоём сокровище? Тьфу! Да она бы никогда в жизни не позволила такое с её сокровищем сотворить. Она бы загрызла любого, кто попытался бы. Не дай бог, конечно. Самыми страшными болезнями Сашке всегда казались те, которые забирают не только физические возможности, но и саму личность.

— Давайте разольём по бокалам кто там что хочет и поднимем их за здоровье именинника! — бодро орёт в микрофон ведущий.

— Сашенька, попробуй компотик, пожалуйста, — спокойно говорит Всеволод Алексеевич, наклонившись к её уху. — Мне его стоит пить или просто воды налить?

Сашка отпивает из бокала, который он ей протянул.

— Это не компот, это морс, кисленький. Пейте на здоровье. И мне заодно налейте. А что, тут официантов нет, что ли?

— Меньше, чем хотелось бы, — с удивлением отмечает Туманов.

— А что вы по морсу-то пошли? Вам водку можно, вы же помните?

В разумных пределах, конечно, но водку ему действительно можно. Вина и ликёры нельзя, коньяк с осторожностью, а водка как раз не особо для него опасна. И Сашке кажется, что здесь, на банкете в честь старого друга, можно расслабиться. Дома-то ему банально не с кем выпить, не с Сашкой же.

— Не стоит, — Всеволод Алексеевич с таким сомнением смотрит на расставленные по столу бутылки, будто видел, как их наливали за гаражом. — И вообще, пусть еду принесут сначала. Закусывать же нечем.

Он прав. На столе три скромные тарелки: с соленьями, с мясной нарезкой и с овощами. Бедненько для банкета. Сашка в принципе есть не планировала, ей кусок в горло не полезет под всеобщими взглядами и объективами. Но так ли хорош этот ресторан, как о нём писали классики?

Второй тост говорит Туманов. Опять задвигает про дружбу, про первый костюм, в котором он в Сопот поехал, про заслуги Покровского, сформировавшего первые представления о вкусе у советских людей. Сашке сдаётся, что простые советские люди о костюмах Покровского даже не слышали. Но это детали. Главное, что сокровище вдохновлённо размахивает рукой с бокалом морса, толкает речь и выглядит вполне довольным жизнью. Именинник всё так же улыбается, и если в глаза ему не смотреть, тоже выглядит довольным. Только ни хрена не соображает, чем именно. И когда Всеволод Алексеевич подносит свой бокал к его, намереваясь чокнуться, Покровский явно теряется. Не понимает, что нужно делать. Или не может поднять бокал. Он у него на столе стоит, а Яков Моисеевич за него держится.

— Давай, Яша, за твоё здоровье!

Всеволод Алексеевич легонько звякает своим бокалом о стоящий, не переставая улыбаться. Вот же артист. Хорошая мина при любой игре. Сашка только головой качает.

На тосте Туманова официальная часть и заканчивается. Дальше начинают разносить горячее, включают музыку, и гости расползаются по залу. Перед Сашкой ставят тарелку с каким-то мясом, обильно политым соусом. Всеволод Алексеевич подозрительно смотрит на свою порцию, не спеша пробовать, очевидно, ждёт Сашкиного вердикта. Странно, что никакого выбора не предложили. Всё же праздник, а не поминки, где гости жрут то, что заказали хозяева. Сашка поспешно берётся за вилку и нож, чтобы попробовать. Сомнения у неё только по поводу соуса, но даже если он сладкий, не оставлять же сокровище голодным. Ну скорректируют инсулин, если что. И тут раздаётся:

— Всеволод Алексеевич, можно с вами сфотографироваться?

Барышня какая-то, в спортивном костюме. На вид моложе Сашки. Вот на кой чёрт ей селфи с Тумановым, интересно? Но Всеволод Алексеевич покорно встаёт, ибо нельзя же перед стоящей женщиной сидеть, выходит из-за стола, чтобы сфотографироваться. Барышня делает пару кадров и пристраивается для фото к Покровскому. Тот, понятно, остаётся сидеть, но барышню ничего не смущает. Едва Всеволод Алексеевич возвращается за стол, возникает другая барышня. А за ней ещё одна.

Сашка с удивлением наблюдает, как к Туманову и имениннику выстраивается очередь. Она никогда прежде не бывала на звёздных банкетах, но всё же логика подсказывала, что они выглядят как-то иначе. Местное же празднование плавно перетекает в фотосессию с поклонниками. Хотя какие это поклонники-то? Туманов для них просто декорация, такая же, как колонна «Яра». Ещё одна часть интерьера для хорошей фотки.

Всеволоду Алексеевичу явно не дадут сегодня поесть. Но он мило улыбается, фотографируется, и Сашка решает, что всё идёт по плану. План, на её взгляд, полное говно, но мало ли, как у них в шоу-бизнесе принято. Она решает воспользоваться ситуацией и сходить в комнату для девочек. Во-первых, дико начала болеть голова, а пить таблетки на глазах у журналистов не хочется. Уж лучше из-под крана запить, но без свидетелей. Во-вторых, умыться холодной водой не помешает. И больше она с ним не пойдёт ни на какой банкет, даже если президент в Кремль позовёт. Пусть один шастает, он вон прекрасно себя чувствует в этом дурдоме.

Сашка выскальзывает из-за стола, обходит колонну. Табличку с направлением она давно уже приметила. В туалете проводит минут пятнадцать, много больше, чем требуется. Тут, по крайней мере, тихо, и никого постороннего. Заодно дожидается, пока таблетка начнёт хоть немного действовать. Но когда Сашка наконец выходит, то видит перед собой сразу четверых людей. В узком коридорчике они стоят так, что Сашке никак мимо них не пройти. Двое с телефонами, один с камерой, и одна с зелёненьким микрофоном, можно даже не уточнять, какого телеканала.

— Александра, пару слов о сегодняшнем мероприятии, пожалуйста!

— Без комментариев, — выдавливает ошарашенная Сашка.

— Скажите, а вы уже выбрали имя для первенца?

— Что?!

— Вы же беременны от Туманова? В Москву вернулись, чтобы рожать? Когда ждать пополнения в звёздном семействе?

— Пошли к чёрту!

— То есть вы не отрицаете факт беременности? Скажите, а вас не смущает разница в возрасте?

— Меня смущает разница в интеллекте. С вами! Дайте пройти!

Она практически толкает парня с камерой, чтобы освободить себе дорогу. Но он выше на две головы и не спешит уступать.

— Скажите, что вы будете делать, когда Туманова не станет? Он уже составил завещание?

— Слышь ты, тварь! — взрывается Сашка. — Ты сейчас свой микрофон будешь вытаскивать из ж…

— Сашенька, вот ты где! Я тебя везде ищу! — раздаётся голос Туманова. — Что у вас тут происходит?

У него слишком спокойное выражение лица. Настолько спокойное, что абсолютно неестественное.

— Ну-ка расступитесь, молодые люди. Интервью на сегодня закончены. Саша, пойдём. Я уже вызвал машину, она нас ждёт.

Сашка ничего не понимает, но с радостью хватается за предложенный локоть. Они уходят? Всё закончилось? Так быстро? Или ещё что-то произошло, пока она была в туалете?

— Всеволод Алексеевич, один вопрос! Александра так и не раскрыла нам секрет, когда ждать прибавления. Может быть, прокомментируете вы?

— Окститесь, юное создание, — хмыкает Туманов. — От святого духа если. Я давно сплю только с грелкой и плюшевым мишкой. Всего доброго.

И уводит Сашку под руку из ресторана. Такси их действительно уже ждёт, и он галантно открывает ей дверь. Сашка же совершенно не галантно плюхается в машину и дверцу за собой захлопывает раньше, чем Туманов успевает отреагировать. А когда он, всё так же спокойно, садится с другой стороны, Сашка уже ревёт в три ручья.

— На Арбат, — командует Туманов. — Саша? Сашенька, ты чего? Господи… Саша!

— Да чтоб я ещё раз… В ваш грёбанный зоопарк… Твари. Они меня окружили и не давали пройти. Про детей спрашивали. Якобы я беременна. Про завещание ваше…

— Ну и что? — Всеволод Алексеевич невозмутимо ищет по карманам платок, а найдя, протягивает Сашке. — Они журналисты. Они могут спросить, как прошла моя последняя встреча с зелёными человечками и почему мне не нравятся презервативы с вишнёвой отдушкой.

— Что? Почему вишнёвой?

— Ну вот и им интересно, почему вишнёвой, — усмехается Туманов. — Саша, они провокаторы. Они спрашивают всякую чушь намеренно, чтобы вывести тебя на эмоции. Что им, похоже, сегодня и удалось. Я виноват, конечно, нельзя было отпускать тебя одну. Но я даже не заметил, как ты ушла.

— Не надо было вообще туда ходить. Я не понимаю, Всеволод Алексеевич! Это же не удовольствие, это каторга какая-то. Сидишь как обезьянка дрессированная. С одной стороны блогеры, с другой журналисты…

Сашке не удаётся договорить, её душат слёзы. Так что Всеволоду Алексеевичу приходится её обнять и прижать к себе, несмотря на стеснённые условия машины.

— Александра Николаевна, прекращай уже реветь. Ну ты как маленькая, честное слово. Удовольствие, согласен, сомнительное. Публика странная, да и не ожидал я, что журналистов нагонят. Но самое главное, для чего я туда шёл, я сделал — увидел и поздравил Яшу. Отдал дань уважения, так сказать. Может быть, мы больше не увидимся никогда. Так лучше я с ним попрощаюсь на дне рождения, чем на кладбище.

— Да тьфу на вас!

— Саш, я про него, не про себя.

— Всё равно! Господи… Да что вы за люди такие, в шоу-бизнесе вашем сраном…

— Обычные люди. Взрослые. Просто ты никак не повзрослеешь.

До дома доезжают быстро, холл Сашка пересекает чуть ли не бегом, дожидается Всеволода Алексеевича, никуда не спешащего, уже у лифта. Вот же тоже, кругом чужие глаза. Охранники, девочки на ресепшн. А она зарёванная. Нравится Туманову так, что ли, всю жизнь на виду? Даже пореветь нельзя.

Зайдя в квартиру, сразу идёт в ванную, но к её удивлению, за ней тут же входит Туманов.

— Что? Вам в туалет?

— Нет, — он закрывает крышку унитаза и усаживается сверху.

Сашка смотрит на него во все глаза. Что ещё за фокусы? Крышку, кстати, так и сломать можно, тушка-то под сто килограммов.

— Умывайся или что ты там собиралась делать? Я посижу, посмотрю.

— Зачем?!

— Затем, что, если тебя оставить тут одну, ты будешь ещё полчаса реветь над краном. Воду переводить, опять же. Потом счета за коммуналку бешеные. Да шучу я! Про коммуналку, по крайней мере. Саша, правда, прекращай. Ничего страшного не случилось. Никто не умер. Даже драки не было, а жаль. Я невовремя пришёл, а то ты им бы врезала… Представляю заголовки завтра!

— Не смешно! Я больше не пойду с вами ни на одно мероприятие! Я теперь понимаю, почему Зарина дома сидела! Зоопарк!

— Этот зоопарк долгое время был моей профессией. И снова напоминаю тебе, что ты влюбилась не в мясника на рынке. Так что и профессия тебе, очевидно, нравилась. Всё, закрывай кран, вытирайся и пойдём искать, чем меня кормить. Я, между прочим, так и не поужинал. Сахар сейчас ка-а-ак рухнет!

И делает «страшные» глаза. Сашка невольно усмехается. Он прав, сама выбрала артиста. А не мясника с базара.

После ужина они устраиваются в кровати, Сашка с телефоном, Всеволод Алексеевич с планшетом. Ещё и телевизор фоном трещит. Сашка гуглит всё ту же вечеринку, пытаясь понять, чем закончился вечер. И чем больше гуглит, тем меньше ей нравится найденное. Но делиться информацией с сокровищем она не спешит. Пока он сам вдруг не охает.

— Ах вот оно что… А я-то думаю… Ты представляешь, Сашенька, эти мерзавцы, Яшины родственники, билеты продавали. Все люди за круглыми столами не были гостями, они были зрителями. Которые покупали билеты на вечеринку. А мы с тобой, ну и Яша, понятно, были в роли развлечения для публики. Вот откуда очередь фотографироваться как в мавзолей. И вот почему угощение скромное и водка палёная. Они на всём экономили, чтобы выручки побольше осталось.

Сашка мрачно кивает. Она тоже успела прочитать ту же статью, оперативно написанную кем-то из журналистов прямо с места событий.

— Ни стыда, ни совести у ваших друзей. Я же говорю, зоопарк, а вы там в роли обезьянки.

— Саш, там из моих друзей только Яша. А он вряд ли уже на что-то влияет.

— Вот. Ещё и над ним поглумились. Твари.

Всеволод Алексеевич тяжело вздыхает.

— Твари, Сашенька. Но я сделал всё, что мог, всё, что от меня требовалось. Остаётся только молиться. За здоровье Яши и за себя. Чтобы не оказаться на его месте. Безвольной куклой на потеху публике.

— Смею надеяться, вам с окружением больше повезло, — ворчит Сашка, откидывая телефон в сторону, после чего забирает у него планшет. — Всё, закончили чтения на сегодня.

— И чем займёмся? — хмыкает Всеволод Алексеевич. — Воплощением смелых мечтаний журналистов?

— Чего?

— Ну я про «скорое пополнение в звёздном семействе»!

— Да тьфу на вас!

— А что такого? Дело было вечером, делать было нечего. К тому же я вишнёвые презервативы не люблю, а других не завалялось!

Сашка ржёт, уткнувшись ему в плечо. И он смеётся. А о бедном Якове Моисеевиче лучше просто не думать. Хотя бы сегодня.

К стоматологу Сашка записалась сама. Абсолютно спокойно записалась, как только заметила, что внезапно прорезавшийся зуб мудрости раздражает десну. И саму Сашку тоже раздражает. Изучила ситуацию в зеркале ванной комнаты, пожала плечами и полезла в телефон, искать ближайшую стоматологию. Дел-то! Всеволоду Алексеевичу даже говорить ничего заранее не стала. Не из скрытности, секретов от него у неё не было по-прежнему. Просто не сочла повод значимым для обсуждения.

В назначенный день с утра и сообщила, за завтраком.

— К стоматологу сегодня пойду. Побудете один часик-полтора? Или со мной пойдёте, прогуляетесь?

Всеволод Алексеевич аж ложку откладывает, которой остатки творога из баночки выковыривал. Смотрит на Сашку странно-странно.

— Куда ты пойдёшь? Зачем? А почему мне не сказала? А в Москве ты сказать не могла, там есть хорошие клиники, у меня полно знакомых.

Сашка вопросительно поднимает брови.

— Всеволод Алексеевич, всего лишь зуб мудрости. От них надо избавляться сразу, пока разваливаться не начали. Это не протезирование, не импланты, ничего особенного. Дел на полчаса. Так пойдёте со мной?

— Нет уж, избавь меня от таких впечатлений. Погуляем лучше вечером, в каких-нибудь более приятных декорациях.

Нет так нет, Сашке даже проще. Быстренько собирается, убеждается, что термокружка у Всеволода Алексеевича полная, сахар в норме, очки под рукой, настроение удовлетворительное. С утра вроде веселее был, а теперь как-то подзавис. Но с ним бывает.

— Не скучайте, я быстро. Что-нибудь по дороге купить? Малины хотите? Я видела, уже продавать начали. Ага, я куплю.

Поцеловала в седую макушку и усвистела.

В кабинет врача Сашка входит без излишнего трепета. Мокрые ладошки и гул бормашины остались в далёком детстве, а переминающаяся от волнения девушка в приёмной, ждущая, видимо, второго доктора, вызывает недоумение. Сейчас новые технологии, новые методы обезболивания. Были бы деньги.

Коллега в белом халате приветлив и дружелюбен. Сашку не знает, хоть посёлок у них и маленький, но слишком уж в разных сферах они работают. Задаёт традиционные вопросы про переносимость анестезии, объясняет, что будет делать. Сашка машинально кивает, думая совсем о другом. Всеволод Алексеевич жаловался, что новые иголки для глюкометра слишком больно колют. Надо зайти на обратном пути в аптеку и купить ему другие. Колют они все, разумеется, одинаково, просто чувствительность у сокровища обострилась или покапризничать захотелось. Но надо найти другую упаковку, с другим дизайном.

В этот момент врач вкалывает обезболивающее, и Сашка недобрым словом вспоминает его родственников до пятого колена. Однако, в детстве молочные зубы рвать было не так больно, как анестезию терпеть. Может, лучше бы и вовсе без неё? И денег бы сэкономила Всеволоду Алексеевичу. Его же деньги. Теперь все деньги, на которые они живут, его. Мысли утекают в новом направлении, финансовом. Сейчас они со Всеволодом Алексеевичем уже не выясняют, кто кому больше должен, но Сашке по-прежнему не нравится ситуация, когда приходится тратить его деньги на себя, как сегодня. Несколько раз она порывалась найти себе источник дохода. Какие-нибудь разовые платные консультации на худой конец. Но ничего не получалось — он заболевал аккурат в тот день, когда у Сашки была назначена встреча. Как специально. Впрочем, его физическое состояние так тесно связано с эмоциональным, что ничего удивительного. И Сашка отменяла все консультации, переговоры и саму идею найти подработку.

— Не больно?

Сашка мычит что-то похожее на «нет».

— Сейчас может немножко тянуть.

Да рожай ты уже быстрее, господи. Сашка некстати вспоминает, что вчера вытащила размораживаться куриный фарш. Надо на вечер котлеток паровых сделать, Всеволод Алексеевич их любит. Обед у неё с вечера приготовлен. Про малину не забыть, обещала же уже.

Сашка приоткрывает глаза. Закрывала не от страха, просто неприятно физиономию чужого мужика так близко наблюдать. Ладно бы мужика не чужого, да… Интересно, получился бы из Всеволода Алексеевича стоматолог? Нет, вряд ли. Из него в принципе бы врач не получился, он вида крови не переносит и чужие эмоции на себя принимает, не дай бог такого врача. А кем бы он мог быть, кроме как артистом? Педагогом? Наверняка, терпения ему не занимать, что-то объяснять, делиться опытом он любит и умеет. Все профессии, связанные с точными науками, мимо, он стопроцентный гуманитарий. А его рассказам про работу на заводе пусть верят зрители Первого канала.

Да что ж так долго-то… Сашка ничего не чувствует, кроме давления на челюсть. Тянем-потянем, вытянуть не можем. Не кормили тебя в детстве, что ли, доктор? Шёл бы в терапевты. Зачем тебя в ортодонты понесло?

— Всё, теперь будем шить.

У Сашки изгибается бровь. Шить? Всё так плохо? Нет, ей-то всё равно, она ничего не чувствует. Ладно, не забыть в аптеке ещё обезболивающее купить. Завтра может быть неприятно, если со швами. А дома у них только парацетамол и более серьёзные лекарства Туманова, ей такие пока не надо.

Из кресла Сашка вылезает с чувством облегчения. Пора заняться более полезными делами. Доктор объясняет, что ей сегодня можно, а чего нельзя, Сашка слушает вполуха. Сама медик, понимает, что жрать, пока не пройдёт анестезия и не вернётся чувствительность, не стоит. Кивает, благодарит, слегка шепелявя, и идёт в приёмную расплачиваться. Счёт, надо сказать, не радует. Ещё меньше радует мысль, что Всеволоду Алексеевичу придёт смс-ка с уведомлением.

Сашка быстренько забегает в аптеку, тыкает пальцем в нужные лекарства и коробочку с иглами. Разговаривать совсем не хочется, но аптекарша понимающе кивает — рядом со стоматологией работает, привыкла. Бабушка, торгующая малиной, тоже на месте, Сашка покупает лукошко и, подумав, ещё одно. Всеволод Алексеевич не может есть в одиночку, и ему плевать, что Сашка не большой любитель ягод. Ему надо разделить удовольствие с кем-нибудь. Ну всё, можно домой, кормить сокровище обедом и готовить котлетки на ужин. А вечером на прогулку с ним пойти, можно к морю спуститься, давно не были.

Всеволод Алексеевич встречает её у калитки. Сашка замечает его ещё издали и прибавляет шаг. Что-то случилось? А почему не позвонил? Уже полдень, на улице жарко, и он не под навесом, в тени, а на самом солнце стоит.

— Вы чего, Всеволод Алексеевич?

Получается не очень внятно, но смысл он понял.

— Ничего, — забирает у неё пакеты. — Тебя ждал. Как ты себя чувствуешь?

— Нормально я себя чувствую, — Сашка пожимает плечами. — Что вы распереживались? Всего лишь стоматолог. Даже не гинеколог.

— У гинеколога так же больно? — настораживается он.

— Господи, нет… Там неприятно! Фу, ну и темы для обсуждения. Пойдёмте обедать.

— Ты бледная.

— Я всегда бледная. Зато вы сгорите на таком солнце. Пошли домой!

— А тебе можно кушать?

— Нельзя, я вас покормлю. Потом сама поем.

— Нет, я тебя подожду.

Да что с ним такое сегодня? И почему он так странно на неё смотрит? Вспоминает свои стоматологические приключения, что ли? Негативный опыт?

— Всеволод Алексеевич, ну мне вам лекцию читать о правильном питании при диабете, колебаниях сахара и инсулина и тому подобном? Серьёзно? Сколько можно-то? И вообще, я не хочу есть.

Сашка усаживает его за стол, быстро разогревает куриный суп, приготовленный, как он любит: варить, пока косточки не начнут разваливаться, потом косточки вынуть, мясо мелко покрошить. Сашка для него варит без картошки и вермишели, добавляет маленькую горсточку риса, морковь и много зелени. И перца побольше. Он любит острое, любит яркие вкусы. А Сашка любит, когда он ест с аппетитом и просит добавки.

— Второе будете? Кабачки тушила, с мясом. А малинку?

— Не буду. Потом, с тобой вместе. Чаю сделай, пожалуйста.

Чай Сашка вместе с ним пьёт, только добавляет себе молока, чтобы не горячий был. Пить после стоматолога хочется нещадно.

— Не болит? — спрашивает Всеволод Алексеевич сочувственно.

— Нет. Заморожено ещё всё, только анестезия проходить начинает. Перемещается, зараза, от десны куда-то к подбородку, противно. Всеволод Алексеевич? Господи, а вы-то чего побледнели? Всё, закрыли тему! Возьмите конфетку. А может, вам кусочек творожной запеканки? Ещё оставалась.

После обеда Сашка отправляет его полежать, сама крутится на кухне: перемывает посуду, возится с котлетами, а пока они готовятся, ещё успевает отдраить раковину, чтобы даром время не терять. И только выключив газ, понимает, что анестезия прошла. И лучше бы не проходила. Сашка насухо вытирает столешницу, перекладывает котлеты в контейнер, и лишь потом идёт в ванную комнату. Внимательно изучает челюсть. Ну, приятного мало. Даже в зеркале заметны наложенные швы, ниточка торчит. Ниточку мог бы и обрезать, коновал. Что ж так мерзко-то?

Идёт в прихожую за своим рюкзаком, достаёт пачку обезболивающего и коробочку с новыми иглами. Сначала относит иглы в спальню Туманова.

— Я взяла другие, как вы хотели, Всеволод Алексеевич.

— Да? Замечательно. Давай не будем их пробовать прямо сейчас?

Он не спит, просто вылёживается после обеда. Очки надел, планшет на пузо примостил, какое-то политическое ток-шоу смотрит.

— Не будем. Просто ставлю вас в известность. Можно с вами полежать?

— Что за странные вопросы?

Он охотно двигается, Сашка пристраивается на любимое плечо. Как раз больной щекой. Вот так, замечательно. Вспоминает, что вообще-то шла на кухню, обезболивающее развести. Оно в пакетиках, растворимое. Такое лучше и быстрее действует. Но вставать уже лень, пригрелась. Всеволод Алексеевич такой уютный, тёплый, приятно пахнущий. В отличие от стоматолога, от которого пахло больницей. Надо же, раньше ей этот запах нравился. Вероятно, всё дело в ассоциативном ряде. Раньше больница ассоциировалась с любимой работой, а теперь только с болезнями Туманова.

— Сашенька?

— М-м-м? — она неохотно поднимает голову.

— Тебе никакое лекарство выпить не надо?

Ишь ты, какой догадливый. Чувствует, что ли?

— Надо. Как вы догадались?

— Ты ёрзаешь. И глазки печальные.

— Что? Нормальные у меня «глазки». Глупости какие. Устала просто. Не люблю стоматологов и чужие прикосновения.

— Кто их любит, — усмехается Всеволод Алексеевич.

Сашке становится совестно. Разнылась тут, при нём. Подумаешь, потерпела полчаса чужое присутствие. А он каждый день терпит замеры сахара и дозатор инсулина. А уколы от астмы она ему сколько раз за месяц делает, и в больницы он сколько раз попадал. Совсем уж.

— Саша, иди выпей обезболивающее. Принести тебе? Где взять?

— Ещё не хватало! Я сама!

Сашка подрывается с кровати, хотя вставать совершенно не хотелось. Но он же правда принесёт. Идёт на кухню, наливает воды из-под крана, пока он не видит. Для него она воду всегда кипятит, ещё через фильтр пропускает. Или сразу покупает фильтрованную, но это не так удобно. Ему нельзя поднимать тяжёлые баклажки, а когда она поднимает, он ругается. Сашка разводит порошок, быстро выпивает и усмехается. В детстве, когда надо было выпить какую-нибудь лечебную гадость, она пила залпом, как будто водку, и мысленно всегда произносила «за здоровье Всеволода Алексеевича». Хотя её сироп от кашля или жаропонижающее никак не были связаны с его здоровьем, а сам он ещё ни на что не жаловался, был вполне бодр и весел. Надо будет ему как-нибудь рассказать об этом странном детском ритуале. Или нет, лучше не надо.

Сашка возвращается в кровать, снова устраивается на его плече.

— Выпила?

— Да. Сейчас полежу полчасика и будем собираться на прогулку.

— Не будем. Мне перехотелось.

Всеволод Алексеевич невозмутимо тыкает пальцем в планшет, ищет следующий выпуск ток-шоу. Ютуб упорно подсовывает ему не то, включает рекламу. Туманов недовольно пыхтит. Сашка, не поднимая головы, тыкает в нужную картинку. Полумамонт. Очки ему перестали подходить, что ли? Надо к офтальмологу сходить, зрение проверить.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Так почему перехотелось?

— Перехотелось и всё. Там жарко, отдыхающие толпятся. Давай дома побудем.

— Вы из-за меня что ли? Я нормально себя чувствую.

— Я вижу. Всё, отдыхай. Я сказал, сегодня постельный режим.

Кто она, чтобы с ним спорить? Сашка даже задрёмывает под споры политиков. Просыпается от того, что десну дёргает. Да что ж такое-то! Из жопы у стоматолога руки росли, что ли? В конце концов, это не первый выдранный зуб в её жизни. Нормальных людей их немочи расстраивают, а Сашку раздражают, даже бесят. Знала бы, ни за что не пошла к врачу. Живут люди с зубами мудрости и по десять лет. Сашка должна быть всегда в хорошей форме и хорошем настроении. Ладно, второе опционально. Но первое обязательно.

— Ты чего пыхтишь как обиженный ёжик?

Всеволод Алексеевич заметил, что она проснулась, и склонился над ней.

— Ничего. Не люблю спать днём.

— И совершенно напрасно. Врёшь ты мне тоже совершенно напрасно, кстати.

— Я вам никогда не вру!

— Да? — скептически изгибает бровь. — Ты обезболивающее так и не выпила?

— Да выпила я! Не помогает оно!

Получилось резче, чем хотелось бы. Ну ещё поори на него. Он же, видимо, виноват, что тебе плохо. Всеволод Алексеевич качает головой, убирает планшет и встаёт. Сашка провожает его взглядом. Обиделся? Ну и правильно сделал. Он уходит из комнаты, а Сашка пытается собраться силами, чтобы встать и пойти извиниться. Но прежде, чем собирается, Всеволод Алексеевич снова появляется на пороге спальни. В руках у него тарелка с котлетами и чашка с компотом.

— Знаешь, почему лекарство не помогает? Потому что ты ничего не ела. Ну-ка давай быстро. Котлетки мягкие, жевать не надо.

И на лице такая искренняя забота написана, что Сашке зареветь хочется. Вот же сокровище. Народный эмпат России. Даром что её тошнит от одной мысли о котлетках, придётся есть.

— Всеволод Алексеевич, спасибо, конечно, но это так не работает. Причём тут еда и лекарства?

— Очень даже причём. Тётя доктор, тебе не стыдно? Не знаешь элементарных вещей.

— Ну объясните!

А сама уже ест под его пристальным взглядом.

— И объяснять ничего не буду. Сама убедишься. Я медицинских институтов не заканчивал, всё, что у меня есть, это жизненный опыт. Который говорит «покушай, и всё пройдёт». Ну и ещё «поспи, и всё пройдёт». А ты, Сашенька, совершенно не умеешь болеть.

— Ой, можно подумать, вы умеете!

— Мне пришлось научиться.

Они встречаются взглядами. Всеволод Алексеевич абсолютно серьёзен. А ведь он прав. Ему пришлось научиться. Ему, может, тоже не нравится чувствовать себя постоянным пациентом. Но терпит же, и принимает помощь, и иногда сам о ней просит. И находит силы ей улыбаться, благодарить. А Сашка из-за несчастного зуба на него сорвалась.

— Простите, Всеволод Алексеевич. Я правда не умею.

И лезет обниматься, точно зная, что он не оттолкнёт. А он уже смеётся и целует её в макушку.

— И не учись, Сашенька. И не надо.

Они снова включают «волшебную говорилку» и лежат, думая каждый о своём. В какой-то момент Сашка замечает, что десну отпустило. Волшебным образом. Правда, что ли, надо было поесть? Или объятия помогли?

— Всеволод Алексеевич?

— М-м-м?

— А как вы зубы делали? У вас ведь своих почти нет, да? Импланты же?

— По большей части. И несъёмные протезы. Мне повезло, я до диабета успел. Иначе это была бы большая проблема.

— Да, — соглашается Сашка. — Но непереносимость боли у вас, я полагаю, давно, если не всегда. А приятного-то мало даже для обычного человека.

Молчит. Чего вдруг? Она ничего особенного не спросила, вроде. Они и более интимные темы спокойно обсуждают.

— Всеволод Алексеевич?

— Ругаться будешь. Я перед очередным юбилеем все зубы разом сделал. Три или четыре импланта и мосты. Весь перед. Ты, может быть, даже заметила, как я на концерте весь вечер языком по зубам шныряю, я сам заметил, когда запись смотрел. Никак привыкнуть не мог. Вживляли заранее, за несколько месяцев, а поставили всё аккурат перед концертом, еле успели.

— Ну и?

Сашка упорно не видит ничего крамольного. Запись ту помнит, излишне подвижный язык в кадре тоже. Было это сто лет назад и давно не вызывает у неё никакой эмоциональной реакции.

— Так я под наркозом делал, Саш. Потому и разом.

— ЧТО?!!

— Вот. Я знал, что ты будешь ругаться. А какие у меня были варианты?

— Вы! Вы вообще понимаете, что такое наркоз? Что наркоз не полезен, как бы!!! Что его делают только по показаниям, когда нет других вариантов! А вам так тем более!!!

— Саш, это много лет назад было, я был ещё вполне здоровым человеком. И делали лёгонький такой наркоз, полусон. Я даже помню, как домой попал, меня водитель до двери довёл. Ощущение, что ты пьян в стельку. Хуже потом, когда анестезия проходит, и у тебя болит вообще всё. Не с одной стороны, как у тебя сейчас, а везде.

— Не бывает лёгоньких наркозов, — шипит Сашка, возмущённая до глубины души. — Вы в своей Москве совсем уже ошизели. Любой каприз за ваши деньги. Зубы под наркозом делать! Да я ещё помню скандал, когда ветеринарам не давали наркотические вещества, и они не знали, как своих пациентов лечить. По показаниям! А вы…

— Да уж, на сочувствие я и не рассчитывал. Ну хоть на понимание… Я же артист, я не мог выйти без зубов. И делать их обычным способом — та ещё пытка, начиная с уколов. В дёсны уколы невозможно же вытерпеть.

Сашка тяжело вздыхает. Ну да, он в руку-то еле терпит. Вот же сокровище. И чего она взъелась? Это было сто лет назад. Какой смысл сейчас на него орать?

— Не делайте так больше никогда, пожалуйста, — просит она, плотнее к нему прижимаясь.

— Как именно? Второй раз вряд ли придётся всю челюсть переделывать. Ну, я надеюсь.

— Я не про то. Не относитесь так безответственно к своему здоровью.

— Сашенька, теперь моё здоровье — исключительно твоя компетенция. Даже не собираюсь лезть в эти вопросы.

— Ну и отлично.

— Мир? — он заглядывает ей в глаза.

— Мир. Дружба и жвачка. Нет, жвачку не надо, зубы же… Тьфу!

— Ну, это никуда не годится!

Всеволод Алексеевич огорчённо рассматривает штепсель, который только что вытащил из розетки.

— Она опять греется и трещит, Саш. Так и до пожара недалеко.

— Поставьте планшет на зарядку на кухне. Или в зале, — пожимает плечами Сашка. — Там ещё остались исправные розетки.

— Вот именно, что остались! Во-первых, мне нужен планшет в кровати, а не на кухне! — кипятится Туманов. — Я статью не дочитал, там нашей сборной опять нового тренера предлагают. Во-вторых, проще пересчитать оставшиеся рабочие розетки, чем сгоревшие. А в ванной комнате последняя лампочка навернулась.

— Да?

Тут уже Сашка отрывается от своего занятия. Она заправляет его дозатор инсулином, устроившись возле окна. Дело довольно простое и рутинное, раньше он сам справлялся, но после того, как умудрился уронить и разбить флакончик, а потом попытался собрать осколки руками и, конечно же, порезался, Сашка взяла и эту обязанность на себя.

— Я попозже поменяю лампочку, дел-то на пять минут. Идите сюда.

Сашка ждёт, пока он подойдёт, поднимает его футболку и цепляет дозатор к поясу джинсов. Подсоединить трубочку, идущую к канюле, дело двух секунд. Если у тебя нормальное зрение и моторика, конечно.

— Не пыхтите, я прекрасно знаю, что вам не больно.

Больно канюлю менять. А тут-то что? Чего он сопит, как обиженный ёжик?

— Да я не про это. Я про лампочку. Во-первых, она сгорела вместе с патроном, я уже проверил, она даже не выкручивается. Прикипела, видимо. Во-вторых, ты меня совсем беспомощным считаешь, да? Лампочки менять ты будешь, дозатор заправлять — тоже ты. А небо на плечах подержать не хочешь?

Сашка прекрасно улавливает опасные интонации в его голосе. Обиделся из-за дозатора. Наверное, она излишне эмоционально тогда отреагировала, отобрала у него новый флакончик. Как будто ей жалко флакончика. Руки его ей жалко. Ну хоть бы додумался веник и совок взять, ну кто стекло руками собирает, ещё и тонкое? А он, наверное, спешил следы ликвидировать. Не хотел, чтобы она его беспомощным считала. Чёрт…

— Всеволод Алексеевич, ради бога. Заправляйте сами. И лампочки меняйте, вместе с патронами, если вам хочется. Только аккуратно, очень вас прошу.

Вздыхает, поправляет футболку.

— Так в том и дело, Сашенька, что в доме всю электрику надо переделывать. Там искрит, тут греется, тут перегорает. Правда до беды недалеко. Я могу поменять одну лампочку, и даже розетку могу…

Сашка старается сохранить невозмутимое лицо, как будто она поверила. Он и розетка? Серьёзно? Помнит она одну историю, то ли из его собственного интервью, то ли кто-то из коллег рассказывал, как Туманов, ещё в советское время, решил колесо у автомобиля поменять. Восемь часов менял. Восемь!!! После чего сделал логичный вывод, что каждый должен заниматься своим делом.

— Но переделывать всю электрику — как-то чересчур. Давай наймём специалиста.

— Давайте, — охотно соглашается Сашка и тянется за телефоном.

Но Всеволод Алексеевич качает головой.

— Только не из Интернета. Кровельщиков мы так уже искали, я помню. Там одни шарлатаны. Надо проверенного человека найти.

— И как мы его найдём без Интернета?

— Вот что вы за поколение, а? — ворчит Туманов. — У вас телефон отбери, вы даже не будете знать, чем в лесу задницу вытереть. У соседей надо поспрашивать!

И демонстративно идёт к выходу. К дяде Коле в гости собрался, надо полагать. Сашка провожает его задумчивым взглядом.

— Влажными салфетками? — уточняет она вдогонку.

Всеволод Алексеевич останавливается на пороге, оборачивается, тяжко вздыхает.

— Лопухом, Сашенька! Или подорожником.

И уходит в закат. Сашка хихикает и подбирает с кровати его планшет, чтобы отнести в кухню и на зарядку поставить. А то вечером вспомнит, что статью не дочитал, и опять начнётся.

Возвращается он через полчаса в прекрасном расположении духа, улыбается, как собственная сценическая версия.

— Ну что я говорил, Сашенька? Старое доброе сарафанное радио работает безотказно, куда лучше ваших хвалёных гуглов. Я нашёл проверенного человечка!

У Сашки вопросительно изгибается бровь. Дядя Коля, вроде, таксист, а не электрик. И в целом ненамного здоровее Туманова. Представить его прыгающим со стремянкой и перфоратором, несколько сложновато.

— Сделаешь чайку — расскажу!

Сашка усмехается.

— Да я вам и так сделаю. Вас в гостях не покормили, что ли?

Отрицательно мотает головой.

— Я отказался. Ты же ругаться будешь. У них сегодня пироги и торт. Покупной.

У Сашки изгибается вторая бровь. Семья дяди Коли живёт очень скромно, он один тянет пятерых домочадцев на свои невеликие заработки от извоза. По какому поводу такое гуляние? И какой же героизм проявило сокровище, отказавшись от угощения!

— Короче говоря, Сашенька, племянник к ним приехал. Я уже забыл, откуда. Станица какая-то там… Сын Колиной сестры.

— Погостить? — уточняет Сашка. — Вроде купальный сезон уже заканчивается, я прогноз смотрела, дожди всю неделю будут.

А сама уже ставит перед ним чашку с чаем и креманку с двуслойным желе. Он ещё не видел, что она готовила. Сюрприз предполагался к ужину, но раз надо компенсировать ему моральный вред, можно и сейчас. Желе в их случае — почти идеальный десерт, углеводов минимум, сплошной белок, и вкусно, и празднично. Нижний слой Сашка делает молочно-ванильным, а верхний ягодным, из отвара какой-нибудь малины или смородины, с целыми ягодами. Счастья полные штаны. Вон как глаза заблестели.

— Я так понимаю, он переехать хочет. В большой город. Не кривись так, относительно их станицы у нас вполне большой город. К тому же тёплый и богатый. И работы здесь для него больше. Я же самое главное не сказал. Он электрик! Представляешь, как нам повезло?

— Какое невероятное совпадение, — хмыкает Сашка. — Да не спешите вы так, не отнимут. В холодильнике ещё есть, я шесть порций сделала.

— Маловато, — Туманов задумчиво облизывает ложку. — А мне можно две?

— Можно, только медленно, Всеволод Алексеевич. Не устраивайте организму инсулиновый шок. А вы уверены, что племянник дяди Коли — хороший специалист?

— Вполне. Я его видел же. Нормальный парень, серьёзный. И выглядит прилично, а не как ваши, из Интернета. В узких брючках, с хвостиками и бородками, тьфу.

Это он после истории с крышей никак не успокоится, понимает Сашка. Он тогда очень сильно обиделся на молодых ребят, его не узнавших. А племянник дяди Коли, надо полагать, Туманова признал сразу и, вероятно, пал перед ним ниц в восхищении. Может ещё и автограф взял, и селфи попросил. И теперь Всеволод Алексеевич из принципа хочет нанять именно его, а не кого-то там из Интернета.

— Я уже договорился. Он вечером придёт, всё посмотрит, обсудим цену. Коля говорит, что Виталик нам и бесплатно электрику сделает, но я не хочу бесплатно. Парень всё же зарабатывать сюда приехал, ему надо ещё жильё снимать. Не у Коли же жить, там и так развернуться негде.

— Кстати да, — Сашка наливает себе чаю и садится напротив, отмечая, что первую креманку он идеально вычистил, едва не вылизал напоследок. — А где ваш Виталик жить будет? У дяди Коли внучка и так на кухне спит.

— Вот я об этом хотел поговорить с тобой, Сашенька. Я предложил ему у нас пожить, на время работы. Он вроде уже присмотрел жильё, но на другом конце Прибрежного, где-то там в горах. Какой смысл по часу на дорогу тратить? И денег у него впритык, как я понял. Мы, конечно, дадим парню аванс, но ему тоже как-то надо перекрутиться, сама понимаешь. Трудно в чужом городе с нуля начинать.

Сашка смотрит на Всеволода Алексеевича и часто-часто моргает. А нимб ему на уши не давит? Чем неизвестный Виталик сумел очаровать Туманова, оберегающего их с Сашкой пространство не менее ревностно, чем она сама?

— Что ты на меня так смотришь? Работы тут много, если всё переделывать, на неделю, а то и на две. Ну какой смысл ему мотаться? И комната у нас свободная есть. Ну жалко же парня. И Колю жалко. Я так понял, племянник к ним как снег на голову свалился. Надо помочь соседям. Тем более, всё так удачно сложилось.

— А вас ничего не смущает, нет?

— Что именно? Я парнями не интересуюсь, — хмыкает Туманов. — А в тебе я абсолютно уверен.

— Ну хоть это радует, — вздыхает Сашка. — Ладно, Всеволод Алексеевич. Главное, чтоб он мастером хорошим оказался.

— И чтобы желе не любил, — добавляет Туманов. — А то я делиться не готов. Ты обещала мне вторую порцию, Сашенька!

Вечер, конечно, понятие растяжимое, особенно в октябре. Сашка успевает покормить сокровище ужином, помыть посуду и заварить чай, с которым собиралась идти в гостиную читать книжку под бубнящий телевизор, когда раздаётся звонок в дверь. Она и забыла про электрика, который собирался к ним прийти.

— О, Виталик пожаловал!

Всеволод Алексеевич успевает к двери раньше неё. Сашка так и замирает в коридоре с двумя дымящимися чашками в руках. Виталик, чтоб его… Нет, им действительно нужен электрик. И да, сначала нужно всё посмотреть, обсудить фронт работ, сторговаться, в конце концов. Но не ночью же! Ладно, восемь часов. Всё равно поздно! За окном уже темень, Всеволод Алексеевич сейчас часик-полтора телевизор посмотрит и дремать в кресле начнёт. Потом они переползут в спальню. Там, вполне вероятно, начнутся новые посиделки перед телевизором или с планшетом, разговоры о чём угодно, чаепития и прочее. Они могут и ближе к двум ночи уснуть. Но, как бы то ни было, после ужина Сашка не готова принимать гостей и общаться с кем-либо, кроме сокровища. Начинается её личное время.

— Привет! — Всеволод Алексеевич пошире распахивает дверь. — Проходи! Да не надо разуваться. А, ты сразу с вещами?

В смысле не надо разуваться?! Днём дождь был, между прочим! Сашка и так каждый день полы моет, чтобы Всеволод Алексеевич пылью не дышал. Давайте ему ещё песка и земли с улицы натаскаем, ага!

В дверях стоит Виталик. Лось под два метра ростом, то есть даже выше Туманова. Улыбается. На плече спортивная сумка «адидас». Башка бритая, кроссовки с полосками. Он из девяностых вывалился, что ли? Прямо к ним на порог. Так, стоп! В смысле он с вещами?!

— Да, я решил, чего туда-сюда ходить? У дяди Коли и без меня тесно, так что я решил сразу к вам. Завтра с утра и начну работу, — радостно сообщает Виталик и поворачивается к Сашке. — Привет! Ты Саша?

— Предположим, — мрачно кивает Сашка, ставя чашки на тумбочку и складывая руки на груди.

Оптимизм Виталика её совершенно не радует. Вот он им тут нужен? Но Всеволод Алексеевич лучезарно улыбается.

— Похвальное рвение, молодой человек. Да ты проходи, что стоишь? Сашенька покажет тебе твою комнату.

Сашенькиным взглядом сейчас можно гвозди забивать и врагов революции на месте ликвидировать.

— Обувь у нас снимают, — цедит она. — Могу выдать одноразовые тапочки. В доме не курят, ароматизированными дезодорантами и одеколонами не пользуются. Это ясно?

У Виталика округляются глаза, а улыбка слегка вянет. Зато Всеволод Алексеевич хмыкает и подхватывает с тумбочки одну из чашек.

— Пойду за печеньками, — сообщает он. — Потом к вам присоединюсь.

— Ой, я бы тоже покушал, — выдаёт Виталик. — У дяди Коли одни пироги, а я мучное не очень люблю. Я бы какую-нибудь отбивную съел.

— Может быть, сначала определимся, подходим ли мы друг другу? — изрекает Сашка.

Если бы не улыбающееся сокровище, Виталик уже летел бы дальше, чем видел. Но Всеволод Алексеевич настроен благодушно, и он же обещал дяде Коле! А с дядей Колей у них уже давно дружба и полное взаимопонимание.

— Я покажу фронт работ. Сумку можно пока вот здесь оставить. Тапочки.

Сашка кидает Виталику одноразовые тапочки в целлофановой упаковке. Сувенир из их со Всеволодом Алексеевичем очередного путешествия. Как он смеялся, когда Сашка прихватила тапочки из купе поезда. А что смешного? За всё заплачено. Теперь вот пригодились.

— Значит так, нужно поменять все розетки, во всех комнатах. Проводку проверить. Новую тянуть не хотелось бы, полноценный ремонт в планы не входил. В ванной комнате сейчас вообще света нет. Ты меня слушаешь?

Сашка резко оборачивается. Виталик улыбается. Он вообще дебил или как? Что она смешного рассказывает?

— Слушаю. Да понятно всё. Примерно тридцать точек у вас получается. Сейчас напряжение проверю.

Извлекает из кармана какой-то приборчик, лезет им в ближайшую розетку. Сашка смотрит даже с интересом. Долбанёт его током или не долбанёт?

— Да, напряжение выше нормы. Надо бы стабилизатор поставить. Это недорого, не беспокойся. Но повозиться придётся.

— Хотелось бы услышать более конкретные суммы. И конкретные сроки.

— Да чё суммы. Розетки купите? Какие купите, такие и поставлю. Светильники там, лампочки. Ну провода две катушки. А за работу сколько дадите, столько и хорошо.

Сашка даже не знает, что ответить. Она настраивалась торговаться, а втайне надеялась избавиться от соседского племянника под предлогом «не сошлись в цене». А тут «сколько дадите». Что за расценки такие?

— Да, Виталик, таким манером ты в новом городе не устроишься!

А это сокровище появилось. То ли допил свой чай с печеньками, то ли скучно ему стало.

— Мы, предположим, тебя деньгами не обидим. Но с другими заказчиками ты так разговор не веди. Сразу цену называй. Свой труд уважать надо. Завтра выдам тебе аванс. Сашенька, ты покормишь молодого человека?

Сашенька его прикопала бы в саду с большим удовольствием. Но остаётся только кротко кивнуть Всеволоду Алексеевичу и отвести Виталика на кухню. Отбивную ему. Где Сашка её возьмёт? Котлеты есть, куриные, от ужина две штуки осталось, и то только потому, что Всеволод Алексеевич в обед с желе перестарался и вечером сам себя ограничил гречкой и капустным салатом. Потом, правда, печенек навернул, да… Сахар надо померить перед сном.

Мысли Сашки начинают крутиться в привычном направлении, и она машинально греет гостю котлеты, накладывает гречку, ставит на стол миску с капустным салатом.

— Это что? — уточняет Виталик.

— Салат.

— Это же сырая капуста.

— С морковкой, — тоже машинально отвечает Сашка.

И только через несколько минут, когда Виталик уже налегает на котлеты, соображает, что следовало ответить по-другому. В стиле «не нравится — не жри». Ну да, сырая капуста, слегка подсоленная и с капелькой масла. Отличный способ задержать усвоение быстрых углеводов, незаменимая еда для диабетика. Сашка после того, вычитала этот секрет, стала капустный салат два-три раза в неделю делать. И даже трескать с не меньшим удовольствием, чем Всеволод Алексеевич.

— Чай или кофе? — собрав последние остатки гостеприимства, интересуется Сашка.

— Кофе. С молочком!

И опять улыбка дебильная. С чем? Сколько ему лет, интересно? Ведёт себя как пацан, но возле глаз морщинки собираются. Ему лет сорок, не меньше. Ну тридцать пять в крайнем случае. «С молочком», блин. Нет, Сашке не жалко, есть у них и «молочко».

Достаёт пакет из холодильника, добавляет в растворимый кофе, ставит перед гостем. И с ревностью отмечает, как бодро Виталик тянется к вазочке Всеволода Алексеевича с печеньем. Даже предлагать не пришлось. Какой непосредственный товарищ. И жрёт же, даже не кривится. Даром, что печенье из полбы и вкус имеет весьма специфический.

— Так, — Сашка возвращает молоко в холодильник и захлопывает дверцу. — Где гостевая спальня ты понял? Телевизор там есть, пароль от вай-фая «один, два, три». Я ушла отдыхать.

— Даже поболтать не хочешь?

Сашка, уже направившаяся к выходу, оборачивается. Он правда дурак или прикидывается? Ну надо же хоть немножко считывать людей. Неужели не чувствует, с кем дело имеет? Её терпению и хорошим манерам тоже есть предел.

— У меня имеется собеседник. Спокойной ночи, Виталий.

Всеволод Алексеевич уже перебрался в спальню. Сашка с некоторой досадой отмечает, что из-за непрошенного гостя пропустила традиционные вечерние посиделки, но в то же время чувствует облегчение. В спальню закрывается дверь, а гостиная у них проходная. И Сашке неуютно от мысли, что Виталик шастал бы мимо них.

Сашка ещё и на щеколду бы дверь закрыла, на всякий случай. Но вовремя вспоминает, что Всеволод Алексеевич может встать ночью в туалет. И запертая дверь его спросонья вряд ли порадует. Тяжко вздыхает и идёт к нему, скидывая на ходу халат. Под которым, конечно, ещё сто одёжек — футболка и домашние штаны. Дома довольно тепло, но если с халатом, то можно без бюстгалтера. Как же неприятно, когда в доме чужие. Всеволода Алексеевича она всё-таки научилась не стесняться. Он научил. Как он там говорил в самом начале? Стесняться уже поздно. Вот-вот.

— Сахар надо померить, Всеволод Алексеевич.

— Так меряй.

Даже не оторвался от планшета. Статью про тренера дочитывает, видимо. Милостиво протянул ей руку поверх планшета. Сокровище.

Сашка возится с глюкометром, Всеволод Алексеевич читает.

— Ну и зачем он нам? Что вы придумали? Припёрся с вещами, уже ведёт себя как дома. Взяли бы электрика по объявлению и забот не знали.

— Я Коле обещал. Надо помочь мальчонке.

— Мальчонке лет сорок, Всеволод Алексеевич. У нас в доме чужой мужик.

— Саша, я надеюсь, ты не опасаешься его в том самом смысле? Ты же понимаешь, что при первой попытке неправильного поведения я ему просто сверну шею?

Сашка вздрагивает. Так не сочетается вид уютного домашнего Туманова в очках и футболке с тем, что он только что сказал. Спокойно так сказал, буднично. А ведь свернёт. И дело тут не в физической силе. А в моральной готовности свернуть. Шею или ещё чего.

— Всё, расслабься, девочка. Глупости. Нормальный парень, работяга. Простоватый, деревенский. Понимаю, почему он тебя раздражает, но будь снисходительна. Артист у тебя уже есть, и в бытовых вопросах он далеко не так полезен.

Сашка хмыкает, откладывает глюкометр и лезет к нему под одеяло.

— Обожаю ваши формулировки. Я потерплю, только пусть он быстро всё сделает и свалит. Так что там с новым тренером?

Ей правда интересно. Он так часто рассказывает про спорт, что она волей-неволей вовлекается.

— Да ты понимаешь, опять взяли какого-то дурака…

И с энтузиазмом начинает посвящать её в детали. Про сахар даже не спросил, неинтересно ему. А между тем глюкометр показывает десятку, многовато. Две порции желе и печеньки? Или появление Виталика его взволновало больше, чем он старается ей показать? Да неважно. Сашка поудобнее устраивается на мягком плече, готовясь слушать сказку на ночь. Про все беды отечественного футбола.

Завтрак Сашка готовит как обычно, то есть варит кашу, к которой ставит на стол нарезанные груши. Заваривает чай, поминутно косясь на дверь. Когда она шла на кухню, гостевая комната оставалась закрыта, Виталик ещё не проснулся. Ну, собственно, половина восьмого утра… Мог бы уже встать, конечно, всё же он не любимый гость, а наёмный работник в этом доме. Но Сашке так даже легче, натыкаться на чужого человека по дороге на кухню ей и не особо хотелось. И ванная комната у них одна, стоять в очереди, чтобы умыться — удовольствие сомнительное. Ей и так пришлось срочно наводить порядок, прятать по тумбочкам средства женской гигиены, беспечно оставленные ею на раковине. И бритвенный станок Всеволода Алексеевича ревниво переставлять в шкафчик, чтобы гость его со своим не спутал. Хотя, вряд ли у него такие дорогие игрушки есть, конечно. Но всё равно. Сашка как представила, что кто-то, пусть по ошибке, берёт бритвенные принадлежности Туманова, так передёрнулась. Ещё и полотенца их со Всеволодом Алексеевичем с вешалки убрала. Чтобы ими никто чужой руки не вытирал, грязные. Да уж… Само гостеприимство она, конечно. А нечего! Ходят тут всякие…

Однако пока ходят не всякие, а вполне даже свои. Всеволод Алексеевич заходит на кухню умытый, побритый, в свежей рубашке.

— И зачем ты мою бритву спрятала? Еле нашёл.

— Порядок наводила, — уклончиво отвечает Сашка, чтобы не выслушивать целую лекцию. — Чай или кофе, Всеволод Алексеевич?

— Кофе, Сашенька.

Обычное утро, стандартные вопросы. Ставит перед ним чашку с кофе и не может отказать себе в удовольствии слегка обнять за плечи, ткнуться носом в шею.

— Ты чего, девочка?

Он смотрит поверх очков. К завтраку выходит в очках, потому что всё чаще стал пить кофе в компании планшета. Сашка не обижается. Им вдвоём и молчать хорошо, она тоже может уткнуться в телефон или книжку. Главное, чтобы рядом.

— Ничего. Соскучилась.

— За полчаса, что мы не виделись?

Улыбается. Тянется рукой к её лицу, но в этот момент на кухне появляется Виталик.

— Всем доброе утро!

И Сашка шарахается в сторону, словно школьница, застигнутая учителем за чем-то неприличным.

Виталик плюхается за стол и радостно потирает руки.

— Что у нас на завтрак?

— Каша. Овсяная.

Тарелки Сашка расставила заранее, Всеволод Алексеевич обычно приходит за уже накрытый стол. Так что вопрос кажется ей идиотским. Глаза-то разуй.

— А я кашу не ем, — так же жизнерадостно сообщает Виталик. — Мне бы чего посущественнее. Мяска там с макарошками.

От такой непосредственности Сашка просто дар речи теряет. Поворачивается ко Всеволоду Алексеевичу за моральной поддержкой, но тот спокойно уплетает кашу, уставившись в планшет. Как будто там что-то невероятно важное написали, что немедленно требует его внимания.

— Боюсь, что макарошек в нашем доме нет в принципе, а мясо ещё сырое, вон, размораживается.

Сашка кивает в сторону разделочного стола, где ждёт своей очереди лоток с куриными грудками.

— Ну тогда яишенку можно, — не слишком расстраивается Виталик. — Из пяти яиц.

Сашка окончательно теряется. Её собственная каша остывает в тарелке. Всеволод Алексеевич уже грызёт грушу, прихлёбывая кофе. Он пристрастился использовать фрукты в качестве сладостей к чаю и кофе, вместо конфет.

Тем не менее, Сашка встаёт и идёт к плите. Ну а что делать? Послать его к чёрту? Не она его приглашала, не ей и выгонять. Ну в конце концов, не так сложно сделать «яишенку». Слово-то какое мерзкое. Что вообще за суффиксы детского садика? Ещё и из пяти яиц. Да у неё всего их десяток в холодильнике. Всеволод Алексеевич не большой любитель, может одно-два съесть, сваренных вкрутую, но без особого энтузиазма. Пока жарит «яишенку», Виталик всё же вспоминает, для чего он здесь, и начинает допытываться у Туманова, давно ли начались проблемы с электричеством, часто ли выключают свет, предлагает какой-то там стабилизатор установить. Всеволод Алексеевич охотно вовлекается в беседу, откладывает планшет в сторону. И Сашка вздыхает с облегчением. И сокровищу занятие нашли, и бытовые проблемы порешают. Можно ради такого и «яишенку» вытерпеть. Причём именно вытерпеть, утром Сашку и так мутит от резких запахов, а от запаха жареных яиц так вдвойне.

Под такого размера яичницу у неё даже тарелок нет, приходится брать блюдо, на которое она обычно плюшки выкладывает. Отрезает несколько кусков домашнего хлеба, ставит блюдо перед гостем.

— Чай или кофе? — самым нейтральным тоном уточняет она, нажимая кнопку на уже остывшем чайнике.

Виталик зависает не меньше, чем на минуту. Как будто от его решения зависит чья-то жизнь. Потом, растягивая слова, словно всё ещё колеблясь, сообщает:

— Давай, наверное, чай, Саш…

Сашку передёргивает. Господи, такой простой вопрос. Почему нельзя быстро и чётко ответить? Она быстрее готовит чай, чем Виталик рожал ответ. Ещё и по имени к ней обращается. Тьфу…

Наливает чай, ставит чашку и уходит в спальню, оставляя мужиков обсуждать их очень важные вопросы. В спальне машинально начинает наводить порядок: застилает кровать, уносит в стирку вчерашнюю футболку Всеволода Алексеевича, оставшуюся на стуле, вытирает пыль со всех поверхностей — ежедневный ритуал, который она старается выполнять хотя бы в спальне. Кстати, нужно проследить, чтобы Всеволод Алексеевич не надышался строительной пылью, если Виталику всё же придётся сверлить стены. Сашка искренне надеется, что не придётся, но проследить всё равно надо.

Она как раз заканчивает уборку, когда в спальне появляется Всеволод Алексеевич. В руках у него её тарелка с кашей и кружка с чаем.

— Что за новости, Александра Николаевна?

Он ставит посуду на тумбочку, даже не позаботившись о подставке. Ну да, ещё бы он мебель берёг, конечно. А между тем каша явно горячая, пар идёт. В микроволновке разогрел?

— Меня ты, значит, ругаешь, если я вовремя не поем, а сама что творишь? Куда ты убежала? Так срочно потребовалось пыль вытереть? Ешь немедленно.

— Всеволод Алексеевич, меня тошнит.

— И я даже знаю, от кого. Саша, ну что за детский сад? Ты как из леса, честное слово. Будешь теперь от него по углам прятаться? В собственном доме?

— Я просто хочу, чтобы он быстрее сделал работу и убрался отсюда. И я терпеть не могу запах яичницы.

Сашка ещё слабо возражает, но кашу уже ест. Зря он её грел, что ли?

— И вообще, что у нас за стол заказов открылся? Может, мне ему меню написать? Борзый какой-то племянничек.

— Саш, тебе пять яиц жалко, что ли? — Всеволод Алексеевич укоризненно смотрит поверх очков. — Он, между прочим, уже переоделся и пошёл в щитке разбираться. Сказал, за несколько дней управится.

— Переоделся?

— Ну да, у него специальная рабочая форма. С поясом, куда всякие инструменты крепятся. Серьёзный подход у парня. А ты ворчишь.

Сашка теоретически понимает, что ей должно быть стыдно, но поделать с собой ничего не может. Виталик бесит. Но озвучить эту мысль она не успевает, потому что Всеволод Алексеевич предлагает прогуляться. Заодно дойти до строительного магазина, купить розетки и провода.

— А Виталика одного оставим? Чужого человека в своём доме?

— Саша! Ну ты иди ещё вилки пересчитай! Он племянник дяди Коли, ты забыла?

— Ну да. Поэтому на вилки не позарится. Ложки сопрёт.

— Саша!

— Всё, одеваюсь я, Всеволод Алексеевич. Одеваюсь.

Поход в строительный магазин приводит Сашку в самое благостное расположение духа. Мало того, что прогулка со Всеволодом Алексеевичем само по себе приятное событие, так ещё и выяснилось, что можно сделать внешнюю проводку в ретро-стиле. Сашка как увидела в магазине витые провода и фарфоровые розетки, так сразу прилипла к витрине. Всеволод Алексеевич заметил, заинтересовался, подошёл поближе.

— Такие хочешь?

— Да! Правда же красивые? И не придётся обои переклеивать, грязь разводить. Вам строительной пылью дышать точно не стоит.

Всеволод Алексеевич как-то странно хмыкает и лезет в портмоне за карточкой.

— Что? Я не права? Вам не нравятся?

— Очень нравятся, Саш. Такие в моём детстве были. В деревянном доме, где я родился.

— Так уж и такие. Фарфоровые, ага.

— Ну, может быть попроще, но смысл тот же самый. А сейчас повторяют то, что было сто лет назад изобретено, и преподносят как эксклюзив.

Сашка смущается.

— Очень дорого, да? Но если учесть, что мы сэкономим на ремонте…

— Нет, — Всеволод Алексеевич смеётся. — Меня просто забавляет твоя страсть ко всему, что со словом «ретро». Начиная с розеток и заканчивая мной.

Тут и Сашка начинает смеяться. Продавец смотрит на них как на умалишённых, недоумевая, что весёлого можно в строительном магазине найти. И когда они со Всеволодом Алексеевичем выходят, нагруженные розетками, выключателями и проводами, Сашка почти счастлива. Ну а что ей нужно? Сокровище хорошо себя чувствует, солнышко светит, осень в этом году долгая и тёплая, ещё и без дождей и грязи. Листочки инстаграмно под ногами шуршат, буки все в золоте стоят, правда, перемежаясь зелёными пальмами. Красота же…

— Кофе не хватает, — вдруг говорит Всеволод Алексеевич. — Или глинтвейна. В бумажных стаканчиках. С тёткой такой зелёной.

— Старбакс, что ли? Господи, вы откуда про него знаете?

— Сашенька, я много чего знаю. Я, конечно, ретро, но не динозавр же. В Москве их кофейни на каждом шагу были, девочки из бэка часто там кофе брали, и мне иногда приносили. И булочки всякие, тортики.

Сашка тяжко вздыхает, потому что хорошо представляет количество сахара в выпечке Старбакса. И кофе у них вечно кисло-горький, так что без десяти ложек сахара пить невозможно.

— А осенью у них тыквенный латте дают, — продолжает Всеволод Алексеевич. — Пряно-тыквенный, со специями всякими.

— Я поняла, поняла. Пойдёмте!

И знал же, когда речь завести, как раз перед поворотом к кофейне. Сашка тактично не напоминает, что примерно год назад они там были, и Всеволод Алексеевич тогда смертельно обиделся, что для него не нашлось подходящего десерта. Но кофе-то можно, и сахар можно попросить не добавлять. Хочется ему горькую бурду пить — пожалуйста, Сашка поддержит.

Они берут кофе на вынос, в бумажных стаканчиках, как он и хотел. Хотя у каждого ещё по пакету с проводами и розетками. Выходят на улицу, Всеволод Алексеевич показывает на детскую площадку, пустующую по случаю середины учебного дня. Усаживаются на скамеечку и Сашка тут же прижимается к тёплому боку.

— Замёрзла?

У него удивлённо ползут вверх брови. На улице градусов двадцать пять, он даже без куртки вышел, в лёгком пуловере с крокодильчиком на груди. На Сашке тонкая ветровка поверх футболки.

— Нет.

— Соскучилась? — усмехается он.

— Ага. Острая нехватка вас в организме.

— Скорее уж хроническая. Но в ближайшие часы ничем не могу помочь, у нас в доме гости. Не люблю посторонних советов, знаешь ли.

Сашка хрюкает в стаканчик с латте, понимая, как двусмысленно прозвучала её реплика. Она-то имела в виду вечную нехватку его присутствия рядом, общения, его энергетики. Да, ей всегда мало, хотя понимает, что и все годы до их встречи не наверстаешь, и про запас не наберёшь.

— Вот зачем вы напомнили, а? Даже домой идти не хочется.

— Глупости, Сашенька. Нормальный парень. Не хочешь рассказать, чем он тебя так раздражает?

— Он меня не раздражает, Всеволод Алексеевич. Он меня бесит!

— Надо было девочку-электрика поискать?

— Ещё лучше! А такие бывают? В смысле?! Вы сейчас предполагаете, что он меня раздражает потому, что мужчина?

— Я не предполагаю, я буквально утверждаю.

— Ага. То есть, по-вашему, меня все мужики бесят? А вы тогда кто?

— А я идеал. Придуманный, — хмыкает Туманов и отправляет свой стаканчик из-под латте в мусроку. — Пойдём. Раньше принесём Виталику материалы, раньше избавимся от его присутствия. И будем восполнять нехватку меня в твоём организме.

Сашке хочется продолжить спор, но он так ловко свернул с темы, что она отвергает эту идею. Допивает тыквенно-пряную пакость и спешит за ним.

Виталик встречает их возле калитки, и у Сашки от одного его вида настроение сползает до нулевой отметки. В минус оно уходит, когда Виталик сообщает, что сделал все замеры и расчёты, электричество отключил, но менять розетки будет после обеда.

— А то уже кушать пора, — жизнерадостно добавляет он.

Сашка сжимает зубы и идёт на кухню, греть обед. Мысленно уговаривая себя, что Виталик не мог приступить к работе без материалов, что ему наверняка сразу нужны розетки, провода и переключатели. Что она ничего не понимает в электрике, поэтому не может оценивать его работу. И что Всеволод Алексеевич на его месте возился бы в пять раз дольше, с перерывами на чай, печеньки и отдых. Ну да… Только и бесил бы её в пять раз меньше. То есть вообще не бесил.

Пока греется суп, Сашка заглядывает в гостиную узнать, как там Всеволод Алексеевич. Но в гостиной натыкается не на него, а на Виталика. Который стоит посреди комнаты и… снимает штаны. Сашка столбенеет на пороге. Прежде, чем отвернуться, замечает, что под штанами у него банальные серые боксёры. Ну такое… Ничего интересного. Но сам факт!

— Да проходи, чего ты стесняешься? Переоденусь из рабочего, чтоб за стол в грязном не садиться. Я считаю, нет смысла стесняться. Всё равно ж все на пляж ходим, там то же самое никого не смущает. У меня же не кружевное прозрачное бельё.

— Я бы посмотрела, — не выдерживает Сашка. — Думаю, кружевное бельё смотрелось бы шикарно!

И встаёт в дверях, глядя на него с вызовом. Мол, ну и что ты делать будешь? Ну давай, скажи что-нибудь. Попробуй отпустить сальную шуточку, что ты не по этой части, но если Сашка заинтересована… Ты же для этого штаны посреди комнаты решил переодеть? Ну же, не молчи. Дай только повод, и Сашка сама, без помощи Туманова, с полным правом вышибет тебя на улицу. Дай повод!

— На ком кружевное бельё смотрелось бы шикарно? — Всеволод Алексеевич заходит в комнату, и по его лицу Сашка сразу понимает, что он озадачен совсем не вопросами белья. — На тебе, Сашенька? Полностью поддерживаю. Давно говорил, давай купим тебе что-нибудь такое, ажурненькое. Но сначала помоги мне, пожалуйста. По-моему, аккумулятор сдох.

Он вышел без рубашки, в домашних брюках, держа в руках дозатор инсулина. Дозатор, обычно подмигивающий синим индикатором, признаков жизни не подаёт. Аккумуляторы у него сменные, и Сашка следит, чтобы они вовремя заряжались. Но вот поменять его самому Всеволоду Алексеевичу трудновато, там очень маленькая защёлка, которую Сашке-то удаётся только ногтем поддеть.

— Давайте сюда. И давно он так? А мы удивляемся, почему сахар растёт.

— Не ворчи. Утром ещё всё нормально было. Тебе точно нужно купить красивое бельё. В рамках повышения настроения.

В рамках повышения настроения Сашка сейчас убьёт кого-нибудь. Но, конечно, не этого мастера иронии, с голым пузом стоящего у окна, поближе к свету, и терпеливо ждущего, пока Сашка разберётся с аккумулятором и подсоединит устройство к канюле. А того, кто с интересом за этим процессом наблюдает. Что, кстати, случилось со Всеволодом Алексеевичем? Что за показательный стриптиз? Или он тоже не ожидал наткнуться на Виталика?

— А что это у вас такое? — подаёт голос электрик.

— Дозатор инсулина. У меня диабет, — спокойно поясняет Всеволод Алексеевич.

— И что, вот такую штуку постоянно надо носить? — оживляется Виталик. — И уколы в живот делать всю жизнь?

— Она вместо уколов. Но тоже мало приятного.

— Так вы и съесть ничего вкусного не можете, да? Ни конфеты, ни печенье, ни тортик там заточить?

Он перечисляет всё, что Туманову нельзя, с радостной улыбкой. Нет, он или идиот, или издевается. Сашка медленно выдыхает сквозь сжатые зубы, а потом вдыхает, готовясь ответить. Но Всеволод Алексеевич на удивление спокоен.

— Могу. Но не без последствий и с адекватной дозой инсулина. Лучше тебе не знать всех подробностей, молодой человек. Успеешь ещё свои болячки заработать.

— Не успеет, — мрачно цедит Сашка. — Его раньше прибьют. В тёмном переулке.

— Кого? Меня? За что?

Однако, хороший слух не всегда благо. Сашка пожимает плечами.

— Да так, просто предположение. Пойдёмте уже все обедать. Суп там выкипел, наверное.

Всеволод Алексеевич сначала разворачивается в спальню, идёт за футболкой, и только потом появляется на кухне. А Сашка, разливая суп по тарелкам, размышляет, в чём причина такого олимпийского спокойствия? Нет, Туманов в принципе довольно уравновешенный человек. Но есть ситуации, когда он легко выходит из себя, и часто это происходит при появлении посторонних мужиков в опасной близости от Сашки. Причём обычно ревность ничем не обоснована. А тут прекрасный повод вскипеть, а он спокоен как слон.

— Ой, а можно мне сразу второе? Я суп не люблю, — заявляет Виталик, когда Сашка ставит перед ним тарелку.

— Зря. Диабет не обещаю, его ещё заработать надо, да и он часто наследственный. А вот гастрит могу предсказать с точностью процентов на семьдесят, — не выдерживает Сашка.

И тарелку с тефтелями и гречкой чуть ли не швыряет на стол. Всеволод Алексеевич хмурит брови. Причём его осуждающий взгляд направлен на Сашку, а не на оборзевшего гостя. Да что вообще происходит? Но потом Туманов заводит разговор ретро-розетках, плюсах и минусах внешней проводки, и Сашка с облегчением вздыхает.

После обеда Виталик наконец-то принимается за работу. Начать он решает с кухни, и Сашка подозревает, что это из-за неё. Чтобы лишний раз пообщаться. Пока она моет посуду, Виталик трижды пытается начать беседу. Всеволод Алексеевич ушёл к себе, и теперь электрику скучно без компании.

— А тебе всё в стиле ретро нравится? А я бы поставил хай-тек — практично и современно. Ты и машины, наверное, старые любишь?

— Я вообще машины не люблю, — отзывается Сашка на автомате.

— Да ладно? А ты знала, что Генри Форд состоял в ложе масонов, и его идея посадить всех американцев в автомобили на самом деле была заговором? Он не американцев посадил на автомобили, а весь мир посадил на нефтяную иглу, потому что машинам нужен был бензин. Ты понимаешь? Это всё заговор америкосов!

Сашка даже забывает, что в руках у неё намыленная тарелка. Смотрит на Виталика, ковыряющего розетку, как будто видит в первый раз. Собственно, такое чудо она и правда первый раз видит. И снова задаётся вопросом, совсем он идиот или успешно прикидывается?

— И откуда такие сведения? — уточняет она.

— Да я сайт один читаю. Форум. Там много интересного пишут. Я каждый вечер читаю. Там статьи по экономике, политике, обсуждения всякие.

— Такого же уровня? А про зелёных человечков не пишут?

— Ой, кстати, да, я вчера прочитал, что…

— Так! Ты тут занимайся, а я пошла Всеволоду Алексеевичу укол делать.

Сашка закрывает кран, бросив в раковине недомытые тарелки. Руки вытирает уже на ходу и об себя. Плевать. Быстрее бы оказаться в тишине их спальни и забыть про это недоразумение как про страшный сон.

— А ты нянечкой при нём, да? А я уж подумал, — несётся ей вслед.

Так, всё. Не обращай внимания. Просто полный игнор. Иначе ты его убьёшь сковородкой, и труп придётся закапывать в саду. Сама до утра провозишься, а Всеволоду Алексеевичу такие нагрузки противопоказаны. И всё равно же найдут в итоге. А на зону тебе никак нельзя, Туманов без тебя пропадёт. Так что просто игнорируй.

Никакие уколы Всеволоду Алексеевичу, конечно же, не нужны, и слава богу. Просто Сашке хочется как можно скорее оказаться в своём уютном мире. В который так бесцеремонно вторгаются чужие люди.

Дни проходят однообразно. Сашка сидит в спальне до самого вечера, вылезая только для того, чтобы приготовить еду и всех накормить. Всеволод Алексеевич периодически уходит с инспекцией, проверять, как движутся у Виталика дела, и давать бесценные советы. Потом возвращается с новостями, которые Сашка слушает вполуха. Ей так надоел этот жизнерадостный идиот, что ей даже плевать на его успехи в области ремонта их электрики. Как-нибудь да сделает, тем более, Всеволод Алексеевич контролирует.

— А вас он не бесит? — только интересуется она после очередного доклада.

Всеволод Алексеевич удивлённо вскидывает брови.

— А должен?

— Нет, наверное. Я просто спросила.

И снова утыкается в планшет. Игрушку себе новую поставила, какую-то банальнейшую ферму, из тех, что были популярны лет пять назад. Очень хорошо отвлекает от бытовых проблем: тыкаешь себе бездумно в экран, свинюшек кормишь, барашков стрижёшь, урожай собираешь. Идеально. Настоящими делами Сашка всё равно заниматься не может: надо бы постирать, и плиту в кухне натурально засрали с ежедневной-то готовкой. Но выходить из комнаты нет ни малейшего желания, поэтому все дела подождут.

Вылезти всё-таки приходится перед ужином. Сашка быстро строгает салат и лепит котлеты, пока варится гречка. Очень старается не замечать возящегося в коридоре Виталика. Как же медленно он работает! Полдня с одной комнатой разобраться не может. А ещё Сашка думает, что завтра придётся идти за продуктами и снова что-то готовить, потому что два мужика удивительно быстро подчищают запасы. Она уже привыкла рассчитывать закупки и заготовки на аппетит Всеволода Алексеевича, вполне умеренный и сдерживаемый его диабетом. Для него важно, чтобы дома был запас овощей и фруктов, ну и печенек всяких специальных. А всё остальное расходуется медленно, Сашка никогда и не готовит котлами. Сделает пять-шесть котлеток, им на два дня хватает. Сварит маленькую кастрюльку супа, тоже на два дня. И то иногда остаётся, она кошкам за забор выносит. А тут катастрофа какая-то. Как будто на Сашкино попечение рота солдат свалилась. Ещё и посуды в два раза больше. Ладно бы лишняя тарелка и вилка, но и сковородки теперь пачкаются в два раза быстрее.

За ужином старается ни на что не реагировать: ни на рассказы Виталика о каком-то крутом доме, в котором ему пришлось однажды работать, в котором «вы представляете, прямо в вазочках сникерсы лежат, на каждом этаже, а дети хозяев их таскают, когда хотят», ни на рассуждения о том, что вот раньше в лимонад клали настоящий сахар, а теперь какой-то заменитель, на всём экономят, сволочи, и надо внимательно читать составы продуктов, потому что везде обман. Сашка старательно молчит, радуясь, что есть Всеволод Алексеевич, гуру светского общения, способный поддержать даже самую идиотскую беседу. Если будет желание, конечно. А у него желание почему-то есть, он охотно включается в обсуждение. Сашка думает, что ей и так приходится читать составы продуктов чаще, чем хотелось бы, но не из-за теорий заговоров клятых америкосов, пытающихся подсадить весь мир на пальмовое масло и заменители сахара. Она бы с огромным удовольствием кидала в корзинку в супермаркете всё, что захочет сокровище, будь оно здоровым. И плевала на капиталистические устремления Трампа, или кто там сейчас Америкой рулит? Она даже не знает. Ей действительно плевать.

А Виталику не плевать, и под конец ужина они со Всеволодом Алексеевичем переходят на обсуждение конфликтов на Ближнем Востоке. Под их дискуссию Сашка убирает со стола и снова скрывается в спальне.

— Что у тебя там такое интересное?

Всеволод Алексеевич садится на кровать рядом с ней и заглядывает в экран.

— Это что?

— Ферма, Всеволод Алексеевич. Игрушка.

Если он и удивлён, то виду не показывает. Тянется за очками.

— И что тут делать надо? О, курочки. Смотри, беленькая курочка что, в обмороке лежит?!

— Ага. Её покормить надо.

— Так покорми! Ты чего над животным издеваешься? Дай я покормлю!

Сашка хихикает, увеличивает масштаб, чтобы ему лучше видно было, и отдаёт планшет. Народный артист России Всеволод Туманов кормит курочек, спешите видеть.

— Так, а почему не нажимается?

— Корм кончился. Одной дробилки для корма мало, а вторую можно только за алмазы купить.

— За какие ещё алмазы?

— Ну, за настоящие деньги. В игре есть деньги игрушечные, а есть настоящие. Некоторые вещи можно только за настоящие купить.

— Так купи, что ты мучаешься?

— Вот ещё! Деньги тратить!

— Саша! Купи немедленно дробилку, не мучай животных! Я сам куплю. Куда нажать?

Сашка снова хихикает и двигается, чтобы он тоже мог лечь, пристраивается на плече. Купить алмазы, добавив данные карточки — задача для её мамонта слишком сложная, так что приходится помочь. Зато дальше он сам справляется, осваивает дробилку и ещё и собаку покупает, для полного счастья. Тоже за алмазы.

— А почему у меня такой игрушки нет? Поставь мне тоже! — требует он через полчаса возни. — А мы можем в игре дружить? В гости друг к другу ходить?

— Можем.

Сашка уже про Виталика забывает, так ей хорошо с сокровищем рядом. Она берёт его планшет, устанавливает игру. Потом они долго всё настраивают и расставляют домики, рассаживают деревья. Сашка-то уже два дня играет, у неё уровень повыше и домиков побольше. А Всеволоду Алексеевичу надо вот прямо сейчас её догнать, а лучше и перегнать. Попутно Сашка думает, что от игрушки будет дополнительная польза — хорошо мелкую моторику тренирует. Обычно-то ему не приходится никаких сложных действий в планшете совершать, а тут и цель появилась. Вот, кукурузу косит, старательно водя пальцем по экрану, даже кончик языка прикусил от усердия.

О Виталике Сашка вспоминает, когда хлопает дверь душа. Ванная комната через стену от спальни, но с отдельным входом. Сашка давно порывается переделать, Всеволоду Алексеевичу гораздо удобнее было бы нырять в туалет сразу из спальни, не через коридор. Но потребуется полноценная перепланировка, а это строительная пыль, грязь. То есть Туманова надо куда-то увозить, а кто тогда будет контролировать рабочих? Впрочем, сейчас такое расположение комнат им только на руку. Ещё не хватало, чтобы Виталик через их спальню ходил.

— Господи, — шипит Сашка и прибавляет громкость в своём планшете.

— Где? — Всеволод Алексеевич отрывается от своей фермы, смотрит поверх очков. — Надеюсь, что не здесь. Я, признаться, ко встрече с ним пока не готов.

— Тьфу на вас, Всеволод Алексеевич. Я про Виталика. Вы не слышите, что ли? Он там ссыт!

Туманов хмыкает.

— С людьми это иногда случается, Сашенька.

— Интеллигентные люди воду в кране открывают, чтобы не так слышно было! Журчание это… Мерзость какая!

Звук действительно громкий. Или стены у них слишком тонкие, чёрт его разберёт. Но Всеволод Алексеевич неожиданно серьёзнеет и откладывает планшет.

— Сашенька. Ты ведь у нас доктор, и мне не надо объяснять, чем различается физиология мальчиков и девочек, правда? Мальчики писают стоя, причём в воду, которая в унитазе. Как ты думаешь, какой должен создаваться при этом звук?

— Фу-у-у, Всеволод Алексеевич, ну зачем мне такие подробности?

— Подожди. Так вот, Сашенька. Когда я иду в туалет, неужели другой звук получается?

Сашка поднимает на него глаза. Вот не обращала внимания ни разу, честно.

— Не замечала, да? А я воду не включаю. Так что, Сашенька, дело не в звуках. Дело в отношении.

Сашка пожимает плечами. Меньше всего ей хочется анализировать природу отношения к Виталику. Но в этот момент раздаётся грохот и голос их гостя: «Да ёшкин кот!»

— О, в душ пошёл, — хмыкает Всеволод Алексеевич. — Там дверца плохо закрывается, надо мастера вызывать.

— Потому что мы её и не закрываем, — шипит Сашка.

— Да как же тебя включать! — раздаётся голос из ванной комнаты. — Что за конструкция вообще?

Что-то снова гремит, потом со стуком падает.

— Мой шампунь, — спокойно комментирует Всеволод Алексеевич. — Я его тоже всё время роняю. Полочка в душе всё же очень маленькая.

— Он нам сейчас всю ванную разнесёт. От него убытков больше, чем пользы, — не на шутку заводится Сашка. — Это не Виталик, это Бедалик какой-то.

— Успокойся, Сашенька, — Всеволод Алексеевич сползает по подушкам и снова берётся за планшет. — О, яички снесли! Пять штук, Саш. Расслабься. Он уже сделал всё, кроме коридора, немножко осталось.

— Немножко? Неделя примерно?! Да выгоните вы его к чёрту, давайте найдём нормального электрика! Без проживания! Почему мы должны всё это терпеть…

Сашкин монолог прерывает очередной грохот. И ей даже не хочется представлять, что ещё он мог уронить. Вероятно, бутылку с гелем для душа. Полулитровую. Сашка недавно нашла детский гель с очень нежным запахом ромашки, который не вызывает у Всеволода Алексеевича неприятных последствий, и запаслась самым большим флаконом. Это хорошо, если флакон, падая, поддон душевой кабины не разбил.

— Е…ть, — не сдержавшись, шипит она. — Ой, простите, Всеволод Алексеевич.

Он хитро улыбается.

— Нет, Сашенька. Вот что угодно можно с ним делать, но только не е…ть. Тут у тебя принципиальная ошибка.

— Думаете, никто и не пробовал?

— Уверен. Так что парню можно только посочувствовать. А ты над ним смеёшься.

— Я не смеюсь. Я его тихо ненавижу.

— Милосерднее надо быть, Сашенька.

А у самого черти в глазах пляшут.

— Вы зачем всё это затеяли, а? У меня уже такое ощущение, что у вас был план!

— Может и был, — неопределённо пожимает плечами Всеволод Алексеевич. — Пойдём-ка на кухню, чайку попьём и обсудим.

— Не пойду. Хотите чай, сами делайте и сюда несите.

— Саш, он ещё час будет с душем сражаться. Но я сделаю. Пошли-пошли.

Они идут на кухню. Сашка садится за стол и заставляет себя не оглядываться на дверь. Всеволод Алексеевич набирает чайник, достаёт чашки. Реакции у него замедленные, поэтому всё получается с чувством, с толком, с расстановкой. Он знает, что, если будет торопиться, дело закончится разбитой чашкой и разлитым кипятком, поэтому медленно достаёт посуду, осторожно берёт коробочку с заваркой и коробочку с сушёной мятой, открывает ящик с приборами, звенит ложками.

— Вот взять даже ложку, — продолжает Сашка их прерванный разговор. — Он сегодня после обеда чаю захотел. Сказал, сам сделает, чтоб я не отвлекалась. Я посуду домывала как раз. Я его чуть не убила, Всеволод Алексеевич! Он стоял над чайником и ждал, пока тот вскипит. Потом выбирал чашку, рассматривая полку с ассортиментом. Как будто от его выбора зависела судьба родины. Я не выдержала и сунула ему первую попавшуюся. Потом он выбирал чай. Ну ладно, чая у нас и правда больше, чем в ином магазине. Но потом он выбирал ложку! Ложку, Всеволод Алексеевич! Открыл ящик и смотрел на содержимое, как будто ждал, которая ему подмигнёт. А так как ни одна не подмигнула, взял грязную со стола. И пошёл её мыть к раковине, где уже я стояла. Ну я отодвинулась, думаю, долго ли ложку ополоснуть. Он её мыл минуты три!

Всеволод Алексеевич кивает, давая понять, что внимательно её слушает. А сам сосредоточен на том, что делает: открывает коробочку с мятой, ставит её на стол, отмеряет по ложке на каждую чашку, берёт чайник, медленно наливает кипяток в каждую чашку. Ставит чайник на место. Потом по одной переносит чашки на стол. У Сашки на всё ушло бы полминуты, Всеволод Алексеевич возится минут пять. Но это нормально, для него полезно что-то делать самому. Сашка не просто так заставила его вечерний чай готовить. Если не лежит в лёжку, то надо заставлять какие-то бытовые подвиги совершать.

— Сашенька, — Всеволод Алексеевич идёт к шкафу с печеньками. — А тебя не раздражает, что я недостаточно быстро чай готовлю?

— А должно? — удивляется Сашка.

Ровно в этот момент он роняет пачку печенья. К счастью, закрытую. Охает, наклоняется, поднимает её с пола.

— Не поваляешь, не поешь, как говорится.

— Точно, — улыбается Сашка. — И вон те тоже прихватите, пожалуйста, шоколадные.

Но Всеволод Алексеевич не спешит выполнять её просьбу. Стоит и смотрит на неё с усмешкой.

— Что? — Сашка не понимает. — Что не так?

— Ваши аналитические способности, Александра Николаевна, меня поражают. Точнее, их отсутствие.

Сашка на секунду зависает. А потом начинает смеяться.

— Господи, ну вы сравнили, хрен с пальцем. Ну Всеволод Алексеевич! Ну он мне кто? Почему я должна, собственно…

— Ты не должна, Саш. Но я хочу, чтобы ты понимала. Ты слишком хорошо относишься ко мне, и слишком плохо ко всему остальному миру.

Он говорит абсолютно серьёзно. Сел за стол, открыл обе пачки, перетряхивает их содержимое в вазочку.

— Так тоже нельзя, Сашенька. Бедалик, конечно, не самый приятный представитель рода человеческого. Но и ты, скажем честно, не подарок. Волк-одиночка, ни погладить, ни приручить. Просто я — какое-то невероятное исключение из твоих правил.

— Вы — исключение, — кивает Сашка.

И ещё долго молчит, прихлёбывая чай с диабетическим печеньем вприкуску.

Сашка была против с самого начала. С того самого момента, когда Всеволод Алексеевич, отрицательно покачав головой на её предложение долить чаю и подать ещё овсяного печенья, сообщил, что его приглашают выступить на благотворительном концерте. Спокойно так сообщил, мрачно, глядя в окно. Сашка чуть не подавилась.

— В Верхних Елях, — так же буднично пояснил он, как будто Сашка имела представление, где это.

Сашка молча смотрела на него. Он смотрел в окно. И оба продолжали диалог мысленно, потому что каждый знал, что должен сказать второй. Сашка должна была сказать, что ехать в другой город, или село, или что это вообще такое, да и неважно, — в любом случае, ехать туда, менять климат, а потом ещё и выступать, ехать обратно — большая нагрузка, а на дворе осень, погода мерзейшая даже здесь, в Прибрежном. А что там — не понятно, но вряд ли суше и теплее, чем возле моря. И он же завязал с выступлениями. Но его «завязал» очень похоже на то, как мужики завязывают с выпивкой, а женщины с поеданием тортиков. Тут позвонили, там пригласили. То интервью какое-нибудь, и хорошо, если по телефону, а то ведь находятся и желающие доехать до Прибрежного с камерами. То «Ты — звезда», пропади она совсем. То «Музыка Кавминвод», то ещё какая-нибудь срань господня.

Он должен был в ответ возмутиться, что она обращается с ним, как с хрустальной вазой. Начать убеждать, что задуманное ему вполне по силам, что ничего сложного от него не требуется, но если ей приятнее считать его старым и немощным, то конечно… И так далее, и тому подобное. Всё проходили и не раз.

Но Всеволод Алексеевич молчал и упорно смотрел в окно, за которым не было ничего интересного, только раскачивающаяся от ветра голая ветка яблони и ноябрьская серая хмарь.

— Когда выезжаем и на чём добираются в ваши Верхние чего-то там? — спросила Сашка, когда молчание стало совсем уж тягостным.

— На машине. Они не так уж далеко, часов шесть пути.

Наконец-то оторвал взгляд от окна, но больше ничем старался не показывать удивления. Что, Всеволод Алексеевич? Что вы на меня так смотрите? Нет, не будет нотаций и споров. Вы себя со стороны-то видели? Не видел, к счастью. А Сашка видела, как его прозрачные глаза смотрят словно сквозь предметы и даже сквозь саму Сашку. Как он машинально жуёт, даже не обращая внимания, что лежит у него в тарелке. Как подолгу застывает, глядя в окно, газету или телевизор, и явно не воспринимая транслируемую оттуда информацию. И всё чаще не хочет по утрам вставать, мыться, бриться и одеваться. Смысла не видит. Осень, мерзкая погода, вытрепавший все нервы год, который наконец-то подходил к концу, и, что хуже всего, одиночество делали своё чёрное дело. Да, одиночество, несмотря на вечно следовавшую за ним по пятам Сашку. Сашка прекрасно понимала, что она для него — покорённая вершина. Ему нужны новые восхищённые взгляды, аплодисменты, вопросы журналистов, нацеленные на него телекамеры. Одной Сашки слишком мало.

Именно поэтому она не задала никаких вопросов, кроме прозвучавших, про время и способ отъезда. А получив ответ, удовлетворённо кивнула и ушла собирать чемоданы.

Шесть часов пути на машине. Из них два по горному серпантину, на котором хочется выблевать кишки в открытое окно с видом на море. Нет, Сашка предусмотрительно выпила таблеточку и завязала платок на запястье. Последним Всеволод Алексеевич очень заинтересовался, пришлось объяснять, что он тоже помогает от укачивания. Туманов потребовал себе тоже запястье завязать, ради эксперимента. Экспериментатор нашёлся. Его-то не укачивает. Но Сашка послушно завязывает, тихо радуясь, что ему снова стал интересен мир вокруг.

И всё же дорога для него тяжёлая. Уж лучше бы поезд, где есть туалеты, вагоны-рестораны и чашка со звякающей ложечкой. Машину им прислали организаторы, весьма просторный Мерседес с плавным ходом и выдвигающейся подставочкой для ног. Но вот горшок даже в лакшери-комплектации не предусмотрен, и все крупные заправки их. То Сашка бежит в комнату для девочек, проклиная выпитый на прошлой остановке недокофе из картонного стаканчика, то Всеволод Алексеевич вальяжно шествует к комнате для мальчиков, иногда раздавая автографы и даже фотографируясь с узнающими его дальнобойщиками. В машине Сашка ворчит на антисанитарные условия и капает ему на ладони антисептик, а Туманов только смеётся и рассказывает байки о гастрольной юности, в которой они с коллегами перемещались отнюдь не на Мерседесах, а о туалетах с горячей водой в кране даже не мечтали.

Обедают они в каком-то придорожном кафе. Водитель заверил, что «очень приличное место». Сашка скептически косится на меню в файловой папке, листы которого распечатаны на принтере. Последний раз нечто подобное она встречала во времена учёбы в институте. Но Всеволод Алексеевич невозмутимо изучает ассортимент, отводя папку подальше от глаз — очки с собой никто не брал. Сокровище заявило, что книжки читать ему всё равно будет некогда, а телевизор может и так посмотреть. Мол, дома целее будут, и вообще, чем меньше вещей, тем лучше. Сашка спорить не стала, тем более, что всё нужное: лекарства, его конфеты, сумочку с глюкометром и всеми причиндалами к нему, и даже домашние тапочки для Всеволода Алексеевича, которые он наотрез отказался брать, запихала себе в чемодан.

— Я буду куриный суп с домашней лапшой, — сообщает Всеволод Алексеевич, щурясь. — И сырнички. И чай.

Сашка не настолько доверяет таблеткам от укачивания, чтобы плотно обедать, ограничивается только супом. И сразу, как его приносят, понимает, что никакая это не домашняя лапша. Мало того, что она самая обыкновенная, фабричная и дешёвая, из особенно опасного для Туманова сорта муки — дома Сашка использует только безглютеновую. Гораздо хуже, что бульон тоже не из курицы, а из банального кубика.

— Вкусненько как, — удивляется Всеволод Алексеевич. — А по виду и не скажешь, что приличное место.

Всеволод Туманов сидит на пластиковом стуле, за столом, покрытом липкой клеёнкой, и лопает суп из бульонного кубика. Сюрреализм какой-то. И конечно ему «вкусненько», в тарелке вся таблица Менделеева, с усилителями вкуса и прочей дрянью.

Но Сашка героически молчит, потому что выбора у них всё равно нет. Голодным его оставлять нельзя, с собой она как-то не додумалась супчик в термос налить. Да он бы и не стал на ходу есть, скорее всего. Можно представить, во что превратился бы салон Мерседеса.

Сырники по умолчанию полили сгущёнкой. И Сашка ловит его растерянный взгляд, когда официантка приносит тарелку. Ну да, в нормальном заведении хотя бы спросили, чем поливать и поливать ли вообще. А скорее, подали бы сгущёнку, сметану или джем отдельно. Вот почему Сашка не любит вылазки в незнакомые места. Лёгким движением более-менее безопасная еда превращается в опасную.

— Ещё одну порцию принесите, но ничем не поливайте, пожалуйста, — максимально миролюбиво говорит Сашка и забирает у него тарелку. — А эти я съем.

Туманов вздыхает с явным облегчением. Он тоже сегодня настроен миролюбиво и не хочет ни с кем ругаться.

— Сашенька, тебе понравится, — вдруг говорит он.

— Что именно? Сырники? Ну ничего так. Творог мог быть и подороже, но в целом…

— Я про поездку, — улыбается Всеволод Алексеевич. — Про наше путешествие. Ну разве плохо? Смена обстановки, новый город…

— Село.

— Неважно. Там наверняка есть, что посмотреть. Мне организаторы рассказывали про какой-то уникальный музей глиняной игрушки и церковь.

Сашка хмыкает.

— А вы уже выучили, в какую сторону креститься надо? С прошлого раза. С каких пор вы полюбили гастроли по ебе… кхм… По дальним уголкам нашей необъятной Родины, я хотела сказать.

— С тех пор, как они стали случаться раз в год, — серьёзно отвечает Туманов, и у Сашки пропадает желание язвить.

Действительно, чем ты недовольна? Радуйся, что у него есть силы и желание куда-то ехать и что-то делать. Что в вашей с ним жизни есть чёртовы Верхние Ели, затрапезное придорожное кафе и суп из бульонного кубика. И он есть, всё ещё. Сидит, ложкой сырник ломает, потому что нож с вилкой ему не принесли. Пойти, что ли, скандал устроить? Сашка косится в сторону барной стойки, возле которой официантка болтает с барменом. А, пусть живут. Сокровище и ложкой неплохо справляется.

Последние несколько часов пути она даже позволяет себе подремать. Удобная всё-таки машина — Мерседес. Ей, с её маленьким ростом, в кресле можно устроиться не хуже, чем в кровати. Всеволоду Алексеевичу посложнее, но у него же есть суперспособность спать в любой позе. Впрочем, он не спит, смотрит в окно, следит за дорогой. Набирается впечатлений. Сашке казалось, он давно перестал реагировать на пейзажи за окнами, местные достопримечательности и вообще смену городов. В те годы его работы, которые она застала, он концентрировался только на концертных площадках, самом выступлении, интервью с журналистами. Он не задерживался за кулисами, не засиживался за столом, если случался обед с организаторами гастролей. Быстро ел и уходил к себе в номер, закрывался ото всех. А теперь надо же, по сторонам смотрит. Соскучился? Ну конечно соскучился. Это же и есть его настоящая жизнь, была и останется.

Верхние Ели погодой не радуют: небо обложено тучами, моросит дождь. Но здание гостиницы, к которому подъезжает машина, выглядит на удивление прилично: каменное, в два этажа, крыльцо с лесенкой. Похоже на чью-то бывшую усадьбу. Их уже встречают. На крыльце девушки в кокошниках, с традиционным караваем. Едва Туманов вылезает из машины, начинают петь что-то задорное. Сашка народное творчество никогда не любила, и слов не различает.

— Началось в колхозе утро, — ворчит она не слишком громко, чтобы сокровище не услышало.

Нет, ну правда, никакой фантазии. Всю жизнь одно и то же. Даже она на караваи и девок в народных костюмах успела наглядеться. А ему-то как весело… Но ему, похоже, и правда весело, без иронии. Улыбается, отщипывает крошечный кусочек от каравая, жмёт руку какому-то мужику, видимо, организатору. Водитель вытаскивает из багажника их чемоданы и заносит в гостиницу. Сашка держится в стороне, позволяет Всеволоду Алексеевичу в полной мере насладиться ситуацией и вниманием к его персоне. А сама разглядывает из окна пригорок напротив гостиницы. В центре пригорка эстрада явно советской постройки и деревянные лавочки перед ней. Только не говорите, что выступать Всеволоду Алексеевичу предстоит именно там.

— Вот здесь завтра соберутся ваши почитатели, Всеволод Алексеевич, — радостно сообщает мужик, попутно представляясь Сергеем Сергеевичем. — Всё село придёт, уж вы не сомневайтесь. И ещё из соседних приедут. Соскучились по вам зрители, ой как соскучились.

На лице Туманова явно читаются смешанные чувства. Нет, они оба знали, что будет открытая площадка. Но, во-первых, они уезжали из тёплого Прибрежного, и как-то упустили из виду, что тут может быть совершенно другая погода. Во-вторых, открытая площадка и невнятная постройка, которой лет примерно столько же, сколько Туманову — всё же разные вещи! Сашке хочется поинтересоваться, а колонки и прочая аппаратура здесь того же возраста или чуть посвежее? Но Всеволод Алексеевич сегодня уже дал понять, что её сарказм его не радует. Поэтому Сашка благоразумно молчит. И только удивляется, почему он не устраивает разнос организатору. В той, прежней жизни Туманов очень тщательно следил за соблюдением технического райдера. А теперь, выходит, согласен на любые компромиссы, лишь бы позвали?

— Вы будете ужинать в ресторане гостиницы или подать в номер? — уточняет Сергей Сергеевич.

— В номер, — как-то слишком поспешно отвечает Туманов, и Сашка вздыхает с облегчением.

Хоть что-то как раньше. Посиделок с местными тузами ей совершенно не хочется. А то, что за стол ко Всеволоду Алексеевичу тут же налетят непрошенные гости, она даже не сомневается.

— Тогда располагайтесь, ваш номер на втором этаже. Вот сюда, по лесенке. Через полчаса принесут ужин.

Сергей Сергеевич светится как лампочка, и Сашка призадумывается, такой ли уж благотворительный их концерт. За чей счёт банкет? Расселение, ужины-обеды, машина, в конце концов денег стоят. Ну ладно, за аренду роскошного «концертного зала», надо полагать, платить не придётся. Но остальное? К тому же, пока Всеволод Алексеевич расшаркивался с девками в кокошниках и жевал каравай, Сашка успела рассмотреть афишу завтрашнего концерта, висевшую тут же, в холле. И на ней было написано, что концерт Всеволода Туманова организован при поддержке какого-то там культурного фонда в рамках фестиваля чего-то там. Сашка могла бы поспорить на что угодно, отмывает государственное бабло этот Сергей Сергеевич через такие вот «благотворительные концерты».

— Замки до сих пор на ключах, — рассеянно замечает Всеволод Алексеевич, открывая дверь в их номер. — Теперь же карточки везде. Ну а это что за дела?

Сашка прослеживает его взгляд и усмехается. Им дали номер с двумя отдельными кроватями. Ишь ты, целомудренность какая.

— А этот, как его там… Сергей, что ли… Внизу ещё, интересно? Пойду скажу, чтобы поменял.

А на лице написано, что устал он как чёрт, и бегать туда-сюда по лестницам ему совершенно не хочется. И Сашку послать совесть не позволяет. Или воспитание.

— Да плюньте вы, мы здесь всего на две ночи.

Сашка сдёргивает покрывало с ближайшей кровати — по его заветам, и принюхивается, не слишком ли сильно пахнет стиральным порошком, а то у них уже бывали эксцессы.

— Что значит «плюньте»? Форменное неуважение! Саш, да я даже когда один гастролировал, мне номер с двуспальной кроватью всегда выделяли. На ней же банально удобнее. И вообще, мне, может, ночью будет холодно, страшно и одиноко.

— Чего? — Сашка смеётся. — Ну если так, то ладно.

Подходит к ближайшей кровати и без особых усилий сдвигает её на полметра. Потом ещё на полметра, толкая коленками. Всеволод Алексеевич едва успевает сделать шаг в сторону.

— Ну вот и всё. Делов-то…

Из двух односпальных кроватей легко получилась вполне приличная двуспальная.

— Да, Сашенька… Есть женщины в русских селениях, — задумчиво тянет он.

— Ложитесь, устали же с дороги. А я душ приму, если вы не против?

— Я могу быть против?

— Ну мало ли. Вдруг вам уже сейчас холодно и страшно.

Усмехается. Так-то лучше. Сашка открывает дверь ванной комнаты и замирает на пороге. Однако… Комнатка настолько маленькая, что даже Сашке тесновато между унитазом и ванной. Кстати, ванна… Самая обыкновенная, с высоким бортом и душевой лейкой. Всеволоду Алексеевичу, чтобы принять душ, придётся совершить акробатический подвиг. Никаких излишеств вроде махровых халатов или шампуней и гелей для душа в маленьких пузырёчках тут тоже не предусмотрено. Нет, шампуни и гели у Сашки свои, для них обоих — она кидает на раковину косметичку и вытаскивает из неё дорожные флакончики. Всеволод Алексеевич научил возить своё, как раз на такие вот случаи, он же и подарил ей дорожный набор. Дело в другом. Это что за уровень сервиса? Народного артиста поселили в самый обыкновенный номер, к тому же не подумали, что человек он немолодой, и прыгать в ванне через бортики ему не слишком удобно. Сашка включает воду, раздевается, перешагивает через борт, и сама едва удерживает равновесие, успевая схватиться за поручень в последний момент. Ну хоть поручень имеется! Видимо, тут уже многие падали. Мать их так! Из чего ванна сделана? Почему она скользкая такая?

Напор отвратительный, настроить воду никак не получается: из лейки, которая к тому же оказалась ржавой, то льётся кипяток, то не льётся ничего вообще. Пока Сашка возится с краном, ещё и плесень между плитками кафеля замечает, чёрную. Потрясающе просто.

Из ванны она вылезает крайне осторожно, чтобы не поскользнуться снова и не налить воды на пол. Оглядывает полку в поисках полотенец. По стандарту их должно быть пять штук на одного гостя. Два вполне можно расстелить на полу и в самой ванне, тогда будет не так скользко. Но на полочке всего два полотенца. Одно для неё, второе для Всеволода Алексеевича. М-да…

— Всеволод Алексеевич, — начинает Сашка, выходя из ванной. — Я, конечно, не то, чтобы избалована пятизвёздочными отелями… Хотя, вашими стараниями, кажется, уже избалована. Но сдаётся мне, организаторы сэкономили на всём, на чём… Всеволод Алексеевич?

Сашка обрывает речь, потому что замечает взгляд Туманова. Сокровище уже перебралось за столик, стоящий у окна, заняло одно из двух кресел. И стол даже накрыт, видимо, ужин принесли, пока Сашка купалась. Но вид у Всеволода Алексеевича совсем не такой, каким должен быть при появлении еды. Он сидит, подперев щёку рукой, и думает о чём-то явно не весёлом.

— Что случилось, Всеволод Алексеевич?

— Иди сюда, Сашенька. Посмотри, пожалуйста, что из этого я могу съесть?

А голос какой-то… никакой. Вопрос-то вполне обычный в их жизни, но звучит с явным подвохом. Сашка подходит к столу. Две тарелки с пастой, судя по кускам бекона сверху, это карбонара. Блинчики с джемом. И чай, в стаканах с подстаканниками. Не в чайнике.

— Сладкий, аж ложка стоит, — комментирует Всеволод Алексеевич, проследив её взгляд.

То есть ничего. Из предложенного ему не нужно есть ничего, особенно перед сном, потому что придётся подкалывать большую дозу инсулина, и неизвестно, как он усвоится, а если ночью сахар резко упадёт… Короче говоря, не нужно. Сашка сразу забывает про ванную комнату и собственные претензии. Потому что прекрасно понимает, как ему обидно. Он наверняка голодный, к тому же устал с дороги. Конечно же ему не хочется идти искать ресторан, ждать там заказ, сидеть, изображать Туманова.

— Вам нужна их бесплатная еда, что ли? — Сашка старается придать тону беззаботность. — Сейчас найдём телефон ресторана и закажем рум-сервис. А может, тут и меню есть? Я где-то видела папку.

Сашка тянется одновременно за телефоном и папкой, лежащей возле телевизора. Да, есть меню, есть телефон для связи. Главное, чтобы в меню оказалось что-то, для него подходящее.

— Нет, Сашенька, — Всеволод Алексеевич качает головой. — Мне их еда вообще не нужна. Мне уважение нужно. Я русским языком сказал организаторам, что у меня диабет, что нам требуется номер с двуспальной кроватью, что они должны нас встретить. Из всего перечисленного нас только встретили.

— Ну и машину предоставили, Всеволод Алексеевич. Хорошую. Справедливости ради.

— Обычную, Саша. Хорошая совсем другая.

Сашка пожимает плечами. Она в Мерседесах не особо разбирается. Машина и машина, большая.

— Осталось выяснить, какая завтра на площадке будет аппаратура. Но что-то мне подсказывает, что надо готовиться к худшему.

Сашка вспоминает, как выглядела, с позволения сказать, площадка а-ля полянка посреди деревни и свои собственные сомнения… Скорее всего, он прав.

— Как будто вас можно напугать плохой техникой, — хмыкает она.

— Меня ничем нельзя напугать, — Всеволод Алексеевич встаёт, берёт свою тарелку с пастой и отправляет её содержимое в мусорное ведро. — Но расстроить можно.

Он готовился. Он ждал эту поездку. Он привёз свой лучший костюм, с бабочкой, с белоснежной рубашкой. Которую ещё предстояло отгладить, и хорошо, если тут найдётся утюг. Он так соскучился по поездкам, и хотел, чтобы всё было как раньше, как он привык. Не так уж много он требовал, не золотой унитаз. Банального внимания к его проблемам.

— Всеволод Алексеевич, ну что вы, плохих организаторов не встречали никогда? Бывает. Завтра выскажете … как его там? Сергею, вот, всё, что о нём думаете. Ну хотите, я выскажу? Ренатом поработаю.

Улыбается краешком рта. Ну хоть что-то.

— Так, в меню есть овощной салат, в нём ничего крамольного по составу. И отбивная с овощами-гриль, будем? Фруктовая нарезка на десерт вполне подойдёт. Ну и чай я попрошу без сахара, в чайнике.

Грустно кивает, кажется, даже не слушает. Мол, ты сама знаешь, что мне можно. А ему уже неинтересно, он в своих мрачных мыслях.

— Странная какая-то деревня, — замечает Сашка, сделав по телефону заказ. — Вокруг совок, а меню вполне приличное. Фасад у гостиницы симпатичный, а в ванной плесень. Концерты устраивают, а сцены нет. Потёмкинские деревни какие-то.

— Коммерческий проект, — хмыкает Всеволод Алексеевич, перебираясь на кровать. — Ты не против, Сашенька, если я тут поем? Укатали Сивку крутые горки сегодня. Так вот, они пытаются внутренний туризм развивать, гостиницу отреставрировали, развлечения организовывают. Чтобы народ приезжал, музей их осматривал и на концерты ходил. Только нерентабельно это всё, потому и денег нет. Ну кто поедет в Верхние Ели, если можно махнуть в Турцию?

— Патриоты, — усмехается Сашка. — И невыездные. Должники по алиментам и допущенные к гостайне. Да шучу я! Что вы такой серьёзный сегодня? Ну и потом, я вот когда-то мечтала по Золотому кольцу покататься, страну посмотреть. У нас тоже много интересного. Байкал опять же, Алтай. Что в той Турции-то? Круглосуточная обжираловка по системе «всё включено»? Вот удовольствие-то. Что?!

— Ничего…

Качает головой, и взгляд его Сашке категорически не нравится. Если б он не был таким уставшим, наверняка затеял бы спор или просто получился бы интересный разговор о просторах необъятной Родины и турецком береге. Но он измотан дорогой, хочет быстрее поесть и лечь спать, у него на Сашку банально нет сил. И от осознания этого на Сашку накатывает внезапная грусть.

Заказ приносят через полчаса, но еда горячая, выглядит прилично, и Сашка расставляет тарелки на кровати. Следит, чтобы он поел, выставляет болюсы на дозаторе инсулина, сама что-то машинально жуёт. Себе брала всё то же самое, что и ему, чтобы лишний раз не расстраивать. Телевизор транслирует новости, «Россия 24» — единственный канал, который тут сносно показывает. Можно было бы включить планшет, Сашка брала с собой «волшебную говорилку», но Всеволод Алексеевич про неё и не вспомнил, внимает криминальной хронике, жуя свой салат.

Они довольно быстро укладываются спать. Сашка выставляет грязную посуду за дверь, гасит свет и открывает окошко, чтобы покурить перед сном.

— Не дует, Всеволод Алексеевич?

— Дует, и замечательно, — раздаётся уже не слишком внятно. — Свежий воздух.

— Ага, с запахом табака. Спокойной ночи.

— И тебе по тому же месту.

На улице моросит дождь. Сашка решает не делиться с ним этой новостью, а то ещё больше расстроится. Может быть, до завтра дождь прекратится, всё же не Прибрежный, где иногда льёт неделями. Да, хотелось бы надеяться. Потому что петь на полянке под дождём, да в грязи по колено — сомнительное удовольствие. Оно и так-то сомнительное.

Сашка залезает в кровать. Обычно она спит у него под боком, но между ними стык кроватей, и на стыке спать не слишком-то удобно. Сашка со вздохом обнимает подушку. Ну ладно, две ночи можно и потерпеть.

Быстро уснуть не получается, в голове крутятся мысли о завтрашнем концерте, об обратной дороге, которая им ещё предстоит. Матрас кажется слишком жёстким, подушка слишком толстой, и вообще ей чертовски неуютно, и Сашка ещё долго пялится в телефон, бессмысленно листая ленту прежде, чем заснуть.

Она просыпается от странных звуков, и в первые секунды ей кажется, что кто-то долбится в дверь их номера. В голове проносится мысль, закрыла ли она замок изнутри. Вроде бы да. И что делать? Звонить на ресепшн, вызывать охрану? Если она тут есть, конечно. Кто-то пьяный ломится не в свой номер или что серьёзнее? Всеволода Алексеевича сейчас разбудят, сволочи. Всеволод Алексеевич?

Сашка понимает, что вторая половина кровати пуста. Быстро встаёт, зажигает свет.

— Всеволод Алексеевич, вы где?

Да вот же он. Стоит в узком проходе между спальней и ванной. Растерянный какой-то, часто моргающий, видимо, от ярко вспыхнувшего света. Озирается по сторонам.

— Всеволод Алексеевич? С вами всё в порядке?

— Чёрт побери… Гастроли же, — бормочет он и идёт назад в комнату, садится на постель, трёт глаза. — Я забыл, Саш… Поверишь, просто забыл, где мы. Проснулся, в туалет хотел сходить. И не могу найти, где свет включается, и дверь не с той стороны… А мы же не дома… Господи… Я ещё думаю, ночник сгорел, что ли.

Действительно «господи». Так это он в дверь ломился. С внутренней стороны. Туалет искал.

— Прости, девочка, я тебя разбудил.

А у самого вид такой расстроенный, что выть хочется. И от того, что произошло, тоже. Нет, ну понятно. Устал накануне, до конца не проснулся. Ездят они теперь не часто, отвык в незнакомых местах спать.

— Так идите, — как можно спокойнее говорит Сашка.

— Куда?

— Ну куда вы собирались-то? И свет в коридоре оставьте, пусть горит себе. Вместо ночника.

Сашка не ложится, ждёт, пока он вернётся в кровать. Гасит свет в комнате. В коридоре остаётся тусклая лампочка. Сашка придвигается поближе, чёрт с ним, со стыком. Поправляет на нём одеяло, хотя он и сам прекрасно может справиться. Утыкается носом в плечо, которое, как всегда, остаётся не укрытым.

— Испугалась? — тихо спрашивает Всеволод Алексеевич.

— Нет, — откровенно врёт Сашка.

Как Сашка и предполагала, оборудование на «летней эстраде», как именовал нелепое сооружение Сергей Сергеевич, оказалось отвратительным. К тому же провести заранее саунд-чек не представлялось никакой возможности — площадка-то открытая. И если б посреди дня на неё вышел Туманов и начал настраивать звук, сбежалось бы пол деревни. Сергей Сергеевич заверил, что всё лично проверил и настроил. У Туманова скептически изогнулась бровь в ответ, но что он мог сделать? Только поверить на слово. Тем более, у него больше не было ни бэк-вокала, ни собственного звукорежиссёра, с которыми они могли бы прогнать хотя бы основные номера программы. И Сашка ему тут ничем не поможет, для неё все его «низы валят, верхи звенят» — сущая абракадабра.

Они приезжают на площадку к самому началу концерта. Именно приезжают, на всё том же «Мерседесе», хотя от гостиницы тут сто метров. Но появление Туманова из машины, уже в концертном костюме, с бабочкой, получается куда более эффектным, чем если б он притопал по дорожке. Сашка ныряет за очень условные «кулисы», то есть тупо прячется за колонками, стоящими в углу сцены. Там примостились одинокий стульчик и две бутылки воды. Холодной, разумеется, на улице весьма свежо. Сашка думает, что не зря заставила Всеволода Алексеевича надеть под рубашку термобельё. Продует ещё. И дождик моросит, правда, мелкий, таким его зрителей не напугаешь. Зрителей собралось прилично, человек двести будет. Бабулек и просто тётушек неопределяемого возраста. Кто-то внуков привёл, с телефонами, которые они тут же достали, дабы поснимать «ископаемое». Ну а кто для них Туманов? Уж точно не любимый артист.

Сашка мрачно рассматривает зрительный зал. Публика Туманова ей не нравилась никогда, но сейчас она ей не нравится активно. Ишь как впились в него глазами. Ждут развлечений. А он должен для них петь и плясать тут, на холодном ветру. Ещё и под дождём. Всеволод Алексеевич явно недоволен звуком — колонки подзвучки то ли плохо работают, то ли слишком далеко стоят, и ему приходится выйти на самый край сцены. Не свалился бы… Хотя, на улице светло, слепящих прожекторов тут нет.

Микрофон говно редкостное, это даже Сашка понимает по искажению звука любимого голоса. Но микрофоном-то Всеволод Алексеевич пользуется только в паузах между песнями, сами песни идут под фонограмму. Он, конечно, подпевает самому себе, но условно. Да уж… Сашка видит Туманова со спины, из старых и трескучих колонок льётся голос вполне ещё молодого артиста, непритязательная публика аплодирует, кто-то даже цветочки ему выносит. Всё почти как раньше. Если бы дело не происходило в Верхних, прости господи, Елях. И не было благотворительным, чёрт его подери, концертом. И Туманов в костюме с бабочкой смотрится на облезлой деревенской эстраде так же странно, как смотрелся бы, скажем, в стриптиз-клубе. Впрочем, уж лучше бы там.

Не нравится Сашке это всё. Совершенно не нравится. Но главное, чтобы Всеволоду Алексеевичу в итоге понравилось. Тогда их вояж будет совершён не зря. Он, конечно, морщится от плохого звука, но в целом вроде бы доволен, улыбается искренне, даже слегка пританцовывает.

Сашка смотрит на часы. Всеволод Алексеевич по договору должен отработать всего сорок минут. Потом будут выступать какие-то местные коллективы. Сорок минут — не много, раньше его стандартный концерт шёл два часа. Сорок минут он может даже обходиться без дозатора, поэтому Сашка его отсоединила, когда помогала Туманову одеться перед концертом. Чтобы внимания особо любопытных зрителей не привлекал, а сокровище не смущалось. Впрочем, он так поглощён сценой, что и думать бы забыл о досадных мелочах.

— Вы позволите?

Сашка оборачивается. За спиной стоит дядька, примерно её ровесник, но по костюму с галстуком и протокольной роже в нём явно определяется работник местной администрации. Вот прям к бабке не ходи. Сашка их породу за версту чует.

Сергей Сергеевич, маячивший тут же неподалёку, чуть в коврик не стелется.

— Конечно, Анатолий Петрович, проходите! Какая честь, что вы нашли время! Вас объявить?

В руках у Анатолия Петровича средних размеров веник, то есть букет. Сашка ревниво косится на цветы. Розы? Ну ладно. Розы нынче без запаха, их можно. Перед концертом она настоятельно просила Всеволода Алексеевича не прижимать к себе никакие цветы, дабы не спровоцировать приступ астмы. Но он, конечно, все её рекомендации давно забыл.

— Да, объявите, будьте любезны.

Сергей Сергеевич, не мешкая, выходит на сцену, едва Туманов успевает допеть очередной бессмертный шлягер.

— Простите, Всеволод Алексеевич. Минуту внимания!

Ох, каким взглядом Туманов его одарил. Сашка видит сокровище в профиль, но ей и профиля хватает. Испепелить готов. Помешали со зрителем работать, выперлись на сцену без приглашения. В былые времена порвал бы как тузик грелку. Потом, после концерта.

— К вам хочет обратиться глава нашего района Анатолий Петрович Селивёрстов!

Так объявляет, как будто это самое радостное событие года. И публика одобрительно гудит, надо же. Глава района у них тут в авторитете, что ли?

Анатолий Петрович выходит со своим веником, вручает его Туманову и задвигает пространную речь о том, как Верхние Ели рады принимать артиста такого масштаба, как нужны им всем подобные мероприятия, как повышают они культурный уровень молодёжи. Молодёжь в лице трёх с половиной внуков тут же залипает в смартфонах. Снимать дядек на сцене ей явно надоело, а домой свалить вроде как неудобно.

— От имени администрации района выражаю вам благодарность и надеюсь, что встреча с верхнеельчанами будет не последней!

Всеволод Алексеевич кисло улыбается, отвечает что-то дежурное, ещё раз жмёт руку Селивёрстову. А Сашка размышляет, почему сокровище так перекосило. Да, он не любит, когда кто-то поднимается на сцену без приглашения. С одной стороны. А с другой, разве появление местной власти на концерте — не признак уважения? Всякие там цветочки, грамоты, благодарственные письма, почётное звание верхнеельчанина, например, — это же дополнительное признание, нет? Бонусные плюшки от концерта для артистов поколения Туманова.

Пока Сашка думает, Всеволод Алексеевич исполняет последнюю песню и под бурные аплодисменты уходит за колонку. Три девицы в кокошниках, уж не те ли, что вчера каравай выносили, уже спешат на его место, хотя явно слышны крики «бис», «ещё» и даже названия отдельных песен, сегодня не спетых. Туманова местные жители хотят больше, чем девиц в кокошниках. Но он и раньше никогда не бисировал, а сейчас так тем более.

— Курточку, Всеволод Алексеевич, — Сашка протягивает ему куртку, которую всё это время держала на коленях. — Водички?

— Домой, — цедит он чуть ли не сквозь зубы.

Всё настолько плохо? Если бы ещё домой. Так нет, в гостиничный номер, где он опять будет натыкаться на двери в поисках туалета и кривиться от неподходящей еды. А может, сегодня домой махнуть? Да нет, не стоит. Он устал, ему надо отлежаться, а не посидеть в машине ещё несколько часов.

Букеты они, конечно, не забирают, и те остаются лежать на сцене, на одной из колонок. До гостиницы едут молча. Зайдя в номер, Сашка тут же хватается за телефон, заказывать в номер горячий чай и что-нибудь съестное. Потом помогает переодеться и вернуть на место дозатор инсулина. Всеволод Алексеевич молчит, но Сашка по прежней своей фанатской жизни помнит, что это норма. На сцене наговорился, ему банально надо переварить все полученные эмоции, да и связкам надо отдохнуть.

Но когда Сашка ставит перед ним чашку чая и кладёт ватрушку — самое подходящее, что нашлось к чаю, точнее, минимально неподходящее, — его вдруг прорывает.

— Видела? Выперся! Глава их местный хрен пойми чего.

Сашка цепенеет от его тона. Да и лексика не вполне Тумановская. Господи, ну подумаешь, на сцену вышел два слова в народ толкнуть. Может, у него выборы скоро, очки зарабатывает. Зачем так злиться-то?

— Рад он, видите ли, что я приехал. А чего ж не радоваться-то, если концерт благотворительный? На халяву. Сэкономили на всём, на чём можно, а деньги, из бюджета на концерт выделенные, попилили.

— Кто попилил? — ошарашенно уточняет Сашка.

— Да они и попилили. Сергей Сергеевич наш и этот, Анатолий Петрович.

— А они вам нужны? Деньги их. Там же три копейки, наверняка, — осторожно замечает Сашка. — Мы ж не за деньгами сюда приехали.

— Нет. Но разве они лишними бывают? Ты вот слушала, что он говорил? Что мы, артисты, поднимаем культурный уровень молодёжи, что такие мероприятия очень нужны. Кому нужны, Саш?

— Жителям местным, наверное.

— Да им всё равно, Саша. Сегодня я, завтра какие-нибудь поющие трусы. У них тут из развлечений только самогонный аппарат. Кто приедет, на того и пойдут, лишь бы вход был бесплатным. Потому что денег ни у кого нет. Аппаратура дерьмо, она тут ещё с Советского союза. Гостиница обшарпанная, ресторан паршивый. Что ещё? А, ну музей игрушки какой-то там. Который никому не нужен. Но Селивёрстову плевать. Он приехал, нарисовался, благодетеля изобразил, моим именем попользовался. И поехал дальше, бабло осваивать.

Сашка крутит в руках чашку с чаем, не зная, что сказать. Ей казалось, Всеволод Алексеевич всегда был очень гибок в политическо-экономических вопросах. Что он так завёлся-то? Обиделся, что с ним не поделились, что ли? Так они, вроде, не нуждаются.

— Вы хоть журналистам так не скажите, — замечает она. — Помните, вечером у вас ещё интервью с корреспондентом местной брехушки?

— Почему же? — вдруг вскидывается Туманов. — И скажу! Кто мне что сделает, в моём-то статусе? Знаешь, Саш, когда коммунисты уходили, они с собой только пыль в карманах уносили. А эти…

А эти с вами не поделились сегодня, ага. Потому что раньше вас всё устраивало.

— И да, я считаю, надо говорить о недостатках. А что, только хвалить, что ли? А как тогда эти недостатки исправлять?

Сашка молчит. Раньше ты только хвалил, солнышко. И всё тебя устраивало, потому что ты был в обойме. Плохой ли, хорошей, неважно. И она, Сашка, росла на его интервью, в которых явственно звучали совсем другие мотивы. А теперь он вне обоймы. И ворчит как старый дед на лавочке. Впрочем, почему как…

Но он её любимый старый дед. Который лучше уже не станет. И спасибо, что хотя бы ворчит, что что-то его волнует.

Она угукает в ответ на его выпады, параллельно наводя в номере порядок — собираясь на концерт, они распотрошили все чемоданы, не хотелось бы с утра носиться, спешно закидывая вещи. Когда заканчивает с чемоданами, Туманов уже переходит на критику девяностых, в которые «всё развалили». Сашке даже любопытно, дойдёт ли он до критики коммунистов? И каких именно? Последних или тех, которые были в семнадцатом? Но он не доходит. Примерно на путче ГКЧП завод заканчивается. И сокровище, дожевав ватрушку, утыкается в телевизор. Там как раз очередной пропагандист вещает о том, что наше дело правое и мы победим. И Туманов ему активно кивает, прихлёбывая уже остывший чай.

Сашка только головой качает и тянется за телефоном — заказывать ещё по чашечке. Хотя себе она б лучше коньяка взяла, честное слово.

— Нет, ну это ни в какие ворота не лезет!

Всеволод Алексеевич сидит в кресле, подперев подбородок рукой, и задумчиво смотрит в окно. Смотрит поверх очков, сползших на кончик носа, и взгляд его Сашке совершенно не нравится. Она откладывает в сторону телефон и ждёт продолжения.

— Что и куда у вас не лезет?

— Я же сказал, ни в какие ворота. Что у нас на календаре? Пятнадцатое декабря! А никакого новогоднего настроения нет и в помине. Ты посмотри, что на улице творится!

Всеволод Алексеевич встаёт и идёт к окну. Распахивает его настежь и театральным жестом указывает на улицу.

— Посмотри! Всё зелёное! А на термометре у нас что? Иди, посмотри молодыми глазками.

Про очки он уже забыл, конечно.

— Плюс семнадцать, — спокойно отвечает Сашка, даже не пошевелившись.

Молодые глазки она просто скосила в телефон, на экране которого отображается прогноз погоды.

— И не зелёное там всё, а жёлтое! Мы на юге живём, да, у нас в декабре сентябрь. Плохо, что ли, Всеволод Алексеевич? Вам холода нужны?

Сашка ещё хочет добавить, мол, вы соскучились по вечно хмурому небу, скользким дорогам и бронхозпазмам от холодного ветра, но вовремя замолкает. Ну правда, она ни капельки не скучает по московским зимам, и иногда, если по телевизору мелькает какой-нибудь новостной сюжет из столицы, с ужасом думает, что было бы, если бы Туманов остался там. Здесь, в Прибрежном, они гуляют по полдня, ходят к морю, и Сашка может не бояться, что он оступится на покрытой льдом ступеньке или начнёт задыхаться от ледяного воздуха. В Москве он бы сидел в четырёх стенах до конца весны.

— Мне нужно новогоднее настроение, Сашенька. Я вообще не ощущаю приближение праздника, у меня уже все сезоны перепутались. Знаешь, когда я работал, меня даже раздражало, что Новый год приходилось праздновать с середины ноября. Начинались бесконечные съёмки «огоньков», вручения музыкальных премий, корпоративы. И везде ёлки, шарики, конфетти, бутафорское или настоящее шампанское. К концу декабря мне настолько надоедало, что, когда Зарина просила достать ящики с новогодними игрушками и помочь ей украсить дом, я сбегал под любым предлогом. И в новогоднюю ночь я, если не работал, конечно, сидел со всеми за столом первые полчаса, а потом уходил к себе в спальню и смотрел что угодно, но только не «огоньки». Спортивный канал какой-нибудь включал или старый советский фильм.

— Да, отличный праздник. В спальне перед телевизором. Прямо как у меня, — хмыкает Сашка, невольно вспоминая собственные новогодние ночи. — Только я как раз «огоньки» смотрела, вас ждала. У меня целый квест был, не пропустить ни одного вашего выступления. Что сложно именно в новогоднюю ночь, потому что праздничные программы идут одновременно, поди угадай, где вы сначала появитесь. Ну и не уснуть, конечно. Несколько раз бывало, что уже задрёмываешь, а тут вы. Я от вашего голоса сразу просыпалась.

— Ты до сих пор просыпаешься, стоит мне голос подать, — замечает Всеволод Алексеевич без тени улыбки. — И сколько ты таких новогодних ночей перед телевизором провела?

Сашка пожимает плечами.

— Много. Пока в институт не поступила. Потом, по-моему, на втором курсе у меня и в общаге уже телевизор появился. Ну и когда работала, даже если дежурила в новогоднюю ночь. Всё равно же все смотрели «огоньки», в коридорах у нас телевизоры были, и в ординаторской.

— В общем, всю сознательную жизнь, — резюмирует он мрачно.

— Ну да, — соглашается Сашка.

Она, конечно же, заметила его выражение лица, и прекрасно знает, что он сейчас скажет. Что нельзя было всю жизнь посвящать ему одному, что новый год следовало встречать с подружками, а не с телевизором, хотя сам, как выяснилось, делал точно так же. Поэтому Сашка переводит разговор прежде, чем он успевает завести шарманку.

— И что поразительно, Всеволод Алексеевич, везде: у меня дома, в общежитии, в больнице, причём как в палатах, так и в ординаторских, смотрели «Голубой огонёк». При этом каждый декабрь выходит миллион статей о том, что никому эти огоньки не нужны, что всем надоели одни и те же лица, приелся фальшивый насквозь формат. А убери их из новогоднего эфира, что останется? Добавьте молодые лица, и кто их узнает? «Огонёк» — он же как «Ирония судьбы», как селёдка под шубой и оливье в тазике. Символы праздника.

— Да, — он грустно кивает. — Вот символом праздника я себя и ощущал. Каждый декабрь ворчал, что свободно вздохнуть некогда, а теперь понимаю, что моя работа и создавала новогоднее настроение. Утром выходишь из дома, ещё темно, только фонари горят. И снег хрустит под ногами, хорошо же! Садишься в машину, в последние годы у меня в машине даже подогрев для задницы был, и смотришь из окошка на заснеженную Москву. Ну или ещё часик дремлешь, пока добираешься до студии. А там чаёк горячий сразу приносят. Бутербродики какие-нибудь. Переодеваешься, гримируешься. И, красивый, на съёмочную площадку. В коридорах кого-то из коллег встретишь, все новости обсудите. На площадке жизнь бьёт ключом: массовка сидит в нарядных платьях… Что ты, Сашенька, вздрагиваешь?

— Да нет, ничего. Про массовку вспомнила. Как Нюрка ходила на съёмки, вас караулила.

— Правда? — он смотрит удивлённо. — Я не знал. А зачем?

— Ну просто, вас увидеть лишний раз.

— Да что там смотреть? Сто пятьдесят дублей одного и того же? Массовка сидит на своих местах, к артистам близко не подойдёшь. Но зато есть атмосфера праздника. На чём я остановился? Так вот, мишура летает, бенгальские огни жгут. Музыка, танцы. Тогда я от шумихи уставал, конечно, а сейчас думаю, ну и что? Теперь не надо тебе никуда вставать и тащиться по морозу, улыбаться в камеру и десять раз петь одно и то же. Но и ощущения праздника теперь тоже нет.

Так. Сашка решительно встаёт со своего места.

— Идите переодевайтесь, Всеволод Алексеевич.

— Зачем ещё?

— Пойдём новогоднее настроение создавать. Вы совершенно правы, середина декабря, а у нас ничего не готово: ни ёлки, ни игрушек. Давно пора развесить гирлянды и расклеить снежинки.

— Глупости какие, — ворчит он, но от окна всё-таки отлипает и уже шагает в сторону спальни. — Разве в игрушках дело. И ёлка у нас есть, во дворе.

— Но вы в прошлом году сказали, что больше её наряжать не станете.

— Не стану. Потому что деньги на ветер: со всех игрушек краску дождём смыло. Почти все шарики выбросить пришлось. А в половину ещё и вода налилась.

— Ну вот. Поэтому пошли за искусственной ёлкой в дом. И новыми игрушками.

Стоит в нерешительности, оценивающе на неё смотрит. Ну да, обычно всё наоборот. Сашка довольно скептически относится к праздникам, особенно общегосударственным, и если бы не Туманов, вообще забывала бы об их существовании. Ей как раз не нужны ни ёлки, ни игрушки, ни новогоднее настроение. Её в целом не вдохновляет традиция «провожать всё плохое и надеяться на всё хорошее в новом году». Потому что будущее пугает до чёртиков, потому что каждый «новый» год тоже станет старым, и через триста шестьдесят четыре дня люди точно так же начнут его поскорее провожать, снова на что-то надеясь. Сашка предпочитает жить настоящим. Ну и прошлым, разумеется. А будущее — ну, пусть оно сначала наступит, а там посмотрим.

Но ей решительно не нравится настроение Всеволода Алексеевича. Это её амплуа, грустить и рефлексировать. А сокровище должно быть бодрым и весёлым, наряжать ёлку, ворчать на производителей некачественных шариков, как было в прошлом году, и развешивать гирлянды, которые закоротит с первым же дождём. Поэтому Сашка вытаскивает ему из шкафа лёгкую куртку, одобрительно кивает на выбранные им белые кроссовки — в этом году они никак не сменят весенне-летний гардероб на осенне-зимний, и, берясь за привычно предложенный ей локоть, идёт вместе с ним на улицу. Искать новогоднее настроение в золотом от листвы и солнца Прибрежном.

Поиск новогоднего настроения начинается с торгового центра. Не такой уж у них большой выбор, и Всеволод Алексеевич иногда ворчит, что несчастный ТЦ ему скоро сниться начнёт. А что делать? Город маленький. Есть, конечно, и другие большие магазины, но на окраинах, не в пешей доступности. И Сашке нравится ходить с ним через бульвар, мимо кофеен и сувенирных лавочек, иногда садясь передохнуть на скамейку или останавливаясь, чтобы рассмотреть очередную клумбу, ярко цветущую посреди зимы. Бульвар по случаю скорого праздника украшен гирляндами, протянутыми прямо над головами прохожих, и большими снеговиками, тоже светящимися сотнями огоньков. Появились деревянные будочки-шале, в которых продают глинтвейн и пончики. Как будто здесь кто-то может замёрзнуть так, что потребуется отогреваться глинтвейном. Но народ охотно подходит, покупает стаканчики с ароматным вином. Вообще в Прибрежном, Сашка давно заметила, все активно делают вид, что у них нормальная зима. Каждый магазин, даже самый маленький киоск, активно украшает фасад еловыми ветками и шарами, владельцы изводят десятки баллончиков искусственного снега, разрисовывая окна кафе и ресторанов, а городские власти не жалеют денег на украшение улиц и бесконечные ёлки на каждом углу. В психологии это называется компенсацией.

В конце бульвара ещё и рождественскую ярмарку организовали. Сашка специально сбавляет шаг, надеясь, что Всеволод Алексеевич заинтересуется. Он и правда начинает приглядываться к витринам.

— Пойдёмте поближе, — предлагает Сашка. — Может быть, тут тоже игрушки продают.

— Сначала ёлку надо купить, а потом уже игрушки под неё подбирать, — ворчит Всеволод Алексеевич, но послушно идёт вслед за ней. — Да тут одни сладости!

— Не одни, Всеволод Алексеевич. Смотрите, какие гномики. Они из фетра же? С санками. Давайте возьмём?

— Ручная работа, — гордо поясняет продавщица, судя по всему, она же и мастерица. — Это Санта-Клаусы.

— Мы так и поняли, — усмехается Туманов и лезет за кошельком. — А почему в звании майоров? Ишь ты, в будёновках, звезда во лбу горит. Какая идеологически окрашенная игрушка.

— Это вы у нас идеологически окрашенный, — хихикает Сашка, а сама с облегчением отмечает, что сокровище немного развеселилось.

— Вы ещё пряники возьмите, тоже ручной работы, — советует продавщица. — Очень вкусные. Смотрите, какие красивые.

Пряники и правда красивые. В форме лошадок, варежек и снежинок, покрытые цветной глазурью.

— Да нам пряники как-то не… — начинает Всеволод Алексеевич.

— На ёлку повесим! — осеняет Сашку. — Правда же красивые. И в старину же вешали, да? Пряники, конфеты. Когда стеклянных игрушек ещё не было.

— Не знаю, Сашенька, я не настолько стар, — хмыкает Всеволод Алексеевич. — Но идея мне нравится. Заверните нам вот эту лошадку, и вон ту тоже, две варежки, пять снежинок…

— Большую ёлку покупать придётся.

— Конечно большую. В маленькой какой смысл? Ёлка должна быть до потолка.

— А наряжать со стремянки будем?

— Да. И с обязательной семейной ссорой, куда вешать красный шарик, а куда синий, — на полном серьёзе заявляет Всеволод Алексеевич, забирая кулёчек с пряниками.

Сашка замечает заинтересованный взгляд продавщицы и чувствует, что краснеет. «Семейная ссора», значит. Она молчит всю дорогу до торгового центра, обдумывая услышанное. У Туманова время от времени просыпается желание эпатировать публику. Вероятно, это часть его актёрской природы, привычка привлекать внимание. Но когда акцент делается на их с Сашкой отношения, да на глазах посторонних людей, да ещё и совершенно без повода, ей не нравится. Ну вот зачем случайной продавщице пряников знать о том, что они семья? Причём именно в том смысле, который заложен в хрестоматийный анекдот про шарики. Но попробуй ему сейчас что-нибудь скажи, обидится смертельно. Сразу начнётся «Ты меня стесняешься?». И будешь доказывать, что это не стеснение, а нежелание делиться с посторонними хоть каплей того, что теперь только её. Ему, артисту, у которого большая часть жизни прошла на виду сотен тысяч глаз, не понять.

Торговый центр тоже украшен, в центре зала огромная ёлка с красными шарами и серебристыми лентами. Сашка разглядывает её, пока они ждут лифт — лифт тут всего один, им чаще пользуются мамочки с колясками, все остальные предпочитают эскалаторы. Но так как сокровище их не любит, приходится ждать.

— Всеволод Алексеевич, а мы ёлку как будем украшать? В одной цветовой гамме или вразнобой?

— Чего? — он отвлекается от насилования кнопок лифта — почему-то считает, если жать на них постоянно, лифт быстрее приедет. — В какой ещё гамме?

— Красно-серебряной, например, — Сашка кивает на ёлку в центре зала. — Или сине-золотой.

— Ни в коем случае! Терпеть не могу, когда так делают. Купят коробку китайских шариков, повесят и радуются. Дизайн, мать их. Ёлка должна быть пёстрой! Чтобы её разглядывать можно было. Чтобы много маленьких игрушек, сказочных персонажей! Шишки обязательно, в снегу, сосульки. Ещё такие бывают фигурки, знаешь, на прищепочках? Они как будто стоят на лапах ёлки.

— Ага, точно! У меня в детстве такой набор был: Чиполино, Синьор Помидор…

— Серьёзно? — Всеволод Алексеевич так удивлён, что даже не обратил внимание на приехавший лифт. — И у нас дома был. Я думал, в твоём детстве уже все игрушки из пластика делали.

— В целом да, — кивает Сашка. — Они как раз вошли в моду. Но у нас была коробка старых игрушек, ещё маминых. В основном страшненьких, потёртых, иногда и с отбитыми носами. Иногда непонятных: кукурузные початки, космонавты, дирижабли с надписью «СССР». В детстве я не понимала идеологический подтекст. Всеволод Алексеевич, лифт сейчас уедет.

Они шагают в кабину, поднимаются на самый верхний, третий этаж, где есть специализированный магазин новогодних украшений. Причём работает он весь год, летом торгуют искусственными цветами, осенью бутафорскими тыквами. Сашка не очень понимает, кому нужно столько тыкв, чтобы владельцы хотя бы аренду отбивали. Зато в декабре тут не протолкнёшься.

Сашка уже привыкла рядом со Всеволодом Алексеевичем ходить неспешно, тем больше её удивляют толпы взмыленных людей. Как будто Новый год уже завтра. И как будто, если они не купят последнюю гирлянду, праздник не наступит.

— Девушка, а у вас костюмы мышей есть? — с порога голосит тётка, задевая Сашку огромными пакетами. — Нет? Да что ж такое-то, нигде нет мышей!

— У нас есть, в подвале, — ехидно комментирует Всеволод Алексеевич.

— Не смешно, мужчина! — возмущается тётка и осекается. — Ой, это же… Вы же пели…

— И плясал, да, — хмыкает Туманов. — Автографы не даю, с поклонниками не фотографируюсь, счастливого Нового года!

И проходит вглубь магазина, подальше от кассы и людей, оставляя тётку в ступоре, обрабатывать информацию. Сашка хихикает. Вот теперь она уверена, что настроение у сокровища исправилось. Хотелось бы, чтобы надолго.

Догоняет его и обнаруживает, что Всеволод Алексеевич рассматривает шарики и фигурки из стекла.

— Нет, Саш, ну ты посмотри, сколько тут всего! Ёжик вот есть, лисичка. А это кто? Одноглазый.

— Это Дроссельмейер! Крёстный из «Щелкунчика». Вот же и сам Щелкунчик рядом лежит.

— Мать моя, а почему такой страшный-то? Нормально нарисовать нельзя, что ли? Детская игрушка называется. Дети по ночам писаться начнут.

— Ничего вы не понимаете. Дроссельмейер был моим любимым персонажем в сказке! И вообще одним из любимых книжных героев.

Всеволод Алексеевич на секунду зависает, а потом начинает смеяться.

— Ну конечно, как я сразу не понял. Старенький, седой и увечный, без глаза. Твой идеальный герой.

— Да ну вас! — фыркает Сашка. — Вы же не увечный.

— Не так явно, да.

Он всё ещё смеётся, а сам уже положил в корзинку и Дроссельмейера, и Щелкунчика, и ёжика с лисичкой. Переключился на шарики, причём гребёт всё подряд: и с Кремлём, нарисованным в реалистичной манере, и с Бэмби, нарисованным в манере мультяшной. Сашка смотрит на разномастные шарики и понимает, что у них будет самая пёстрая ёлка из возможных.

Когда в корзинке заканчивается место, Всеволод Алексеевич с сожалением цокает и идёт в соседний отдел, выбирать гирлянды. Класть гирлянды уже некуда, поэтому Сашка бежит до кассы за второй корзинкой. А когда возвращается, видит, что Туманов методично выносит мозг продавщице.

— А вот эти фонарики каким цветом горят? Белым? Белым тёплым или холодным? А можно включить проверить? Так, а снежинки? Почему красным? Девушка, где вы видели красные снежинки? Нет, ну если только пьяный Санта-Клаус сорвётся с крыши и проломит себе голову, то да, снег под ним будет красным. Или серо-зелёным… Сашенька, а какого цвета мозги?

Сашка видит вытянувшееся лицо продавщицы и довольное — Туманова, и понимает, что они не зря пришли в магазин, не зря сейчас отдадут целое состояние за шарики и гирлянды. Хорошее настроение, а значит, и хорошее самочувствие Всеволода Алексеевича стоят намного больше.

— Серого, — авторитетно подтверждает она. — Но красный там тоже будет. Так что берите красные снежинки, они вполне правомерны.

— Да ну, извращение какое-то. Давайте белые фонарики. А у них последовательное подключение или параллельное?

— С последовательным не производят гирлянды уже лет сорок, — фыркает продавщица.

— Тридцать. В моём детстве они ещё были, — мрачно поправляет Сашка.

В голосе продавщицы ей чудится агрессия, а агрессия в сторону её сокровища неприемлема. Даже если сокровище само довело бедную женщину до нервного тика, как оно умеет. И активно практикует.

К счастью, Всеволод Алексеевич уже полностью поглощён следующей целью, а она куда более глобальная — ёлка. В зале выставлено штук двадцать самых разных: от метра до трёх, классически-зелёных и гламурно-серебряных, с неоновыми иголками, светящимися синим, красным, а то и розовым. Есть ёлки, щедро припорошённые снегом, есть с шишками на ветках. Сашка даже радуется, что не ей выбирать. Она бы запуталась в таком количестве. А Всеволод Алексеевич встаёт в позу Кутузова над Бородинской битвой, окидывает взглядом весь ассортимент, морщит нос и величественным жестом подзывает мальчика-консультанта.

— Вот эту, молодой человек. Упаковать и доставить.

Показывает на трёхметровую, со снегом и шишками. Надо полагать, самую дорогую, не считая неоновой.

— У нас нет доставки, только самовывоз, — мямлит мальчик.

— Может быть, ещё и самовынос? Мне её взвалить на плечо, как Ленин бревно, и донести до дому? — фыркает Туманов и достаёт кошелёк. — На, держи. Хватит, чтобы это были не мои проблемы?

Сашка мысленно стонет. Барин, вот как есть. Шубы в пол не хватает. А если мальчик откажется? Будет же феерический скандал. В прежней жизни Туманов привык, что его окружает обслуживающий персонал: перетаскивание грузов, например, будь то корзины с цветами после юбилея или покупки из супермаркета, можно повесить на водителя. В магазин за водичкой или в киоск за кофе можно отправить костюмера. А теперь есть только он сам и Сашка. И ёлка, которая весит килограммов двадцать.

Но на Сашкино счастье, мальчик прячет деньги в карман и достаёт телефон, чтобы записать адрес доставки. Всеволод Алексеевич царственно кивает и идёт на кассу, оплачивать все их покупки. Сашка даже боится смотреть на монитор, где отображается итоговая сумма. Для неё до сих пор загадка, на что они живут. Ну явно не на Тумановскую пенсию, которой, несмотря на все его звания, не хватает даже на лекарства. Это Сашка знает совершенно точно, потому что про размер пенсии он журналистам рассказал раз пятнадцать. По телефону. Один из самых популярных вопросов Туманову. Популярней только вопросы об уходе со сцены, но их можно задать один раз, после чего сокровище, матерясь под нос, несёт телефон Сашке, которая умеет вносить номера в чёрный список.

— Ну всё? Вы довольны? — интересуется Сашка, когда они выходят из магазина. — Можно вызывать такси и ехать домой?

— Пешком дойдём, погода-то отличная.

— У нас куча пакетов.

— Они не тяжёлые. Хочу прогуляться, Саш.

Как будто не нагулялся.

— Ещё мандаринки надо купить, — вспоминает он. — И по вазочкам разложить. Чтобы пахли и настроение создавали.

— Давайте купим, — охотно соглашается Сашка.

Фрукты — это всегда пожалуйста. Да, в них тоже сахар, но не такой опасный, как в конфетах, да и не замечала она, чтобы он на мандарины налегал.

Они заходят в супермаркет на первом этаже торгового центра. Целенаправленно идут в отдел фруктов, но перед большим столом, заваленным сладкими детскими подарками, Сашка невольно притормаживает. Всего на пару секунд, уж больно они яркие и красивые, современные подарки. В её детстве всё было как-то попроще: папа приносил сладкий подарок от предприятия. Обычно это был пакет с конфетами, пачкой печенья и коробочкой сока. Иногда подарки давали в школе, но они тоже были самодельные, собранные родительским комитетом. А теперь фабричные коробочки, шкатулки, банки, даже плюшевые игрушки-рюкзаки есть.

— Хочешь? Возьми себе, — раздаётся за спиной голос Туманова.

Сашка аж вздрагивает. Ещё не хватало. Ей не пять лет.

— Глупости какие, Всеволод Алексеевич. Они для детей.

— В сравнении со мной ты всегда будешь дитём. Выбери себе сладкий подарок немедленно.

— Ну конечно, я буду жрать конфеты, а вы смотреть.

— А я фантики собирать и из них гирлянду делать, на ёлку. Серьёзно, я умею. Мы в детстве делали. Игрушек же не было почти. Целый год фантики собирали и делали. Я серьёзно, Саш, возьми подарок побольше. Мне нужны фантики.

Может быть и не нужны, но разве она станет спорить с ним? И Сашка прихватывает самую большую и яркую коробку, в форме Спасской башни.

— Кто бы сомневался, — хмыкает Туманов. — Что среди всевозможных Микки Маусов и этих вот, жёлтых уродцев… Как их там? Слово такое неприличное…

— Миньонов.

— Вот. Среди них Сашенька выберет что-нибудь, связанное с совком.

— Не с совком, а с советской эстетикой. Частью которой являетесь вы, между прочим, — фыркает Сашка.

Сашка открывает подарок, как только они выходят на улицу. Заглядывает в коробку, роется в содержимом и не замечает, с каким умилением смотрит на неё Туманов.

— Пересчитывать будешь?

— Что? Нет, конечно! Просто интересно, что там внутри. Хорошие конфеты, кстати. Я поделюсь, Всеволод Алексеевич. Будем по одной есть, чтобы по-честному и без угрозы для здоровья.

Смеётся и качает головой. Они неспешно идут по бульвару в сторону дома, и Сашка вдруг вспоминает:

— А знаете, я на какой-то из таких вот новогодних праздников культурный шок получила. К нам в класс пришёл новенький мальчик, Игорь. Мальчик как мальчик, толстенький, безобидный. Я на него особо и внимания не обращала. А на Новый год у нас была дискотека в классе. Что у вас так брови поднимаются? Мода была в те годы такая. Нечто среднее между утренником в детском саду и нормальной дискотекой: парты сдвигали по краям, в центре танцевали. На партах ёлочки наряженные, под ёлочками подарки. Хороший Новый год был, кстати. Раз я его до сих пор помню. Остальные как-то стёрлись. Так вот, сидим мы за партами, трескаем конфеты из подарков, запиваем соком, иногда танцуем под музыку из кассетного магнитофона. Свет потушили, только гирлянды светятся, интим. Я в своём подарке порылась, вытащила яйцо с сюрпризом, чупа-чупс… Это леденец такой…

— Я знаю, — ухмыляется Туманов. — Не совсем уж я ископаемое.

Интересно, откуда, думает Сашка, но продолжает.

— Короче, вытащила я самое интересное, а остальное в сторонку отложила. А Игорь, он как раз со мной за одним столом сидел, говорит, мол, ты чего не ешь? Я удивилась, ну что я там не видела? Конфеты как конфеты, обычные. У меня же родители торговлей занимались, я импортными шоколадками объелась в своё время, так что к конфетам, тем более, дешёвым, каких было много в том подарке, абсолютно ровно дышала. Что-то в этом духе я и ляпнула вслух. А у Игоря так лицо вытянулось, и он говорит: «А я конфеты только на Новый год вижу». Я обалдела. У меня действительно шок был. А с чем же ты, говорю, чай по утрам пьёшь? Теперь он обалдел. С хлебом, говорит. И маслом.

— Я думал, ваша семья небогато жила, — вставляет Всеволод Алексеевич.

— По-разному, — Сашка пожимает плечами. — У мамы случались сложности с бизнесом, у папы случались запои. Но в целом мы жили хорошо, как я сейчас понимаю. С учётом времени. Чтобы на еде экономить или к чаю ничего не было — такое редко случалось и длилось недолго.

— Да? А кто рассказывал, что ты экономила на школьных завтраках, чтобы купить чистую кассету и записать мою нестареющую рожу в очередном огоньке?

— Так причём тут доход семьи? В семье деньги были. У меня денег никогда не было. Точнее, на меня.

Сашка понимает, что свернула на опасную дорожку. Это он ещё про её выпускной вечер не знает. И лучше ему не знать. Поэтому возвращается к прерванному рассказу.

— Короче, отдала я тогда Игорю свой пакет. Только киндер себе оставила.

— Почему? — удивляется Туманов.

— Ну как можно киндер-то отдать? — теперь уже удивляется Сашка. — Там же пингвинчики были! Я пингвинчиков собирала. Знаете, какие классные? Маленькие такие фигурки. Во фраках, с бабочками.

— Надо же, — Всеволод Алексеевич качает головой. — Даже непривычно слушать истории про твоё нормальное детство. С игрушками из шоколадных яиц и школьными праздниками. А то у меня уже складывалось впечатление, что ты родилась моей поклонницей. Что до этого ничего не было.

Сашка смотрит на него озадаченно, складывает года.

— Так всё одновременно было, Всеволод Алексеевич. Я уже была вашей поклонницей.

И тут он начинает смеяться.

— И собирала пингвинов? Из шоколадных яиц? Мои диски с песнями про любовь и пингвинов?

— А что такого-то? — искренне удивляется Сашка.

— Ничего. Совсем ничего, девочка.

Сашка фыркает. Что он так на неё смотрит, как будто сейчас по головке погладит? И шоколадное яйцо купит.

— Так чем та дискотека закончилась?

— Да ничем! Игорь всё испортил. Решил меня на танец пригласить. На медляк, представляете?

— Конфетами впечатлился, — хмыкает Туманов.

— Видимо. Ну я согласилась, по дурости. Встали мы друг напротив друга, я ему руки на плечи кладу. И понимаю, что рубашка у него мокрая насквозь. Плечи влажные и тёплые. Гадость такая… Сколько лет прошло, а я до сих пор помню. Ну, потоптались мы под музыку, да и разошлись. Так я и не поняла тогда, что девки в медляках нашли.

— Киндер-сюрприз гораздо интереснее, — Всеволод Алексеевич откровенно веселится. — Да, Сашенька… Нет, ну чему я удивляюсь? Мальчик, твой ровесник, то есть молодой, здоровый, ещё и толстенький… Зовут примитивно Игорем, а не оригинально Севой. У него не было ни единого шанса.

— Да хватит уже издеваться! — Сашка легонько его толкает. — Мы просто были детьми, которые не интересовались ничем «таким».

— И твои подружки тоже? Или только ты? Однако моя персона тебя уже очень даже интересовала. И кстати, у меня тоже промокали рубашки, например, на концерте, под софитами. Просто у тебя не было возможности положить мне руки на плечи.

— Да у меня бы даже технически не получилось бы, — замечает Сашка. — И не сравнивайте, а?

— Да уж действительно. Народные артисты потеют совершенно не так, как толстенькие одноклассники.

— Будете смеяться, перестану вам что-либо рассказывать!

— Не обижайся, — он обнимает её свободной от пакета рукой. — Ну хочешь, пойдём тебе шоколадное яйцо ещё купим? С пингвином!

— А вот хочу! Только теперь там уже не пингвины, а ерунда всякая. Но всё равно хочу! Пойдёмте!

И они действительно заходят в первый попавшийся продуктовый магазин, и покупают целых три шоколадных яйца. Которые открывают тут же, на лавочке, даже не дойдя до дома. В одном попадается машинка, во втором сборный шарик на ёлку, слишком маленький для их огромной ели, но всё равно забавный. А в третьем оказывается коллекционная фигурка. Не пингвин, конечно, а слоник. Но симпатичный, ещё и с микрофоном. Коллекция называется «Слоны-музыканты», судя по вложенной бумажке, есть ещё слоник с барабаном, с гитарой, даже с саксофоном. Но им попадается именно с микрофоном, и Всеволод Алексеевич требует, чтобы его звали Севой. И по тому, как он при этом улыбается, Сашка понимает, что если и не новогоднее, то хорошее настроение они точно нашли.

— Вам не холодно, Всеволод Алексеевич? Может быть, отопление прибавить?

— Мне отлично, но, если ты мёрзнешь, прибавь, — не отвлекаясь от своего занятия, отвечает Туманов.

Он сидит за письменным столом, прямо напротив окна. В очках и фиолетовом халате поверх рубашки и домашних брюк — утеплился по случаю отвратительной погоды. На столе горит лампа: всего десять утра, а на улице темень. Дождь то и дело срывается, периодически переходя в мокрый снег, ветер гоняет по двору картонные коробки, которые Сашка накануне вынесла и сложила у крыльца. Они вчера вместе на почту ходили, очередной заказ его сладостей без сахара забирали. И была же чудесная, абсолютно весенняя погода, пятнадцать градусов. А к вечеру резко похолодало и полило. И, конечно, сокровище неважно себя чувствует после такой смены температур, а на дождь у него традиционно ноет колено. Сашке и самой не слишком хорошо, но она таблеток наглоталась, втихаря от него, и дальше радуется жизни. А Всеволод Алексеевич доковылял до стола и закопался в свои бумажки. Мемуары пишет. Подробностей даже Сашка не знает, он ей пока не показывает. Ну и она лишних вопросов не задаёт, дабы не спугнуть творческий порыв. Она давно ему предлагала, он отказывался. А теперь что-то сочиняет, периодически устремляя затуманенный взгляд в окно.

— И прибавлю. Если будет душно, скажете, хорошо?

Сашка замерзает гораздо быстрее, чем он. Её воля, она бы на все плюс тридцать газовый котёл настроила и ходила бы, кайфовала. И ещё тёплые полы бы сделала, чтобы даже зимой на полу сидеть и босиком шастать. Но для его астмы парилка так же опасна, как и морозный ветер, ему комфортно при двадцати с небольшим градусах.

— Угу…

Кажется, даже не слышал, что она сказала. Литературное творчество его всерьёз увлекло. И слава богу. Всё лучше, чем кататься по Верхним Елям и петь на полянках.

Вход в котельную через улицу, и Сашка прикидывает, надевать ли куртку или так проскочить. Переобуваться точно придётся, её домашние тапки-панды промокнут за полсекунды. Сашка тянется к шкафчику с обувью, когда раздаётся звонок. Сашка цепенеет. Это стопроцентно кто-то чужой. Кнопка звонка у них установлена на калитке, ведущей во двор. Но никто из местных такими глупостями не пользуется — тут все привыкли кричать в окно или через забор. В крайнем случае, если вот такая погода и все окна наглухо закрыты, по телефону звонят. Сашка уже и забыла, что у них эта кнопка прикручена.

Она накидывает куртку, забыв переобуться, и выходит во двор. До калитки пять шагов. Ну и ветруган. Всё же зима в Прибрежном может быть мерзейшей. На термометре какой-то смешной минус один, а ощущается, как лютый холод.

— Кто там? — Сашка старается перекричать ветер, а сама уже открывает засов.

Ну правда, это же Прибрежный. Все свои, все друг друга знают. Самое страшное, что может случиться — нашествие журналистов. Но вроде повода нет, день рождения Туманова давно прошёл, да и погода не особо располагает…

Сашка распахивает калитку и столбенеет. Потому что она ждала её визита много лет. Ждала и боялась. Хотя Всеволод Алексеевич уверял, что страхи безосновательны, что такого никогда не случится, что это просто глупо и наивно. И тем не менее, перед ней стояла Зарина Аркадьевна. Туманова.

Сашка не видела её уже лет… много. Но сложно было бы не узнать человека, чьи фотографии ты рассматривала всё детство. Сколько бы она ни сделала пластик и подтяжек, у неё остался всё тот же восточный разрез глаз и насмешливый взгляд. И даже фигура не особо изменилась, не поплыла. На Зарине была чёрная шубка с рукавом три четверти. Особо актуальная под дождём Прибрежного…

— Ну здравствуй, Александра Тамарина, — усмехается Зарина и обводит её взглядом, останавливаясь на тапочках-пандах. — Пропустишь в дом или сюда его позовёшь?

Можно не уточнять, кого именно. Сашке отчаянно хочется проснуться, потому что этот сон она видела сотни раз. В нём Зарина вот так появлялась на их крыльце, а потом выходил Всеволод Алексеевич с чемоданом, брал жену под руку и возвращался вместе с ней в свою обычную, нормальную жизнь.

— Проходите, — Сашка делает шаг в сторону.

А варианты? Кидаться на неё, что ли? Выпроваживать, как настырных журналистов? Она жена Туманова. Всё ещё. И навсегда останется женщиной, с которой Туманов прожил половину жизни.

— А вы не шикуете, я смотрю, — произносит Зарина, цокая каблуками по дорожке к дому. — Что так скромно-то? Всего один этаж.

— Ему тяжело по лестницам подниматься.

Сашка сама себе удивляется. Почему она даёт объяснения? Почему цепенеет, словно кролик перед удавом?

— Проходите.

Сашка распахивает перед Зариной дверь.

— Вот тут вешалка для верхней одежды.

— Может быть, ты мне ещё и тапочки подашь? — усмехается Зарина.

Откровенно говоря, Сашка как раз собиралась тапочки предложить. Холодные же полы, а в уличной обуви у них не ходят, потому что астма… Сашка обрывает поток мыслей. Хватит. Ты что, не видишь, что над тобой издеваются? Пусть идёт в своих сапогах, да хоть бы и в шубе своей намокшей.

— Он в зале. Вторая дверь направо. Всеволод Алексе…

Сашка осекается, потому что Туманов появляется в коридоре. И вот теперь ей становится по-настоящему страшно, ибо взгляд у него…

— Как ты здесь оказалась?

Да, и тон тоже… Гвозди можно забивать. Туманов прекрасно знает, что Сашка его, такого, боится, поэтому при ней крайне редко переходит на этот леденящий душу тон.

— Прилетела, Севушка. Самолётом. А потом доехала на такси. К счастью, в вашей деревне каждая собака знает, как найти твой дом.

— Зачем?

Сашка пытается тихо слинять из коридора хоть куда-нибудь, например, в спальню. Но Всеволод Алексеевич стоит в проходе и двигаться явно не собирается.

— Потому что ты не берёшь трубку. Ты меня в чёрный список добавил, что ли?

У Сашки глаза на лоб лезут. Ничего себе новости. Она и не в курсе. Кстати, сокровище само в чёрный список добавлять не умеет, а если бы её попросил добавить номер Зарины, Сашка наверняка бы заметила.

— Нет, просто перестал брать. Я ведь всё тебе сказал, к чему ходить по кругу?

— Ох, Севушка, как у тебя глаза-то сверкают. Прямо как в лучшие времена. Буквально на лице написано, как ты рад меня видеть. Подпиши бумажки, и я успею на обратный рейс. Полагаю, приличной гостиницы в вашей деревне не найдётся.

— Не подпишу. Я же сказал, квартиру на Арбате ты не продашь. Тебе мало дома, что ли?

— Мне нужны наличные. Ты знаешь, во сколько обходится содержание частного дома? Нормального, а не вот этого вот сарая, — Зарина обводит рукой коридор.

— Знаю, я его двадцать лет и содержу.

— Слушай, чего ты упёрся? Зачем она тебе сейчас-то, квартира эта? Ты когда в ней был последний раз? Ну я понимаю, раньше ты туда б…ей своих водил, пока я за городом. А сейчас зачем? Ты, может, в Москву больше и не приедешь никогда.

— Ждёшь, когда я наконец помру? Ну вот дождёшься, тогда и продашь.

Всеволод Алексеевич уже даже не злится. У него какой-то усталый и бесстрастный тон. Сашка делает робкую попытку протиснуться мимо него в спальню.

— Куда собралась? — он останавливает её, ловя за локоть. — Сашенька, будь радушной хозяйкой, сделай нам чайку, что ли. Зоря, ты так в коридоре стоять и будешь? Пошли на кухню, почаёвничаем.

Сашка даже прикрывает глаза. Ей кажется, что Зарина сейчас разразится потоком брани и предложениями засунуть себе этот чай куда-нибудь. Он ведь, фактически, проигнорировал её просьбу, ради которой она не поленилась прилететь из Москвы. Потому что он игнорировал её по телефону. А теперь чай предлагает. С печеньками. Потрясающе просто. Однако, самообладанию у Туманова всегда хотелось поучиться.

— Сегодня ты всё равно уже никуда не улетишь, — флегматично добавляет он и подходит к жене, чтобы помочь ей раздеться. — Ты посмотри, как льёт. И ветер. Аэропорт однозначно закроют, пока свистопляска не закончится. Тут взлёт над морем, и в хорошую погоду болтает.

— Сева, а если я подам на развод? Через суд? — тоже спокойно говорит Зарина, позволяя снять с себя шубу. — И через суд начну делить имущество? Тебе нужен такой скандал?

— Мне вообще всё равно, что напишут газеты. Думаю, сейчас я им уже совершенно не интересен, — пожимает плечами Туманов. — Ну попробуй. Дом оформлен на тебя, квартира на меня. Ты что, думаешь, что суд пожалеет несчастную брошенную женщину, и отдаст ей ещё и квартиру? А меня, который всё имущество заработал, оставит на улице?

— А эта избушка?

— А эта избушка Александры Николаевны. Она, кстати, разговаривать умеет, иногда, — ехидно добавляет Всеволод Алексеевич. — Саш, ты бы хоть голос подала? А то Зарина Аркадьевна решит, что ты немая.

— Мы уже пообщались, — изрекает Сашка и идёт на кухню.

Чай с печеньками так чай с печеньками. Она ещё и плюшку на стол поставит, творожно-черничную, вчера испечённую. Ей не жалко. Ей даже буквально интересно, чем дело кончится. С того момента, как стало ясно: Зарине нужна квартира, а не её хромающее сокровище, у Сашки от сердца отлегло. И теперь она готова хоть банкет тут организовать, если Всеволод Алексеевич хочет.

— Сева, ты еле ползаешь, — замечает Зарина, когда они оба усаживаются за стол. — Жить с молодой оказалось не так просто?

— Да колено замучило, — морщится Всеволод Алексеевич, пропуская шпильку мимо ушей. — Как дожди, так начинается.

Сашка накрывает на стол, а сама ловит каждое слово, сказанное обоими. Потому что ничего подобного она ещё никогда не видела. С любым другим человеком Всеволод Алексеевич уже бы взорвался. Он же отнюдь не милый и покладистый, он умеет чайной ложкой мозг выесть, если ему надо. И хамского отношения к себе никогда не спускает. И на Зарину он был сильно обижен за последние годы их совместной жизни, Сашке долго приходилось, да и до сих пор приходится заглаживать последствия. И тем не менее они спокойно говорят друг другу обидные вещи, даже не повышая тона, разбавляя их какими-то совершенно житейскими фразами. И Сашка вдруг понимает, что никогда и не видела, как общаются люди, много лет прожившие вместе. Если только родители… А, ну да. Вот их пример Сашка и считала универсальным. Их образец и пыталась натянуть на Всеволода Алексеевича и Зарину. Не учла, что Туманов далеко ушёл от её родственников. Да и Зарина тоже, судя по всему.

— Вкусный кекс, — Зарина отщипывает от большого куска маленькие кусочки, умудряясь не уронить ни крошки мимо блюдца. — Сама печёшь?

— Да, — отвечает Сашка и поражается, как спокойно звучит её голос.

— Севе же нельзя.

— Там сахарозаменитель и безглютеновая мука.

— О как. Возишься с ним, значит?

— Заботится, — спокойно поправляет Всеволод Алексеевич.

— Как я не смогла, да, Севушка?

— Как ты не захотела.

— Ну да, — Зарина задумчиво крутит в пальцах чайную ложку, и Сашка невольно отмечает, какой у неё роскошный маникюр. — Рассказал ей, какое я чудовище? Как бросала тебя в спальне с ингалятором? Не лечила, плюшки не пекла. Все девки на подобные истории покупаются, да? А как ты гулял направо и налево, рассказал? Как вернулся однажды с каких-то гастролей, по твоим словам, а потом выяснилось, что от очередной б. ди, с воспалением лёгких? И как я две недели вокруг тебя плясала, выхаживала. Рассказал?

— Зоря, это было в семьдесят восьмом году. Ты бы ещё дедушку Ленина вспомнила.

— Вот именно. Это было уже в семьдесят восьмом году. Представь, — Зарина поворачивается к Сашке, — сколько лет продолжалось. Всему есть предел, знаешь ли. И тебе, девочка, надоест когда-нибудь.

— Не успеет, — припечатывает Всеволод Алексеевич и с невозмутимым видом протягивает пустую тарелку. — Сашенька, а можно мне ещё кусочек?

Погода портится всё больше и больше, и уже совершенно очевидно, что никакие самолёты сегодня никуда не полетят.

— Боюсь, что даже такси сейчас не приедет, — говорит Всеволод Алексеевич, поднимаясь из-за стола. — Снег ложится, ты посмотри. В местных условиях один сантиметр снега — уже катастрофа. Летняя резина же у всех, да ещё и горы-косогоры. Понесёт машину на перевале и привет. Оставайся у нас, пока не распогодится.

— С ума сошёл? — фыркает Зарина. — Поищу гостиницу.

— Не дури. Зимой тут работают от силы две. И обе чёрте где. Пешком точно не дойдёшь. Оставайся, у нас есть гостевая комната.

Сашка переводит взгляд с одного на второго. Сюрреализм какой-то. Шведская семья, натурально.

— Пойдём, я тебя провожу, всё покажу. Отличная комната, с телевизором, с Интернетом, все условия, — усмехается Всеволод Алексеевич. — Ох ты ж, чёрт…

Колено. Сделал шаг и схватился за спинку стула. Сашка тяжело вздыхает.

— Идите полежите, а? Я сама.

Всё равно он не знает, где у них чистое постельное бельё лежит. И уж точно сам не перестелет. А Зарина Аркадьевна стоит, как будто тоже не может понять, как ей реагировать. Сашка проходит мимо неё, и уже в коридоре слышит шаги за спиной. Шаркающие — Туманов бредёт до своей спальни, и чётко отбивающие ритм — Зарина идёт за Сашкой.

— Проходите, — Сашка открывает дверь и заходит первой. — Всеволод Алексеевич ввёл вас в заблуждение, кстати, телевизора тут нет. Телевизор в гостиной. Но я могу дать вам планшет, чтобы скучно не было.

— У меня есть свой. Почему ты ему до сих пор «выкаешь»?

Зарина пересекает комнату и усаживается в кресло у окна, наблюдая, как Сашка вытаскивает из шкафа чистое постельное бельё и начинает застилать кровать.

— Я не могу говорить «ты» человеку, который старше на сорок лет.

— Спать с ним тебе сорок лет не мешают.

Сашка застывает с простынёй в руках.

— Мешают. И я бы никогда не посмела первой…

— Не оправдывайся, — Зарина обрывает её жестом. — Я знаю. И ещё не видела ни одной, кто смог бы Севушке отказать. Много я его б…ей повидала. Ты как-то сильно от них отличаешься, я даже готова Севушку зауважать.

— Я не …

Сашка уже хочет сказать в ответ что-то резкое, плюнув на все правила гостеприимство и то, что перед ней сидит, чёрт бы её побрал, Зарина. Ещё один идол её детства. Да, не сохранивший своего места на пьедестале, как Туманов. И тем не менее… Сашка открывает рот, но в последний момент резкая фраза меняется на совершенно другую.

— Зарина Аркадьевна, а вы себя нормально чувствуете?

— Голова немного кружится и подташнивает. Надеюсь, не от твоей плюшки с сахарозаменителями, — язвит Зарина, но как-то не особенно охотно. — Я плохо переношу перелёты. И бывшего мужа.

— Почему бывшего? Он всё ещё ваш муж, — пожимает плечами Сашка. — Давайте-ка я принесу тонометр.

— Ты лечишь всё, что движется, что ли?

— И то, что не движется, тем более, — кивает Сашка и исчезает за дверью.

Чёрт побери, ей нравится Зарина. Нравится! Её манера держаться, её язвительность, её умение сохранять достоинство даже в такой странной ситуации. И её надменно-спокойный взгляд нравится. И откровенная недоброта, без попыток изобразить из себя то, чем не является. Они же… Они же похожи! Если бы у Сашки жизнь сложилась немного иначе. Если бы она всегда была за каменной стеной успешного и популярного мужа. Если бы…

Ошарашенная собственным открытием, Сашка входит в их со Всеволодом Алексеевичем спальню, лезет в тумбочку, где хранятся глюкометр, тонометр и прочая артиллерия, даже не обратив внимание на сокровище. Что сокровище, мягко говоря, шокирует.

— Сашенька, что случилось?

— А? Что?

Он лежит на кровати, держа в руках планшет, и очень заинтересованно смотрит на Сашку.

— Да у супруги вашей, мне кажется, давление поднялось. Хочу померить. Что вы на меня так смотрите? Потом займусь вашим коленом, хорошо?

— Можешь не спешить, я обезболивающее выпил, — хмыкает Туманов. — Ну, собственно… Зарина Аркадьевна тоже не девочка, чему я удивляюсь…

— А вы удивляетесь?

В его картине мира заботиться должны только о нём. Когда они попадали в больницу, он тоже искренне удивлялся, если кто-то по коридору шёл не в его палату. Центр мироздания же.

Сашка возвращается к Зарине.

— Давайте измерим давление. Вы какие-то лекарства постоянно пьёте?

На вид ей примерно как Сашке. Ну чуть-чуть побольше. Это если близко не подходить. А если сесть напротив, на расстоянии вытянутой руки, чтобы удобно было манжетку тонометра надевать, то видно глубокие морщины возле глаз и пигментные пятна на шее, которую, в отличие от лица, не заштукатуришь косметикой.

— Пью, от повышенного. И ещё гормональные.

Зарина перечисляет лекарства, Сашка измеряет давление. Оно, внезапно, оказывается пониженным.

— Резкая смена климата, перелёт, просто устали и понервничали. Вы ложитесь, отдыхайте, я вам кофе сейчас принесу и шоколадку. У вас есть, во что переодеться?

Вот будет весело, если нет. Потому что Зарина шире Сашки раза в два. Если только футболку Туманова ей предложить.

— Всё у меня есть, дорожная сумка в коридоре осталась, — говорит Зарина, осторожно перебираясь на кровать. — Полежу пять минут и схожу за ней.

— Да я принесу, лежите.

Зарина качает головой. Но Сашка уже не замечает этого жеста. Идёт варить кофе и искать шоколадку из запасов Всеволода Алексеевича на случай резкого падения сахара. С ним такое случается редко, поэтому шоколадка обнаруживается аж у задней стенки холодильника, за кастрюлей с супом и банкой солёных огурцов. На обратном пути прихватывает вещи Зарины, слегка удивившись существованию такого предмета, как дорожная сумка. Нечто среднее между чемоданом и женской сумочкой, но весьма удобная и симпатичная штука, надо признать. Кожаная, с большими ручками. Вместительная, но не громоздкая, как привычный чемодан. Тоже такой обзавестись, что ли.

— Вот ваш кофе, — Сашка ставит чашку на прикроватную тумбочку. — Шоколадку ешьте. Вы не курите?

Зарина отрицательно качает головой. Жаль, Сашка бы с удовольствием с ней перекурила.

— Посидеть с вами или будете отдыхать?

Для Сашки вопрос абсолютно естественный, но Зарина смотрит так, будто она спросила, слетать на Марс или не стоит.

— Саша, если не сложно, присядь на минуточку.

Сашка садится в кресло у окна.

— Что с тобой не так, детка?

У Сашки вопросительно изгибается бровь.

— Только не рассказывай, что это врачебная этика, тебе положено лечить и прочую дребедень. Кофе варить ты точно не обязана. Ты же меня ненавидеть должна.

— Скорее вы меня.

— С чего вдруг? Если бы я хотела его удержать, я бы удержала, поверь мне. Ты была не первой и даже не пятой. Но я уже не хотела. Я от него устала. У меня просто не осталось сил на него, ни физических, ни моральных. А вот ты, наверное, считаешь, что я его предала. Так откуда такая забота, а, тётя доктор?

Сашка вздрагивает. Откуда она-то знает, как Туманов её называет? Ну вряд ли Всеволод Алексеевич рассказывал. Впрочем, может быть, в газетах писали. Какое-то издание, ещё в самом начале, что-то подобное опубликовало. Кто-то из медперсонала алтайской больницы интервью дал, не иначе. Слил подробности непростых взаимоотношений заезжего артиста и местного светила пульмонологии.

— Он же вас любил, Зарина Аркадьевна. И, наверное, до сих пор любит. Ну или хотя бы уважает.

— Интересный вывод. А главное, поражающий своей логичностью.

Опять язвит. Но кофе и шоколад, видимо, подействовали. У Зарины стал более естественный цвет лица, пугающая бледность исчезла.

— А если завтра тут соберутся все его бывшие бабы, ты им тоже будешь кофе варить и давление мерить?

Сашка пожимает плечами.

— Если Всеволод Алексеевич скажет…

— Детка, — Зарина тяжко вздыхает и ставит пустую чашку на тумбочку. — Тебе никто не сказал, да? Никого нельзя любить больше, чем себя. Тем более, ни одного мужика. Ты из него бога сделала, что ли? «Всеволод Алексеевич скажет…». Саша, он обычный старый дед, с мерзким характером к тому же. Такой же, как сотни других. И то, что конкретно этот умеет извлекать более приятные звуки, чем все остальные, ещё не делает его…

— Вот я так и знал, что вы споётесь, — раздаётся тот самый приятный звук знакомого баритона. — Ты посмотри, они уже подружились.

Всеволод Алексеевич стоит на пороге, держась за ручку двери.

— А я жду, жду, пока на меня внимание обратят, безрезультатно. Конечно, кому какое дело до моего несчастного колена, когда можно языками почесать. Что обсуждаем? Последние новинки от Шанель или весеннюю коллекцию Лагерфельда?

— Боюсь, у меня несколько не тот собеседник, — фыркает Зарина. — Сева, ну уж если ты взял ребёнка под своё крыло, ты бы хоть его уму-разуму поучил. Дитё дитём же.

— В сравнении с тобой? Не переживай, Зоренька, если дитё зубки покажет, всем ещё уколы от бешенства делать придётся.

Всеволод Алексеевич по стеночке проходит в комнату. Сашка тут же подрывается с кресла, уступая ему место.

— Сядете? Мы тут кофе балуемся, вам сварить?

— А свари, Сашенька, — охотно соглашается он.

Сашка кивает и идёт на кухню, радуясь возможности исчезнуть из комнаты. Зарина и Всеволод Алексеевич провожают её взглядами.

— Сева, — тихо говорит Зарина, пока дверь за Сашкой закрывается. — Старый ты чёрт, ты что натворил?

— Я? — Всеволод Алексеевич разводит руками. — Ты, конечно, не поверишь… Но оно само. Натворилось.

— Ну и зачем ты приехала?

— Я же тебе сказала.

— Серьёзно?

— Сева, ну какой смысл в том, что квартира простаивает? Давай хотя бы сдадим? А так мы ещё и за коммуналку платим. Ты ею когда пользовался последний раз?

— Полгода назад. Мы приезжали на съёмки телешоу.

— Вдвоём?

— Ну а как? Я один уже давно не справляюсь.

Сашка подслушивает самым бессовестным образом: дверь в гостевую спальню осталась приоткрытой, а голос-то у сокровища поставленный, громкий.

— Тебе девочку не жалко? Ты вообще видел, как она на тебя смотрит?

— Не слепой.

— Очередная загубленная судьба. Сева, тебя черти будут ещё лет сто жарить.

— Не всё так однозначно. Давай не будем Сашу обсуждать. Так зачем ты приехала?

— Сказала же. Ой, ну хорошо. Я хотела узнать, жив ли ты тут вообще. Раз телефон не берёшь.

— В газетах бы написали.

— И посмотреть наконец своими глазами, как ты тут живёшь.

— Зоренька, скажи просто, что соскучилась.

У Сашки глаза на лоб лезут от их пикировки. Нет, она прекрасно знает, как Всеволод Алексеевич умеет язвить. Но не ожидала, что Зарина интересный собеседник. И в беззлобном переругивании старых супругов есть некое неуловимое очарование. И как-то даже забываешь, увлёкшись, что сегодня с утра сбылся один из твоих самых страшных кошмаров. А теперь этот кошмар, переодевшись в розовую флисовую пижаму, лежит в комнате для гостей, то есть твоей бывшей спальне, и ведёт беседы с сокровищем. Кошмар и сокровище. Милейшее сочетание.

Так, ладно, хватит. Усилием воли Сашка заставляет себя уйти из коридора. У неё полно дел: со стола на кухне надо убрать, об ужине позаботиться. Раз уж ещё один едок на голову свалился. А снег всё ещё идёт. И дорожку к калитке уже замело, и на проводах снег лежит. Хочется надеяться, что ничего не отключится, свет там или вода. В Прибрежном снег — настоящая катастрофа, сразу все блага цивилизации отваливаются. Так что посуду лучше помыть, да и воды набрать в самую большую кастрюлю, а то мало ли.

Сашка возится по хозяйству, стараясь больше не думать о Зарине и о том, что Всеволод Алексеевич прекрасно проводит с ней время. Жена. Уважать. Не оценивать.

Интересно, а что она ест? Сашка собиралась на ужин потушить капусту с варёными яйцами. Она такое вообще будет? У них тут всё же не ресторан. Судя по рассказам Всеволода Алексеевича, для Зарины еда раньше готовилась отдельно, а для Туманова отдельно.

Сашка заглядывает в холодильник. Молоко закончилось, йогурт всего один. А если вечером Всеволод Алексеевич захочет перехомячить? В таких ситуациях йогурты очень выручают. Как-то не ожидала она, что температура резко опустится, и дождь превратится в снег. Может, дойти до магазина? Ну присмотрит за ним жена полчасика? Как-то же раньше справлялась.

Но прежде, чем она успевает додумать эту мысль, сокровище само появляется на кухне.

— Во-первых, мне никто не намазал колено, — заявляет он. — Я так понимаю, что в связи с появлением Зарины Аркадьевны меня больше не любят и заботиться не будут?

Тон шутливый, а глаза серьёзные.

— Господи, Всеволод Алексеевич! Простите, ради бога, у меня голова уже кругом. Всё как-то так… слегка неожиданно.

— Слегка, да, — хмыкает он. — А, во-вторых, нужно заправить инсулин в дозатор, он мигать начал.

— Хорошо, идите в спальню. Я сейчас приду.

Сашке очень стыдно. Он про колено с самого утра говорит, а она так и не удосужилась к нему подойти. Ну да, Зарина со своим давлением, и что? В стационаре у тебя было одновременно и пять больных, и даже десять. Как-то же успевала за всеми сразу смотреть?

Она открывает холодильник, привычно тянется к кармашку на дверце, в котором лежат ампулы инсулина. И понимает, что кармашек пуст. Как так? Сашка никогда не допускает, чтобы не было запаса. Если берёт последнюю ампулу, тут же идёт в аптеку.

— Всеволод Алексеевич, а как могло получиться, что у нас запаса инсулина нет? Была же ещё ампула.

Туманов, уже начавший путь по коридору к спальне, останавливается, оборачивается с несчастным видом.

— Ой… Я её разбил, вчера. Случайно. Хотел тебе сказать и забыл.

— Как разбили?

Они же потому и решили, что Сашка будет дозатор заправлять. Чтобы у него ничего не разбивалось.

— Резко дверцу холодильника открыл, хотел яблочко взять, а она покатилась и разбилась.

Потрясающая история. Насколько резко надо было дверцу открыть? Рвануть в отчаянии, умирая от голода, что ли?

— Понятно. Так, быстро мажем колено, и я пошла в аптеку. Всеволод Алексеевич, ну вы даёте, конечно…

— Не ругайся.

— Господи, да когда я на вас ругалась?

— Вот и не начинай. Двух мегер под одной крышей я не переживу.

Сашка тяжело вздыхает. В спальне быстро разбирается с его коленом, потом заглядывает к Зарине, немного смущаясь. Мало ли, вдруг спит человек. Но Зарина даже дверь не закрыла. Лежит с телефоном, что-то в нём смотрит, без очков. Линзы у неё, что ли, или зрение корректировала?

— Зарина Аркадьевна, мне нужно в аптеку за инсулином. Вы присмотрите за Всеволодом Алексеевичем?

— Как быстро мы перешли к формату шведской семьи, — раздаётся ехидный комментарий. — Присмотрю, Саша.

Сашка хмыкает и торопливо идёт к выходу. На улице первым делом достаёт пачку сигарет. Это дело надо перекурить.

Как Сашка и предполагала, снег парализовал весь город. Машины не ездят, люди не ходят или ходят, но очень медленно. Сашке вспоминаются годы на Алтае, где засыпало каждую зиму и на все четыре-пять месяцев. А не раз в три года и на два дня, как здесь. Но к хорошему всё же быстро привыкаешь, и она тоже старается идти аккуратно по ставшей скользкой плитке. В ближайшей аптеке инсулин только отечественный, так что приходится топать до следующей. В обычной ситуации взяла бы такси, но что-то подсказывает, что ни одно такси сейчас не приедет, быстрее пешком.

Она не успевает дойти до аптеки, как раздаётся телефонный звонок.

— Да, Всеволод Алексеевич?

— А ты скоро?

— Что, уже плохо? — пугается Сашка.

Мигать дозатор начинает заранее, это раз. Без инсулина он может обходиться около часа, это два. Ну и если не жрать тортики, запивая газировкой, то так быстро ничего фатального не случится, это три.

— Мне грустно. Лежу тут, такой одинокий, никому не нужный.

Ничего себе, предъявы.

— К жене сходите, развлекитесь, — не удерживается она, чтобы не съязвить.

Нет, ну правда. Он же не один остался. Они прекрасно общались с Зариной, наверняка ещё не все темы обсудили.

— Не могу, — серьёзно возражает Всеволод Алексеевич. — У меня же колено намазано. Только согрелось и отпускать начало. Сейчас встану и всё сначала. И кушать уже хочется.

— Так, вот с «кушать» давайте потерпим, пока я инсулин не принесу, хорошо? Я быстро, Всеволод Алексеевич.

Сашка кладёт трубку и нервно закуривает, забыв, что почти дошла, и придётся либо стоять на пороге аптеки докуривать, либо бросать почти целую сигарету в урну. Ну честное слово, её нет дома двадцать пять минут, а он уже названивает. И не один ведь. Или поэтому и названивает?

Покупает сразу двадцать ампул инсулина. Больше нельзя — у него не такой долгий срок хранения. Традиционно прихватывает леденцы для сокровища и, секунду подумав, таблетки для стабилизации давления. Для Зарины Аркадьевны. Едва выходит на улицу, как телефон снова звонит. Берёт, не глядя.

— Да, Всеволод Алексеевич.

— Это Зарина. Саша, он требует еду, говорит, сахар падает. У него правда руки дрожат. Что можно ему дать?

— О, господи! Зарина Аркадьевна, мёд в холодильнике стоит. Ложку или две. А потом горячего чаю, сладкого. Только обязательно горячего. А мёд прямо сейчас, пока чайник греется. Точно падает? Не поднимается? Он же без инсулина. Хотя, если руки дрожат… Глюкометр у него на тумбочке. Я сейчас приду.

Вышла на полчаса, называется. А если бы Зарины дома не было? Впрочем, тогда бы она не вышла, скорее всего. А что делала? Без инсулина его не оставишь, а с собой по такой погоде не потащишь. Может, предложить Зарине Аркадьевне переехать? Домик у моря, как-никак. Чем чёрт не шутит? Они уже неплохо ладят.

Сашка добирается до дома за рекордные десять минут. Проходит, не разуваясь, оставляя мокрые снежные следы на полу.

— Ну что у вас тут?

У них тут уже всё в порядке. Всеволод Алексеевич сидит в постели, пьёт чай. В одной руке чашка, в другой ложка. Вазочка с мёдом на пузе стоит. Зарина пытается включить глюкометр, но явно не может разобраться в куче кнопочек — глюкометр у них самый навороченный, почти компьютер. Что забавно, этот засранец прекрасно знает, как управлять глюкометром. Но молчит, делает вид, что не в курсе. Видимо, не очень хочет, чтобы ему лишний раз пальцы кололи.

— Всеволод Алексеевич, что за показательные выступления? Как можно уронить сахар без инсулина? Как? Вы чудо природы.

— А вы бы меня ещё реже кормили, — беззлобно огрызается Туманов, с явным удовольствием облизывая ложку. — Две женщины в доме, а куска хлеба не допросишься.

— А шанежки тебе не приготовить? — хмыкает Зарина.

— Что? Какие ещё шанежки?

Сашка, убедившись, что ситуация не критическая, раздевается, после чего забирает у Зарины глюкометр.

— Давайте я. Всеволод Алексеевич, руку, пожалуйста. И не надо такое лицо делать. Может, у вас всё-таки высокий сахар, а вы сладости трескаете. Так, и маечку поднимите, я дозатор заправлю с вашего позволения.

— Обыкновенные, — Зарина внимательно следит за её действиями. — Приезжает он как-то с гастролей, спрашивает, что на обед. А на обед был суп какой-то, щи, вроде. И плов на второе, кажется. В общем, что-то банальное. И он заявляет, мол, ты ничего вкусного не готовишь, фантазии никакой. Есть же интересные рецепты. Шанежки, например, на дрожжах. Так и сказал, на дрожжах. Как будто их на чём-то ещё можно приготовить.

— А что это вообще?

Сашка привычно прокалывает ему палец, набирает капельку крови на полоску, вставляет полоску в глюкометр, обрабатывает место прокола и, так же привычно, уже машинально касается пострадавшего пальца губами. В последний момент сообразив, что они с Тумановым не одни. И замирает. Всеволод Алексеевич хмыкает, заметив её замешательство, и слегка сжимает её руку. Сашка тушуется ещё сильнее. А Зарина невозмутимо продолжает.

— Ватрушки это, несладкие. С картошкой. Финно-угорское блюдо. Ничего особенного, просто название экзотическое. И нужны ему были шанежки, как козе баян. Кто-то повыпендриваться захотел. Вот как сейчас. Мне было гораздо интереснее, где он таких слов набрался, и кто ему шанежки готовил. На гастролях-то.

— Да никто. Угостили нас где-то, на всё тех же гастролях, — ворчит Всеволод Алексеевич. — Почему меня сразу подозревают в чём-то плохом? Ай! Сашенька, можно понежнее?

Сашка стала заправлять дозатор, не отсоединяя, и чуть задела канюлю.

— Господи, да с тобой и так как с писаной торбой носятся, — закатывает глаза Зарина. — Саша тебе разве что в задницу не дует. Святая девочка.

В нервном кашле, подавившись воздухом, заходятся и Сашка, и Туманов. Они оба знают степень Сашкиной «святости».

— Да-да, — кивает Зарина. — И нечего паясничать. Другая тебя бы придушила ночью ненароком. Списала на астму и жила бы счастливо. Так, ну всё? Ты помирать передумал? Нянька при тебе. Я могу пойти и полежать наконец-то?

— Спасибо, Зарина Аркадьевна, — вполне искренне благодарит Сашка. — Отдыхайте, через часик ужинать будем.

Зарина тяжко вздыхает, качает головой.

— Где ж вас таких делают-то…

И уходит к себе.

Сашка не любит гостей. Весь её опыт гостеприимства заканчивался печально, особенно после того, как они стали жить с Тумановым. Живя одна, Сашка ещё как-то могла смириться с подселившейся к ней Нурай или гостившей Тоней — гости нарушали её одиночество и раздражали, но в то же время вносили какое-то разнообразие в её жизнь. Но теперь, когда они вдвоём, ей никто больше не нужен. И всё время кажется, что любой посторонний человек Туманова побеспокоит или стеснит. Достаточно того, что ванная комната у них одна, а сокровищу она требуется довольно часто.

И если радоваться присутствию гостей, тем более внезапных, Сашка не может в принципе, то всё-таки признаёт, что Зарина Аркадьевна далеко не худший вариант. Снег по-прежнему валит, не оставляя надежды, что завтра всё растает, и дороги будут свободны, а самолёты полетят. Ещё и температура стала падать, в доме ощутимо прохладно, и Сашка всё-таки сходила в котельную и прибавила мощность котла. Ей бы рвать и метать, что в доме враг номер один. Но ни рвать, ни метать не хочется. Зарина спокойна как танк, иронична, как сама Сашка, и не доставляет никаких неудобств. Да и сокровище её присутствие как-то бодрит. За ужином Сашка с интересом слушала их очередную перепалку, достаточно беззлобную, а потому для Туманова не опасную. Всё ту же квартиру на Арбате обсуждали и, внезапно, журналистов. Зарина жаловалась, что её по-прежнему донимают звонками, зовут на телевидение, предлагают бешеные деньги за сенсационное признание о семейной жизни с Тумановым. Но она держится. И «Севушка» мог бы быть сговорчивее в отношении квартиры, чтобы она и дальше держалась. Всеволод Алексеевич усмехался в стакан с чаем и говорил, что Зарина может идти на любой канал, как только вернётся в Москву. Он сам с удовольствием послушает, что она там расскажет. Мол, новый виток популярности ему не помешает, вон, уже в Верхние Ели с гастролями съездил, а после её интервью, глядишь, ещё куда-нибудь позовут. Всё развлечение.

Сашка только головой качает, слушая их обоих. И, на всякий случай, незаметно от Всеволода Алексеевича глотает таблетку успокоительного.

После ужина желают друг другу спокойной ночи и расходятся по спальням. Обычно Сашка и Всеволод Алексеевич ещё пару часов сидят в зале у телевизора, но и колено у него ноет, и сахар сегодня скакал, и наобщался он сегодня сверх меры, так что Сашка вполне понимает и даже разделяет его желание быстрее лечь. Телевизор можно и в спальне посмотреть. Но, когда дверь спальни закрывается, Сашка останавливается посреди комнаты в нерешительности.

Всеволод Алексеевич уже залез под одеяло и теперь старается устроить все свои четыре подушки поудобнее. Гнездуется. А Сашка стоит. Думает.

— Планируешь вечерний обход палат? — хмыкает Всеволод Алексеевич. — Судя по трём сожранным порциям десерта, Зарина Аркадьевна прекрасно себя чувствует и больше в медицинской помощи не нуждается.

— Двум, — машинально поправляет Сашка. — Вам жалко, что ли?

К ужину Сашка делала творожный пудинг, ещё один вариант безопасного для Туманова десерта. Зарине Аркадьевне понравилось так, что добавки попросила.

— Конечно жалко! Теперь вот на завтра не осталось.

— Господи! Да я ещё сделаю, вот проблема.

— Я шучу, Сашенька, — неожиданно серьёзно говорит он. — Что с тобой?

— Ничего.

— Я вижу. Нет, я понимаю, что присутствие Зарины для тебя, мягко говоря, неприятно. Но мне показалось, или вы нашли общий язык?

— Нашли, — кивает Сашка и садится на диван, который так и стоит в их спальне, давно уже всем мешая. — Всеволод Алексеевич, может, я сегодня тут посплю? Или лучше в зале. Да, наверное, в зале. Вы же нормально себя чувствуете?

Он резко выпрямляется, и уже ни капли не похож на забавного взъерошенного домовёнка, коим казался ещё несколько минут назад, когда, в очках, сползших на нос и домашней футболке вил гнездо из подушек. Очки всё те же, волосы всё так же взъерошены, но глаза смотрят пристально и серьёзно.

— Саша, что за странные разговоры?

— Мне неудобно, Всеволод Алексеевич. Под одной крышей с вашей женой и в постели с вами. И потом… Может быть, вы захотите…

— Чего я захочу? — рявкает он гораздо громче, чем следовало бы. — Трахнуть свою жену, раз она так удачно к нам заглянула? Мне же только это последние годы мешало. Расстояние от Москвы до Прибрежного.

— Ну зачем вы так грубо…

— А ты по-другому не понимаешь. Ну-ка марш в постель сию секунду. На счёт «три» гашу свет.

— У меня в телефоне фонарик. И телевизор светится, — ворчит Сашка, но всё же идёт к нему.

Забирается на свою половину, но он тут же притягивает её поближе.

— Я почитать хотела…

— Тебе читать вредно. От чтения в мозгах лишние тараканы заводятся, а тебе своих девать некуда. Телевизор вон смотри.

— Ага. Баскетбол. Мне так интересно…

— Считай, что наказана. Надо же такое придумать, Саша! Ну ты свои нервы не жалеешь, мои хоть пожалей, а? Мне вот только семейных сцен и не хватает сейчас. Колено никто не намазал, опять же.

— Мазали же сегодня уже. Болит?

— Болит!

— Давайте обезболивающее разведу, выпьете.

Сашка порывается снова вылезти из постели, но Всеволод Алексеевич легко её удерживает.

— Стоять. Ничего у меня не болит. Просто пытаюсь тебя в чувство привести. Не хочешь баскетбол, давай кино посмотрим. Или выбери, что тебе интересно.

В итоге они смотрят какой-то отечественный фильм про собак на границе. Мыло мыльное, но на военной тематике они более-менее сходятся в интересах. Сашка оставляет при себе мнение, что наши не умеют ни снимать, ни играть, дабы не будоражить сокровище, которое слегка поворчало на качество сценария, а потом начало дремать. Сашка собирается досмотреть серию, но телевизор внезапно гаснет. Вместе с ночником в форме Спасской башни. Всеволод Алексеевич невозмутимо переворачивается на бок, натягивая одеяло повыше. Сашка задумчиво хмыкает. Электричество вырубили. Ничего удивительного в такую погоду. Может, снег на провода налип, линию оборвало. А может быть и столб повалило. Но проблема в том, что без света не работает газовый котёл. И очень скоро в доме станет холодно.

Сашка осторожно вылезает из постели.

— Даже не вздумай, — раздаётся сонный голос.

— Что?

— На диван собралась?

— Бог с вами, Всеволод Алексеевич. Электричество вырубилось. Пойду генератор заведу.

— Кому он нужен ночью?

— Котёл же. Замёрзнем.

— Тьфу ты…

Сашка слышит в его голосе досаду. Тут очень скользкий момент. Генератор они купили и установили на улице возле котельной после очередного отключения, когда вот так же мёрзли и топили камин. Всеволод Алексеевич выбрал самый дорогой, на ключе, который легко завести. Но есть проблема — заправлять генератор всё равно может только Сашка, ибо запах бензина слишком сильный, чтобы быть для него безопасным. А канистры с бензином тяжёлые, и их надо держать на весу, пока заправляешь бак. Всеволод Алексеевич и днём-то чувствует себя виноватым, а уж ночью… Он остаётся в тёплой кровати, а Сашка топает таскать тяжести по снегу.

— Всё нормально, Всеволод Алексеевич. Я быстро. Может, захватить вам что-нибудь с кухни? Яблочко? Раз уж вы всё равно проснулись.

— Ну захвати.

Сашка слышит, что он тоже встаёт.

— Ну а вы куда?

— В заведение. Раз уж проснулся.

Началось в колхозе утро, одним словом. Но это их нормальная, привычная жизнь. Тем более, под грохот генератора не так уж приятно спать. Сейчас он разгуляется, потом попросит чай, потом опять отправится в заведение, потом дадут свет, Сашка пойдёт генератор выключать. Под утро, может быть, угомонятся. Зарину Аркадьевну бы не разбудить. Ей, наверное, такие приключения менее привычны. Хотя…

Возясь с генератором, Сашка размышляет, как строился их быт с Зариной, когда Туманов активно работал. Он ведь часто возвращался домой ночью. И наверняка часто ночью из дома уезжал на очередные гастроли. Даже если у них были разные спальни. Зная Туманова, легко предположить, что он поднимет на уши весь дом.

Канистра замёрзла, замок никак не поддаётся. Сашка возится с ним дольше, чем хотелось бы, стоя в халате и ботинках на босу ногу под всё ещё падающим снегом. А главное, вариантов-то никаких. Если она не сделает, никто не сделает. Так что давай, доктор Тамарина, старайся лучше. А то замёрзнет и сокровище, и его дражайшая супруга. В тёплом южном городе, ага.

Наконец канистра открыта. Ещё пять минут на то, чтобы залить бензин в бак, удерживая тяжёлую железяку на весу. Надо было пластиковую канистру покупать. Но пластиковые не на всех заправках принимают. А бегать по заправкам, с учётом, что у них нет своей машины, тоже удовольствие сомнительное.

Сашка с облегчением опускает канистру, закручивает крышку бака, поворачивает ключ. Да будет свет, да сгинет тьма. Теперь в котельную, переключить котёл на резервное питание. И заодно всё освещение в доме.

Когда она возвращается, Всеволод Алексеевич встречает на пороге. Яблочко он уже сам добыл, грызёт. Тоже в халате. Озабоченный.

— Замёрзла?

— Нет, не успела. Ну вы чего вскочили? Пойдёмте спать.

Сашка косится на дверь в спальню Зарины и очень надеется, что они её не разбудили. Генератор работает на улице, но в доме его слышно. Не слишком громко, но тем не менее.

— Телевизор включить?

— Нет, я его под этот гул всё равно ничего не услышу. А на полную не выкрутишь, там Зарина Аркадьевна, чёрт бы её побрал, — ворчит Туманов, укладываясь. — Спать будем. Если сможем.

Зря он в себе сомневается. Через десять минут уже сопит. А у Сашки ни в одном глазу. Полежав и поворочавшись, она осторожно вылезает из кровати и идёт на кухню, делать себе чай. И натыкается на Зарину.

Зарина Аркадьевна сидит за столом. От чайника идёт пар, от её чашки тоже.

— Удачно, — хмыкает Сашка и тянется за чистой чашкой.

— А у вас тут весело, — замечает Зарина. — Прямо скучать не приходится.

— Мне с ним вообще скучать не приходится. Безотносительно электричества, — машинально отвечает Сашка, слегка забыв, с кем именно разговаривает. — Вас генератор разбудил? Простите, но мы все без него замёрзнем.

— Меня этот слон разбудил! Он топает, как будто в нём килограммов двести. Ещё и разговаривает сам с собой. Куда его среди ночи понесло? Генератор заводить?

— За яблочком, на кухню. Генератор я завожу, там же бензин, резкий запах.

Зарина качает головой.

— Детка, ты зачем такой крест на себя взвалила? Ты же надорвёшься.

— Справляюсь.

Звучит резко, хотя в последний момент Сашка удерживается от откровенного хамства. Всё же Зарина. Жена. Уважать.

— Любишь его, — утвердительно. — Видно. В каждом слове видно, в каждом взгляде. В пудинге твоём творожном, в генераторе. Ты ведь замёрзнуть не боишься, верно? Ты переживаешь, как бы он лишний раз не чихнул.

Сашка пожимает плечами. Она давно уже старается не разговаривать на подобные темы.

— У нас во дворе сирень росла, — неожиданно и как-то совсем невпопад говорит Зарина. — На старой даче, самой первой. Сева такой гордый был, что удалось участок получить — тогда ещё получали. Построил какую-то хибару, сейчас у нас сарай для садового инструмента лучше. Но жить можно было, в тёплое время года. И вот приехала я на дачу как-то, одна, без него. Он на очередных гастролях был. И смотрю, сирень зацвела. Красивая такая, а пахнет как! А Сева не видит, Сева в какой-то тьмутаракани, поёт про счастливое будущее нашей родины. И приедет только через месяц, когда сирень давно уж отцветёт. И мне так грустно стало, так горько. Что сирень без него цветёт, представляешь? И сижу я на лавочке, на сирень смотрю и реву в три ручья. Вот ведь дура, а?

Сашка молчит. Потому что точно такая же дура. Только немножко моложе.

— А знаешь, как надо было поступить? Надо было нарвать сирени, сделать букет, поставить в воду и наслаждаться. Самой! Для себя букет нарвать.

Сашка мрачно смотрит в свою чашку. Ну да. Теперь у Зарины и сирень, и розы, и что там ещё растёт на их новом, огромном участке, только для неё. Сильно она стала счастливее от этого?

— Потому что он там, на гастролях, жил. Давал концерты, общался с поклонниками, заводил новых друзей и даже баб. А я сидела и ждала. И ревела. А потом вдруг раз, и жизнь пролетела. И он еле ползает, и ты пугаешься отражения в зеркале. Жизнь — она очень быстро пролетает, Саш.

— Я знаю. Поэтому ценю каждый день.

— Но сирень не рвёшь, да?

— Да.

Молчание. Сашка допивает свой чай. Ставит чашку в раковину. На секунду задерживается, не зная, надо ли что-то говорить. Неудобно оставлять гостью одну.

— Иди, — усмехается Зарина. — Ты же переживаешь, вдруг он там проснётся, а тебя нет. Одеялко некому поправить. Иди, укрой его получше. Только не выше груди.

— Я знаю.

— Ну конечно ты знаешь. Даже не сомневалась.

Сашка уходит из кухни. Всеволод Алексеевич спит, одеяло на месте, поправлять не надо. Сашка тянется за электронной читалкой с сожалением думая о бумажной книге, которую сегодня так и не удалось почитать. В читалке её нет, так что придётся в электронке читать одно, а в бумаге другое. Но всё лучше, чем маяться от бессонницы до утра. И Сашка погружается в надуманные страдания очередного лирического героя, пока её собственный герой спокойно спит. И время от времени бросает взгляд в окно, где на снегу отражается свет из окна кухни. Либо Зарина забыла выключить электричество, либо ей тоже не спится. И Сашка даже знает, почему.

— Ты можешь не ехать, если не хочешь. Я тебя не заставляю. В конце концов, ты не обязана!

Он заводится всё больше и больше. Глаза сверкают, вещи в чемодан не кладёт, а швыряет, причём все подряд, даже не глядя. А Сашка сидит на кровати и думает, что ей делать.

— Я всего лишь спросила, не слишком ли много у нас стало поездок.

— Для вышедшего в тираж артиста, да, Сашенька?

Да что ж с ним такое-то. Её уютное сокровище сейчас больше дракона напоминает. Или дракониху в ПМС. Слова не скажи.

— Если бы вы действительно вышли в тираж, вас бы не звали каждый месяц куда-нибудь с концертом. У меня лично такое ощущение, что у вас новая волна популярности начинается. Ну или востребованности.

— Ну конечно, да. Один несчастный концерт в месяц. Просто рвут на части!

В чемодан летит домашняя футболка, которую давно пора выбросить. Сашка качает головой и выуживает футболку обратно.

— Возьмите новую. А этой я полы мыть буду. У неё уже дырка на плече, вы в дырявой по отелю ходить собрались? Там отель-то хоть есть приличный? Или как прошлый раз?

— Пять звёзд, — фыркает Всеволод Алексеевич. — Устроит ваше величество? Впрочем, повторюсь, ты ездить за мной не обязана.

Ну конечно, ага. Недели две у него стабильный сахар, астма о себе знать не даёт, и сразу характер проснулся, настоящий, Тумановский. Но Сашка ещё в своём уме, чтобы об этом напоминать. И никуда она его одного не отпустит. Мало того, что он, оказавшись один, особенно ночью, резко передумает. Так ещё и она без него на стенку полезет за пару часов. И от беспокойства, и просто от тоски.

— Я понимаю, тебе приятно думать, что я беспомощен. Но хочу напомнить, что я всё-таки взрослый человек, который как-то раньше ездил на гастроли, выступал, работал. И если я иногда неважно себя чувствую, ещё не значит, что меня можно низводить до уровня пятилетнего ребёнка, и…

— Господи, Всеволод Алексеевич! — Сашка не выдерживает и срывается с места. — Да я хоть раз такое сказала? Я просто переживаю, что вы опять загоните себя в гастрольный график! А то я не знаю, как устроен шоу-бизнес! Одни прокатчики сделают успешный концерт, другие на них посмотрят, потом третьи. И у вас снова будет чёс по всем зажопинскам нашей родины, соскучившимся по любимому артисту. А вы ж никому не откажете!

Сашка протискивается между ним и шкафом, достаёт с нижней полки свою дорожную сумку и кидает на кровать. Всеволод Алексеевич внимательно на неё смотрит.

— Что? Больше не буду спрашивать, куда мы едем! Вообще сумку разбирать не буду. Сделаю себе гастрольный чемодан, схватил и поехал. Как у вас в лучшие годы.

Смеётся.

— Не было у меня никакого гастрольного чемодана, Сашенька. Зарина Аркадьевна каждый раз перебирала все вещи, одежду перестирывала, остальное раскладывала по местам. Ты меня с кем-то перепутала. С Рубинским, наверное.

Подкалывает. Потому что Сашка точно помнит, как он рассказывал про чемодан, в котором всегда лежали расчёска, бритва, зубная щётка, смена белья и так далее, чтобы в любой момент сорваться на гастроли без лишних сборов. И как она могла его с Рубинским перепутать?

— Так куда мы едем-то?

— В Тулу, — хмыкает Всеволод Алексеевич. — Со своим самоваром. Кстати, Саш, возьми кипятильник, а то будет как прошлый раз, даже чаю лишний раз не попьёшь.

Сашка мрачно на него смотрит и пытается вспомнить, что такое кипятильник. Впору ж загуглить.

Самолёты в Тулу не летают, поэтому летят они до Москвы, а там пересаживаются в такси. Ещё два часа на машине. Всеволод Алексеевич дремлет, и у Сашки достаточно времени подумать об их вчерашнем разговоре. Хорошо, что удалось замять конфликт, но плохо, что конфликт возник в принципе. Сашке казалось, между ними давно всё выяснено, они и раньше-то почти не ссорились. Ну как можно поссориться с персональным божеством? Конечно, она знает, насколько он обидчив, особенно когда дело касается сцены. И Сашка всегда старается соблюдать личные границы, не унижать его чрезмерной заботой. Неужели где-то перегнула палку? «Тебе приятно думать, что я беспомощен». Откуда такой вывод? Что она сделала не так? Сашка пытается проанализировать все свои действия за последние дни. Позавчера забрала у него две полные чашки с горячим чаем и сама донесла до стола. Вчера не дождалась, пока он найдёт очки и нужную кнопочку на пульте, переключила канал, хотя он не просил помощи. Может быть, она действительно стала слишком навязчивой? А невинный вопрос на больную тему оказался последней каплей?

— Саша, а там впереди не Макдональдс случайно?

Сашка аж вздрагивает от неожиданности. Спал же. И зачем ему понадобился Макдональдс? Если как сеть бесплатных туалетов, то лучше на заправку зарулить, там будет меньше желающих взять автограф и сфоткаться со знаменитым артистом на фоне писсуара.

— Да, Макдональдс.

— Шеф, а сделай-ка нам там остановочку, — спокойно командует Всеволод Алексеевич.

— Может, лучше на заправку? Вам не понравится местный туалет.

— Какой ещё туалет? Я апельсинового сока хочу. Там же есть апельсиновый сок?

Сашка ошарашенно кивает. Пожалуй, из всего ассортимента Макдональдса только апельсиновый сок и не попытается Всеволода Алексеевича убить. Ну и ещё яблочные дольки из «Хэппи Мил».

Тут Сашка вспоминает, что в самолёте он тоже просил апельсиновый сок. Но стюардесса дала ему маленький стаканчик, которым он, конечно, не напился. Странные у него какие-то желания, обычно он пакетированные соки игнорирует, и не только из-за диабета. Он и нормальные, свежевыжатые не жалует, лучше воды минеральной попьёт.

— Ну вот хочется! — словно отвечая на её невысказанный вопрос заявляет Туманов. — Нельзя, да?

— Да я вообще молчу! Мне тогда гамбургер. Пойдём вместе по запрещёночке.

— Договорились!

А сам аж просиял. У Сашки от сердца отлегло, назревающий конфликт погасили в зародыше. Главное теперь, чтобы ему от американского концентрата не поплохело, и она на каждом повороте блевать не начала. Но дорога вроде ровная, а водитель спокойный. Может и обойдётся.

Народный артист России Всеволод Туманов в придорожном Макдаке. Зрелище поистине незабываемое. Хорошо ещё, что на нём кепка, куртка и очки, а не фрак и бабочка, так что на себя афишного он не очень-то и похож. К тому же в зале всего несколько человек, подростки, которым до Туманова нет никакого дела. А вот за кассой вообще никого нет.

— Ну и где их черти носят? — ворчит Всеволод Алексеевич, озираясь по сторонам. — Что за обслуживание такое?

— Да зачем вам кто-то? Идите сюда.

Сашка тянет его за рукав к терминалу самообслуживания.

— Вот сюда тыкаете и выбираете, что вам надо. Оплата картой. И номерок берёте, вам принесут за стол уже готовый заказ. Касса для интровертов называется.

Всеволод Алексеевич качает головой.

— Всё у вас так, у молодёжи. Тыкни в экран, приложи карточку. Лишь бы с людьми не общаться.

— Тоже мне, нашли молодёжь. Вон для тех детей, — Сашка кивает на шумную компанию за одним из столов, — я такой же мамонт, как и вы. Вам только сок или пожуёте что-нибудь?

— И что я тут могу пожевать?

— Салатик. Креветки, кстати. Будете?

— Буду. Дай, я сам закажу.

И лезет в портмоне за карточкой. Сашка послушно отодвигается от экрана. Да пожалуйста. Картинки крупные, сенсор чуткий, он в очках. Ну, немножко дольше у него получается, чем хотелось бы, но сзади толпа не стоит, так что пусть практикуется.

— Видишь, не совсем уж беспомощный, — гордо заявляет Всеволод Алексеевич, когда терминал выплёвывает счёт и номер заказа.

— Вижу. И знаю, — спокойно кивает Сашка. — И никогда не заявляла обратное.

Молчит. А губы поджал. То есть, с его точки зрения, всё-таки заявляла. И сейчас он мысленно к тому эпизоду возвращается. Где же она так накосячила-то?

— И как сок? — интересуется Сашка, когда им приносят заказ. — Обычно он у них настолько разбавленный, что за сахар можно не беспокоиться.

— Вкусненько. А как твой гамбургер? Пахнет съедобно.

— Это Биг Тейсти. Хотите половинку?

— Половинку, пожалуй, перебор. У меня в планах всё-таки доехать до Тулы. Дай откусить.

Сашка смеётся. Прямо как в детстве, когда выходила во двор с бутербродом, и Аделька просила откусить. Не потому, что была голодная — уж у Адельки дома всегда была и колбаса, и что повкуснее. А просто по приколу. Ритуал своего рода, признание в дружбе. Сашка, кстати, всегда внутренне содрогалась от брезгливости, но виду не показывала. С Тумановым всё совсем иначе. С ним она умиляется, глядя на перемазанный соусом подбородок. Был бы он здоровым, она бы ему всё меню Мака скормила с огромным удовольствием.

— Так, а почему вдруг апельсиновый сок, Всеволод Алексеевич?

— Не знаю, — пожимает плечами. — Хочется. Прямо вот тянет с утра на апельсиновый сок.

— Ну точно ПМС у дракона, — хмыкает Сашка себе под нос.

— Что?

— Ничего-ничего. Кушайте, креветки остывают.

— А вот и наш отель. На мой взгляд, вполне прилично.

Всеволод Алексеевич несколько неловко вылезает из машины и первые три шага до отеля заметно хромает. Потом ловит внимательный взгляд Сашки и тут же выпрямляется, идёт ровно. Сашка хмыкает и спешит за ним. Ну понятно, весь день в дороге. У неё самой задница затекла, что уж говорить про его колено. Интереснее, почему он вдруг начал изображать сильного и независимого. Вроде не на сцене. Всё ещё не простил вчерашний разговор в Прибрежном?

Оформление занимает несколько минут, Всеволод Алексеевич забирает карточки-ключи от номера, явно пропуская мимо ушей стандартную информацию о том, где будет завтрак и как пройти к лифтам. Лифты и так видно, они в центре зала, а на завтрак его светлость точно не пойдёт. Он и в прежние времена всегда в номер заказывал, дабы лишнего внимания не привлекать. Доходят до лифтов, Всеволод Алексеевич нажимает на кнопку с цифрой «7» и замирает, прикрыв глаза. Его старая привычка вернулась совершенно неожиданно для Сашки. Она замечала её у «экранного» Туманова, когда наблюдала за ним через телевизор. Потом, в их размеренной жизни в Прибрежном она исчезла. А в таких вот вояжах появилась снова. Когда он устаёт от людей, от дороги, от внимания, то переходит в режим сохранения энергии, и при каждом удобном, а скорее неудобном случае отключается. Сашка прекрасно понимает причины, но всё равно сердится. Ну вот зачем устраивать себе приключения, которые уже физически не вытягиваешь?

Однако лифт стоит на месте и никуда не собирается. Сашка тыкает в кнопку, закрывающую двери принудительно. Двери послушно закрываются. Лифт остаётся на месте. Сашка снова нажимает на цифру «семь». Лифт не двигается.

— Заклинило его, что ли? — ворчит Сашка. — Ну давай ещё раз. Открыть дверь. Закрыть дверь. Седьмой этаж. Ну? И чего?

Всеволод Алексеевич приоткрывает один глаз. Хмыкает. Вздыхает. Открывает второй глаз. Достаёт из кармана карточки-ключи. Наугад проводит ими вдоль кнопок, в ту же секунду лифт дёргается и начинает подниматься. У Сашки отвисает челюсть.

— Что ещё за фокусы?

— Там где-то датчик должен быть. Посмотри молодыми глазками.

Сашка присматривается. Ниже кнопок табличка, на английском, о том, что надо приложить карту, дабы привести лифт в действие.

— Потрясающе! А сказать на ресепшене не надо было?

— Да сказали, наверное, мы же не слушали.

— А как вы догадались?

— Уже бывал в таких отелях. Что, Сашенька? Мамонт оказался слишком продвинутым?

— Я не говорила, что вы мамонт! Я сказала, что вы дракон! С вредным характером. Приехали, выгружайтесь.

— На себя бы посмотрела, невеста дракона. Прямо сама кротость и невинность.

— Ну, уже давно не невинность, конечно. Но вполне себе кротость. О, у нас приличный номер, ну надо же!

Сашка распахивает дверь и обозревает владения. На сей раз всё чинно-благородно: кровать двуспальная, широкая, с кучей подушек. Телевизор большой и плоский. На столике чайник, чашки, пакетики с чаем, даже конфеты лежат. В ванной комнате душевая кабинка без порога, на раковине банные принадлежности, рядом два халата висят.

— Какие у нас планы на вечер? Вы голодный? Сходим куда-нибудь поесть или в номер закажем?

— В номер и попозже, — Всеволод Алексеевич, как всегда, первым делом снимает покрывало и плюхается на постель. — У меня ещё твой гамбургер поперёк горла стоит. Из чего эту гадость делают?

— Из гадости, — усмехается Сашка. — Ну тогда я раздеваюсь.

— Совсем? — заинтересованным тоном тут же уточняет Туманов.

Сашка качает головой. Вот еле живой же с дороги, а туда же.

Пока Всеволод Алексеевич изучает местный ассортимент каналов, довольно обширный, к его огромному удовольствию, Сашка раскладывает свои и его вещи. Раньше он всё время ворчал, мол, меньше раскидаешь — быстрее соберёшься. Но потом признал, что гораздо удобнее, если бритва и зубная щётка в ванной, а не в чемодане, откуда их надо каждый раз доставать, а чашка и лекарства на тумбочке, особенно если понадобились ночью. К тому же сборами теперь занимается Сашка, а не он, так что все претензии сошли на нет. А Сашке хочется, чтобы в гостиничном номере ему было уютно, как дома. Поэтому тащит с собой не только бритвенные принадлежности, глюкометры и таблетки, без которых не обойтись, но и любимую термокружку, и домашние футболки, хотя в ванной висят халаты, домашние тапочки с задниками, в которых ему удобнее хромать — с ног не сваливаются, и даже ночник в этот раз прихватила. Не их легендарную Спасскую башню, конечно, тот слишком большой. Специально купила дорожный, маленький, на светодиодах. Чтобы сокровище не билось в стены в поисках туалета, пугая её и расстраивая сам себя.

— Пойду-ка я душ приму, — вдруг сообщает Всеволод Алексеевич, поднимаясь. — Что-то после дороги все мышцы сразу ноют.

— Парацетамол дать?

— Вот сразу ты за таблетки, — ворчит он. — Просто под горячей водой постою, расслаблюсь.

Сашка хочет напомнить, чтоб не устраивал парилку, оставил открытой дверь, но вовремя затыкается. А потом она удивляется, почему дракон время от времени огнём дышит. Да на его месте Сашка бы уже всю деревню к херам спалила. Он прав, принцесса из неё так себе. Занудненькая.

Через пять минут он выходит из ванной комнаты. В полотенце на бёдрах, с сухими волосами и озадаченным лицом.

— Что случилось?

— Горячая вода не включается.

— В смысле не включается? Её нет?

— Я не знаю. Кран какой-то мудрёный. Только немножко поворачивается, чуть тёплую делает. А дальше никак. Нет, ну я могу с силой, конечно. Но он сломается, я думаю.

Сашка даже не сомневается, что если Всеволод Алексеевич что-то с силой сделает, то оно сломается. И идёт в ванную комнату вместе с ним.

— Ну, показывайте.

Всеволод Алексеевич поворачивает кран до упора. Из крана идёт тёплая вода. Сашка в такой бы помыться могла, но очень быстро и без удовольствия. А Всеволод Алексеевич попариться хотел, расслабиться. Кран и правда мудрёный, кругленький, с крупной надписью «эко». Эко-режим, надо полагать. Это такой режим, при котором всё вроде бы работает, но очень хреново. Их однажды таксист вёз, тоже про эко-режим расхода топлива рассказывал. Мол, в машинах для европейцев он по умолчанию установлен, в итоге лошадей под капотом три табуна, а ездит иномарка хуже, чем наши самые убитые «жигули». Ну и приходится нашим умельцам евромашинки перепрошивать. Вероятно, тут та же история. Но кран — не машина, бортового компьютера не имеет.

Сашка крутит кран в разные стороны, пока не замечает кнопку на внутренней стороне. Нажимает, и кран проворачивается дальше. Из смесителя льётся нормальная горячая вода.

— Кнопочка, Всеволод Алексеевич. Отменяет эко-режим!

— Господи! А предупреждать? Хоть бы объявление писали!

— Для старых драконов? — хмыкает Сашка.

— И вредных принцесс. Ты тоже не сразу разобралась, заметь.

— Но разобралась! Так что один — один! Всё, купайтесь на здоровье.

— Присоединиться не хочешь?

— Вы вроде расслабиться собирались, а не напрячься? В отдельных местах, — парирует Сашка и выходит из ванной комнаты.

А то она не знает и не чувствует, когда у него настоящий интерес, а когда дежурный, наигранный. Вот только в ванной комнате и не хватало, ага. На скользких поверхностях.

Пока он купается, Сашка предаётся любимому занятию во всех поездках — сидит на подоконнике и любуется ночным городом. Подоконник широкий, окно огромное, плавно переходящее в потолок. Второй свет, так это, кажется, называется. Утром, наверное, будет чересчур светло, надо на ночь шторы задёрнуть, а то не выспятся оба. Или наоборот, не задёргивать. Пусть в дополнение к ночнику ещё рекламные вывески в окно светят. А то Сашка до сих пор вздрагивает, вспоминая, как он прошлый раз туалет искал.

— И чем ты тут любуешься?

Всеволод Алексеевич выходит в белом гостиничном халате на голое тело и тапочках, привезённых из дома, мокрые волосы зачёсаны назад — фены он не любит и лишний раз старается не пользоваться, предпочитает сохнуть естественным путём. А Сашка любит его с такой вот причёской. Совсем седой стал, уже не перец с солью, уже просто соль. Красивый…

— Так что красивого ты нашла в местном пейзаже? Вот тот облезлый фасад или разбитую дорогу, где дыр больше, чем асфальта? Слезай с окна немедленно. Меня нервирует твоя привычка.

Сашка послушно сползает с подоконника, перебирается на кровать, где уже разлёгся Туманов.

— Просто красиво. Ночь, огоньки. Сидишь себе в уютном номере и наблюдаешь за городской суетой.

— Какая суета, Сашенька. Девять вечера. Ещё полчаса, и здесь все вымрут. Это же тебе не Москва, здесь даже рестораны в десять закрываются. И ничего там красивого нет.

— Вам просто неинтересно, потому что вы тут сто раз были, наверное. А для меня новый город, новые впечатления. Мы же успеем завтра немного погулять перед концертом? С утра?

Всеволод Алексеевич качает головой.

— Погулять-то успеем. Ничего ты у меня, слаще морковки, не пробовала. Надо свозить тебя за границу, показать Европу, что ли.

Они оба замолкают и, похоже, думают об одном и том же. О том, могут ли позволить себе подобное путешествие. Дело не в деньгах, конечно же, а в его здоровье. Но чем, спрашивается, поездка в Тулу с концертом тяжелее поездки в Прагу или даже Париж? Без концерта, с комфортным перелётом, со свободным графиком, когда им никуда не надо к определённому времени. Если не брать никаких экскурсий, а просто поехать, своим ходом. Гулять, когда у него будет хорошее настроение и самочувствие. А если не будет, так с ним и в номере проваляться для Сашки в радость. Лишь бы рядом.

— Я бы уже чего-нибудь пожевал, — задумчиво сообщает Всеволод Алексеевич. — Где у них тут меню рум-сервиса?

Сашка оглядывается по сторонам, но никаких бумажек не обнаруживает. Заглядывает в ящики всех тумбочек, даже в платяной шкаф — ничего.

— Вот вам и пять звёзд, Всеволод Алексеевич. Уж рум-сервис сейчас везде есть, ну кроме хостелов, может быть. Придётся вам сушить волосы и одеваться, пойдём искать обычный ресторан.

— Ни за что, — фыркает Туманов. — Я только согрелся и расслабился, никуда я не пойду. Пошлю вредную принцессу в магазин, добывать старому больному дракону колбаску и кефирчик.

Сашка выразительно выгибает бровь, демонстрируя, что она думает по поводу колбаски с кефирчиком вместо ужина, и тут замечает прилепленную на стол наклейку с qr-кодом.

— А это ещё что такое?

Она тянется за телефоном, наводит на наклейку камеру.

— Хм. А вот вам и рум-сервис. По коду приложение открывается, а тут меню. И звонить никуда не надо, сразу в телефоне можно всё заказать. Удобненько!

— Кому? — фыркает Всеволод Алексеевич. — Я бы в жизни не догадался. Это только вы, молодёжь, в телефонах живёте. Ну давай, заказывай.

Меню приятно отличается от Верхних Елей, Сашка без труда находит подходящую еду для Туманова. Себе традиционно берёт то же самое, чтобы дракона не нервировать. Хотя он уже само благодушие. Лежит себе, телевизор смотрит, салат с тунцом жуёт. Идиллия. Ещё бы не требовалось завтра концерт работать, совсем хорошо было бы.

Прежде, чем улечься, Сашка выносит грязную посуду за дверь.

— Повесь там табличку, чтобы не беспокоили, — уже сонным голосом командует сокровище, закапываясь в одеялки. — Мало ли, до скольки мы завтра продрыхнем.

— С вами продрыхнешь, — ворчит Сашка. — В восемь утра подорвётесь, как обычно. А таблички тут нет.

— Как нет?!

— Очень просто. Кнопки есть, сенсорные. «Не беспокоить» и «уберите у меня». Видимо, сигнал куда-нибудь на пульт уборщицам придёт, если нажать.

— Совсем офонарели, — возмущается Всеволод Алексеевич. — А унитазы у них тоже по qr-коду смываются, интересно? А фотографии садящихся на них задниц ещё не делают? По сенсору. А то вот было бы здорово. И автоматом в социальные сети бы рассылали. Отмечая аккаунты их обладателей.

Сашка хрюкает от смеха. Где он слов таких понабрался? От неё, что ли?

— Какой у меня продвинутый дракон! — она удобно устраивается у него под боком, на своём привычном месте. — Уверена, что ваша задница собрала мы миллион просмотров.

— И вышла в тренды, — соглашается он. — Спокойной ночи.

С утра идёт дождь. Сашка просыпается от стука капель по стеклу. Да уж, стеклянный потолок — это красиво, но не слишком практично. И, как она предполагала накануне, чересчур светло, несмотря на отсутствие солнца. Сашка поворачивается ко Всеволоду Алексеевичу, чтобы по привычке уткнуться ему в грудь, заодно спрятавшись от лишнего света. Он долго не мог поверить, что ей действительно удобно так спать. А ей удобно и спокойно.

Он ещё спит, ему ни свет, ни дождь не мешают. Хорошо, что они приехали накануне. Организаторы изначально предлагали прилететь в день концерта, с утра. На лишние сутки в гостинице тратиться не хотели. Но Туманов настоял на своём, мол, можете вычесть из гонорара. И правильно, не ради денег он соглашается сейчас на концерты, а ради эмоций, чувства востребованности. Зато не надо никуда торопиться, и на концерте Всеволод Алексеевич будет бодрый и свежий. Наверное. Сейчас с ним не угадаешь, слишком много переменных, от атмосферного давления до уровня сахара у него в крови. Но по крайней мере выспится.

Концерт в семь вечера, значит, в зал они поедут часам к пяти, не раньше. Он должен настроить звук, переодеться, загримироваться. Если оборудование в зале хорошее, то управятся и за полчаса. А целый день чем заниматься? Сашка с удовольствием бы погуляла, она никогда в Туле не была. Город-то старинный, наверняка есть, что посмотреть. Кремль там, храмы, самовары. Можно купить каких-нибудь сувениров, те же пряники, и пусть их никто не станет есть — Всеволод Алексеевич по понятным причинам, а Сашка просто потому, что не любит. Но как же в Туле пряник не купить!

Всеволод Алексеевич вздыхает во сне и переворачивается на спину. Сашке приходится слегка отодвинуться, теперь ей хорошо видно его лицо. Он хмурит брови, в уголках рта глубокие складки, на щеках проступила седая щетина. Лицо не расслабленное, как дома, а непривычно суровое. Свет мешает? Или матрас неудобным оказался? Сашке, вроде, было удобно, но у неё вес-то поменьше, раза в два, под ней пружины не продавливаются. А может быть, переживает из-за концерта, и ему снится предстоящее выступление.

Да, пряники, самовары… Разбежалась ты, Сашенька. Тебе всё интересно, а он в Туле был, наверное, раз пятьдесят за свою жизнь. И пряников ему дарили тонну, и на кремли-соборы во всех городах он насмотрелся, новых-то не построили, и даже если и построили, что ему до них? Сколько можно-то?

— Проснулась? А чего не будишь?

Сашка аж вздрагивает от неожиданности.

— А зачем вас будить? Мы никуда не торопимся.

— Как не торопимся?

Всеволод Алексеевич садится в постели, тянется за телефоном, чтобы посмотреть время.

— Ну вот, уже десятый час. А позавтракать? Шведский стол обычно до десяти работает.

— До одиннадцати, я посмотрела.

— Да? Раньше везде до десяти было. А потом погулять надо. Покажу тебе Тулу.

Сашка хмыкает. Неожиданно.

— Да погода-то не лётная, по такой только гулять.

— Растаешь под дождиком? Я куртку брал, ботинки тоже непромокаемые. Ты, насколько я помню, тоже что-то тёплое клала в сумку?

Сашка кивает.

— Всеволод Алексеевич, а вы нормально себя чувствуете? Вы точно хотите гулять до концерта, а не в номере отлежаться?

Бледный он какой-то, бледно-серый. Или тут просто свет непривычный? И глаза у него явно не светятся жаждой приключений и прогулок. А ради неё не надо подвиги совершать. Подвиг уже то, что он сюда приехал и собирается целый концерт отработать.

— Я в полном порядке, Сашенька. Кто первый в ванную комнату?

— Вы. Я ещё валяюсь.

— Эх, молодёжь, — он качает головой и медленно вылезает из кровати. — Через пятнадцать минут построение на завтрак. А то всё самое вкусное сожрут.

— Кто?!

— Другие постояльцы. Ты думаешь, мы тут одни, что ли?

Сашка думает, что в хороших гостиницах блюда шведского стола обновляют. Всё же не столовая какого-нибудь совкового пансионата. Но от комментариев воздерживается. Как не комментирует и то, что они могли бы завтрак в номер заказать или в кафе пойти, не по расписанию, а когда захочется. Не разорились бы. Но может быть, он соскучился по шведскому столу? Тоже развлекуха своего рода.

Сашка оказывается права, Туманову просто хотелось разнообразия. Давно не гулял с тарелкой вдоль столов с кастрюльками и мисками, заглядывая непременно в каждую. В итоге набрал фруктов и йогуртов, и с удовольствием трескал, рассматривая пейзаж за окном. К нему трижды подходили: один раз за автографом, два раза сфотографироваться. Трижды он откладывал ложку и вставал позировать и расписываться. И всё без капли раздражения. Похоже, дракон таки выспался и теперь в добром расположении духа. Чего нельзя сказать о Сашке. На третьего почитателя Тумановского таланта она так зыркнула, что он сделал три ошибки в имени Всеволода Алексеевича и резко начал заикаться. Ну а сколько можно? Поесть сокровищу надо или как?

Пока они завтракали, дождь прекратился, но на улице всё равно сыро и ветрено. Сашка берёт Туманова за локоть, теснее к нему прижимаясь. Так и теплее, и уютнее. Тем более, что такси он вызывать не спешит. Выйдя из отеля, на секунду застывает на лестнице, задумчиво смотрит по сторонам, после чего решительно сворачивает направо.

— Мы пешком?

— Конечно. А куда тут ехать? До Кремля пять минут, до главной улицы города ещё пять.

— И вы вот так помните? Без навигатора?

— Сашенька, это ваше поколение без волшебной говорилки в трёх соснах заблудится и с голоду умрёт, потому что доставка пиццы не работает.

— Нет, я понимаю, что вы тут когда-то были. Но вы правда помните, куда идти?

Всеволод Алексеевич пожимает плечами и спокойно шагает по тротуару. Они доходят до Кремля. Сашка с интересом разглядывает высоченную колокольню и тянется за телефоном.

— Новодел, — припечатывает Туманов, тоже колокольню рассматривая. — Пять лет назад её тут не было.

— Да ладно! Архитектура века шестнадцатого, не позже.

— А ты проверь в волшебной говорилке, — усмехается Всеволод Алексеевич.

Сашка тыкает в телефон и через минуту поднимает на Туманова глаза:

— Откуда вы знали? Колокольню ещё большевики взорвали. А несколько лет назад её возвели заново по старым чертежам.

— Я не знал. Просто помнил, что раньше её не было. В храм пойдёшь?

Всеволод Алексеевич кивает на стоящий поодаль храм, огромный, бело-синий, с золотыми куполами. Сашку храмы и церкви интересуют исключительно как культурный объект, на убранство внутри она бы взглянула, но на ней джинсы, да и платка нет…

— А вы?

— Что я? Я в такие места не хожу, Сашенька. Боюсь, что подо мной пол провалится. Или икона какая-нибудь на башку упадёт. А оклады у них тяжёлые, серебряные да золотые.

Сашка хихикает.

— Вообще-то это моя шутка. Я всегда шутила, когда вы на День семьи, любви и верности в Муроме выступали, что под вами сцена провалится или крест на вас упадёт. Потому что ну нельзя же так богохульствовать. Вы и День любви и верности! Что курили организаторы?

— Мои интервью, я полагаю, — он обаятельно улыбается, как будто перед ним журналисты. — И кто бы говорил? Не ты ли свою девичью спальню обставляла нашими с Зариной Аркадьевной совместными фотографиями? Не ты ли молилась на «святой союз» четы Тумановых?

— И теперь вы будете использовать мои рассказы против меня же? — фыркает Сашка. — Пошли дальше, не стану я в храм заходить, судьбу испытывать. Потом в Интернете фотографии посмотрю, что там внутри. Смотрите, магазинчики какие-то…

— Торговые ряды, — важно кивает Всеволод Алексеевич. — Там всякие сувениры продают. И пряники.

— Хотите пряник?

Улыбается, качает головой.

— Не хочу. Но пойдём, посмотрим, что там интересного дают.

Особым разнообразием магазины здесь не радуют: пряники и самовары, самовары и пряники. Иногда встречается пастила, платки и хохлома, затесавшаяся из соседних городов.

— Ничего интересного, — фыркает Сашка. — Одни игрушки.

— А тебе чего бы хотелось?

— Ну как… Мы же в Туле! Где винтовки Мосина? Где Тульский-Токарев?

Теперь фыркает Всеволод Алексеевич.

— Да, а я, наивный, собирался тебе куколку купить. Смотри, какие нарядные!

Он кивает на витрину с куклами в русских народных костюмах. Сашка кривится.

— Ой, смотри, солдатики! — вдруг оживляется Всеволод Алексеевич. — А они из чего?

Последняя фраза обращена к продавщице.

— Есть из бронзы, есть из латуни, — женщина отрывается от смартфона и подходит к ним. — Вам какого именно показать?

Сашка замечает, как в её глазах появляется узнавание. Но, к счастью, тётка адекватная, визжать от счастья и требовать автограф не спешит. Только улыбается шире.

— Мне не показать, — Всеволод Алексеевич лезет во внутренний карман за очками. — Что их показывать, я и так вижу. Мне продать.

— Какого?

— Всех. Сколько их тут разных? Раз, два, три, четыре…

Солдатиков оказывается двадцать три штуки. И ещё миниатюрная тачанка в придачу. Сумма на кассе выходит астрономическая, Сашка аж невольно сглатывает. Но у Всеволода Алексеевича такой счастливый вид! Он рассматривает солдатиков, расставляет их на прилавке, пока продавщица ищет упаковочную бумагу и пакет, и просто сияет. Что с ним? Сашка прекрасно знает, как равнодушен он к сувенирам. За годы на сцене ему подарили всё, что только можно. А что нельзя, то он сам себе купил. Он как-то рассказывал, что большую часть даров не забирал домой, даже в гостиницу не забирал. Всё оставалось в гримёрках, и коллектив растаскивал, если хотел. А тут солдатики… Ну симпатичные, конечно, тонкая работа, и всё-таки из драгметалла. У Сашки в детстве тоже солдатики были, пластмассовые и отлитые по одной форме. С этими не сравнить. Но не слишком ли большой мальчик, чтобы так радоваться безделушкам? Что он с ними делать собрался? В войнушку с Сашкой играть? В кровати, ага. Как Пётр Третий с Екатериной Второй.

Спросить Сашка не решается даже когда они выходят из магазина. Ждёт, чтобы он сам заговорил. И он говорит.

— В моём детстве игрушек почти не было. Ну какие игрушки, война шла. Потом война закончилась, но перед советской промышленностью задачи поважнее стояли, чем солдатики и машинки. Надо было настоящих солдатиков и их семьи одевать, обувать, обеспечивать элементарными ложками и кастрюлями. Да и денег лишних не водилось. У меня любимой игрушкой был половник. Алюминиевый половник, которым на нашей коммунальной кухне суп разливали. Я его на плечо клал, как ружьё, и с ним вышагивал, вроде как на параде. А солдатиков себе из палочек делал, из веточек. Только не реви!

Он так резко переходит с воспоминаний на реальность, что Сашка не сразу понимает, что последняя фраза адресована ей.

— Что? Да я даже не собиралась.

— Точно? — он наклоняется, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ну ладно! А то знаю я тебя! Стоит мне детство вспомнить, и слёзы ручьём. Начнёшь сейчас жалеть обездоленного малыша, с опозданием лет на семьдесят… пять.

Сашка хихикает. Вообще-то он прав. Но конкретно сейчас она не успела проникнуться жалостью.

— В детстве никакой трагедии по поводу игрушек не ощущалось, потому что их не было ни у кого. Все мои сверстники играли с чем придётся, и ущемлёнными мы себя не чувствовали. А вот когда мне исполнилось уже лет тридцать, я поехал в одну из первых зарубежных поездок, на гастроли, кажется, в Германию, ФРГ. И там в витрине магазина я увидел солдатиков. Примерно таких же, как мы сегодня купили, из металла, с мельчайшей детализацией. Только, понятно, немецкой армии. Стоили они каких-то баснословных денег, по-моему, я за три дня получал столько суточных, сколько один солдатик стоил. Конечно, я мог накопить хотя бы на одного, мы в зарубежных поездках всегда экономили на еде, только бы привезти что-то: концертную одежду, хорошую обувь, бельё жёнам. Но на таможне нас тщательно досматривали. И если бы советский певец привёз фигурки немецких солдат… Боюсь, меня бы неправильно поняли.

Всеволод Алексеевич замолкает. Они уже вышли за территорию Кремля и теперь идут по набережной какой-то реки. Сашка попутно оглядывается в поисках кофейни или хотя бы лавочки, сокровищу давно следовало бы передохнуть, где-нибудь посидеть. Но пока ничего подходящего не наблюдается.

— И? — Сашка замечает возникшую паузу. — Почему вы потом, после перестройки не купили солдатиков?

— Да забыл как-то. На глаза не попадались. А сегодня вот попались. Ну правда же славные?

Сашка кивает. Обалденные просто. Мечта всей жизни. Главное, что сокровище счастливо. А если ему для счастья нужны сцена, шведский стол средней паршивости и взвод латунных солдатиков, ну что ж… Значит, всё это у него должно быть.

— Теперь надо тебе подарок купить, — вдруг сообщает он. — Мне купили, теперь тебе. Пошли искать, где тут винтовки продают.

— А что, «Саша, ты же девочка» не будет? А как же куколки?

— И куколку тебе купим. Будешь в неё из винтовки стрелять!

Они ещё с полчаса бродят по центру, и Сашка предлагает идти в гостиницу. Или даже вызвать такси.

— Да какое такси? Наш отель за поворотом, — хмыкает Всеволод Алексеевич. — А что так? Нагулялась?

Сашка кивает. Холодно, промозгло, не хватало только его простудить. К тому же она прекрасно видит, что он старается ради неё, её выгуливает. Ну ему-то что тут может быть интересно? Набережная с велодорожками? Киоск с пельменями и будочка с пирожками из печки? При том, что ему ни то, ни другое нельзя. Очередная кофейня с пряниками? Он показал ей улицу Металлистов, что-то даже вспомнил про тульских оружейников и про подвиг города во время войны. Надо полагать, восстановил в памяти какую-нибудь экскурсию, на которую его самого водили в очередной приезд. Но Сашка чувствует, что он уже мыслями на концерте, и ему не очень-то гуляется. И пару лишних часов до концерта он с гораздо большим удовольствием в кровати полежит, спортивный канал посмотрит.

— Пообедать ещё надо, — замечает она. — В номер закажем или в ресторан пойдём?

— Себе заказывай, Сашенька. Я же не ем перед концертом.

Сашка подвисает. Они заходят в гостиницу, Всеволод Алексеевич вызывает лифт, невозмутимо шествует к их двери, открывает своей карточкой, распахивая дверь перед Сашкой. Потом с явным облегчением снимает ботинки и куртку и вытягивается на постели.

— Если сделаешь мне чаёк, буду очень благодарен. Ты на концерте в зале хочешь сидеть или в кулисах? Сказать организаторам, чтобы нашли тебе место в партере?

— А? Что? Простите, Всеволод Алексеевич, задумалась. Я в кулисах буду. Сейчас сделаю вам чай. Может быть, с салатиком? Или даже с бутербродиком?

— Саша, я не ем перед концертом! Полный желудок давит на диафрагму, и петь становится сложнее в разы. Да и просто тяжело себя таскать по сцене, сытого. Для тебя это новость, что ли?

Не новость. Вот только один нюанс. Он раньше не ел перед концертом. А после концерта кидался на еду. Этот момент даже в райдере прописывался, организаторы накрывали ужин точно к окончанию концерта. Только раньше у него и диабета не было. А сейчас, если он вовремя не поест, да потом ещё кучу сил на концерте потратит… То есть дозатор инсулина надо снимать. Но идея Сашке совершенно не нравится. Нельзя такие эксперименты над собой ставить, особенно сейчас.

И что теперь делать? Напомнить про диабет? А то он не знает, ага. Рассказать про последствия? Добавить ему хорошего настроения перед концертом. Или правда снять дозатор и молиться, чтобы обошлось. Так не обойдётся, при большой нагрузке сахар всё равно начнёт падать, а то, что двухчасовой концерт для него большая нагрузка, даже сомнению не подлежит.

— Всеволод Алексеевич, — осторожно начинает Сашка. — Но вы ведь в Верхних Елях не постились перед концертом.

— Так там и не полноценный концерт был, — спокойно замечает он. — А так, маленькое выступление.

— И перед съёмками…

— А съёмки не считаются, там петь не нужно.

М-да, нашла с кем поспорить. Ладно, попробуем по-другому.

— Понятно, Всеволод Алексеевич. Больше вопросов нет.

Сашка с самым нейтральным выражением лица переодевается, готовит и подаёт ему чай без каких-либо добавок и закусок, даже помогает найти нужный канал. Потом так же спокойно достаёт из шкафа гладильную доску, возится с утюгом незнакомой конструкции, раскладывает на доске его концертные брюки.

— Да я бы сам, Сашенька, — подаёт голос сокровище.

— Лежите отдыхайте. Научилась я уже стрелки делать.

Правда научилась. Штук десять видеороликов на Ютубе посмотрела, а потом Туманов ещё лично мастер-класс проводил. И экзамен принимал. Хотя дома всё равно чаще он брюками занимается.

— А мы можем посмотреть в волшебной говорилке, сколько билетов на сегодня продано? — вдруг нарушает он воцарившееся молчание.

— Можем. Продано девятьсот семь билетов. Мест в зале тысяча сто.

Молчание. Сашка невозмутимо отутюживает воротник рубашки. Потом поднимает на него глаза.

— Что? Заранее посмотрела. Знала, что вы спросите. Свободные места на самых дальних рядах, на балконах. Считайте, что солд аут.

— Что?

— Аншлаг, говорю. Будет. Вас помнят, вас любят, вас ждали. Всё хорошо.

Сашка вешает рубашку на вешалку, смотрит на часы. Скоро уже выезжать. Лезет в свою сумку, достаёт большую косметичку, которая лежала на самом дне. Собираясь на гастроли, Сашка искренне надеялась, что она не понадобится, и даже клала её так, чтобы не привлекать внимания Туманова. Но сейчас ей наоборот, внимание нужно привлечь.

Она вытаскивает из косметички ампулы, одноразовые шприцы, жгут, пачку спиртовых салфеток. Всё это добро нарочито спокойно расставляет на столике, прекрасно понимая, что Туманов следит за её действиями.

— Всеволод Алексеевич, а вы браслет свой дома оставили?

— Да, зачем он мне здесь?

Браслет диабетика в Прибрежном он надевает, когда куда-то уходит без Сашки: в магазин, на почту, просто прогуляться. Постоянно не носит, ему мешает. Ну и на гастроли не брал, он не собирался отдельно от неё тусоваться.

— Очень жаль. Надо было брать. Так, давайте я сниму дозатор. И канюлю тоже сниму, если что, ночью новую поставим.

У него вытягивается лицо. А Сашка держит нарочито спокойный, деловой тон. Как будто всё идёт по плану.

— Зачем? Два дня назад меняли. Что за акт садизма? А дозатор зачем снимать? Он вполне успешно пиджаком прикрывается, а раздеваться я на сцене не планирую.

— Ну как зачем… Вы не ели уже пять с половиной часов. Сейчас пока доедем, пока саунд-чек, пока концерт. Итого получится часов восемь. С физической нагрузкой. С инсулином вам станет плохо уже на саунд-чеке. Без инсулина есть шанс протянуть до конца концерта, но это не точно. Если на сцене вы рухнете в обморок, я может быть успею вам вколоть глюкозу раньше, чем организаторы вызовут вам Скорую. Но если всё-таки вызовут, и мы не сможем от неё отбрехаться, вас заберут в местную больницу. Меня туда, скорее всего, не пустят. Чем я докажу, что ваш врач? У меня даже диплома с собой нет. Да и даже если бы был… Браслет, если бы вы его взяли, помог бы разобраться с типом диабета и в целом диагнозом, если меня никто слушать не захочет или не успеет. А канюля…

— Так, всё! Тащи бутерброды, несносное создание!

Сашка спокойно пожимает плечами и идёт заказывать еду через рум-сервис. То-то же.

Сашка стоит в кулисах и ловит себя на мысли, что уже как-то наблюдала оттуда концерт. Кажется, тогда она познакомилась с Тоней, а заодно увидела изнанку «волшебного мира», оказавшуюся не такой уж волшебной. Сколько же лет прошло? Лучше даже не вспоминать. Тогда она цветы у него забирала. Сегодня тоже забирает, и цветы, и всё, что ему ещё подарить хотят. Какой-то мужик конверт с письмом передал, маленькая девочка пряник тульский вынесла. Всеволод Алексеевич всё забирает, кажется, машинально. У него абсолютно отсутствующий взгляд, когда он к кулисам подходит и Сашке все дары сгружает. Дарительнице пряника вообще сказал: «Спасибо за пирожок». Забыл, что они в Туле? Какой, к чёрту, пирожок? Только днём же про эти пряники говорили.

Сашке вообще не нравится всё, что происходит между песнями. Поёт он где-то под плюс, где-то сам, большей частью под плюс. И пока звучит музыка, всё хорошо: улыбается, в фонограмму попадает, даже пританцовывает. И публика нормально принимает. На ушах не стоят, конечно, не тот возраст. Но все пришли по купленным билетам, в зале не праздные зеваки, как в Елях, соответственно и приём лучше. Цветочки вот дарят. Дешёвенькие, кто-то умудрился три гвоздики принести. Спасибо, что не четыре. Но главное же внимание!

А вот между песнями Всеволод Алексеевич общается с залом, и Сашке их общение категорически не нравится.

— Ну, что вам спеть? — обращается он к публике.

— «Комсомольцы-добровольцы», — кричит кто-то, и ещё несколько человек тут же эту идею подхватывают.

Сашке даже сбоку видно, как каменеет лицом Туманов. «Комсомольцы-добровольцы» — коронный номер Рубинского. А Туманов эту песню даже не пел никогда. То есть аудитория их путает. Нет, а чему он удивляется? Средний возраст сидящих в зале — лет восемьдесят. Они уже могут путать, как их детей зовут. Или даже их самих. А уж перепутать двух мамонтов советской эстрады ничего не стоит. Они же не знают, что у Туманова личное, что ему буквально в душу плюнули сейчас.

— Что вам спеть? — повторяет он вопрос. — А, всё равно не слышу. Давайте споём «Вечную весну».

С чего бы он вдруг стал плохо слышать? Видит плоховато, да, зал не освещён. Сашка уже несколько раз дёргалась, когда он к краю сцены подходил, чтобы цветы забрать. Но обходится без происшествий.

Работает без антракта, чтобы разом отстреляться. Трижды подходит к Сашке попить, и даже не делает ей замечания, что в чашке не вода. Сашка ему сок налила, сладкий. На всякий случай, расход энергии же бешеный. А ему всё равно, он два глотка сделал и назад. Рубашка уже насквозь мокрая, но сменную не брали. Раньше он мог и переодеться, и передохнуть, когда коллектив был. Бэк-вокал что-нибудь сольно исполнял, пока он себя в порядок приводил. А теперь один на один с залом.

Сашка поминутно смотрит на часы и считает песни. Вроде бы дело близится к концу, больше двух часов он и в лучшие годы не работал. Только бы не бисировали, не вызывали его на поклоны и повторы. Совсем тревожно ей становится, когда Всеволод Алексеевич решает посвятит зрителей в историю только что спетой песни.

— И впервые прозвучала она в фильме…

Запинается. «Открытый космос», — шипит Сашка из кулис, но разве он её услышит? А зрители и подсказать не могут, откуда они знают.

— Ну да неважно, — машет рукой Туманов. — Голова уже не соображает. Ну возраст, что вы хотите…

Зал одобрительно хлопает. Они ничего не хотят, они понимают. Они тоже уже забывают такие мелочи. А вот Сашка хочет — чтобы он нормально соображал, а не терял мысль то ли от усталости, то ли от колебаний сахара. А ещё хочет, чтобы не гробил себя ради не понятно чего.

Наконец финальная песня, поклоны, аплодисменты. Вроде бы улыбается, руки поднимает, как бы отдавая энергию залу. Но на самом деле забирает, Сашка точно знает. Он вампир, он подпитывается. И если концерт прошёл с успехом, если зал покорён, то и ему будет хорошо. По крайней мере, так было раньше, и Сашка очень надеется, что так и осталось. Что она не получит сейчас еле живую тряпочку, которую надо как-то довезти до номера и реанимировать к завтрашнему утру, когда за ними приедет машина и повезёт в Москву, в аэропорт.

Сашка встречает его с новой порцией сока и мокрым полотенцем, чтобы хоть лицо вытер. Сразу ведёт в гримёрку переодеваться в сухое и удобное.

— Ну как? Всё хорошо?

— А ты не видела?

— Вам хорошо, я имею в виду? То, что зал в восторге, я видела. Пейте-пейте, весь стакан.

— Сладкое.

— Я в курсе. Так задумано. Могу вам даже пряника отломать, хотите? Тут вам подарили. Почему он вдруг стал пирожком, кстати?

Дёргает плечом. Глаза пустые-пустые. Меньше всего он сейчас настроен анализировать. Всё, надо быстро добраться до гостиницы. Нормально его покормить, искупать и уложить спать. М-да… Ну и зачем ей куколки? Вот, вполне себе лялька, играйся.

Но на выходе из концертного зала их ждёт сюрприз. У служебки стоят пять или шесть человек, явно чего-то от Туманова хотящих. У кого-то в руках телефоны, а у кого и афиши. За автографами и совместными фотографиями пришли. Сашка даже теряется. Первая мысль — не пущать, разогнать. Сокровище устало, он не хочет общаться, он, увидев толпу, аж вздрогнул и шагу прибавил. И Сашка уже открывает рот, чтобы сказать что-то резкое, но осекается. Да, Александра Николаевна, как быстро власть развращает. Вы теперь на месте Рената? И как легко переняли его манеру общения. Сразу забыли, что когда-то тоже стояли у служебки, надеясь ещё минуточку посмотреть на любимого артиста? А вместо автографа получали три ведра хамства от директора.

И Сашка молчит. Потому что Ренатом быть совсем не хочется. Но ведь он, чёрт возьми, был прав. Нет у Туманова сил на общение с публикой. Всё, что должен, он отдал на сцене. А в индивидуальном порядке не обязан. И лишнего ресурса у него просто нет.

Всеволод Алексеевич молча проходит через толпу, делая какой-то неопределённый жест рукой, тихо говорит что-то про поезд, на который они опаздывают. Какой поезд? Они завтра самолётом улетают из Москвы. Да неважно. Важно, что он уже в машине. Сашка быстро залезает со своей стороны. Двери закрылись, поехали.

— Верхний свет не включай, — просит Всеволод Алексеевич, входя в номер. — Телевизор тихонечко, ладно? Я в душ. Потом бы поел чего-нибудь.

Сашка ошарашенно кивает. Устал от яркого света и громких звуков?

— Сашенька, — он останавливается на пороге ванной комнаты. — А почему у тебя такой испуганный вид был, когда мы к машине шли?

Надо же, заметил.

— Не испуганный. Растерянный. Мне же надо было, наверное, разогнать толпу. А я вдруг подумала, что буду как Ренат. Противно стало.

Всеволод Алексеевич удивлённо поднимает брови, непривычно яркие, подкрашенные перед выступлением. Потом усмехается, качая головой.

— Детка, тебе до Рената… Да, надо же такое придумать…

Прикрывает за собой дверь ванной комнаты, но не до конца. Так что Сашка слышит остаток фразы:

— А дихлофос всё же надо купить. Новый подвид тараканов травить.

Сашка хмыкает и тянется за телефоном. Заказывать ужин для довольного, но усталого дракона. Ну и для его вредной принцессы заодно.

— Мы там сваримся к чёртовой матери, — ворчит Сашка, причёсываясь перед зеркалом. — Семь часов вечера, а на термометре как было тридцать, так и осталось.

— Днём было тридцать шесть, я смотрел, — уточняет Всеволод Алексеевич, подворачивая рукава рубашки.

Он придумал, как носить летом рубашки, чтобы и не слишком жарко было, и сильно руки не оголять. Подворачивает рукава до локтя, даже покупать стал модели со специально для этого пришитыми пуговкой и хлястиком. Очень стильно получается, Сашке нравится. Но тридцать градусов, вечером! Ещё и духота дикая. Завтра дождь обещали, но до него ещё дожить надо. В такую погоду надо дома сидеть под кондиционером и нос не высовывать. А у них, видите ли, концерт. То есть билеты на концерт. В кои-то веки они идут в качестве зрителей. Ещё и по инициативе самого Всеволода Алексеевича. Да Сашка и не додумалась бы предложить ему пойти на чей-либо концерт, кроме его собственного. А тут он сам инициативу проявил, проходя с Сашкой мимо афиши. «О, смотри-ка, Вадик Горст приезжает. Сходим?». Сашка смотрела на облачённого во всё чёрное «Вадика», даже ради фотосессии не снявшего тёмные очки, и пыталась понять, где связь между ним и Всеволодом Тумановым. Нет, она слышала пару песен Горста. С голосом мужик, да. Ну и дальше что? Но предложение Всеволода Алексеевича было настолько нетипичным для него, что Сашка машинально кивнула. Самое поразительное, они ещё и билеты через кассу купили. Тут же, возле концертного зала. Всеволод Алексеевич просто пошёл и купил билеты, как обычный человек, как отдыхающий какой-нибудь. Сашка с трудом удержала челюсть от падения. Нет, ну может быть, он не хотел старые связи поднимать, может, команду этого Вадика не знал лично. Хотя, они-то его точно знали. Да и подойди Туманов к администраторам зала перед концертом, те расступились бы в священном трепете, надо полагать. Тем не менее, он вернулся от окошка кассы довольный и с двумя билетиками. Бумажными. В век смартфонов и qr-кодов. Обалдеть.

И вот теперь они собираются на концерт. Всеволод Алексеевич в приподнятом настроении. Волосы гелем уложил, рубашка новенькая, брюки ещё днём отутюжил, заодно и Сашке погладил и рубашку, и юбку из белой марлёвки. С завязочками.

— Это ещё зачем? — возмутилась она. — И вообще я сама могла.

— А почему ты её не носишь? Второй год висит. А погладить мне не сложно, всё равно же утюг включал.

Приходится напяливать несчастную юбку. В пол, вполне целомудренную, но юбку же!

— Очень жарко, Всеволод Алексеевич. А зал без кондиционеров.

— Зато открытый, — невозмутимо отзывается Туманов. — С моря сейчас будет веять прохладой.

— Возьмите что-нибудь, чем махаться можно… Чёрт!

Сашка швыряет на туалетный столик тушь, которая закончилась в самый неподходящий момент, на половине глаза.

— Где-то у меня другая была… Да где же она? Может, вообще стереть? Ради кого я наряжаюсь, собственно.

— Ради себя, — спокойно отзывается Туманов. — Ради собственного хорошего настроения. А настроение у тебя, я смотрю, не очень-то. Ты чего нервничаешь, Сашенька? Мы идём приятно провести вечер, послушать артиста.

— Угу…

— Что?

— Не укладывается у меня в голове «идём на концерт» и «приятно провести вечер» уже давно. И вообще я не понимаю, как можно идти на чей-то концерт, кроме вашего.

— Ну да, в нашей стране артист только один, — хмыкает Туманов. — У Вадика, я полагаю, тоже есть поклонники, которые сейчас стараются ровно накрасить ресницы и выбирают букет побольше. Но ты можешь расслабиться и просто получить удовольствие. Пошли.

Он берёт её под локоть и ведёт к двери. А Сашке и правда кажется, что не хватает букета. Хотя не собирается она цветы какому-то там Горсту дарить, сдался он ей сто лет.

До концертного зала минут двадцать ходьбы, в запасе у них час, и Всеволод Алексеевич идёт медленно. А Сашка всё время норовит прибавить шагу.

— Куда ты так торопишься? — удивляется Туманов. — Ты думаешь, наши места займут?

— Нет. Привычка. Простите, Всеволод Алексеевич. У меня старые инстинкты срабатывают. На ваши концерты я всегда за час приезжала, если не раньше.

— Зачем? — и тут же догадывается. — У служебки постоять?

— И это тоже. Ну и просто всегда боялась опоздать. И я же знала, что вы тоже в зал за час приезжаете. Как это, вы там, а я где-то в другом месте? Непорядок!

— Действительно, — хмыкает Туманов. — Теперь я тоже так считаю.

Как Сашка и предполагала, появление Всеволода Алексеевича вызывает у билетёров тихий шок. Сколько лет они с Тумановым живут в Прибрежном, а на концерты ещё ни разу не ходили. Так что тут к сокровищу не успели привыкнуть.

— Ой, — изрекает одна, постарше, надрывая билеты. — Это вы…

— Я, — величественно кивает Всеволод Алексеевич и уже расстёгивает портмоне, чтобы продемонстрировать содержимое охраннику.

— Не надо, — поспешно возражает тот. — Проходите, пожалуйста.

— Сашенька, проходи, — Туманов пропускает Сашку впереди себя. — Почему у тебя такой вид затравленный? Саша, мы пришли сюда отдыхать! И ты пришла со мной. Тебя не прогонит злой Ренат, и даже злой артист тебе не нахамит после концерта.

— Вадим, что ли? Пусть попробует, — фыркает Сашка. — Я сейчас сама нахамлю кому хотите.

— Я про себя, — хмыкает Всеволод Алексеевич. — Ты же сравниваешь?

— Заметно?

— Очень. Расслабься. Пойдём-ка в буфет, возьмём по бокалу шампанского, например. Не делай такие большие глазки. Возьмём брют, там мало сахара.

— Да я не про это… Шампанское-то зачем…

— Для атмосферы, Сашенька. Посмотри вокруг. Ты на море, в городе вечного праздника, куда люди мечтают хоть на недельку попасть. Ты не стоишь под дверями какого-нибудь убогого ДК в заднице нашей страны на морозе минус двадцать. А идёшь на лучшие места с бокалом шампанского и красивым мной…

— И скромным, ага, — хихикает Сашка.

— Именно! — невозмутимо кивает он и протискивается к буфету. — Бутылочку брюта, два бокала и одно мороженое, пожалуйста.

Сашка спешит занять столик. Хотя многие выпивают и закусывают на перилах огромного балкона с видом на море и сцену. Зал, конечно, уникальный. Можно смотреть концерт прямо из буфета, и часть зрителей явно намеревается поступить именно так. Места в зале народ занимать не спешит. Отдельные пары рассаживаются, но это явно отдыхающие. А местные степенно гуляют по террасам, морским воздухом дышат, шампанское пьют. Город гедонистов. Всеволод Алексеевич в него вписался как родной.

Он открывает бутылку, разливает брют по бокалам. Сашка старается не грызть своё мороженое слишком быстро и нервно. Хоть бы его узнавать не начали… Тут же отдыхающих полно.

Но публика, пришедшая на Горста, в большинстве своём намного моложе целевой аудитории Туманова, и его персона особого ажиотажа не вызывает. Сашка замечает, как иногда скользящий взгляд проходящего мимо человека чуть задерживается на Туманове, но не более того. Никто не пытается взять автограф или сделать снимок.

— Через десять минут начало, — замечает Сашка, поглядывая на часы.

— Ну и что? — безмятежно отзывается Туманов, потягивая брют. — Вот увидишь, народ начнёт рассаживаться не раньше, чем Горст запоёт. Специфика южных залов.

— Поэтому вы в них никогда не работали?

— Почему никогда? Работал, но редко и без большого удовольствия. Не мой формат, как ты можешь заметить. Но пойдём на наши места, если ты переживаешь.

— А шампанское?

— С собой возьмём. Да всё нормально! Специфика южного зала.

Их действительно пускают в партер с бокалами и бутылкой, которую Всеволод Алексеевич удобно пристраивает на парапет перед их креслами. Да тут многие пришли с допингами. Блогерши позируют на фоне сцены с коктейлями в руках. Сашка затравленно озирается по сторонам.

— Что, Сашенька? Атмосфера далека от советской эстрады? — хмыкает Туманов.

— Не то слово… Они так и будут туда-сюда шастать? Третий звонок уже, а они как по бульвару. Нет, вы посмотрите! Вот та, с губами, опять в бар пошла. За добавкой, что ли?

— Вероятно. Поэтому я не люблю залы такого типа, с барами и буфетами чуть ли не на сцене.

— Разве в зале дело? Ваши поклонники себе бы такого не позволили!

— Все трое, Саша? Ты, Тоня и Нурай? Или ты бы лично стояла в проходе и не выпускала остальных?

— Да ну вас!

На сцену выходят музыканты, пробуют инструменты. Но на публику сей факт особого впечатления не производит, народ продолжает шататься туда-сюда, делать селфи и вести трансляции, демонстрируя подписчикам летние «луки» и свежий загар, общаться между собой. На этом фоне Сашка даже пропускает появление Горста на сцене. Замечает его, только когда тот начинает петь.

— А был бы тут Рубинский, он бы мигом зал в чувство привёл, — шипит Сашка на ухо Туманову. — Он бы со сцены всех гуляющих отчихвостил. Ни стыда, ни совести. Артист не в кабаке поёт.

— Думаю, Горст спокойно себя чувствует и в кабаках. Сашенька, расслабься и получай удовольствие.

— Мне удовольствие вон та задница загораживает.

В проходе, как раз перед Сашкой, стоит девушка с телефоном и самозабвенно снимает то ли себя, то ли сцену.

— Девушка, если вам некуда присесть, могу предложить свои колени, — зычным баритоном обращается к ней Туманов.

— Что? Ой…

Надо же, узнала. И тут же перешла в другой проход. Тем временем Горст начал петь уже вторую песню, довольно популярную — Сашка даже откуда-то знала припев, и зал потихоньку стал вникать в происходящее на сцене.

Сцена широкая, зрители сидят не только перед ней, но и по бокам, и Горст постоянно перемещается то на одну сторону, то на другую. Иногда встаёт на самый край, чтобы быть поближе к зрителям. Очки зарабатывает или просто стиль такой? Поёт в целом ничего. Не Рубинский и не Туманов, конечно, но слушать можно. На третьей песне поворачивается к клавишнику, показывает рукой, мол, тише, убавь громкость.

— Звук надо отстраивать до концерта, а не во время, — тут же комментирует Сашка. — Мои любимые артисты приезжали заранее…

— Далеко не всегда, — хмыкает Всеволод Алексеевич. — Иногда твои любимые артисты до последнего дрыхли в номере. И не факт, что в одиночестве… Ты нас идеализируешь.

— По крайней мере, вы не подтягивали штаны на сцене! Нет, вы посмотрите! Он натурально штаны подтягивает!

— Ну сваливаются они у человека. Лучше будет, если совсем упадут?

— Ему ремень подарить? Вы хоть раз штаны подтягивали на публике?

— Сашенька, я однажды их застегнуть не успел… Между выходами в сборном концерте. Меня уже на сцену позвали, а в гримёрке у меня одна барышня… Мы её ещё потом встречали в кафе на набережной, помнишь?

— Господи… Нет, вы посмотрите, он салфетки на сцену бросает! На сцену!

— Ему их в зал бросать? В зрителей?

С заходом солнца прохладнее не стало, и жарко всем, а Горсту, стоящему в лучах софитов, тем более. Ему вынесли пачку бумажных салфеток, которыми он успевает вытираться между песнями. Использованные салфетки летят на пол.

— С него течёт в три ручья. Гадость какая…

— Ты меня удивляешь, Сашенька. Это физиология, тебе ли не знать?

— Почему с вас никогда не текло?

— Другая физиология, повезло. Саш, здесь действительно очень жарко, а он ещё и двигается постоянно. Я-то не плясал никогда. Посмотри, как он пытается отдышаться между песнями. Ему тяжеловато.

— Ой, мне его ещё пожалеть, что ли? Я могу хоть раз в жизни посмотреть концерт, не переживая за состояние артиста? На них, молодых, пахать надо. Жалеть ещё. Они приехали бабки зарабатывать, вот и вперёд…

— Молодых? — уточняет Туманов. — Сашенька, а сколько, по-твоему, ему лет?

— Откуда я знаю? Ну лет сорок, наверное.

— Шестьдесят.

Сашка отрывает взгляд от сцены, поворачивается к Туманову.

— Да ладно?

— Серьёзно. Можешь в волшебной говорилке проверить. Нет, я понимаю, что в твоей картине мира это не так уж и много. Но Вадик явно не «молодой артист».

— Офигеть…

Дальше Сашка смотрит молча, изредка тяжело вздыхая. И после каждого такого вздоха слышит хмыканье Туманова. Он обмахивается взятым из дома журналом, иногда ёрзает в жёстком кресле, но в целом выглядит вполне бодрым и довольным жизнью. А Сашка старательно воздерживается от комментариев, дабы не портить ему вечер. Один раз только не выдерживает, когда Горст, набрав в рот воды из бутылки, сплёвывает её. На сцену.

— Он только что плюнул на сцену, Всеволод Алексеевич. На сцену, которую Рубинский целовал, стоя на коленях.

— Заметь, ты сегодня вспоминаешь и приводишь в пример всё больше его, а не меня. Кто же для тебя идеал артиста, Сашенька?

— Идеал артиста — Рубинский. Идеал мужчины — вы. Но на сцену не плевали оба.

— Я плевал в чашку.

— Что?!

— Ну он из бутылки прихлёбывает, поэтому сплёвывает на сцену. А я из чашки и сплёвывал обратно в чашку. Смысл же не в том, чтобы попить, а в том, чтобы рот смочить. Ну и связки немножко. Но если всё глотать, в итоге описаешься. А он без антракта работает.

— Мамочка, роди меня обратно…

— И лучше годиков на сорок раньше, да, Сашенька?

— Нет. Меня устраивает нынешнее положение вещей. Вас молодого я бы убила сковородкой и села лет на десять. Ба, да он под фанеру шпарит! Вы слышите?

Туманов кивает. Ну ещё бы он не слышал и не замечал.

— Под плюс только третья песня, Саша. А концерт уже близится к финалу. Вадим перемешивает плюс и живое исполнение, обычная практика, тебе ли не знать. Твои любимые артисты, конечно же, так не делали?

— В каком возрасте?! А, да… Чёрт… Он молодильные яблоки жрёт, что ли?

— Мы просто далеко сидим. Сейчас допоёт финальную песню, пойдём за кулисы, рассмотришь его хорошенько.

— А мы пойдём за кулисы?

— А ты не хочешь?

Сашка пожимает плечами. Вообще-то нет, знакомиться с Горстом ей совсем не хочется. С другой стороны, общаться же будет Всеволод Алексеевич, а она рядом постоит, за широкой спиной. И ему, наверное, интересно с коллегами повидаться.

— Ну пойдёмте. А зачем мы билеты покупали, если вы знакомы?

— Из цеховой солидарности. Ну и чтобы не сидеть на приставных стульях. Пошли.

Всеволод Алексеевич поднимается с места раньше, чем заканчивается последняя песня, и ведёт её куда-то в сторону от центрального прохода, в маленькую дверь, которую Сашка поначалу и не заметила. Уверенно так ведёт. Сашка до сих пор не может привыкнуть, что он ориентируется в разных городах, аэропортах и концертных залах как у себя дома.

Их, разумеется, пускают в полутёмное закулисье, куда через пару минут вваливается Горст — мокрый и… голый. До пояса. То есть мало того, что он к середине концерта пиджак снял, он на последних аккордах ещё и рубашку стянул? На груди огромный крест, как будто с купола местной часовни умыкнул. Грудь волосатая, потная. Фу, гадость какая. То ли дело её сокровище, всегда чистенькое, ухоженное, и без растительности орангутанга.

— О-о-о, какие люди! Всеволод Алексеевич! Сколько лет!

И это мокрое волосатое кидается обнимать Туманова. И целовать ещё. Господи. Сашка даже шаг назад делает.

— Вадик, какой ты молодец! Отличный концерт. Как ты работаешь с залом!

Всеволод Алексеевич жмёт ему руку, осыпает комплиментами.

— А вы тут какими судьбами?

— Я тут теперь живу. Познакомься, это Саша.

Саша сдержанно кивает. Ну а что, руку ему подавать для поцелуя, что ли? Будь её воля, она бы вообще за Туманова спряталась и так стояла, как будто ей пять годиков.

Лишних вопросов Горст не задаёт, мол, Саша так Саша. Зовёт их в гримёрку, на ходу вытирается полотенцем. В гримёрке всё по фэн-шую: бутылка коньяка, бутылка шампанского, фруктовая нарезка, мясная. Всё, правда, нетронутое. Видимо, накрывали по стандартному райдеру.

— Присаживайтесь. Что будешь, Всеволод Алексеевич? А вы, Саша?

«Сначала женщину спрашивают, потом мужчину, — думает про себя Сашка. — Или нет? Он сначала спросил Туманова как старшего?»

— Я коньячку, но буквально пятьдесят граммов. Мне не то, чтобы можно… Сашенька, тебе шампанского? Давай, я налью.

— Да я бы поухаживал, — улыбается Горст.

— Не стоит, — качает головой Всеволод Алексеевич. — Александра Николаевна у нас девушка с характером.

— Из чужих рук не пьёт? — Горст всё ещё улыбается.

— Ага, и кусается, — соглашается Сашка, забирая у Всеволода Алексеевича бокал. — А вы без прививок.

— Ого! — Горст аж присвистывает. — Понял. Автограф можно не предлагать.

— Не предлагай. Она только мои собирает. Ну что, за встречу? Молодец, Вадик. Полный зал! А кто организатор? Ты в туре или единичный концерт?

Дальше начинаются рабочие разговоры. Всеволода Алексеевича интересуют подробности, всплывают какие-то общие знакомые, какие-то промоутеры, которыми Горст очень доволен и с которыми может Туманова связать. Ещё не хватало. Сокровище что, собралось по побережью покататься? Тоже вот так на жаре на сцене постоять? Бессмертный? Но Сашка, конечно, не влезает. Вообще делает вид, что говорить не умеет, как часто поступает, когда Туманов оказывается в своей стихии. Тень господина артиста, которая только посматривает, сколько бутербродов с колбасой он отправил в рот, и мысленно прикидывает, сколько болюсов надо будет выставить на дозаторе. Но потом, когда они отсюда выйдут, чтобы никто не видел и не знал. И остаётся надеяться, что они просидят не слишком долго.

— А уборная тут есть? — минут через сорок осведомляется Туманов. — Сюда? О, прямо в гримёрке. Раньше, вроде, не было.

Сашка тут же достаёт телефон. Сообщения он читать умеет, так что она быстро скидывает ему цифру и пояснение. Сколько нужно болюсов, сколько раз кнопочку нажать. Не просто так он в туалет пошёл, спохватился. А Горст тем временем переключается на неё.

— Вы хоть скажите, милая молчаливая Саша, понравился ли вам концерт?

— Да, если рассматривать его как отдельное явление.

— Как отдельное явление?

— Вне контекста, к которому я привыкла.

— Сашенька любит старую советскую эстраду, — поясняет вернувшийся Всеволод Алексеевич. — Мне можно ещё пятьдесят граммов плеснуть, Вадик.

— Советскую эстраду в твоём лице, я так понимаю?

— Так она только в моём и осталась. Но то, что она тебя вообще дослушала, а не ушла после первой песни, поверь, уже почти «Грэмми». Дома Саша порывается разбить телевизор, когда показывают концерты современных звёзд.

— Ой, а вы сами-то, — фыркает Сашка.

— Какая вы очаровательная пара, — констатирует Горст и закуривает.

— А даме предложить? — не выдерживает Сашка. — Да ладно, у меня свои есть.

И достаёт пачку из кармана Всеволода Алексеевича. А что такого? Он сам хотел, чтобы Сашка юбку надела, а она без карманов, зараза.

Домой они возвращаются за полночь. Сашка предлагала вызвать такси, но Всеволод Алексеевич захотел прогуляться. Тем более, что жара наконец-то спала. Они идут вверх от моря по узкой аллейке, про которую мало кто из отдыхающих знает.

— Устала? — спрашивает Всеволод Алексеевич.

— Немного. И вы тоже, полагаю.

— Да. Зато так душевно пообщались. И концерт замечательный. В кои-то веки я получил удовольствие от чужого пения.

— Везёт. А мне как-то не по себе.

— Я заметил, — мягкая рука приобнимает её за плечи. — Что не так, Сашенька?

— Не знаю. Всё не так. Неправильно как-то, что я была на концерте, но не на вашем. То есть всё было: наряжалась, красилась, куда-то шла, а вас не было.

— Здравствуйте! Как же меня не было, если я — вот он?

— На сцене! Ну что вы передёргиваете.

— Господи! Так тебе спеть, что ли?

И, не дожидаясь ответа, вдруг выдаёт:

— «Тот, кто рождён был у моря, тот полюбил навсегда мирные мачты на рейде, в дымке морской города. Свет маяка над водою, южных ночей забытьё, самое синее в мире Чёрное море моё, Чёрное море моё…»

Хорошо поёт, громко, никого не стесняясь. Шли бы они в светлое время суток и по более оживлённой улице, уже толпу бы собрал точно. И Сашка вдруг понимает, что он крайне редко поёт вне сцены, в мирной жизни. Практически никогда. А тут прямо от души звучит, с удовольствием. И море Чёрное вон оно, плещется. И где-то там даже мачты на рейде найти можно, если постараться. И повода грустить абсолютно нет. Просто характер у неё такой, дурацкий.

— Всеволод Алексеевич, я вас только умоляю, не вылезайте сегодня на улицу!

— Сашенька, я умею смотреть прогноз погоды, — меланхолично отзывается Туманов, не отрываясь от планшета.

Он сидит в кресле, с очками на носу, и изучает футбольные новости. Под сплит-системой сидит, включённой, и Сашка ни слова не говорит про его астму. Обычно она старается охлаждать те комнаты, в которых его нет, и выключает хотя бы обдув, как только он заходит. Но, во-первых, в плюс тридцать пять это бесполезно — дом нагревается за каких-то полчаса. Во-вторых, вчера они уже получили приступ на ровном месте, и Сашка грешит как раз на жару и духоту.

— Совсем-совсем не вылезайте. Даже во двор, по крайней мере, до заката. Мусор я вынесла, если что.

Смотрит укоризненно поверх очков.

— Мусор мог бы до вечера подождать. А в ближайшую неделю похолодания не обещают. Теперь запрёшь меня дома до конца лета?

Что-то нехорошее Сашке слышится в его голосе. Господи, она же просто попросила. Не запретила, не заперла его, упаси бог. За те три минуты, что понадобились на дорогу от дома до мусорных баков, Сашка чуть не растаяла. Адово пекло какое-то.

— Ты же помнишь, что у меня завтра встреча с газетчиками? — продолжает он.

Чёрт. Точно, а Сашка и забыла. Какой-то местный журнал напросился на интервью, да ещё и с фотосессией. Договаривались недели две назад, когда ещё не было такой жары.

— Так что извини, Сашенька, но тебе всё-таки придётся меня из дома выпустить.

— Всеволод Алексеевич, ну не передёргивайте, пожалуйста! Никто и никогда вашу свободу не ограничивал, — не выдерживает Сашка. — А нельзя их домой позвать? Под кондиционер.

— И фотосессию во дворе устроить, на фоне зарослей сорняков, да?

Сашка вздыхает. Траву во дворе давно пора покосить, но то дожди лили, то он плохо себя чувствовал, то теперь вот жара. По-хорошему, стоило бы нанять кого-нибудь. Но ясно же, что Туманов устроит скандал и никого не подпустит к своим обязанностям.

— Я хочу сделать красивые снимки на Курортной лестнице, возле моря. И мы встречаемся в пять вечера, жара уже спадёт.

Да, конечно, спадёт она. Раньше семи солнце не заходит.

— А в чём вы хотите пойти? — уточняет Сашка. — Если в белых льняных брюках, то их надо постирать. И рубашку к ним, которую вы уже неделю таскаете, тоже.

Он недавно купил новую льняную пару и не вылезает из неё. Как Сашка и ожидала, Всеволод Алексеевич кивает.

— Да, на такую жару самая подходящая одежда.

Ясно, понятно. Сашка откладывает в сторону телефон, соцсети подождут. Надо пойти машинку запустить. Высохнет бельё моментально, если во дворе повесить, но ещё же погладить надо. И вообще лучше не откладывать на последний момент.

Стиральная машинка радостно урчит, включаясь, но через минуту выдаёт возмущённый писк. Сашка, уже выходящая из ванной комнаты, останавливается.

— Чего тебе не так? Дверцу не защёлкнула, что ли? Да нет, защёлкнула.

На табло появляется сообщение об ошибке. Сашка задумчиво косится на машинку, а потом догадывается открыть кран. Из него выливается тонкая струйка и иссекает. Вашу ж мать…

— Всеволод Алексеевич! У нас воду выключили.

— Горячую?

— Всю. Горячую как можно выключить, если у нас котёл свой, интересно?

Он наконец отрывается от планшета и футбольных страстей.

— Наши вылетели из группы, представляешь?

— Я вообще удивляюсь, как они туда залетели, — фыркает Сашка. — Позорище на весь мир. Вы лучше на сайт водоканала зайдите и спросите, надолго ли это безобразие. Хоть бы предупредили, сволочи. У нас даже не набрано ничего. Весь наш запас воды — половина чайника.

Всеволод Алексеевич качает головой.

— Привыкли к хорошей жизни, Сашенька. В нашей старой квартире, не в той, которую ты знаешь, а в Чертаново, постоянно воду отключали. И у Зарины всегда в ванной стоял набранный таз и на кухне банки. Представь, приехал ты с гастролей, в дороге полсуток, грязный, потный, пыльный. Или с концерта, опять же, потный и в гриме. А к твоим услугам тазик и ковшик. И ничего, знаешь, как-то внимания не обращали на такие мелочи.

Сашка мрачно кивает. Ну да, только вы помоложе были слегка. И корячиться с тазиком и ковшиком вам было попроще. А теперь мы что делать будем, если воду выключили надолго?

— Может, авария, — продолжает Всеволод Алексеевич и снова утыкается в планшет. — Подождём.

— Подождём, конечно. Что нам остаётся? Поискать, где прорыв водопровода и пойти чинить? — фыркает Сашка.

Она устраивается на диване с телефоном и вскоре выясняет, что никакой аварии нет. У водоканала, видите ли, упало давление в сетях, потому что из-за жары население слишком активно расходует воду. Подождите, мол, резервуары наполнятся, и вода в кране появится. Ну не сволочи? Очень хочется оставить им в соцсетях едкий комментарий, но Сашка принципиально в Интернете ничего не комментирует. Комментирует исключительно вслух.

— Нет, вы представляете, какие сво… Всеволод Алексеевич?

Сашка резко понижает голос. Сокровище задремало в своём кресле, планшет на коленях лежит. Приходится встать, осторожно забрать и «волшебную говорилку», и очки. Видимо, сил у него особо нет после вчерашнего приступа, да и жара ещё добавляет. В спальню бы его отвести, но не будить же.

Сашка подходит к окну. За окном солнечно, но пейзаж не похож на апокалиптический. Деревья даже колышутся иногда, то есть, ветерок дует. До дежурного магазина можно добежать. Взять пару баклажек питьевой воды, чтобы хоть чай попить можно было. И лучше побыстрее, пока до этого же магазина не добежали все соседи.

Но стоит открыть дверь на улицу, как Сашка понимает опрометчивость своего решения. Будто в баню вошла. Или прямиком в ад. Закрывая калитку, чуть о металлическую ручку не обожглась. Природа сходит с ума, честное слово. Ладно, короткими перебежками, и лучше по теньку, где он ещё остался.

В дежурном магазине ни одного посетителя, только разморённая продавщица за прилавком. Смотрит какой-то сериал по каналу «Россия 1» и потягивает холодную минералку.

— Здрасьте, тёть Маш. А вода в баклажках есть?

— Последние две штуки остались, но дорогие! — тётя Маша отрывается от страданий экранной героини, внезапно беременной от шефа. — Все дешёвые разобрали.

— Да мне б хоть какие. Не знаете, когда воду дадут?

Пожимает плечами. Странный народ, конечно. Ну если воду отключили, да надолго, и все баклажки разобрали, надо же ещё партию заказать, нет? И заработать на этом как следует. Но Сашка уже привыкла, что в Прибрежном всё не так, как в Москве. Город гедонистов, не любящих суеты и спешки. Ну выключили и выключили. Когда-нибудь дадут. А пока вон, сериал можно посмотреть, кофе сварить. На чашку кофе-то вода найдётся.

Сашку иногда медлительность и инертность Прибрежного раздражает. Но она понимает, что для Всеволода Алексеевича это то, что нужно. Ему тут спокойно и хорошо, его все знают, все любят, но в то же время не донимают автографами и фотосъёмками. Он уже не может быстро ходить, а иногда и быстро реагировать, а Прибрежный живёт как раз в его темпе, размеренном, неторопливом. В Москве, вздумай он спуститься в метро, его просто снесло бы спешащей толпой. А здесь никто не будет торопить пожилого человека, долго разбирающегося с карточкой на кассе, например. Даже в голову никому не придёт.

— Саша, вчера малину привезли и чернику свежую. И персики плоские я тебе отложила для Всеволода Алексеевича. А то их быстро расхватывают.

Тётя Маша выносит из подсобки пакет персиков. На полках с фруктами их уже нет, зато стоят маленькие лукошки с ягодой. Сашка невольно улыбается. О чём и речь. Здесь все любят Всеволода Алексеевича, а значит, Сашка готова простить Прибрежному что угодно.

— Как он себя чувствует? Давно его не видно.

— В жару так себе, — честно признаётся Сашка. — Быстрее бы дожди начались. Только персики сейчас возьму, а то не донесу вместе с водой, помну ягоду.

Честно сказать, ей и персики-то забирать несподручно. Но тётя Маша старалась, откладывала для сокровища.

Две пятилитровые баклажки оттягивают руку, но в другой пакет с персиками, которые нельзя помять. И дверь магазина Сашке приходится открывать уже ногой, чтобы снова нырнуть в раскалённый воздух. И нос к носу столкнуться со Всеволодом Алексеевичем.

— Потрясающе! Вы что тут…

— Дай сюда!

Решительно забирает у неё обе баклажки.

— Я так и знал. Догадаться нетрудно, куда ты могла деться. Ну и что за подвиги? Тебя надо было не Сашей назвать, а Зоей. Или Ульяной.

— Чего?!

— В честь кого-нибудь из детей-героев. Откуда у тебя безудержная тяга к самопожертвованию?

— А у вас? Просила же по жаре не шататься!

— А сама что? Девочка? Нет, ну если со мной сравнивать, конечно… Но если ещё и тяжеленные баллоны таскать…

— Да не тяжёлые они, — вяло огрызается Сашка.

— Для меня — нет. А для тебя — достаточно тяжёлые. Кстати, я могу ещё пару взять.

— А больше нет. Все разобрали. Придётся экономить воду.

— Или сходить до ручья, — замечает Всеволод Алексеевич, шагая по дорожке.

Сашка внимательно за ним наблюдает. Вроде спокойно идёт. Хочется надеяться, что он хотя бы ингалятор с собой взял. Ну просила же…

— Вот только ручья нам не хватает, — фыркает Сашка. — До него топать полкилометра в гору. И потом назад. Я лучше буду во все инстанции звонить и ругаться. Одурели совсем, в такую жару воду вырубить. Садисты.

— А посуду чем мыть? Ну допустим, можно её не мыть, — рассуждает Туманов. — А туалет чем смывать? Десяти литров нам не хватит даже на один день.

— Во-первых, водоканал обязан организовать подвоз воды, если эта бодяга надолго. Во-вторых, для туалета можно воду из пруда зачерпнуть. Пруд гораздо ближе, чем ручей.

Буквально в ста метрах, на заброшенном соседском участке. Всеволод Алексеевич одобрительно кивает, предложение принято. Вот только бегать до пруда с ведром каждый раз, как кому-нибудь в туалет приспичит, тоже сомнительная затея. Особенно если учесть, что им обоим приспичивает часто — у Туманова возраст, у Сашки давление. М-да… Как мало надо, чтобы выбить человека из привычной жизни и превратить его быт в сущий ад. Всего лишь выключить воду.

Домой они заходят оба в мыле. Сашка к тому же прекрасно слышит, что Всеволод Алексеевич дышит через раз. Вот просила же не вылезать из дома, и уж тем более не совершать подвигов, ну что за человек.

— Давайте, я вам на руки полью, умоетесь. Дышать тяжело? Ингалятор дать?

У него такой страдальческий вид. Но качает головой.

— Мне просто жарко. И я хочу в душ… Ну, придётся так обсыхать.

— Переоденьтесь в сухое и чистое. Принести вам вашу майку с собаками?

Домашняя футболка с собаками из мультика про далматинцев была куплена абсолютно случайно, где-то походя. Сашка поначалу решила, что он её не глядя прихватил. Ну взрослый же дяденька, какие к чёрту далматинцы? А футболка оказалась удобной и быстро перешла в категорию любимых домашних вещей.

— Извращение какое-то, переодеваться грязным в чистые вещи, — ворчит Туманов, но всё-таки меняет насквозь промокшую рубашку на футболку с собаками. — Я тебе рассказывал историю, как мы в Мексике на гастролях у Рубинского в номере мылись?

— Нет.

Сашка крутится на кухне, пытаясь организовать чай и перекус. Отсутствие воды бесит. Она привыкла мыть руки по сто раз на дню, ещё со времён института. Абсолютно нормальная привычка для любого врача. Сашка может полы помыть раз в две недели (раньше могла, теперь из-за Туманова моет гораздо чаще, конечно), но руки у неё идеально чистые всегда. И за десять минут, которые уходят на приготовление чая, она машинально открывает кран раза три. Матерится сквозь зубы и довольствуется кухонным полотенцем, которое слегка смочила из баклажки.

— Расскажете? Только сначала скажите мне, что хотите поесть? Желательно из того, что не надо готовить. Затевать сейчас суп — очень плохая идея.

— Да я вообще есть не хочу, — отмахивается Всеволод Алексеевич. — Какая еда в такую жару?

— Какая-нибудь. Вы туда-сюда походили, тяжести потаскали, сахар сейчас падать начнёт. Надо поесть. Помидорки в собственном соку будете? Холодненькие.

— Давай, — соглашается Туманов. — И килька у нас где-то была в томате.

— О, господи.

Он замучил с этой килькой. Увидел банку в магазине и тут же сунул в корзинку. У Сашки глаза на лоб полезли. Килька в томате? Серьёзно? Ну ладно, в вашей советско-дефицитной юности вы жрали всё, что не приколочено. Но сейчас кому придёт в голову есть эту дрянь? Самая мелкая рыба, не потрошённая, с головами, с хребтами, и залитая отвратительным едким соусом. Сашка озвучила свои доводы, на что Всеволод Алексеевич заявил, что молодое поколение ничего не понимает, жизни не нюхало, а вкуснее кильки в томате только рижские шпроты, но они вредные. А килька в томате полезная! Купили, разумеется. Банка стояла в шкафу с крупами, ожидая подходящего случая. И вот он настал. Когда, если не сейчас?

— Держите!

Сашка ставит перед ним банку, которую открывает сама, во избежание травм. Втыкает в красно-рыжую массу вилку, выдаёт кусок хлеба.

— Так что с Рубинским и Мексикой? Как вы там оказались, кстати?

— Как обычно, в составе делегации. Ездили на какие-то спортивные соревнования, тогда было принято, чтобы спортсменов сопровождали артисты — для поддержания боевого духа. Рубинский глава делегации, естественно.

— Почему «естественно»? — удивляется Сашка, усаживаясь напротив сокровища.

Есть ей тоже не хочется. Но Всеволод Алексеевич так аппетитно жуёт. Правда, что ли, вкусно? Может, попробовать?

— Потому что он стучал, — просто, как что-то само собой разумеющееся, говорит Туманов. — В любой группе советских граждан, выезжающих за рубеж, был как минимум один человек, который стучал. В нашем случае им всегда был Рубинский. И это хорошо. Потому что он нормальный мужик и, что называется, зло известное. Ты знаешь, чего от него ждать. Он никого не закладывал просто так, из зависти, закрывал глаза на наши походы по кабакам, когда у нас на них появлялись деньги. И на наши способы добыть валюту за границей, далеко не всегда законные, тоже закрывал глаза. Но не дай бог было молодому артисту перейти ему дорогу. Нахамить, например, или на его девушку покуситься. Рубинский имел рычаги влияния, чтобы выкинуть врага из всех эфиров и сборных концертов. А во времена, когда Интернет ещё не изобрели, это смерти подобно. Ну так вот, Сашенька. Как у руководителя делегации у Аркадия был самый козырный номер, с собственной ванной комнатой. А мы, салаги, ходили за удобствами по коридору. Длинному такому коридору, в конце которого две душевые и два туалета. И всегда очередь, потому что поселили нас в общежитие для спортсменов. И по утрам я, например, ждал, когда освободится заветная комната, в компании олимпийских чемпионов.

— А, это вы с тех пор со всеми нашими легендарными спортсменами дружите! С совместных очередей в сортир!

— Ну да, — усмехается Туманов. — В общем, выдаётся у нас свободный день, без концертов. Лето, жара. И мы все мчим на море. Все, кроме Аркадия, заметь. Он почему-то хочет остаться в гостинице. Ну мы, три здоровых лося, дорываемся до пляжа! Плавок ни у кого с собой нет, разумеется, никто и не подумал их из Москвы привезти. Пойти и купить тоже не можем — лишних денег нет. Опять же, молодые, дурные, без комплексов. Ныряем в трусах. На аренду лежаков у нас тоже нет денег, да мы и не знаем, что такие услуги бывают. Простые советские ребята, побросали одежду на песок и попрыгали в воду. Купались, ныряли, валялись прямо на песке. Часа через три стали собираться в гостиницу. Жрать-то хочется, а нас там кормили бесплатно. Одеваемся. Вся одежда в песке, мы сами в песке и в соли. В трусах тоже песок. Ну ты понимаешь, да?

Сашка хихикает и всё-таки тырит у него из банки одну кильку, подцепив за точащий из соуса хвостик. Тьфу… Она ж говорила, что дрянь. А Всеволод Алексеевич уже полбанки умял.

— До гостиницы мы едем в городском автобусе, набитом людьми. Жара дикая, мы как следует потеем. В соли и песке… И мокрых трусах. Можешь себе представить, в каком виде мы явились в гостиницу? Я готов был кожу с себя содрать, у меня чесалось просто всё!

— Конечно, — хмыкает Сашка. — У вас чуть что, сразу раздражение.

— Поверь, остальным ребятам было не легче. Мы сунулись в общий душ, а там очередь человек двадцать — команда как раз с тренировки вернулась. А терпеть нет никаких сил! И мы, все трое, вваливаемся в номер Рубинского. Мол, спасай, пусти помыться. Даже не постучали, придурки. Просто ввалились в дверь. А Аркадий там с девушкой, тоже артисткой из нашей делегации, народницей. К самому главному приступить не успели, потому, видимо, и дверь не запер. Или просто не подумал, что друзья-товарищи нагрянут. Как он нас чихвостил! Черти, орал, безмозглые, сами нормально жить не можете и другим не даёте.

Всеволод Алексеевич смеётся, и глаза у него блестят то ли от воспоминаний о прошедшей молодости, то ли от воспоминаний о коллегах, которых давно нет в живых.

— И как-то знаешь, Сашенька, проще ко всему относились. И жили по пять человек в одной комнате, и в очереди в туалет стояли, и жрали что попало. И было весело. А сейчас воду на два часа выключили, и всё, трагедия.

Он взмахивает рукой в подтверждение своих слов, и вилка, щедро перепачканная томатным соусом, падает ему на пузо, оставляя широкий красно-оранжевый след на белой майке с далматинцами.

— Да чтоб тебя! — огорчённо восклицает Туманов.

— Я подниму, не наклоняйтесь!

Вилка приземляется на пол, и Сашка знает, что он может полезть её доставать. Он очень расстраивается, когда у него что-то падает, разбивается, ломается. Но сейчас его волнует не вилка.

— Пятно останется! Томат ничем не отстираешь. Моя любимая майка!

О, господи!

— Всеволод Алексеевич, да почему не отстирается? Воду дадут, я вашу майку в машинке с отбеливателем на шестидесяти градусах прокручу, да и всё!

— Пока воду дадут, пятно уже засохнет. И точно не отстирается. А то я не знаю! А то первый раз!

Ну не первый, он на себя часто что-нибудь роняет. Но за другие вещи он так не переживает обычно.

— Ой, ну в крайнем случае новую купим, точно такую же! Она из сетевого магазина была. Нашли из-за чего расстраиваться.

Смотрит на неё задумчиво, потом вздыхает.

— Да я в целом, Сашенька… Ладно, не обращай внимания. Пойду полежу. Чёрт, вот как грязным в постель ложиться… А завтра как на интервью идти с грязной башкой… Чтоб их всех…

Встаёт из-за стола и бредёт в сторону спальни. По пути стягивает футболку. Сашка мрачно смотрит ему вслед.

— Всеволод Алексеевич! Подождите! Я воды нагрею, ополоснётесь.

Оборачивается, застывает в дверном проёме.

— Как ты себе это представляешь? Во-первых, у нас маленький запас, расходовать питьевую воду на мытьё неразумно.

— До пруда добегу, подумаешь, сто метров. И не возражайте, я принесу ровно одно ведро, не надорвусь. Русские женщины издревле как-то воду таскали, с коромыслами.

— Меньше всего ты, Сашенька, похожа на русскую женщину, — хмыкает Туманов. — А, во-вторых, я не помоюсь из тазика. Мне не очень хочется обвариться кипятком или сломать себе что-нибудь. Если у меня вон, вилки летают…

— Я вам полью.

Стоит, смотрит на неё задумчиво.

— Цитируя одного классика, «стесняться уже поздно», — замечает Сашка. — Я за водой. Пожалуйста, не надо мне помогать! Заодно и футболку вашу застираем, кстати.

До пруда Сашка несётся кабанчиком, опасаясь, что Всеволод Алексеевич всё-таки вылезет на жару за ней. Тут действительно сто метров, вот только вёдер Сашка берёт, конечно же, два. Зачерпывает первое, ставит на выгоревшую на солнце траву. Вроде нормальная вода, не грязная.

— Ой…

— Не «ой», а головастик, — замечает Всеволод Алексеевич, материализовавшись у неё за плечом.

— Я же просила!!!

— А я просил не делать из меня инвалида. Очень неприятно чувствовать себя беспомощным стариком, знаешь ли. Ещё менее приятно, чем ходить мокрым и грязным. Так вот, головастика я бы рекомендовал выловить и вернуть обратно в пруд.

— А почему он с лапками? Головастик — это же когда голова и хвост. А у этого и хвост, и лапки.

Сашка озадаченно рассматривает мечущегося в ведре головастика.

— Промежуточная стадия. Оставим себе? Посадим в банку, будем кормить два раза в день и ждать, когда он вырастет в лягушку?

— Господи, нет, конечно. Только домашних питомцев нам не хватало! Чем же его подцепить…

— Руками, Сашенька.

Всеволод Алексеевич наклоняется к ведру и ловит головастика в пригоршню. Еще пару секунд его рассматривает и отпускает в пруд.

— Что ты на меня так смотришь? Вы в институте лягушек не препарировали?

— Препарировали. В перчатках! А вы голыми руками… Фу… Оставьте вёдра в покое!

— Не оставлю.

Препираются до самого дома. Потом Сашка отправляет его под кондиционер, а сама ставит воду на плиту нагреваться. Надо как-то исхитриться, чтобы не перегреть, разводить-то нечем, если что.

Душевая кабина — это удобно, когда из лейки, встроенной в крышу, течёт вода. А если воду надо лить из ковшика, а ковшик окунать в ведро, душевая кабинка резко проигрывает банальной ванне. Потому что уместить в ней и ведро, и ковшик, и Всеволода Алексеевича, и себя довольно сложно. И табуретку ещё, потому что, если Туманов будет стоять, а не сидеть, Сашка никак не сможет его поливать.

— Да, Сашенька, не так ты себе представляла совместный душ с парнем в своих девичьих грёзах, да? — ехидно комментирует Всеволод Алексеевич, когда Сашка выливает на него первый ковшик и протягивает шампунь.

— Что? Какой ещё парень? Я вообще никаких парней не представляла. Ни в душе, ни в других местах.

— Только не говори, что всегда представляла только меня.

— Да. Только вас.

Раньше Сашка бы засмущалась, постаралась уйти от ответа. А теперь спокойно кивает. Так и было. Зачем притворяться?

— Но не в душе, Всеволод Алексеевич. По крайней мере, не в душе со мной.

— С Зариной?! Что ты хихикаешь, несносное создание? Ты серьёзно, Саша?

— Нет-нет, успокойтесь. Намылились? Всё, поливаю. Глаза закрывайте. И рот заодно. Шампунь у нас хоть и кокосовый, но вряд ли вкусный. Одного я вас представляла. Как вы после концерта такой уставший, но вдохновлённый смываете грим с лица и лак с волос… Всеволод Алексеевич, вам это правда интересно?

— Угу. Тьфу…

— А я говорила, что шампунь невкусный. Порнография, а не мытьё, конечно. Так, давайте кондиционер.

— Да чёрт с ним уже, воды не хватит.

— Хватит, у нас два ведра. Без кондиционера сами знаете, какая завтра будет причёска. А у вас фотосессия.

— Отменю её к лешему. Нет у меня настроения перед камерами позировать. Оставь лучше себе воды.

— Да я как-нибудь переживу один день и без купания.

— Ты мне от темы не увиливай, — Всеволод Алексеевич тянется за мочалкой. — Вернёмся к твоим фантазиям. Неужели ты никогда не представляла себя на месте…

— Зарины?

— Да тьфу на тебя, не ходил я никогда в душ с Зариной Аркадьевной. У неё не то воспитание, знаешь ли.

— А с кем ходили?

— А тебе списком? До вечера не управимся. Завтрашнего дня.

— Ой, можно подумать. И нет, не представляла я себя с вами в одном душе. Будем считать, это не исполнение моих тайных желаний, а бонус от вселенной.

— Да сейчас уже какой бонус. Скорее так, залежалый товар в нагрузку. Вот был бы я помоложе годиков на двадцать… Душ — очень подходящее место, Сашенька. Представь, ты в объятиях любимого мужчины, а на вас сверху течёт вода…

Ровно в эту секунду с потолка душевой кабины с шумом, фырканьем и кашлем, которому позавидовал бы любой астматик, начинает литься вода. Кто-то проверял, не восстановилось ли водоснабжение, и забыл закрыть кран. И струи тёплой воды со всё усиливающимся напором льются на смеющегося Всеволода Алексеевича. И на Сашку, которая вообще-то залезла в душ в футболке и шортах.

— И вы оба совершенно счастливы, — заканчивает мысль Туманов.

Сашка любит день после путешествия. Когда приехали домой, кинули в прихожей чемоданы и рухнули спать. Сашка всегда через душ, и потом подушка мокрая от волос, а на голове взрыв на макаронной фабрике. Ну и пусть, кто её видит-то? Всеволод Алексеевич сначала отлёживается, и только к вечеру добирается до ванной комнаты. В доме тихо, никто не хочет делать лишних телодвижений. Все наслаждаются привычной мягкостью кровати, привычным набором каналов в телевизоре, привычной едой. Хотя готовит Сашка тоже по облегчённой программе, размораживает что-то из припасов, но и припасы привычные, собственноручно сделанные. Какие-нибудь тефтельки или котлетки, а салатик порезать — пара минут. И всё равно Всеволод Алексеевич ворчит:

— Что ты там возишься? Бросай всё и ложись отдыхать! Устали с дороги как собаки.

— Всеволод Алексеевич, ну я всё же не так устаю, как вы, — возражает Сашка, строгая салат и наблюдая, как расслабленное сокровище, наконец-то сменившее фрак и натирающую шею бабочку на растянутую футболку и спортивные штаны на резинке, усаживается за стол на кухне и суёт нос в кружку с только что сваренным компотом. — Горячий ещё.

— Я и горячий попью, так даже вкуснее. Смею предположить, Сашенька, что я устаю меньше, чем ты. Потому что для меня гастрольный образ жизни привычный, просто в силу возраста уже тяжеловато. А для тебя это постоянный стресс, да ещё и не по своей воле.

— Ой, скажете тоже, стресс, — дёргает плечом Сашка и подливает ему ещё компота, пододвигает миску с печеньками. — Три дня отдохнула в курортном городе.

— Ну да, — задумчиво кивает Всеволод Алексеевич. — В первый вечер паническая атака, на следующий день скандал в гостинице, на третий поливание меня слезами и соплями. Всё отлично прошло, буквально по плану. План только хреновый какой-то.

— А я говорила, что не надо соглашаться, — бурчит Сашка. — Второй раз на одни и те же грабли. Я ваш Кисловодск видела… В белых тапках.

— Не худший вариант.

Туманов зевает, и по тому, как плавает его взгляд, Сашка понимает, что пора двигаться в направлении спальни. Ну конечно он устаёт. От переездов, от постоянного внимания к собственной персоне, от необходимости ровно ходить, чётко говорить и быстро думать на публике. Ему приходится мобилизовывать все силы, и потом дома наступает неизбежный откат. Да Сашка и сама не против зарыться в одеяло, обнять подушку и дремать под бубнёж спортивного комментатора. Или перебирать в памяти эпизоды этой странной поездки. На очередную «Музыку Кавминвод», чтоб её чёрт побрал.

Когда его снова пригласили судить конкурс, Сашка даже слова не сказала. Во-первых, она уже поняла, что судейство отнимает гораздо меньше сил, чем сольные концерты, и вполне соответствует его статусу ветерана, легенды и прочая. Одно дело посидеть в зале, поднимая таблички, потусить для вида на банкете, погреться в лучах славы, всеобщего почитания и уважения, да и улизнуть по своим делам. И совсем другое — выступать самому. Во-вторых, Кисловодск хотя бы зло известное. Они там уже были, условия размещения представляют, уровень сервиса тоже. Сашка теперь грамотная, не станет заставлять его остаться подольше, соблазнять лечебными процедурами и прочей скукой. Захочет — водичку попьёт, по парку погуляет, уже хорошо.

— Можно я не буду с вами на концерты и репетиции ходить? — только уточняет она, когда обсуждают поездку. — В кафе напротив мне гораздо спокойнее.

— Ради бога, — усмехается Туманов. — На репетиции даже я ходить не собираюсь. В этот раз от меня требуется только судейство, без выступления. Так что я буду занят два вечера, на полуфинале и финале.

Они едут на три дня, чтобы спокойно разместиться и отдохнуть с дороги. Кисловодск встречает дождём, поэтому на вокзале берут такси, соглашаясь на предложение первого попавшегося мужика отвезти за сто рублей.

— Серьёзно? За сто рублей? — поражается Сашка, отдавая чемодан.

— Только наличкой, — кивает мужик. — Наличка будет? Ну или переводом можно, по номеру телефона.

Сашка вопросительно смотрит на Туманова. У неё есть карточка, привязанная к его счёту, которой она расплачивается за всякие бытовые вещи. Крупные покупки обычно делает Туманов, и чаще всего тоже карточкой. Наличные деньги у них в доме почти не водятся, даже в дежурном магазине есть терминал.

Всеволод Алексеевич шарит по карманам, вынимает несколько тысячных купюр.

— Сдачу не найду, — вздыхает мужик. — Давайте переводом.

— Давайте вы уже донесёте наш багаж, и обойдёмся без сдачи, — милостиво предлагаетТуманов.

Мужик летит к машине на такой скорости, как будто боится, что сумасшедший барин передумает. Сумасшедший барин плетётся по перрону, явно подволакивая ногу, и Сашка надеется, что их ведут не к «Жигулям», которые окажутся ровесниками Туманова.

Она почти угадала — их приводят к «Волге». Но «Волгу» хотя бы делали из расчёта на широкие партийные задницы, и Туманову более-менее удобно. Им и ехать-то буквально пять минут. Мужик выносит чемоданы, сгружает их в холле гостиницы, получает заветную бумажку и исчезает. А Туманов уже шагает к стойке ресепшена оформлять заселение.

— У нас горячей воды нет, — радостно сообщает девушка за стойкой. — И ключ от номера я вам пока не дам, у нас заселение с двух часов.

Туманов смотрит на неё как на новые ворота. Сашка, честно говоря, тоже. Она уже достаточно с ним покаталась, видала всякое, даже… Верхние Ели. Но гостиница без горячей воды ей ещё не попадалась. Сашка предполагала, что у гостиниц имеются собственные если не котельные, то хотя бы бойлерные. Да и заселяют Туманова всегда по приезду, потому что гостиничные правила — вещь условная, а он легенда, и не может сидеть в фойе на стульчике и ждать.

— Мы вам позвоним, как только номер уберут, — заверяет девушка.

— И когда воду включат, тоже позвоните? — уточняет Сашка.

— Воду сегодня не включат. Обещали завтра, — вздыхает девушка, не считав иронии. — Но я могу вам выдать тазик и ковшик.

— Что?

Сашка аж дар речи теряет. Смотрит на Туманова, а Туманов ржёт.

— Помнится, Сашенька, с тазиками и ковшиками у нас получилась однажды очень романтичная история…

— Только мы были дома! Вы не хотите позвонить организаторам и сказать, что о них думаете?

— А толку-то? — вздыхает Всеволод Алексеевич. — Думаешь, здесь много хороших гостиниц? Есть ещё одна приличная, через дорогу. Но я полагаю, что воду отключил водоканал, а значит, её нет во всём районе, если не во всём городе. Девушка, вы там горничных поторопите, пожалуйста.

На стойку ложится ещё несколько тысячных бумажек. И Всеволод Алексеевич, не удостоив взглядом чемоданы, стоящие посреди холла, берёт Сашку под руку и ведёт на улицу.

— Прогуляемся, Сашенька. Водички попьём. Расслабься. Мы приехали отдыхать.

Сашка смотрит на цветущие каштаны, засыпающие тротуар розовыми цветками, на спешащих к бювету курортников, на безмятежное лицо Туманова, и очень надеется, что он прав. И что этот приезд в Кисловодск получится более удачным. Как же глубоко она заблуждается.

— В парк или в город? — уточняет Всеволод Алексеевич, когда они выходят из гостиницы.

Отсюда одинаково удобно в обе стороны. Расположение у отеля всё же удачное, хоть с чем-то повезло.

— В парк, конечно! Воздухом дышать, белочек кормить. И людей там поменьше.

— Вот тут я не уверен, — Туманов сильнее надвигает кепку на глаза. — Ну давай в парк, только водички где-нибудь купим, пить очень хочется.

Сашка недобрым словом поминает гостиницу. Ему бы отдохнуть с дороги, полежать полчасика хотя бы, чаю попить, телевизор посмотреть. Гулять сразу по приезду даже Сашка не очень-то настроена.

— Мы стоим в двух шагах от Нарзанной галереи, там бесплатно попить можно, — замечает она. — И полезнее, чем из магазинной бутылки. Только обещайте мне больше не шокировать публику узнаваемым баритоном. Просто зайдём, как люди, наберём водички и попьём, ладно?

— Как скажешь, — усмехается Туманов и движется по направлению к Нарзанной галерее. — Там и людей-то нет. Всем осточертел бесплатный нарзан?

Он толкает дверь, но дверь не поддаётся.

— Написано же, закрыто! — презрительно фыркает тётка в белом халате, проходя мимо. — До двух часов перерыв. Нет, они всё равно в двери ломятся.

Достаёт из кармана ключ, отпирает дверь, заходит и тут же закрывается изнутри. Сашка закатывает глаза.

— Само дружелюбие. Я уже молчу о том, что медик ходит в халате по улице!

Тётка явно ей что-то отвечает, но Сашке через дверь не слышно. Всеволод Алексеевич качает головой.

— Тут за углом гастроном. Пойдём, купим тот же самый нарзан в бутылочке.

Сашка сопит, но послушно идёт. В противоположную от парка сторону. Вот оно ему надо, лишние круги наворачивать. Нарзан из бутылки и дома можно было попить.

В гастрономе людно, даже слишком. У кассы толпится человек десять, и Сашка показывает Туманову на свободный столик:

— Посидите пока, я куплю. Только водичку?

— Я бы ещё пирожное съел. Миндальное.

Всеволод Алексеевич верен традиции. «Каждый год тридцать первого декабря мы с друзьями… ездим на «Музыку Кавминвод» и едим пирожное в этом гастрономе», угу. Сашка протискивается к стойке, достаёт карточку. И упирается взглядом в табличку «Только наличные деньги!!!». Именно так, с тремя восклицательными знаками. Пассивная агрессия в чистом виде, как будто на тебя уже наорали. И потом, центр города! Курортного! Гастроном! И не стоит кассовый терминал? А так вообще можно было?

Сашка возвращается к сокровищу, устроившемуся на стуле возле окна.

— Всеволод Алексеевич, дайте наличку. Тут карты не принимают.

— Я её печатаю, что ли, — Туманов лезет в карман, достаёт тысячную бумажку, мельче у него не водится, судя по всему. — Надо будет по дороге банкомат найти.

Сашка снова встаёт в очередь, чувствуя сильный дискомфорт. Все торопятся, пихаются. Заказывать надо у одной тётеньки, деньги отдавать второй, потом к первой возвращаться с чеком. Тётеньки как на подбор, толстые, недовольные и в чепчиках на причёсках-халах. Их сюда телепортом из Советского Союза доставили, что ли?

— Бутылку нарзана и миндальное пирожное, — заказывает Сашка и протягивает деньги.

Она ожидает получить бумажку с заказом и сдачу. Но тётенька раздражённо швыряет ей зелёную бутылку и деньги. Сашка машинально сгребает и то, и другое, а толпа уже выдавливает её из очереди. Сдачи должно быть восемьсот восемьдесят рублей, а ей дали девятьсот двадцать. А в зелёной бутылке не нарзан, а «Палпи» с гуавой, о чём свидетельствует этикетка. Растерянная Сашка идёт к Туманову.

— Вот…

Всеволод Алексеевич озадаченно смотрит на неё, потом на «Палпи». Достаёт из кармана очки, смотрит уже через них.

— Сильно нарзан изменился за год, что мы тут не были, Сашенька, — наконец изрекает он. — А пирожное где?

— Нету… И я туда больше не пойду.

— Господи…

Туманов решительно идёт в толпу. Ну вот зачем, его же сейчас узнают и на сувениры растерзают. Тут же сплошные бабульки, которые на его песнях выросли. Но он быстро возвращается с нарзаном и пирожными, двумя. Одно вручает Сашке.

— Нарзанчику? — он протягивает ей бутылку.

— Спасибо, я и «Палпи», попью. Как вам это удалось? Пообещали той мегере в чепчике автограф и билет на «Музыку Кавминвод» в первый ряд?

— Я тебя умоляю, Сашенька. Она меня даже не узнала. Она не смотрит на лица, для неё люди — просто конвейер денег и заказов. Пошли.

Они выходят на улицу и сворачивают в сторону парка. Сашка старается идти помедленней и наслаждаться окрестными видами, свежим воздухом, атмосферой курорта. Но не слишком получается. В окрестных видах она не наблюдает ни одного банкомата, свежего воздуха хватает и в Прибрежном, а атмосфера этого курорта для Сашки как-то не задалась с самого приезда.

На входе в парк сидит бабушка с семечками и орешками.

— Семечки и орешки: для людей и для белочек, — громко вещает она.

— Хорошее уточнение, — хмыкает Туманов и роется в карманах в поисках полученной мелочи. — Будьте добры, нам для белочек.

— А выбирайте, — беззубо улыбается бабушка. — Есть грецкие орехи, есть фундук, есть миндаль.

— Миндаль для белочек? Чтоб легко насобирать шкурки на шубу?

Чёрт. Сашка машинально съязвила. Туманов, привыкший к её юмору, привычно усмехнулся, выбирая пакетики с грецкими орехами. А бабуля, кажется, обиделась, губы поджала.

— Если дорого, берите семечки, да и всё. Развелось Петросянов.

— Да причём тут дорого! В миндале синильная кислота содержится. Теоретически, им и человек может отравиться, но человек просто столько не сожрёт. А белке достаточно одного орешка, и всё, у вас симпатичный рыжий трупик.

Сашка не на шутку заводится. Этот славный курорт уже основательно вытрепал ей нервы. На каждом углу какая-нибудь неприятность. А можно они не будут ни с кем общаться? Можно, она просто будет гулять с сокровищем подальше от людей?

— Пошли, — Туманов приобнимает её за плечи. — Искать белок и кормить правильными орешками.

— А не найдёте, — вдруг доносится им в спину голос той же бабки. — Белок в парке почти не осталось. Жука какого-то травили, деревья опрыскивали, белки все и передохли.

— Я ей сейчас врежу, — тихо сообщает Сашка.

— Бабушке? Сашенька, тебе не стыдно? — Туманов настойчиво тянет её за собой.

— Бабушка, блин. Она моложе вас.

— Моложе меня быть вообще дело не хитрое. Вот умудриться быть постарше — уже достижение. Пошли. Вон, смотри, люди белку кормят. Так что врёт всё эта бабка.

В паре метров от них народ обступил дерево, на стволе которого распласталась белка. Задними лапами держится за кору, передними хватает орехи с чьей-то щедрой ладони. Ну и как обычно: один человек кормит, десять на телефон снимают. А белке не жалко, она позирует.

Сашка останавливается, но Всеволод Алексеевич тянет её дальше.

— Мне кажется, эта белка уже занята. Пошли, другую найдём, свободную.

— Миссия «Найти белку», — усмехается Сашка.

— Именно, — спокойно кивает Туманов. — И туалет. Нарзан этот ваш…

Они забредают достаточно далеко в парк прежде, чем Сашка спохватывается: ещё ведь как-то обратно идти. Ей ничего, но Туманов заметно хромает, хотя вид имеет самый благодушный, улыбается, выискивает белочек, даже милостиво согласился «сфоткать» какую-то семейную пару на «Красных камнях». Семейная пара его не узнавала до последнего, только уже забирая телефон, мужик начал о чём-то догадываться, пристальнее взглянул на фотографа. Но фотограф, насвистывая, уже пошёл дальше. Сашка только хихикнула. В кепке, в спортивной куртке, без грима — обычный пожилой мужик. Его черты или интонации могут показаться знакомыми, но пока народ сообразит, он уже смоется.

— Дедушку Ленина могли бы и убрать, — ворчит Сашка. — Он что, герой Кисловодска?

— Когда-то он был герой всего вообще, — хмыкает Всеволод Алексеевич и спешит к освободившейся лавочке. — Посидим?

Уже пятая лавочка, на которой они сидят. Зря они поднялись так высоко. Но Сашка не слишком хорошо ориентируется, просто идёт за ним. А он откуда-то знает все повороты и тропки.

— Если ещё выше подняться, будет санаторий, прямо в конце парка, — отвечает на её невысказанный вопрос Туманов. — Я раньше часто туда ездил. Ну как «раньше», в конце восьмидесятых примерно. Мой старинный приятель там главврачом был, делал мне путёвки по блату. Мне и Зарине Аркадьевне. Я же рассказывал, что ей здесь очень нравилось?

— А вам не очень, — кивает Сашка.

— Не совсем. Мне, конечно, хотелось на море, но в те годы меня так выматывала концертная круговерть, что помолчать хотя бы недельку и походить по верхнему парку, где мало людей, или вообще по территории санатория, чтобы никто не трогал, уже было в радость. Вот только с Зариной Аркадьевной сложно помолчать. Она же меня тоже месяцами не видела, а тут попался, под боком буквально, никуда не денешься от неё. «Тра-та-та» с утра до вечера, словно все свои новости и темы для разговора, накопившиеся за год, пыталась со мной обсудить. А я же на концертах живьём работал в те годы, буквально до кровавых мозолей на связках.

Тон становится трагическим, как всегда, когда он садится на любимого конька. Сашка сочувственно кивает, хотя как медик абсолютно уверена, что натереть связки до крови в принципе невозможно.

— Она тараторит, я молчу или отвечаю односложно. Потом она обижается и тоже замолкает. А потом я нахожу повод и сваливаю на гастроли или в Москву на съёмки, оставляя её отдыхать за двоих, — заканчивает Туманов.

Сашка ковыряет носком мокасина землю под лавочкой. Мокасины у них одинаковые, тёмно-красные. Только у Сашки тридцать шестой, а у него сорок шестой. Родной сорок четвёртый, но так ему теперь удобнее.

— Всеволод Алексеевич…

— М-м-м?

— А я вас лишними разговорами не напрягаю?

Сашка вдруг резко вспоминает, как часто болтает с ним о всякой ерунде, начиная с поселковых новостей и заканчивая собственным фанатским прошлым. Как любит выспрашивать об эстраде и слушать его артистические байки.

— Что? — Всеволод Алексеевич оборачивается к ней, а потом сгребает в объятия. — Вот ты дурочка. Я же про восьмидесятые тебе рассказывал. Когда меня разрывали на куски со всех сторон: концерты, гастроли, выступления на радио, записи. И всё живым звуком. А теперь кому я нужен-то? Кроме тебя.

Сашка утыкается носом ему куда-то в шею.

— Неправда. Зарине Аркадьевне вы тоже нужны. И вон, конкурсу «Музыка Кавминвод». И Верхним Елям особенно.

Туманов смеётся, обнимая её покрепче.

— Господи, как не стыдно! Совсем уж совесть потеряли! Тут люди гуляют, между прочим, а вы…

Голос противный, прямо-таки учительский. Сашка осторожно выглядывает из своего укрытия. Напротив лавочки стоит тётка лет пятидесяти, в спортивном костюме и с палками для скандинавской ходьбы в руках.

— В таком возрасте, да с юной девкой. Хоть на людях бы постыдились!

— Женщина, я решительно не понимаю, почему должен стыдиться внучки. Мы не виделись три года! Встретились на курорте, девочка приехала проведать старика в санатории. Я безумно соскучился. Чего же мне стыдиться?

А тон серьёзный-серьёзный. И глаза честные-честные. Сашка чуть не давится от сдерживаемого смеха. Дедушка, блин. Мороз.

— Ой, простите, я не знала, — тётка смущается. — А вы… Вы же Туманов?

— Увы, нет, — вздыхает этот засранец и встаёт с лавочки, утягивая Сашку за собой. — Но нас постоянно путают. Один раз меня даже приглашали на шоу двойников в Москву, представляете? Но я не поехал. На пенсию разве накатаешься туда-сюда. Пойдём, Сашенька. А то опоздаем на вечерний кефир.

И уводит её с дорожки, судорожно кашляющую на весь парк.

— Ингалятор дать? — участливо интересуется он. — Не знал, что астма передаётся половым путём.

— Спасибо, дедушка, я обойдусь, — сипит Сашка. — Ну вы, блин, даёте…

Туманов невозмутимо пожимает плечами и шагает себе по дорожке. Сильно припадая на одну сторону. Сашка мигом серьёзнеет.

— Всеволод Алексеевич, что мы с вами творим-то. Вы же завтра не встанете.

— Встану, куда я денусь. Но ты права, надо бы сократить маршрут.

Он куда-то сворачивает один раз, другой, и они оказываются у парковки маленьких белых машинок — электромобилей.

— До колоннады? — уточняет Туманов.

— Сто рублей проезд. Наличкой!

Да что ж такое-то! Всеволод Алексеевич достаёт тысячную, кажется, последнюю купюру.

— Без сдачи и мы никого не ждём.

Сашка садится в электромобиль рядом с сокровищем. А что, так можно было? То есть они и сюда могли на машинке доехать?

— И трынделку выключи, — распоряжается Туманов, когда встроенный в машину магнитофон начинает рассказывать про Кисловодск. — Экскурсию я и сам провести могу.

Через каких-то десять минут они на Колоннаде, оттуда ещё буквально сотня метров, которые Туманову явно даются с трудом, и вот он, их гостеприимный отель.

«Колено скоро опять придётся серьёзно лечить», — с тоской думает Сашка, глядя, как он поднимается по лестнице.

— Я надеюсь, наш номер уже готов? — тоном, не предвещающим ничего хорошего, интересуется Туманов.

Ему молча выдают ключи. Без улыбки, без объяснений, где будет проходить завтрак. Ключи обычные, с брелоком. Сашка тащится за ним по лестнице, мысленно проклиная «Музыку Кавминвод».

Ладно, номер приличный. Две комнаты, диван, большая кровать, удобный столик. Ванная комната с душевой кабиной и ванной, на любой вкус. Вещи тоже уже принесли, осталось их только быстренько раскидать.

Сашка начинает привычно суетиться, пока Всеволод Алексеевич идёт принимать душ. Так же привычно изучает меню рум-сервиса, заказывает еду и накрывает прямо в кровати. Похоже, у них уже складываются гастрольные традиции: сокровище в пушистом махровом халате и очках, тарелки с мясом и салатом, а вот чай она готовит сама, благо, чайник в номере имеется. Сашка в полной уверенности, что сегодня они уже никуда больше не пойдут, а Туманов мирно удрыхается под телевизор. Она слегка скорректировала ему инсулин, убедилась, что сахар в хорошем диапазоне, и удобно устроилась на своей половине, готовясь тоже задремать. Но Всеволод Алексеевич неожиданно замечает:

— А в восемь часов на площади начинается шоу фонтанов. Со светомузыкой. Тут недалеко.

Сашка смотрит на него как на сумасшедшего.

— Откуда такие сведения?

— Александра Николаевна, пять минут назад по телевизору говорили. Вы чем слушаете?

Сашка даже не обратила внимания, что он местный канал включил.

— Так пойдём, посмотрим? — продолжает он.

— Вы не находились за сегодня? — поражается Сашка. — Оно вам надо, ещё тащиться куда-то? Ну подумаешь, фонтан с подсветкой.

Он смотрит на неё укоризненно поверх очков.

— Вот так и приходит старость, Сашенька. Ничего не хочу, всё уже видел, полежать бы подольше. Завтра и послезавтра вечером я работаю. Потом мы уезжаем. Так и не увидим фонтан и ночной Кисловодск.

Сашке хочется сказать «да и хрен бы с ним», но становится стыдно, и она быстро поднимается с постели.

— Ну пойдёмте. Только завтра на колено не жалуйтесь. Оно имеет полное право на вас обидеться за такое обращение.

А ночной Кисловодск совсем неплох, по крайней мере, курортная его часть. Сашка рассматривает подсвеченные фасады, шагая рядом с Тумановым. До площади и фонтана и правда недалеко, они доходят за какие-то пять минут. Сашка ожидает, что он сядет на лавочку, или они пойдут на веранду кафе, где есть свободные столики. Но Туманов качает головой:

— Так мы ничего не увидим. Пошли вперёд.

И протискивается вместе с ней к самому фонтану. Судя по тому, как много на площади людей, с ночными развлечениями в Кисловодске напряжёнка. Сашка стоит и равнодушно смотрит, как струи воды окрашиваются то в синий, то в зелёный цвет под какой-то западный хит. Ну, ничего особенного, а если её не впечатляет, то Туманову и подавно должно быть скучно. Или это он её развлекать пытается? И ради неё вечерний променад?

Вдруг начинает играть что-то подозрительно знакомое. И прежде, чем Сашка успевает опознать мелодию, она слышит смех Туманова.

— Ой, ну хоть бы получше аранжировку выбрали. Взяли самую неудачную фанеру, я там в третьем куплете лажаю.

«Весна священная», надо же. Хотя, чему удивляться, недавно же был День Победы. Видимо, программу для фонтана меняют по сезонам. Сашка стоит, слушает и тоже про себя посмеивается. Столько людей собралось на площади послушать фонограмму Туманова, даже не догадываясь, что сам Туманов среди них. И пообщаться с ним, сфотографироваться было бы куда интереснее, чем толпиться возле фонтана.

Сашка пытается представить, что было бы, раскрой сейчас Всеволод Алексеевич инкогнито, и так погружается в свои мысли, что пропускает финал песни. А в финале из трубок, которые до этого плевались исключительно водой, вдруг вырываются высокие и яркие струи огня. Что-то громко шипит, кто-то в толпе инстинктивно ахает, и в воздухе сильно пахнет керосином. А Сашка стоит к фонтану ближе всех.

Она тут же делает шаг назад, и врезается в Туманова. Который даже не пошевелился. Стоит себе, наблюдает. И только поняв, что с Сашкой что-то не так, наклоняется к ней.

— Сашенька?

— Пойдёмте, пожалуйста.

Песня уже сменилась на зажигательную лезгинку, и теперь струи пламени вырываются друг за другом постоянно. Все уже привыкли, хлопают, радуясь новому аттракциону. А Сашку начинает тошнить.

— Что случилось, детонька?

Они выходят из толпы. Всеволод Алексеевич крепко обнимает её за плечи, наклоняется, пытаясь понять, в чём дело.

— Саша, ты чего? Ты испугалась, что ли?

В голосе звучит такое недоверие, как будто доктор Тамарина в принципе не способна чего-то пугаться. В его картине мира.

— Вы же знаете, я не люблю резкие звуки. И резкие движения. И огонь я тоже не люблю.

— Огонь не любишь? — искренне удивляется он. — С каких пор? Ты же печку сама растапливала. И куришь. Зажигалки, спички…

— То, что я могу обращаться с огнём, не значит, что это мне нравится. И там огонь подконтрольный, а здесь…

— И здесь подконтрольный.

— Но неожиданный. Вы, кстати, даже не шевельнулись. У вас нервная система железобетонная.

— Да глупости, Сашенька, — вздыхает Туманов. — Ты просто представь, сколько всего на сцене за те пятьдесят лет, что я на ней стоял, бахало, бухало, взрывалось огнём, фейерверком, мишурой и дымом? Особенно под «Весну священную». Я давно перестал реагировать, как старый охотничий пёс, у которого над ухом всю жизнь стрелял хозяин. А ты могла бы мне рассказать, что боишься огня.

— Я не боюсь. Мне неприятно.

Кивает.

— Да, у тебя это так называется, я понял.

— Боюсь я в этой жизни только за вас, — вполголоса добавляет Сашка, не заботясь, чтоб он её услышал на фоне всё ещё поющего фонтана.

Но он всё равно слышит, у него слух хороший.

Сашка просыпается первой. Тянется за часами. Надо же, всего семь. И чего ей не спится в такую рань? Слишком светло здесь, что ли. Следовало бы с вечера зашторить окна, дома Сашка привыкла спать в полумраке, спальня у них с западной стороны, солнышко туда приходит после обеда.

Сашкино персональное солнышко тоже ещё дрыхнет, раскинув руки. Сашка осторожно приподнимает простыню, которой он укрывается, проверяет цифры на дозаторе-глюкометре. Нормально всё, можно не будить. Сашка зря опасалась, что лишние физические нагрузки отразятся на сахаре, сокровище вполне сносно переносит Кисловодск. Чего не скажешь о самой Сашке, у которой на душе кошки насрали. С чего бы, спрашивается. Город как город. Ладно бы Москва, или Мытищи, там сплошные воспоминания. А Кисловодск-то тебе что плохого сделал?

— Например, он хочет, чтобы мы завшивели, — бурчит Сашка, выкручивая в ванной комнате кран горячей воды на максимум. — Четыре звезды, мать вашу. И горячей воды нет сутками.

Из горячего крана льётся холодная вода. Сашка минут десять приводит себя в порядок, ещё минут двадцать сидит на бортике ванны и листает соцсети в телефоне, ожидая, что холодная вода стечёт и пойдёт хотя бы тёплая. Но нет, чуда не происходит. Сашка, разочарованно вздохнув, закручивает кран и возвращается в спальню.

— Ревела? — подозрительно вопрошает Туманов.

Он уже проснулся, сидит в кровати, тоже с телефоном, в очках.

— С чего бы? — удивляется Сашка.

— А что тогда там делала так долго?

— Горячую воду искала, Всеволод Алексеевич. Выступать вам сегодня на «Музыке Кавминвод» немытым.

— Ничего страшного, можно сухой шампунь купить в аптеке. Иногда на гастролях здорово выручало.

Сашка качает головой.

— Нет уж, никаких летучих и пахучих порошков! Нагреем воду чайником. Что они там говорили про ковшики и тазики?

— Ещё не хватало, — ворчит Всеволод Алексеевич, выбираясь из кровати. — Народный артист просит ковшик на ресепшн. И тазик. Я заплачу за сауну, тут должна быть, в гостинице. Там и помоемся. А чайником ты лучше чаю нам нагрей.

И уходит в ванную комнату, не успев выслушать Сашкины возражения против сауны. Пока он умывается и бреется, она готовит две чашки чая и с тоской отмечает, что в номере нет балкона. В окошко покурить, что ли? А если датчик дыма сработает?

— Пошли, свежим воздухом подышим, с ароматом табака!

Туманов словно читает её мысли. Берёт свою чашку, суёт босые ноги в мокасины и выходит в коридор. Сашка едва поспевает за ним. На нём белый гостиничный халат, и Сашка думает, какой фурор произведёт Народный артист в таком виде, если кто-то его узнает, например, в коридоре. Хорошо хоть штаны надел под халат, спортивные. От Армани. Чёрные спортивные штаны Армани, красные мокасины на босу ногу, белый халат и очки на носу. Шикарно. Хоть сейчас на обложку Плейбоя.

Они медленно спускаются по широкой мраморной лестнице, покрытой весёленьким, очень не сочетающимся с пафосом мрамора, сине-жёлтым ковриком. К счастью, в коридорах никого нет, нормальные люди в такую рань спят ещё, особенно в отпуске. Зато внизу на ресепшене зло не дремлет.

— А куда вы понесли чашки? Выносить посуду из гостиницы категорически запрещено! — доносится голос из-за стойки.

— И вам доброе утро, барышня, — благостно кивает Туманов. — Веранда ещё считается территорией гостиницы? Если нет, могу оставить вам в залог… хм… Что же вам предложить… Денег я с собой не взял, телефон тоже.

Он хлопает себя по карманам свободной от чашки рукой, отчего полы халата слегка разъезжаются. Притворно вздыхает.

— Боюсь, у меня при себе нет ничего, кроме слова Народного артиста России, что он не сопрёт у вас две чашки.

— Ой, да проходите уже, — машет на него девушка. — Я думала, вы в Нарзанную галерею идёте.

— Нет, мы со своим, — качает головой Туманов. — А не подскажете, горячую воду в этом году дадут?

— Так дали уже давно! — искренне обижается девушка. — С утра идёт!

Туманов возводит глаза к потолку, потом снова изображает сценическую улыбку.

— Хорошо, построим вопрос иначе. Горячую воду на третьем этаже в этом году дадут?

Дальше Сашка не слушает, идёт на улицу курить, не дожидаясь окончания разговора. Потому что от нехватки никотина уже начинают гореть уши, а Всеволод Алексеевич может вот так мозг выносить часами, если его сильно достать.

Сашка облокачивается на перила, закуривает, ставит перед собой свою чашку. К Нарзанной Галерее, которая отсюда прекрасно просматривается, со всех сторон текут ручейки отдыхающих. Сашка невольно отмечает, что они не слишком похожи на типичных курортников, к которым она привыкла в Прибрежном. В Прибрежном публика весёлая, молодая и максимально раздетая. Парни с девушками, демонстрирующими красивые стройные тела ещё на подходах к пляжу, семьи с детьми, нагруженные надувными игрушками, ковриками и зонтиками. Даже если приезжают пожилые люди, все они какие-то весёлые, энергичные, спешащие быстрее плюхнуться в море, а потом пробежаться по городу в поисках вина, чачи, чурчхеллы и других способов отравиться. Сашка не особо любит курортников, в Прибрежном они её чаще всего раздражают, особенно если она идёт с Тумановым, а они толкаются на узкой дорожке к морю, или узнают сокровище и пытаются с ним сфотографироваться. Но сейчас она с тоской думает о них, потому что Кисловодская публика ей нравится ещё меньше. Лица какие-то постные или озабоченные, все с поильниками и санаторными книжками, спешат попить водички по часам, до санаторского завтрака. Лечатся усиленно и самозабвенно. Как будто за две недели нарзаном можно что-то вылечить.

Сашка задумывается. Нет, наверное, можно какой-нибудь гастрит притупить. И если заставить Всеволода Алексеевича неделю пить водичку, ходить за этой водичкой три раза в день до бювета, гулять по парку, питаться санаторской исключительно правильной едой и принимать ванны и массажи, то… То мы получим нервный срыв у сокровища примерно через три дня. Со скачками сахара и приступами астмы.

— Компенсируете целебный воздух никотином? — раздаётся у Сашки над ухом чужой голос.

Чужой мужской голос, что вдвойне неприятно. Сашка поднимает тяжёлый взгляд. Мужик, примерно лет сорока. Подтянутый такой, улыбается. Прямо вот на лице написано, что правильный, что не курит, не пьёт, от жены не гуляет. Наверное. Ибо если не гуляет, то чего ему от Сашки надо?

— А я вот на экскурсию с утра пораньше, — радостно продолжает мужик и потрясает бумажным пакетом.

В пакете, надо полагать, сухой паёк. То есть он с вечера сообщил на ресепшн, что его не будет на завтраке, заказал сухой паёк. Какие-нибудь два унылых бутерброда из сухой булки и трёх кусочков дешёвой колбасы и сок в коробочке. Эти сухие пайки всегда несъедобные, во всех гостиницах. И берут их либо люди, крайне ограниченные в средствах, но такие редко селятся в дорогих отелях, либо семьи с детьми, потому что малыши в дороге сожрут всё. Либо невыносимые зануды, считающие, что раз «уплочено», надо давиться сухой булкой, а не покупать вкусный местный хычин в придорожном кафе, куда привезут экскурсию.

— Завтрак с собой взял, — подтверждает Сашкины мысли мужик — И бутылки пустые, чтобы нарзан набрать.

— Нарзан хранится не больше часа, — замечает Сашка. — Его бессмысленно набирать.

— Так хоть по дороге попьём!

Мужик стоит, никуда не уходит. Улыбается. Сашка машинально закуривает вторую сигарету.

— А вы на экскурсии уже ездили? — всё тем же жизнерадостным тоном. — Мы вот вчера ездили смотреть Гору-кольцо, очень рекомендую.

«Угу. И как моё хромающее сокровище туда заберётся? Ползком?», — хочется сказать Сашке, но она, конечно же, молчит.

— А завтра едем на Домбай. Я считаю, что отдыхать надо активно. Всё посмотреть, везде побывать. Вы на Большое седло в парке поднимались?

Сашка отрицательно качает головой.

— А вы давно приехали? А надолго?

Сашка уже прикидывает, вежливо ответить, что не знакомится с мужчинами, или сразу сказать, чтоб пристраивал своего василька к какой-нибудь другой василиске на время отпуска. Но в этот момент открывается дверь гостиницы. Галантный Всеволод Алексеевич пропускает вперёд даму. Маленькую невзрачную тётеньку в очках, с забранными в хвост грязными волосами (тоже не захотела с тазиком и ковшиком плясать, понятно), в спортивном костюме. И только потом выплывает сам.

— Машуня, ну сколько можно тебя ждать, — всплескивает руками мужик.

Обнимает невзрачную тётеньку за плечи, вручает ей бумажный пакет, оборачивается к Сашке.

— А вам приятного отдыха!

Пара уходит в закат. Ну то есть в рассвет. В направлении Колоннады они уходят, где их наверняка ждёт экскурсионный автобус. Сашка задумчиво смотрит им вслед. Туманов облокачивается на перила.

— Познакомились?

— Я ему сказала буквально пару слов.

— И все матерные?

— Он сам с собой прекрасно пообщался.

— А я очень мило побеседовал с его супругой. Очаровательная барышня, рассказала мне про все экскурсионные маршруты.

— Да, у них это семейное, — хмыкает Сашка и делает шаг в сторону, чтоб не дымить на Туманова третьей сигаретой.

— Посоветовала съездить на экскурсию в Долину Нарзанов. Хочешь? — продолжает Туманов.

Сашка удивлённо на него смотрит.

— Ну какая к чертям экскурсия, Всеволод Алексеевич? У вас вечером фестиваль.

— Вот именно, вечером. А экскурсия дневная. Здесь недалеко, в пять вечера уже вернёмся, до семи я успею привести себя в порядок. Если нас не обманули, конечно, и воду всё же дали. Давай, Александра Николаевна, соглашайся. Наберёшься новых впечатлений.

— А то мне стресса в жизни мало, угу. Давайте ещё по горам полазаем.

— Там нет гор, там вполне ровно, — вдруг серьёзнеет Туманов. — Я прекрасно осведомлён о своих возможностях.

Сашке очень не нравится смена интонации, и она поспешно кивает.

— Поехали, Всеволод Алексеевич. Я надеюсь, не с толпой бабулечек, выросших на ваших песнях?

— Обязательно с толпой, — хмыкает Туманов. — Иначе неинтересно. Да шучу я! Сейчас найдём вип-экскурсию, без посторонних.

И решительным шагом идёт к стойке экскурсионного бюро, расположенного буквально в десяти метрах от входа в гостиницу. В красных мокасинах, штанах Армани и белом гостиничном халате…

— Всеволод Алексеевич, а деньги взять… Ой, ладно, с телефона переведу, — вздыхает Сашка и спешит за ним.

Листая фотографии из его очередных гастролей, просматривая репортажи местных каналов, Сашка порой задумывалась, успевает ли Туманов посещать какие-нибудь достопримечательности тех городов, где бывает. Иногда мелькало в статье, что певец прогулялся по набережной или посетил какую-нибудь церковь. Но чаще всего в таких репортажах, помимо Всеволода Алексеевича, мелькал и местный губернатор или ещё какая шишка, а посещение достопримечательности оказывалось совместной пиар-акцией. Сашка пришла к выводу, что Всеволоду Алексеевичу давно неинтересны все эти фонтаны-водопады-церкви-крепости, потому что видел их сотню раз ещё в советское время, когда гастролировал круглый год. А в её, Сашкины времена, он уже был в том возрасте, когда лучше лишний час в гостинице проваляться, подальше от чужих глаз и посторонних людей.

Тем более удивительно было, что он потащил её на экскурсию. Что уж говорить о способе исполнения его гениального плана. Сашка надеялась, что он полезет в Интернет, найдёт какое-нибудь вип-бюро. Ну или у тётеньки, торгующей путёвками, найдутся вип-услуги. Однако она только руками развела:

— Вы можете выкупить все места в микроавтобусе и поехать своей компанией.

И прежде, чем Сашка успела что-то возразить, Всеволод Алексеевич заявил, что это им подходит. И вот, спустя два часа, за которые они успели позавтракать, спустить пару кубов холодной воды, всё-таки дождаться горячей и помыться, Сашка и Всеволод Алексеевич шагают к Колоннаде.

— Микроавтобус, — ворчит она на ходу. — Вам вот только на микроавтобусах ездить. Могли бы для вип-экскурсий машины предоставлять. У нас в Прибрежном туристический бизнес хотя бы налажен, любой каприз за твои деньги. Хоть лимузин подадут. А здесь…

— Лимузин по горам не проедет, — замечает Всеволод Алексеевич. — Ты зря ворчишь. Между прочим, микроавтобусы бывают и вполне удобными. Тот же Мерседес выпускает приличные модели. Так, Сашенька, посмотри в путёвке, какой у нас номер машины.

У Колоннады стоит несколько микроавтобусов разной степени потрёпанности. Приличных Сашка среди них не наблюдает, Мерседесов тоже. Сверяется с бумажкой и тяжело вздыхает.

— Вот этот наш. Синенький.

— Отлично!

Всеволод Алексеевич не без усилия открывает перед Сашкой дверь и подаёт руку. Кто кому должен помогать забраться, мрачно думает Сашка, оценивая высоту порога.

— Хоть бы подножку приварили, — ворчит она. — Всё же Кисловодск, публика тут специфическая.

— Калечная, ты хотела сказать, — хмыкает Туманов, кое-как взбираясь.

— Маломобильная тогда уж.

Туманов качает головой и бодро обращается к водителю:

— Добрый день! Сегодня мы ваши единственные пассажиры.

Мужик, сидевший к ним спиной, аж подскакивает. И судя по бурной реакции, его взбудоражили не слова Туманова, а голос, который он узнал.

— Ой… Вы же… Здравствуйте, Всеволод Алексеевич!

И руку тянет для пожатия. Сашка уже ко всякой реакции на сокровище привыкла. И дар речи теряют, и имя-отчество путают, и фотографироваться лезут.

— А меня Руслан зовут.

Сашка оценивающе смотрит на мужика и понимает, что ему ненамного меньше лет, чем Туманову. Морщины глубокие, руки в узловатых венах. Взгляд, правда, цепкий, а не рассеянно-плавающий, как у сокровища. Хочется надеяться, что и реакции у него получше, ему всё же машину вести, по горной местности. Зато неудивительно, что он Туманова по голосу узнал.

— Я ж с вашими песнями всю жизнь! Они ж у меня в машине крутятся. Включить?

— Ради бога, только не это! — машет руками Туманов. — Лучше вообще без всякой музыки. Поехали, у нас мало времени.

— Как же мало времени! — огорчается Руслан. — Я бы вам столько всего показал! Знаете, сколько у нас достопримечательностей? И смотровая площадка есть, и водопад…

— «Девичьи слёзы», — заканчивает за него Туманов. — Названный в честь горянки, которая бросилась со скалы.

— Видели, да? — оживляется Руслан, не считав иронии. — Но это один! А ещё есть «Мужские слёзы». И Гора-кольцо. А Замок коварства и любви!

— Давай по запланированному маршруту, а? — прерывает его Туманов. — Довези нас до Долины Нарзанов, а потом быстренько назад. У меня ещё вечером концерт. Могу сделать контрамарку, кстати. С женой сходишь, развеешься.

— Да нет у меня жены, умерла три года назад, — вздыхает Руслан. — А я схожу, чего ж не сходить. Ну, поехали тогда.

Сашка уже даже не удивляется коммуникабельности Туманова и умению находить общий язык с любым контингентом. Если захочет, конечно. В Москве он чаще строит из себя звезду мирового масштаба, отбивая у окружающих желание пообщаться поближе. А на гастролях и в Прибрежном становится в разы демократичнее.

— А я пятьдесят лет в туризме, — рассказывает Руслан, маневрируя на узких Кисловодских улицах. — Считай, всю жизнь. Всякое помню, всякое видел. Кисловодск, конечно, изменился. Раньше-то наша граница не здесь проходила, а гораздо дальше. Это уж после перестройки… А вон налево посмотрите. Видите, санаторий? Всё теперь частное, представьте. А раньше было государственное. Всё разворовали, сволочи, такую страну просрали…

«Началось», — мрачно думает Сашка. Это ей с Тумановым ещё повезло. Он для представителя своего поколения вполне либерален и никогда не ругает никакую власть. Как он сам однажды сказал, я пережил столько правителей, что не вижу необходимости их оценивать. Ну да… Родился при Сталине, взрослел и начинал петь при Хрущёве. Потом Брежнев, Андропов, Черненко, Горбачёв, Ельцин. Менялись правители, а он продолжал петь. Век артиста куда дольше века политика.

А Руслан тем временем чихвостит всех: губернатора, мэра, президента и тех «п…сов», которые асфальт никак не сделают. С асфальтом и правда беда, дыр в нём больше, чем ровной поверхности.

— Ну вот как по таким дорогам на хороших машинах ездить, — сокрушается их экскурсовод. — Всю ходовую убьёшь.

Всеволод Алексеевич согласно поддакивает, подскакивая вместе с сидением. Сашка разглядывает в окно пейзажи и пытается понять, почему у неё упорно не складываются отношения с этим городом. Всё же вроде бы хорошо: едут на экскурсию, Всеволод Алексеевич доволен жизнью и даже нашёл себе собеседника. Сейчас посмотрят на минеральные источники, сфотографируются на фоне очередных «Девичьих слёз», потратят деньги на какую-нибудь местную фигню в сувенирном магазине. Хорошо же? Наверное.

Не проходит и двадцати минут, как Руслан действительно останавливает машину напротив огромной скалы.

— Выходим, — радостно сообщает он. — Водопад «Девичьи слёзы».

— Спасибо, нам из окна видно, — замечает Туманов.

— А фотографироваться?

У Руслана такой вид, как будто отказом созерцать очередные две падающие с камней струйки воды они его лично обидят. Ну не объяснять же, что в окрестностях Прибрежного таких водопадов — фотографироваться устанешь.

— Сейчас расскажу, как сделать лучший снимок, — тарахтит Руслан. — Встаёте на середину дороги…

— И ждёте, пока вас собьёт машина, — продолжает Сашка.

— И я вас фотографирую с обочины! Ну, давайте. Улыбаемся!

А у них ведь почти нет совместных фотографий. Сашке всегда неудобно просить Туманова с ней сфотографироваться. Слишком много чужих людей обращаются к нему с такой просьбой. Это уже как попросить его спеть или автограф дать. Чересчур. Да и стесняется она.

— Ну давай сфотографируемся, раз такая оказия, — соглашается Туманов и приобнимает Сашку. — Чииииз!

— Понахватались слов импортных, — ворчит Руслан, пытаясь поймать кадр на Сашкин телефон. — Нет чтоб что-то наше придумать, русское.

— Сииииськи! — тут же выдаёт Туманов.

Сашка хрюкает от смеха, и им приходится делать ещё несколько кадров, чтобы получилось что-то нормальное.

— Ну что там? — Всеволод Алексеевич заглядывает ей в телефон, когда они снова усаживаются в машину и трогаются с места. — Я очки не брал. Есть хорошие кадры?

— Вот, — Сашка делает картинку побольше и поярче, показывает ему.

Они стоят, обнявшись. Водопада сзади практически не видно, Туманов его закрывает. Зато оба смеются, и большая мягкая рука лежит на Сашкином плече. Хорошая фотка. Кажется, первая такого рода у Сашки.

— Отлично получилось, — кивает Туманов. — Останется на память.

И у Сашки тут же сползает улыбка с лица. Причём Туманов это замечает.

— Саша! Нам с тобой останется! На память об этой поездке! А не то, что ты сейчас подумала.

— Угу. Я именно так и подумала.

Наконец они приезжают. Две симпатичные башенки, между которыми натянут плакат с приветственной надписью, ряд кафешек и сувенирных магазинов, воздух пахнет шашлыком. Вполне миленько. Сашка вылезает из машины первой и подаёт руку сокровищу, невзирая на его протесты. Руслан легко выпрыгивает со своего места.

— Ну что, пошли? Покажу вам самое интересное.

И идёт в противоположную от входа сторону. Сашка озадаченно смотрит ему вслед.

— Идёмте, идёмте, — машет рукой Руслан. — Парк вы и без меня посмотрите. А я вам настоящий нарзанный источник покажу.

Он явно сворачивает с туристической тропы. Сашка с сомнением смотрит на песчаную дорожку, уходящую резко вниз. И как сокровище назад пойдёт, в горку? Причём Руслан вполне бодро скачет, особенно для своего возраста.

— Пойдём, Сашенька, за нашим Сусаниным, — мягко говорит Туманов, беря её под руку. — Не торопясь пойдём, тут не так уж и круто. Что мы с тобой, в Прибрежном горок не видели?

«В Прибрежном мы не гуляем, когда вы так хромаете», — думает Сашка, но, конечно же, молчит.

— Вот здесь раньше база отдыха была, — рассказывает Руслан, ведя их по заросшим дорожкам между разрушенных, полуразвалившихся домиков. — Вот пищеблок, видите?

Большая бетонная коробка, ощерившаяся осколками выбитых стёкол.

— А вот тут теннисный корт.

Дико увлекательно. Развалины старой базы. Никто такого никогда не видел, ага.

— Сейчас перейдём вот этот ручеёк. Осторожно, камни скользкие! И увидите настоящий нарзанный источник с тремя видами нарзана!

Камни, разумеется, скользкие! Они же в воде! Ручеёк-то маленький, Сашка легко перепрыгнет. А сокровище? Зачем они вообще сюда попёрлись? Нельзя цивильно погулять было, как все люди?

— Всё нормально, Саша, — явно читая её мысли, говорит Туманов. — Дай мне руку.

— Что там, проблемы? — оборачивается Руслан. — Давайте-ка, Всеволод Алексеевич, я вам помогу.

И берёт Туманова за локоть, не дождавшись согласия. Сашка аж зажмуривается. Сейчас сокровище вырвется и выдаст такую отповедь… Но нет, сдержался. Молча перешагнул через треклятый ручеёк, позволив себя поддержать. Но как бы между делом поинтересовался:

— Руслан, а тебе сколько лет-то?

— Мне? В следующем году восемьдесят будет, — улыбается экскурсовод, обнажая ровный ряд золотых зубов. — Юбилей!

И тут же легко присаживается на корточки возле какого-то обложенного камнями импровизированного колодца, в котором булькает вода.

— Вот! Тот самый источник. Смотрите, если с этого края зачерпнуть, один вкус будет. А если вот с того — другой. А вот тут — третий! Ну, дегустируйте! Стаканчики есть?

У Сашки есть, складной металлический стаканчик с гравировкой «НКВД». Сувенир из Тулы, вполне в Сашкином характере. Она достаёт стаканчик из рюкзака, раскладывает и, присев на корточки, набирает нарзан.

— Держите, Всеволод Алексеевич.

Он, конечно, остаётся стоять. Опуститься на корточки для него целый подвиг, а уж подняться обратно — тем более. И судя по тому, как он смотрит на гибкого, подвижного Руслана, они с Сашкой думают об одном и том же.

— Он просто всю жизнь на свежем воздухе, — говорит Сашка, когда они уже вдвоём гуляют по цивилизованному парку, оставив Руслана в кафе тусоваться с другими экскурсоводами, ожидающими своих туристов. — Пьёт себе нарзан, скачет по горам с отдыхающими, и горя не знает. А может, врёт. Может, ему лет шестьдесят. У него ж язык без костей.

Всеволод Алексеевич задумчиво качает головой, но ничего не говорит. Вот далась им эта экскурсия. Тем более, что ничего интересного они больше не находят. Ну источники, один, второй, третий. Сколько ты этого нарзана выпьешь? Сашка бы уже перекусила что-нибудь, и сокровище бы покормила. Но хычины, которые тут жарят на каждом углу, явно не его еда, а брать шашлык в таком откровенно туристическом месте — сомнительная затея.

Погуляв полчасика, возвращаются к машине.

— Уже всё, что ли? — удивляется Руслан. — А парк обойти? Ну кто так гуляет! А хычины пробовали?

— Давай домой, — вздыхает Туманов. — Мне ещё работать сегодня.

— Может, коньячка по сто граммов? — вдруг предлагает Руслан. — Мы вот с ребятами уже накатили немножко. Будете?

У Сашки глаза на лоб лезут. Ему же их обратно везти. По горной дороге. Но выглядит Руслан абсолютно трезвым и бодрым. Всеволод Алексеевич отмахивается.

— Да какой там… Тут без коньячка бы не сдохнуть. Поехали, Руслан.

На обратном пути Руслан всё же включает музыку. К счастью, не нетленный репертуар Туманова, а что-то кавказское, попурри из лезгинок. Очевидно, байки про окрестные пейзажи у него иссякли. А может, обиделся, что дорогие гости не захотели осматривать все достопримечательности и пить коньяк. Но Сашке по большому счёту плевать, а Туманов вообще завис в каких-то своих мыслях. Сашка пристраивается у него на плече, прикрывает глаза.

— Устала?

— Немножко.

— Ну ничего, подремлешь как раз в номере, пока я отработаю.

Сашка отрицательно мотает головой.

— Нет. С вами пойду. Вы ж сделаете мне аккредитацию?

— Да бог с ней, просто пройдёшь со мной и всё. А чего так? Ты же не хотела весь наш зоопарк опять наблюдать.

— Не знаю. Сидеть без вас в номере мне хочется ещё меньше.

И прижимается поплотнее. Туманов тяжко вздыхает и притягивает её к себе.

— Да, Сашенька. Кисловодск — определённо не твой город.

— Угу…

Полуфинал проходит относительно спокойно. Всеволод Алексеевич снова усаживает её точно за своим стулом, и Сашка два с половиной часа созерцает его макушку и читает новости в Интернете. Иногда поглядывает по сторонам и изредка на сцену. Там ничего интересного для неё нет: всё те же конкурсанты, косящие под Туманова, Сапфиру или Ольгу, в зависимости от пола и репертуара. Некоторые ни под кого не косят, просто мыши бесцветные, тонким сопрано поющие одинаковые песни в духе «Россия моя, небеса голубые, купола золотые». Скукотень.

Сокровищу тоже не особенно весело, но его хоть соседи по судейскому столу развлекают. Он тут единственная знаменитость, остальное жюри собрали из местных деятелей культуры. Но Туманов кого-то знает, с кем-то познакомился на ходу, он же товарищ общительный. И судя по тому, как он крутится, поворачиваясь то к одному соседу, то ко второму, он нормально проводит время.

Сашка скользит взглядом по зрителям, рассчитывая найти Нунастю. Наверняка же она заранее увидела Туманова на афишах и позаботилась о билете. Но то ли она сидит слишком далеко, то ли Сашка ошибается в прогнозах. А может, Нунастя давно переросла школьное увлечение, и сейчас уже тусуется в каком-нибудь клубешнике под совсем другие песни. Не из всех же Нунасть вырастают Сашки. И слава богу.

Вечер после концерта стремительно заканчивается, стоит им перешагнуть порог номера. Всеволод Алексеевич даром что целый день изображал электровеник, сразу валится в кровать. Через полчаса Сашка, перегнувшись через спящее сокровище за пультом, выключает телевизор, минуту думает, не взять ли телефон — ночами она часто сидит в Интернете, когда Туманов уже спит. Потом отвергает эту идею и прижимается поплотнее к своему усталому дракону. Как всегда, когда приходится ночевать в чужом месте, ей муторно, и хочется пусть иллюзорной, но защиты.

Просыпается Сашка от шума дождя и свежего, приятного ветерка. Спать ложились с открытым окном, вечером было душновато. Однако, и что делать в Кисловодске в дождь? По парку не погуляешь, а других развлечений тут не предусмотрено.

— Проснулась? — доносится любимый голос. — Ещё немножко, и проспали бы завтрак. Хотя, я не уверен, что хочу на него идти.

Сашка приподнимается на локте. Сокровище идёт от ванной комнаты к кровати, и по тому, как он идёт, становится понятно, что никакой парк им не светил бы в любую погоду.

— Всё-таки перетрудил вчера коленку, — морщится Туманов, ловя её взгляд. — Наверное, сегодня лучше полежать до концерта. Придётся тебе, Сашенька, одной погулять по Кисловодску.

— Ага, сейчас, — фыркает Сашка и вылезает из-под одеяла. — Бегу уже, прыгая по лужам. Ложитесь, я принесу вам завтрак.

— Не дадут, — качает головой Туманов. — Не того уровня гостиница. Да и бог с ним, чайку попью. А потом закажем что-нибудь.

— Мне не дадут? — мрачно уточняет Сашка, переодеваясь.

— Хм… Да, с таким взглядом… Что это я, действительно, — бормочет Всеволод Алексеевич, укладываясь в кровать. — Я буду омлет и запечённые яблоки, мне вчера понравились. Только сама поешь, пожалуйста!

— С вами поем.

— Хотел бы я посмотреть на битву «Александра Николаевна против персонала гостиницы». Жаль, мне попкорн нельзя.

Сашка показывает ему язык и скрывается за дверью. Вопреки ожиданиям, в ресторане гостиницы, где проходят завтраки, с пониманием относятся к её просьбе. То ли чувствуют вину за отсутствовавшие удобства, то ли прониклись ощущением, что у них на третьем этаже живая легенда шастает.

После завтрака начинается привычная возня: намазать колено специальной мазью, напоить сокровище обезболивающим, настроить в планшете футбол. И заодно, пока появилось свободное время, навести порядок, развесить парадно-выходное, брошенное вчера после концерта. Да и рубашку прогладить заодно.

Словом, Сашка окунается в привычные заботы, за которыми можно даже забыть, что за окном не Прибрежный. И если не выходить из номера, не общаться с посторонними людьми, то ей не так уж и плохо. Всеволода Алексеевича, конечно, жалко, но он после таблеток тоже повеселел. Пока не встаёт, у него ничего не болит, и любимая футбольная команда выигрывает.

Один раз всё же приходится выйти, чтобы купить к обеду свежей черешни. В меню рум-сервиса достаточно подходящей для него еды, но нет ни одного подходящего десерта. А сезон черешни уже начался, о чём он как бы невзначай вспомнил. И Сашке не трудно пробежаться до киоска на углу.

— У нас только наличка, — сообщает продавщица, стоит Сашке раскрыть портмоне.

— Перевод? — Сашка вытаскивает телефон.

— Только наличка.

— Да что ж такое-то! А где у вас ближайший банкомат? Выпущенный после хрущёвской оттепели желательно.

— Ближайший — в конце Курортного бульвара.

— А современный? В конце Курортного бульвара — динозавр.

— У вас в Москве, — отрезает тётка с таким презрением, будто Сашка спросила, где собираются проститутки.

Сашка мысленно считает до десяти. Сокровище хотело черешню… У него болит колено, ему ещё сегодня работать, он не оценит, если вместо черешни получит разозлённую Сашку. Чёрт с ним, с банкоматом. Ну сожрёт карточку, значит, сожрёт. Приедут в Прибрежный, закажут новую.

Но всё обходится благополучно, банкомат выдаёт наличку и возвращает карточку, Сашка покупает черешню и возвращается к Туманову. Обед проходит мирно, и после еды они ещё успевают пару часов подремать прежде, чем приходится собираться на концерт.

Когда Туманов встаёт со словами «Ну, пора одеваться», настроение стремительно ползёт вниз. Хотя сам Всеволод Алексеевич не выглядит ни огорчённым, ни обрадованным. Для него просто наступает рабочее время, встать и собраться на концерт для него так же естественно, как для кого-то естественно вставать в пять утра, бриться, съедать бутерброд и идти на завод. Или ехать на метро через всю Москву в офис. Просто график другой и мишуры больше, костюм с бабочкой вместо рабочей спецовки.

— Саша, ты со мной или остаёшься? — интересуется Туманов, распахивая дверцы шкафа.

— С вами.

— А если со мной, то одевайся. Ты чего зависла?

Сашка действительно зависла. Казалось бы, превращение домашне-расслабленного сокровища в собранного и серьёзного артиста Туманова она видела сотни раз. Как и наоборот, видела смену добродушной маски артиста на замученное или даже раздражённое лицо человека. И всё равно терпеть не может этот момент перехода. Только что он был с ней, для неё, понятный и близкий. И вот уже для всех, официальная версия, которая пугает и отталкивает, как в детстве.

— Саша? У тебя всё нормально?

А сам уже рубашку застёгивает и в туфли влезть пытается. Без ложки, потому что ложка здесь очень короткая, ему так сильно нагибаться неудобно. И садиться не хочет, чтобы брюки раньше времени не мять.

— Да, конечно.

Сашка поспешно встаёт. Помогает с туфлями, быстро ныряет в шкаф. Ей на переодевание нужно три минуты.

— Всё, я готова. Пойдёмте.

До концертного зала идут молча. Туманов настраивается на предстоящее событие, а Сашка размышляет о том, почему именно в Кисловодске её накрывают детские флешбеки. Почему именно здесь тоска накатывает так, что хоть вой. Уже даже Москва её столь сильно не угнетает, там теперь даже весело бывает, особенно когда появляется Зарина Аркадьевна. А этот нудный город озабоченных своими болячками курортников поднимает со дна души самые тёмные воспоминания?

Уже на лестнице, ведущей к концертному залу, Сашка спохватывается, что надо было вызвать такси и подъехать к служебному входу. Ну и что, что здесь двести метров от гостиницы до зала, у него же колено. И по лестнице он поднимается, крепко держась за перила.

В этот раз Сашку сажают чуть в стороне от сокровища — точно за ним место занято камерами и операторами, финал конкурса снимает местное телевидение. Всеволод Алексеевич даже не заметил проблемы, его кто-то уже отвлёк разговорами и рукопожатиями. Приходится сесть на предложенное место. В первый момент Сашка думает, что так даже лучше, по крайней мере, она может созерцать не только широкую спину и давно намечающуюся лысину на затылке, а любимый профиль с выдающимся вперёд подбородком. Но спустя полчаса она сильно жалеет, что получила место с хорошим обзором. Потому что всё произошедшее предпочла бы не видеть вовсе.

Сначала поют конкурсанты, Сашка посматривает в телефон, с трудом подавляя зевоту. Туманов исправно поднимает таблички с оценками, телевидение ведёт съёмку, скучно до зубовного скрежета. Но, очевидно, организаторы это предвидели, и решили добавить действу огонька, потому что ведущие с преувеличенным восторгом сообщают, что в концерте принимает участие приглашённая артистка, суперзвезда нашей эстрады певица Воля!

Судя по тому, как зал одобрительно гудит, Воля эта певица известная. Сашка даже на секунду отрывается от телефона. М-да… Она с радио «Шансон», что ли? Прилетела на «Музыку Кавминвод» прямиком из гастрольного тура по кабакам России? На Воле боди в крупную сетку и красное боа, явно собранное из побитых молью пипидастров. И лабутены, конечно же. Писк моды пятилетней давности. Зачем девушке под два метра ростом огромные каблуки — вопрос открытый, но какое Сашке дело-то? За десятилетия фанатства и годы при Всеволоде Алексеевиче она уже привыкла не обращать внимания на весь этот зоопарк, в котором ему приходится работать. Как говорил сам Туманов, когда больше нечем привлечь внимание, в ход идут оголённые тела.

Сашка снова утыкается в телефон, но гул в зале нарастает, как на футбольном матче, когда нападающий с мячом приближается к воротам соперника. Сашка поднимает глаза и видит Волю в метре от себя. Аккурат перед креслом Всеволода Алексеевича. Под звуки собственного хита Воля, покачивая всем, что у неё покачивается, вдруг усаживается Туманову на колени.

— Расскажи мне про любовь, будь моим наставником! Я пойду, пойду с тобой, буду с тобой паинькой, — распевает Воля, удобно устраиваясь на Тумановских коленях.

И, словно этого недостаточно, она проводит рукой по лицу Всеволода Алексеевича. Красное боа скользит по его носу, большой палец Воли обводит контур его губ, рука спускается на грудь.

Никогда в жизни Сашка не позволяла себе ничего подобного. Начиная с того, что никогда не садилась ему на колени, максимум — на подлокотник его кресла. Колено же больное, куда на него своим весом ещё… И вообще, Сашка представить себе не могла, чтобы вот так, на людях… И вот так не на людях тоже. То, что между ними происходило, имело совсем другой сценарий, где охотился всегда он, а не на него. А сейчас Туманова, ветерана, патриарха сцены просто снимала кабацкая девка. Смеясь и улыбаясь на камеру.

Сашка вдруг понимает, что да, всё это снимают камеры телевидения и камеры в телефонах зрителей. И через пару часов кадры разлетятся по всем соцсетям. И именно этого добивается Воля, превращая рядовое выступление на скучном фестивале в сенсацию и повод набрать популярности.

Но хуже всего не это. Хуже всего, что Туманов смущён. Он пытается перехватить руку Воли, он морщится от попавших в глаза перьев боа. Он, человек, всю жизнь проживший под миллионами взглядов, не знает, как себя вести.

Не то, чтобы Сашка не видела ничего подобного. Видела, особенно на записях девяностых. Не очень трезвые певицы залезали на него на съёмках каких-нибудь постперестроечных «огоньков». Одна даже при Зарине умудрилась на него усесться. Другая падала перед ним на колени, якобы признаваясь в любви, но её лицо оказывалось на одном уровне с его… гм… и все всё понимали, включая самого Туманова. И Сашка знала, какое у него должно быть в такие моменты лицо, как у него плывёт взгляд, какими шальными становятся глаза, какие там пляшут черти… Он не смущался, о, нет… Даже в присутствии жены не смущался. Он заводился. А теперь смущается. Потому что сейчас это не флирт с импозантным мужиком на сцене. Сейчас это троллинг постаревшего артиста. Мол, смотрите, я такая сексуальная, даже старца заведу. Ой, не заводится, ну что ж поделать, возраст…

А Воля уже слезла с Тумановских колен и пошла на сцену, заканчивать нетленный шлягер. Сашка старается на Туманова не смотреть. Какое счастье, что люди придумали мобильные телефоны, и в любой непонятной ситуации можно уткнуться в них, как будто пришло неимоверно важное сообщение. Теперь она хорошо понимает, почему Зарина Аркадьевна все последние концерты мужа проводила носом в телефоне. Сашка злилась, ей казалось, что Зарине настолько неинтересно, что она демонстрирует это окружающим. Но нет, она ошибалась. Телефон служил способом психологической защиты от того, что творилось на сцене.

Концерт продолжается, на сцену возвращаются конкурсанты, которые уже мало кому интересны. Туманов снова поднимает таблички с оценками, в финале поёт ещё какой-то приглашённый мальчик-рэпер. К счастью, ему не приходит в голову залезть на кого-нибудь из членов жюри. И к тому моменту, когда опускается занавес и надо подойти ко Всеволоду Алексеевичу, Сашка успевает успокоиться. Меньше всего ему сейчас нужна сцена ревности, и уж тем более, сцена публичная.

— Да-да, спасибо за приглашение! Обязательно увидимся в следующем году! — Всеволод Алексеевич жмёт кому-то руку. — Да, спасибо. До встречи! Нет, я не останусь на банкет, у меня сегодня ещё важное мероприятие. Пойдём, Сашенька.

И настойчиво подталкивает её к выходу. Какое у него мероприятие может быть в Кисловодске? Бесплатный концерт у входа в Нарзанную галерею? Творческая встреча с местными бабушками в курортной библиотеке? В десять часов вечера, ага. Но Сашка послушно идёт к выходу.

Выйдя из зала, Всеволод Алексеевич ныряет не влево, как все зрители, а вправо.

— Давай-ка тут пройдём. С этой стороны меньше народа и не такие крутые ступеньки. Колено замучило. Надо было перед выходом ещё обезболивающее выпить.

— Сейчас до номера дойдём и выпьем, — соглашается Сашка.

Туманов молчит. Что? Он ожидал шпильки в духе «конечно, колено будет болеть, если на него лошадей в прозрачном боди усаживать»? Это всё Сашка мысленно выскажет. Зарина Аркадьевна сказала бы вслух. И, может, была бы права… А что он должен был сделать? Столкнуть женщину на глазах у всех? И вообще, ревновать пошло. В их ситуации так просто смешно.

— У служебки толпа, — констатирует Всеволод Алексеевич. — Ну-ка давай подальше от фонарей, а то ещё меня заметят.

— Что-то мне подсказывает, что эти детки ждут не вас, а рэпера, — хмыкает Сашка. — Посмотрите, тут же детский сад собрался.

В этот момент дверь служебного входа открывается и выходит Воля. Всё в том же кружевном безобразии, даже не переоделась. Кто-то из толпы тянет ей блокнотик и ручку, кто-то достаёт телефон в надежде на фото. И вдруг Сашка замечает знакомую фигурку. А вот и Нунастя. Девчонка стоит молча, даже с места не двигается. Понятно, что не Волю она у служебки ждёт. Но когда Воля мимо неё проходит к машине, Нунастя провожает её таким взглядом, что даже Сашку передёргивает.

— Если завтра с этой Волей не случится понос или ещё какое несчастье, я сильно удивлюсь, — хмыкает Сашка.

— Что? — Всеволод Алексеевич аж останавливается от неожиданности. — Какой понос? Ты про что?

Он и так-то не очень хорошо видит, а в темноте тем более. И понятия не имеет про Нунастю.

— Ничего. Смена, говорю, у меня хорошая выросла. Всеволод Алексеевич, вы не будете против сфотографироваться с одной подающей надежды барышней? И пару слов с автографом ей черкнуть?

У него лезут брови на лоб, просьба весьма необычная для Сашки. Но он кивает. Сашка усмехается и делает шаг к толпе.

— Проще уже было переехать, — ворчит Сашка, перестилая постель в его или теперь уже их общей спальне на Арбате.

— Ты действительно так считаешь? — неожиданно серьёзным тоном уточняет Всеволод Алексеевич.

Он переодевался, как раз успел снять с себя толстовку и так застыл, с толстовкой в руках, голым пузом и озабоченным выражением лица. Сашка качает головой.

— А как же все доводы о плохой экологии, отвратительном климате, необходимости долгих прогулок и море под боком?

Сашка тяжело вздыхает. Что с ним сегодня? Устал после перелёта или расстроен поводом для их поездки? Она качает головой и решительно встряхивает покрывало, пытаясь расстелить его на всю ширину кровати.

— Нет, Всеволод Алексеевич, не считаю. Просто ворчу, по привычке. Мы действительно стали часто приезжать, я уже думаю, что зря каждый раз убираю бельё. Вы бы отошли, пока я тут пыльными тряпками трясу. И оделись, стоите прямо перед окном в неглиже.

— И что? Меня из дома напротив папарацци сфотографирует? К тому же через балкон? Да и кому нужны мои мощи?

— Мне, — хмыкает Сашка. — Может, не застилать кровать покрывалом? Ляжете?

Всеволод Алексеевич отрицательно качает головой.

— Некогда разлёживаться. Я хочу сегодня на кладбище съездить, завтра некогда будет. Сейчас переоденусь, пойдём перекусим где-нибудь и вызовем такси.

— Сегодня на кладбище? В такую погоду?

На улице дождь. Осень пришла в Москву точно по расписанию. Пока они ехали из аэропорта, Сашка даже радовалась текущим по стеклам струям дождя и желтеющим деревьям. В Прибрежном уже две недели стояла жуткая жара, они со Всеволодом Алексеевичем почти никуда не выходили. И не только потому, что он плохо переносит высокие температуры — Сашка сама дышала через раз, а неизменно солнечные дни её изрядно раздражали. Так что столичная прохлада и дождь даже подняли ей настроение. Но одно дело ехать в тёплой машине в пусть не такой совсем родную, но уже достаточно обжитую квартиру на Арбате. И совсем другое — тащиться сейчас на кладбище.

— А нам на какое? — уточняет Сашка.

— Востряковское, — не задумываясь, отвечает Всеволод Алексеевич, выуживая из чемодана футболку и тёплый пуловер.

— Далеко ехать. Пока сейчас поедим, пока дорога… К самому закрытию приедем.

— Ничего, нам недолго. Положим цветочки, проведаем Аркадия Ивановича и обратно. Всё успеем.

Очевидно, поймав её озадаченный взгляд, Всеволод Алексеевич решает нужным пояснить.

— Я не хочу ехать на кладбище завтра с утра. Потому что так сделают все члены его семьи, большинство коллег и, вероятно, журналисты. То есть вместо того, чтобы спокойно постоять там и подумать о вечном, я окажусь в центре внимания. Придётся общаться с разными людьми, и, поверь, не всех я хочу видеть.

— Охотно верю, — хмыкает Сашка.

Звучит убедительно, он прав. Сашка как-то не подумала, что даже в таком месте, как кладбище, может начаться светская тусовка. Нет, её воля, они вообще бы не поехали в столицу по такому печальному поводу. Но у Рубинского юбилей (мог бы быть, будь он жив), и его вдова решила организовать большой концерт в Кремлёвском дворце. Начала обзванивать артистов, и первым номером оказался, конечно же, Туманов. А он, конечно же, не смог отказаться. Потому что остался чуть ли не единственным живым артистом из той плеяды, и уж если его не окажется на концерте памяти Рубинского, то кого вообще туда звать? И Сашка покорно согласилась ехать в Москву ради одной песни на концерте. А теперь вот оказалось, что им ещё и на кладбище надо.

Сашка тоже надевает свитер потеплее. Новый плащ отлично защищает от дождя, но совсем не защищает от холода. Зато красивый, длинный, чёрный. Всеволод Алексеевич выбирал, кто же ещё. Оказалось весьма удобным доверить ему подбор её гардероба. С его отличным вкусом, полностью совпадающим с её чувством прекрасного, да с его умением общаться с консультантами в магазинах! Сашке оставалось только мерить то, что он выбирал, и благодарить всех богов, что она избавлена от всегда раздражавшего её шоппинга.

— Куда пойдём обедать? — уточняет Сашка, когда они выходят к лифтам, и Туманов привычно берёт её под руку.

— Ты, конечно, будешь настаивать на «Кабачке», — вздыхает Туманов.

— Не «Кабачке», а «Патиссоне» вообще-то. Если бы настаивала, то не спрашивала бы.

«Патиссон» недавно открыли на Новом Арбате, совсем рядом с их домом. Заведение здорового питания, модное кафе с закосом под пафос. Но Всеволод Алексеевич упорно называл его диетической столовкой и утверждал, что в его юности такие столовки были на каждом шагу, а ходили туда только студенты и пенсионеры. В «Патиссоне» можно покормить Туманова относительно безопасной едой, но Сашка прекрасно чувствует его настроение. Не большая радость приезжать на концерты памяти коллег, а начинать путешествие с кладбища. Даже если вы не были лучшими друзьями.

— Пойдёмте в «Кофе и булки», — предлагает Сашка и тянет его за локоть в нужную сторону, как раз противоположную от «Патиссона».

— Кофе и булки? — удивляется Всеволод Алексеевич. — От булки я никогда не откажусь, но я всё же рассчитывал на что-то более серьёзное.

— А у них и серьёзное есть. Пойдёмте, вам понравится.

— Не понял. Так ты там уже была? Без меня?

— Я таки слышу ревность в вашем голосе? — усмехается Сашка. — Была, когда вы меня сами в очередной раз выпихнули «погулять и развеяться». Пила только кофе, но меню изучила.

— Надеюсь, там будет не слишком много людей, — ворчит Туманов, натягивая кепку на глаза. — Как-то совсем не хочется раздавать автографы.

Сашка мысленно ещё раз удивляется внезапному приступу социофобии. Всеволод Алексеевич любит, когда его узнают. Охотно даёт автографы, фотографируется. Конечно, он не обрадуется, если его будут отвлекать постоянно, например, от еды в кафе. Но он и не какой-нибудь блогер из Тик-Тока, к нему огромные толпы сейчас и не выстраиваются.

К счастью, в кафе почти никого нет, только за столиком в углу сидят двое взрослых мужчин. Сашка и Всеволод Алексеевич устраиваются в углу противоположном. Деревянные некрашеные стулья с мягкими подушками, такие же столы с мозаикой на столешницах, декоративный, но очень похожий на настоящий камин в углу.

— Уютно, правда? — Сашка садится не напротив Туманова, а рядом, протягивает ему меню. — Смотрите, тут супчики есть приличные. И котлетки паровые. Булочку обязательно возьмите, они сами пекут. Может, вам английский завтрак взять, его весь день подают? Сытно, вкусно и по углеводам нормально.

Они делают заказ, Сашке сразу приносят стакан какао, Всеволоду Алексеевичу кофе. Сашка обнимает чашку двумя руками, чтобы согреться, и машинально прижимается к слегка влажному плечу Туманова — плащ он не снял, а на улице моросил мелкий дождик. Хорошо…

Тут Сашка замечает, что один из мужиков за противоположным столиком смотрит на них. Его собеседник что-то ищет в меню, видимо, собирается заказать добавку. Сашка ещё сильнее прижимается к Туманову. Не нравятся ей вот такие внимательные взгляды. Мелькает мысль, и что вы будете делать, если ситуация выйдет из-под контроля. Мужикам лет по пятьдесят, они объективно крепче и здоровее Туманова, и их двое. Представить Всеволода Алексеевича в драке сейчас можно только в страшном сне. Хотя он легко ввяжется, если будет нужно. Вопрос, чем дело кончится.

Туманов, очевидно, что-то почувствовав, обнимает её, привлекая к себе.

— Ты чего, Сашенька?

Прослеживает её взгляд. Но мужик, смотревший на них, улыбается. И что-то говорит своему напарнику не по-русски. Сашка пытается разобрать слова, но ничего не понимает. Немецкий, что ли? В школе и институте она учила английский.

— Тебя те иностранцы напугали? — Всеволод Алексеевич наклоняется к ней, чтобы заглянуть в глаза.

— Просто не люблю пристальные взгляды противоположного пола. Это опасно.

— Мне кажется, конкретно в данном случае тебе нечего опасаться, — хмыкает Всеволод Алексеевич.

Сашка поднимает взгляд на мужиков и чуть не выплёвывает своё какао назад в чашку. Потому что они держатся за руки. И это отнюдь не дружеское рукопожатие. И что-то обсуждают, улыбаясь и поглядывая в сторону Сашки и Туманова.

— Кхм… М-да уж… Какая своеобразная пара, — фыркает Сашка.

— Мне кажется, они сейчас говорят то же самое про нас, — безмятежно улыбается Всеволод Алексеевич. — Так разобраться, мы с тобой тоже мало подходим под среднестатистический стандарт.

— Сравнили хрен с пальцем…

— Причём практически буквально!

— Да ну вас! Вам еду вон несут! Ешьте давайте и поедем, а то явимся к закрытию. До Востряковского целый час пилить.

— Ничего, Аркадий Иванович не убежит, — хмыкает Туманов. — А меня, я полагаю, любой сторож пропустит. Представь, какое разнообразие, живая легенда, когда вокруг одни неживые!

Сашка едва не давится какао второй раз. Да что ж такое-то, он ей даст сегодня хоть глоток нормально сделать?

Пока машина несётся по насквозь промокшей Москве, Сашка старается ни о чём не думать. Всеволод Алексеевич по обыкновению развалился в кресле, прикрыв глаза. Опять вызвал «майбах», любит он эти машины, видите ли, удобно ему. Объективно удобно, тут и подставка для ног выдвигается, и массаж можно включить, если долго ехать. А Сашку бесит, что между ними столик-разделитель, который нельзя убрать. И навязчивый сервис бесит: водитель обязательно бежит дверь открывать. А если не хочешь, то надо отдельно об этом писать. Бред какой-то.

— Музыку будете слушать? — уточняет водила сразу, как только они садятся. — Можно подключить вашу.

— Моя и так со мной, двадцать четыре на семь, — огрызается Сашка. — Её и подключать не нужно.

Всеволод Алексеевич хмыкает и устраивается якобы дремать. Но когда машина подъезжает к Востряковскому кладбищу, открывает глаза и распоряжается припарковаться у дальнего входа.

— Оттуда ближе, а у меня нет настроения гулять пешком, — поясняет он Сашке.

— А внутрь заехать нельзя? Вы всё же не простой смертный.

— Да тут вообще простых мало. Вот здесь останови. Я сам дверь открою.

Всеволод Алексеевич выходит из машины, открывает дверь Сашке, подаёт руку. Сашка пытается считать его настроение по выражению лица, но оно какое-то непривычно бесстрастное.

— Пошли, купим цветы сначала.

Он подозрительно хорошо ориентируется. Сразу находит цветочный магазин прямо за кладбищенскими воротами.

— Как удобно, — замечает Сашка. — Днём цветы продал, ночью по кладбищу их же собрал, на следующий день снова торгуешь.

— Саша! Ты сегодня прямо излучаешь оптимизм, — Туманов даже головой качает.

— Вы тоже, — не остаётся в долгу Сашка. — Да и место, знаете ли, не располагает. Давайте вот эти возьмём, белые розы.

Всеволод Алексеевич озадаченно на неё смотрит.

— Ты знаешь, какие цветы любил Аркадий Иванович? Я вот, признаться, не помню таких подробностей. И вообще не уверен, что у него были какие-то предпочтения в этом смысле.

— Не знаю, — пожимает плечами Сашка. — Просто у меня одна история была с ним связана. И там фигурировали белые розы.

— У тебя история с Рубинским? Чего я не знаю? — Всеволод Алексеевич смотрит на неё удивлённо. — Девушка, сделайте нам двадцать белых роз. И ленточку чёрную. Ну, я полагаю, у вас тут других и нет.

Они выходят на улицу. Моросит мелкий дождик, асфальтовая дорожка усеяна жёлтыми листьями. Людей вокруг почти нет, только сторож на входе и две бабульки не спеша идут впереди них, достаточно далеко, чтобы не слышать их разговор.

— А здесь уютнее, чем на Новодевичьем, — замечает Сашка. — Места больше, что ли. Там все впритирочку, иногда чуть ли не на дороге. Идёшь, идёшь, и не замечаешь, что уже по чьей-то могиле топаешь. И зелени здесь больше.

— Какие интересные выводы. И часто ты на Новодевичьем бывала? Мне ещё интереснее, что ты там вообще делала? Примеряла будущую роль?

— Что?! Да ну вас!!!

— Не кричи, мы всё-таки на кладбище.

— Тут один фиг никого нет.

— Это тебе так кажется, — хмыкает Всеволод Алексеевич. — Народу тут полно, просто живых мало. Ну так рассказывай мне, несносное создание, что у тебя за история была с Рубинским.

А сам берёт её под локоть, направляя на нужную аллею и прижимая поплотнее к себе. Идёт неторопливо, и Сашка даже не понимает, из-за колена, которому положено ныть в такую погоду, или просто хочет прогуляться. Место только выбрал не самое подходящее для прогулок.

— История, Всеволод Алексеевич, была не с Рубинским, а с вами. Я приехала на концерт памяти Фокина. Помните ещё такого композитора?

— Разумеется.

— Денег на билет у меня не оказалось, а вас очень хотелось увидеть. Зато я кое-как наскребла на букет роз. Белых. И стояла с ними возле чёрного входа, вас ждала. А вы так и не появились. Я и машину высматривала и водителя вашего, но увы. До конца концерта ждала. А потом вышел Рубинский. Ну не выкидывать же букет, честное слово. Я ему отдала. Он был рад, между прочим.

Всеволод Алексеевич сворачивает куда-то вбок, мягко направляя Сашку. И вдруг останавливается.

— Лавочка. Посидим?

— Она мокрая, дождь же.

Странно, что он так быстро устал, они почти не ходили сегодня пешком. Видимо, всё же колено беспокоит. Хотя, чему она удивляется: пешком не ходили, зато толком не отдохнули после перелёта. А ему стоило бы полежать после нескольких часов в неудобном кресле самолёта. Ну вот зачем они сюда приехали? Поклониться памяти старого друга? Так Сашка даже не уверена, что они были друзьями. Она никогда не понимала, как Туманов на самом деле относится к старшему коллеге. Вроде бы с уважением, но не без творческой ревности. Они то ездили вместе на гастроли и пели друг другу дифирамбы, то обменивались колкостями в прессе. До открытых конфликтов дело не доходило, но Туманов вообще ни с кем и никогда открыто не конфликтовал.

Между тем Всеволод Алексеевич уже уселся на лавочку, и остаётся надеться, что его плащ так же хорошо защищает от влаги, как и Сашкин. Сашка покорно усаживается рядом.

— Ты мне явно рассказала не всё. Зная тебя, я уверен, что история должна быть драматичной. А пока всё звучит вполне невинно. Ну ждала меня, ну я не приехал, ну отдала цветы Аркадию Ивановичу. И правильно сделала, не выбрасывать же. Так что ты пропустила?

Сашка вздыхает. Ишь ты, какой догадливый. И врать же бесполезно, сразу поймёт.

— Ну, дело было зимой, и стоять пришлось на морозе. И я в итоге очень расстроилась, потому что очень по вам соскучилась.

Теперь тяжко вздыхает Всеволод Алексеевич и обнимает её, целуя в макушку.

— Тебе, чтобы соскучиться, достаточно пяти минут. Всё как обычно, Сашенька. Собачья преданность и страдания на пустом месте. А с чего ты решила, что я должен был быть в этом концерте?

— Вы были заявлены в программе. И потом, вы столько песен Фокина спели!

Всеволод Алексеевич морщит лоб, видимо, песни вспоминает.

— Ну, допустим. Так почему меня в концерте не было?

— Вы в тот день выступали в каком-то нефтедобывающем городе на корпоративе. Видимо, вы подтвердили участие в концерте, а потом вас позвали на корпоратив. И вы решили, что лучше спеть сольник у чёрта на рогах за деньги, чем пару песен в Москве на концерте памяти Фокина бесплатно.

— Осуждаешь?

— Сейчас? Нет. Со временем я в принципе перестала оценивать ваши поступки. Хотя бы потому, что они не нуждаются в моей оценке.

— Саша, ты же понимаешь, что все эти концерты памяти очень редко имеют отношение к самому артисту, композитору и так далее? Их организовывают родственники, и часто с приземлённой целью собрать денег, пока ещё получается, и почившего кто-то помнит. И потом, я работал с таким количеством композиторов, поэтов, музыкантов, был знаком с сотнями людей творческих профессий. Если бы я ездил на все их годовщины, вечера памяти, поминки, в конце концов, я бы только этим и занимался.

— Понимаю. Только странно, что мы об этом говорим сегодня и здесь, на кладбище. Мы зачем сюда-то приехали в таком случае? Завтра будет не очередной такой концерт?

— Очередной, — спокойно кивает Туманов.

— Просто на сей раз у вас нет корпоратива для газовиков или нефтяников на те же даты?

Говорит и сама себя мысленно одёргивает. Не стыдно? Нашла на ком сарказм тренировать.

Всеволод Алексеевич молчит, вертит в руках букет белых роз, потом поднимается и медленно идёт по дорожке. Сашка, конечно, тут же его нагоняет.

— Простите, Всеволод Алексеевич. Мне не следовало…

— Да что «простите». Ты права, Сашенька. Просто у меня нет корпоратива. А вдове Аркадия Ивановича отказать было неудобно. И подвернулся повод выйти на московском концерте. Ты абсолютно права, Саша. Даже радостно видеть, что ты меня не идеализируешь. Или идеализируешь меньше, чем я сам себя.

Сашка мотает головой.

— Нет, так нельзя. Правда, простите. Я понятия не имею, какие у вас были отношения на самом деле. Сужу о том, чего никогда не видела.

— Разные у нас отношения были. Мы не дружили, нет. Относились друг к другу с уважением. Его уход не был для меня личной трагедией. Если я и горевал, то скорее о себе. О том, что с каждым ушедшим коллегой снаряды ложатся всё ближе и ближе. Если ты понимаешь, о чём я.

Сашка играет с зажигалкой. Очень хочется закурить, но не когда Туманов идёт с ней под руку же. Они друг друга стоят. Его циником сделали возраст и жизненный опыт. Сашку профессия и сложности биографии. Просто он свой цинизм скрывает под маской добродушного артиста.

— Иди, детка, поставь Аркадию Ивановичу цветочки, — он отдаёт ей букет.

Сашка с удивлением обнаруживает, что они пришли. Она и не заметила сразу широкого постамента. Судя по всему, здесь уже побывало немало посетителей — цветы стоят и в гранитных вазах, и просто в вёдрах. И на мраморной плите лежат. А между всем этим цветочным изобилием шныряет парень в толстовке с изображением Рубинского. Если б не толстовка, Сашка приняла бы его за работника кладбища: парень с деловитым видом сортирует цветы. Расставляет по вазам, доливает воду, выметает осыпавшиеся лепестки на дорожку. Учитывая, как много здесь букетов, корзин и даже венков, труд не бесполезный. Если не наводить порядок, бедного Аркадия Ивановича просто завалят по макушку памятника. Вот только взгляд парня Сашке очень не нравится. Слишком уж знакомое выражение глаз. Слишком.

Она ставит цветы в первую попавшуюся вазу и поспешно отходит назад к Туманову. Всеволод Алексеевич сама безмятежность. Стоит, заложив руки за спину.

— Сашенька, а дай-ка мне сигаретку. И для Аркадия Ивановича прикури, положи ему на плиту. Покурим со старым товарищем.

Сашка послушно достаёт пачку. От замечаний воздерживается. Туманов курит раз в пятилетку и не в затяг, умудряясь избежать неприятностей с астмой. И Сашка знает: если он попросил сигарету, значит, на душе у него совсем паршиво.

Они молча курят. Парень в толстовке с портретом Рубинского молча выметает лепестки с мраморной плиты. В качестве веника он использует несколько подвядших роз. Сашка очень хочет не думать, будет ли она когда-нибудь вот так, с безумным взглядом прибираться к памятным датам. Цветочки сортировать…

— Пошли? А то закроет сторож ворота, и придётся лезть через забор. А у меня коленка ноет, — привычным полушутливым тоном говорит Всеволод Алексеевич, и Сашка с облегчением кидает окурок в ближайшую урну.

— Всё-таки ноет, да? А раньше сказать нельзя было?

— И что бы ты сделала? Прочитала лекцию о пользе отдыха и вреде прогулок по кладбищам?

— Массаж бы я вам сделала. И обезболивающее дала.

— Так кто мешает? Сейчас доедем до дома, и я весь в твоём распоряжении. Можешь лечить хоть до завтрашней репетиции.

— Господи, ещё и репетиция будет? И вы даже на неё поедете?

— Ну а как же? И банкет тоже будет. Я надеюсь, — хмыкает Всеволод Алексеевич. — Так что предстоит очень насыщенный день. Кстати, тебя в зал посадить или за кулисы провести?

— А можно меня дома оставить?

— Ты не хочешь посмотреть концерт? Должна быть очень приличная программа. Заявлено много хороших артистов.

— Все хорошие артисты, кроме вас, или здесь, на Востряковском, или чуть ближе к центру, на Новодевичьем. Что вы смеётесь? Тут плакать впору.

— Ничего, Сашенька. Тут действительно, впору плакать. Пошли скорее, дождь усиливается. Вызывай машину.

— А можно не майбах? Я не хочу сидеть с вами через перегородку.

Туманов аж останавливается от неожиданности такого заявления. Потом усмехается и протягивает Сашке свой телефон.

— Вызови хоть «Жигули», только побыстрее. Я хочу массаж, обезболивающее и тётю доктора под бок как минимум до утра.

— Всеволод Алексеевич, можно я всё-таки дома останусь?

— Оставайся, — спокойно соглашается Всеволод Алексеевич, придирчиво рассматривая себя в зеркале. — Рожа отёкшая… Жрать на ночь перед концертом всё-таки не стоило. И вторая чашка чая точно была лишней.

— До вечера пройдёт. Вы же не обидитесь?

— Я привык, Сашенька. Зарина Аркадьевна соглашалась пойти на мой концерт раз в пятилетку. Причём это даже не фигура речи, действительно раз в пятилетку — на каждый юбилей.

Вот ни разу не корректное сравнение! Как будто Сашка мало с ним ездит, и в кулисах дежурит, и помогает всем, чем можно. Один раз в жизни решила отвертеться от кремлёвского концерта, потому что терпеть не может Кремлёвский дворец съездов, ещё по фанатским временам. Слишком много охраны, слишком много пафоса, да и зал крайне неудобный. Ну и сама идея вечера памяти кого-либо Сашку не слишком вдохновляет. Неизбежно же начнёт примерять всё происходящее на себя.

— Я же правильно понимаю, что вы приедете, споёте одну песню и уедете? То есть мероприятие минут на двадцать?

— Нет, я ещё в финале выйду. К тому же днём генеральный прогон, так что скоро начну собираться потихоньку.

Всеволод Алексеевич делает несколько шагов к шкафу с одеждой.

— Кстати, Зарина будет на концерте, — как бы невзначай добавляет Туманов. — Они дружили с супругой Аркадия Ивановича, и ей прислали пригласительный в числе первых.

— Что ж вы раньше не сказали! — Сашка откидывает уютный тёплый плед, которым они укрывались, без всякого сожаления. — С Зариной Аркадьевной я готова даже на концерт какого-нибудь рэпера.

— И что ты бы делала на концерте рэпера? — усмехается Туманов.

— Слушала язвительные комментарии вашей жены. И записывала, — парирует Сашка. — Так, возвращайтесь-ка в кровать. Сначала я вам колено намажу чем-нибудь. И эластичный бинт наложу. Не нравится мне ваша походка.

— Тебе с утра ничего не нравится: ни концерт, ни походка. Только Зарина Аркадьевна вызывает на твоём лице улыбку. Наводит на мысли, знаешь ли…

— Я не виновата, что у вас хороший вкус на язвительных харизматичных баб.

— И регулярный секс тебе на пользу, — невозмутимо продолжает Всеволод Алексеевич, удобно устраиваясь на кровати. — На мазь согласен, на бинт — нет. На сцене мне ничего не должно мешать.

— Вы плясать там собрались, что ли? — ворчит Сашка и тянется за своей аптечкой-косметичкой. — Хотя, чему я удивляюсь. Мы в фан-клубе всегда шутили, что на похоронах Рубинского вы спляшете.

— Что?!

У него изумлённо взлетают брови. Нечасто в последнее время Сашке удаётся его удивить какими-то историями из фанатского прошлого. Все байки уже рассказаны, отношения выяснены, прошлое отрефлексировано. Однако поди ж ты… Рубинский как-то редко мелькал в их разговорах, всё чаще обсуждали само сокровище, единственное и неповторимое.

Всеволод Алексеевич смотрит на неё очень серьёзно, что никак не вяжется с его внешним видом: растрепанными волосами и халатом на голое тело.

— Саша, мне иногда кажется, что вы меня считали чудовищем. И приписывали мне какие-то чудовищные поступки. Поклонники, называется.

— Ну, вы действительно однажды спели на похоронах какого-то певца… Нерусский такой… Как же его…

— У Руслана, что ли? Саш, да, я спел на гражданской панихиде. Песню Руслана. Подходящую моменту. Просто напел несколько строчек в память о нём.

Сашка видит, что он не на шутку завёлся, и ей уже хочется сменить тему. Вот правда, и в мыслях не было его злить. Она методично втирает мазь в колено и старается тщательно подбирать слова.

— Поклонники, Всеволод Алексеевич, живут в условиях ограниченной информации. Мы судили по тому, что видели. Инцидент с Зариной и собакой был? Был. И это выглядело максимально некорректно со стороны Рубинского.

— Согласен. Но такой уж он был человек. Резкий, прямой, жёсткий.

— Я тоже человек резкий и жёсткий, но пинать публично в самое больное место — это, с моей точки зрения, перебор.

— Саш, он много делал хорошего, в том числе и мне. В девяностые, например, он мне работу подкидывал, когда меня никуда не звали. А той же Зарине он из-за границы натуральную шубу привёз. Ещё и деньги с меня не взял. Сказал, потом мол отдашь, когда разбогатеешь. Просто у него были принципы, он считал, что самое главное — это семья. А какая семья без детей?

— Счастливая, — хмыкает Сашка. — Мне тут недавно приснилось, что я беременна. Проснулась в холодном поту. Даже пришлось встать, водички попить, чтоб сон разогнать, на всякий случай. Смотреть продолжение я точно не хотела.

— От кого? — тут же уточняет Всеволод Алексеевич преувеличенно заинтересованным тоном. — Надеюсь, я ни при чём? Мы всегда были очень осторожны!

— Ну не знаю, — подхватывает Сашка его шутливый тон. — Резинками-то не пользуемся. Почему вы не надеваете резинку?

— Потому что их потребовалось бы слишком много… На все пальцы — это ж не напасёшься…

— Человечество изобрело медицинские перчатки!

— Я же тебе говорил, что у меня аллергия на латекс?

— Это отговорки! Вот так оглянуться не успеешь, а кто-то уже агукает!

Всеволод Алексеевич смеётся. Сашка тоже улыбается, довольная, что они ушли от опасной темы. Колено намазано и перевязано, на часах уже начало двенадцатого. Пора завтракать и собираться в Кремль. Да, и надо позвонить Зарине Аркадьевне, выяснить, где они встретятся. В её компании вечер обещает быть небезнадёжным.

Если Сашке что и нравится в Кремлёвском дворце, то это гримёрки. Строители шедевра хрущёвской архитектуры постарались на славу: нагромождение стекла и бетона, воткнутое поперёк старинных соборов, из всех украшений интерьера — только совковая мозаика, да пальмы в кадках, зато гримёрки обшиты деревянными панелями, заставлены золочёной мебелью, красота неописуемая и резко с самим залом контрастирующая.

— Всеволод Алексеевич, а гримёрки всегда такими были, или их позже облагородили? — интересуется Сашка, удобнее устраиваясь на обитом красным бархатом диванчике.

Туманов красится, сидя перед гримировальным зеркалом в полурасстёгнутой рубашке. Он уже подкрасил брови и теперь подводит глаза такими аккуратными и точными движениями, что Сашке даже завидно — у неё бы так не получилось.

— Не помню, Сашенька. Мне кажется, что всегда. Но может быть и кажется.

— Зато я помню, как ты все эти царские интерьеры однажды испоганил, — раздаётся ехидный голос.

В гримёрку царственной походкой входит госпожа Туманова в длинном серо-стальном платье и на таких каблучищах, что Сашке второй раз за пять минут хочется сдохнуть от зависти. Нет, она бы такие никогда в жизни не надела. Но выглядит Зарина потрясающе.

— И вам не хворать, Зарина Аркадьевна, — хмыкает Всеволод Алексеевич, не прерывая своего занятия. — Ничего, что я не встаю? Не могу прерваться.

— Экономишь на гримёре? — хмыкает Зарина и наклоняется к Сашке.

Да, они обнимаются при встрече. С недавнего времени. Ну а что им делать, руки друг другу жать? Шарахаться от мадам Тумановой всю жизнь было бы странно.

— И испоганил, как ты выражаешься, эти интерьеры не я, а моя костюмерша.

— На гримёрке было твоё имя, Севушка. И бедная уборщица, я полагаю, в тот вечер долго проклинала именно тебя. Работника, на минутку, культуры.

Сашка заинтересованно поглядывает на них обоих, предвкушая вечер увлекательных историй. Главное, чтобы Зарина не слишком раздраконила сокровище перед выступлением. Но Всеволод Алексеевич сама невозмутимость. За второй глаз взялся. Зарина усаживается в кресло напротив Сашки и отщипывает от кисти винограда, лежащей на тарелке перед Тумановым.

— Тебе всё равно нельзя.

— А я и не ем, — фыркает Всеволод Алексеевич. — Угощайся, вдова Рубинского всё оплатила. Тут ещё шампанское есть, будешь?

— Буду, — спокойно кивает Зарина. — И Сашеньке налей. Нас сегодня ожидает такое зрелище, что лучше начать пить заранее.

У Сашки глаза лезут на лоб. Она считает себя самоуверенным человеком, но рядом с Зариной она просто бледная тень. А Всеволод Алексеевич послушно откладывает карандаш и начинает раскручивать проволоку на бутылке шампанского. Столы действительно накрыты в каждой гримёрке: шампанское, фрукты и миниатюрные пирожные выглядят весьма симпатично и явно стоят немалых денег.

— Только не облей меня шампанским, — предостерегает Зарина, когда Туманов снимает проволоку с бутылки. — Сменного платья у меня нет.

— Почему я всегда выбирал таких нудных женщин, — вопрошает Всеволод Алексеевич у мироздания, поднимая глаза к потолку. — Подставляйте бокалы, девочки.

Он разливает шампанское, качает головой и возвращается к своему увлекательному занятию. А Сашка, сделав пару глотков, ждёт продолжения.

— Так что там с Тонечкой-то приключилось? — напоминает она.

Туманов качает головой.

— Это ещё раньше было. У меня старая костюмерша работала, ты её и не помнишь, наверное.

Зря он так, отлично её Сашка помнила. Хорошая была бабушка, заботливая, носилась с Тумановым как курица с яйцом, всё время пыталась потеплее одеть, шарфик какой-нибудь подсунуть, покормить в любой непонятной ситуации. Потом она ушла на пенсию, и долгое время он обходился без костюмера прежде, чем ему попалась Тонечка.

— Аля её завали. Алевтина Васильевна. Интеллигентнейшая женщина.

— И вот они с этой интеллигентнейшей женщиной утром в гостинице решили плотно позавтракать, — подхватывает Зарина. — Потому что впереди долгий день: лететь из Ростова-на-Дону в Москву и из аэропорта сразу ехать в Кремль на концерт. Мол, неизвестно, когда ещё поесть придётся. Алевтина Васильевна по жизни была озабочена вопросом пропитания несчастного, вечно голодающего артиста. И плитку с собой возила, и полный набор кастрюлек-поварёшек. В общем, решают они приготовить макароны по-флотски. Варит она макароны, щедро заправляет тушёнкой из банок, и всё это они вдвоём наворачивают. После чего летят в Москву. Ну, Севушке-то нашему ничего, он в те времена и гвозди мог переварить без последствий для здоровья. А у бабушки поджелудочная не выдержала такого издевательства. И на подлёте к Москве она уже слегка зеленеет и жалуется на тошноту.

— А вы при всём этом присутствуете? — уточняет Сашка и тянется за пирожным.

Совестно, конечно, есть сладости при Туманове. Но, во-первых, он сидит к ней спиной. Во-вторых, если она не будет закусывать, то её развезёт с пары бокалов, да и голова точно заболит.

— Нет, я приехала на концерт в Кремль. Предысторию мне уже потом рассказывали. Но самому интересному была свидетелем.

— А вы говорили, что Зарина на ваши концерты раз в пятилетку ходила, — укоряет Сашка Туманова.

— Это тот раз и был, видимо. Зоренька, может быть, ты не будешь продолжать? История вот совсем не к столу.

— Нет, мне интересно!

Зарина легонько ударяет свой бокал о Сашкин, кивая на Туманова, мол, за него пьём, и продолжает.

— В общем, расположились мы в такой вот красивой гримёрке. Я вышла в коридор, пока Сева переодевался, с кем-то стою разговариваю. Вдруг меня зовут. «Зарина Аркадьевна, идите скорее, вашему мужу плохо». Когда вдруг стало? За те пять минут, что мы не виделись? Захожу в гримёрку, Сева сидит на стуле бледный как смерть, вокруг … кхм… содержимое желудка… На бархатом обитой мебели, на деревянных панелях, на костюме самого Севы, благо, ещё не концертном, а обычном. Вот ты, доктор, что предположишь первым делом?

— Инсульт…

— И я так же подумала. Бросаюсь к этому засранцу, мол, Севушка, тебе плохо? А он едва шепчет: «Не мне… Але!». И рукой в сторону показывает. А там в углу Аля блюёт в пакетик.

— Ничего смешного, — замечает Всеволод Алексеевич, правильно интерпретируя те булькающие звуки, которые издаёт Сашка за его спиной. — Меня тоже чуть не вывернуло тогда, за компанию.

— Ну, я его вывела из гримёрки, пристроила в соседнюю, как раз там Рубинский переодевался. Всучила ему по счастью не пострадавший концертный костюм, и коллективными усилиями его как-то одели. Сам он стоял памятником советской эстраде, не в силах справиться со стрессом. Алю отправили домой на такси, дальше блевать. Пока он в концерте выступал, я всё гадала, что теперь с гримёркой делать. Мне, что ли, за тряпку браться? Думаю, пусть он решает, ему же потом неудобно будет. А он возвращается спокойный как слон. Поехали, говорит, домой. И мы уезжаем. Конец истории.

Сашка всё ещё хихикает, представляя Алевтину Васильевну, обдающую оторопевшего Туманова фонтаном слегка переваренных макарон. Такого неуважения Народный артист ну никак не ожидал. Даже жаль, что она не видела это своими глазами. Всеволод Алексеевич заканчивает с гримом и поворачивается к ним.

— А что я должен был сделать по-вашему? И потом, вы думаете, такие инциденты никогда раньше не случались в стенах Кремлёвского дворца? Я вас разочарую, артисты и упиваются в хлам, и посуду бьют, и блюют, и иногда сексом занимаются тут же, в гримёрках. Думаю, местные уборщицы видели всякое. К тому же я оставил на столе деньги. Чаевые, так сказать, за дополнительную работу.

— Конечно, они всякое видели, — хихикает Сашка. — Как в том анекдоте, когда уборщица в кремлёвском сортире полы драит и ворчит, что они своим членом управлять не могут, куда им страной управлять.

Тут хмыкает уже Зарина, пряча улыбку за фужером.

— Однако, уже третий звонок. Саша, нам пора в зрительный зал. Ну что, Севушка, удачи тебе.

Она встаёт и почти невесомо, чтобы не повредить ни его грим, ни свой макияж, целует Туманова в щёку. А потом берёт Сашку под руку, и они идут в зрительный зал, смотреть концерт памяти Рубинского. Если в жизни и есть место сюрреализму, то это именно он.

Как Сашка и предполагала, для приглашённых поставили дополнительные кресла между сценой и первым рядом. За это она тоже недолюбливала Кремлёвский дворец — за приставные кресла. Купишь билет на первый ряд, а окажешься на пятом или шестом, за всякими там «випами». Правда, теперь она сама «вип» и идёт вместе с Зариной Аркадьевной к лучшим местам возле сцены.

— Ой, Зоренька, как я рада, что ты пришла! — раздаётся такой звонкий голос, что у Сашки скулы сводит. — Аркадий Иванович тебя очень любил.

Так любил, что это даже становилось поводом для фан-клубных шуток и злых сплетен, мрачно думает Сашка. Ей лично попадалось несколько сомнительных фотографий. Но Сашка подобным слухам никогда не верила. И дело не в идеализации Зарины или святом союзе. Зарина слишком умна, чтобы заводить любовные связи в артистической среде. Хотя… Если она хотела отомстить Туманову, то изощреннее месть было бы сложно придумать…

— Ну как я могла не прийти, Лизонька? А с Александрой вы знакомы? Александра Тамарина, новая жена моего мужа.

Ни х… себе. Сашка едва проглатывает эту фразу, уже готовую сорваться с языка. Так её ещё никто не представлял, и тем более она не ожидала, что так её может представить Зарина Туманова! Надо видеть глаза «Лизоньки», ставшие размером с блюдца. В тусовке, конечно же, ходили слухи. Но чтобы официальная жена представляла неофициальную… Красавица Зарина и маленькая Сашка в неизменно чёрной рубашке и брюках… «Лизонька», кстати, тоже выглядит примечательно. Она невероятно стройная, размер сорок четыре, не больше. Девчачья талия и наивно распахнутые голубые глаза. Тонюсенькие брови и розовые губки бантиком. Постаревшая девочка, только ленточки в длинных светлых волосах не хватает. Сколько пластик она сделала, интересно? Сашка вспоминает, что, когда хоронили Рубинского, в соцсетях массово осудили вдову за слишком яркий макияж. Мол, хотя бы губы можно было розовым не малевать? А стоя рядом, Сашка понимает, что у неё перманентный макияж. Это не помада и не тени, это татуаж. Весьма оригинальный способ быть красивой в любое время суток.

— Здравствуйте, Александра, — выдавливает из себя улыбку Елизавета Рубинская. — Зарина, признаться, я не ожидала…

— Чего именно? Что мы придём вместе? Мы прекрасно общаемся, а я счастлива, что о Севе есть, кому позаботиться, и его диабет, например, больше не моя проблема. Кстати, пирожные в гримёрке были очень вкусные, а вот шампанское кислило. Могу посоветовать один очень хороший бренд…

Сашка закатывает глаза и садится на своё место. У Зарины можно поучиться ведению светских пикировок, но Сашке совершенно не хочется оттачивать подобное мастерство. Она умеет только в лоб, все эти пакости, замаскированные под комплименты, ей претят. Скорее бы уже концерт начался. А то после Зарининого представления на неё все смотрят. И, наверное, много интересного думают о Всеволоде Алексеевиче.

— Ну и зачем вы так? — шёпотом спрашивает Сашка, когда в зале гаснет свет, и Зарина садится в кресло рядом с ней. — Начнём с того, что я не жена. А вы с ним всё ещё расписаны.

— Ты давно могла бы настоять на разводе и оформлении ваших отношений. Не думала об этом?

— Ещё не хватало! — фыркает Сашка. — Женой всегда были и останетесь вы.

— А ты кто?

— А я тётя доктор.

— С расширенными полномочиями?

— Типа того. Так зачем вы шокировали несчастную вдову?

Теперь фыркает Зарина.

— Несчастная вдова побежала делать пластическую операцию, едва справив сороковины по мужу. А ещё через месяц щеголяла в новой шубе, подаренной владельцем пары ресторанов, торгового центра и концертного зала.

— У неё что, шуб не было? Рубинский же был очень богат.

— Были. В том и дело. Ну и вообще о нашей Лизоньке ходят самые разные слухи… Словом, ты не сильно-то её жалей, она всегда умела хорошо устроиться, и при Аркаше, и после.

Сашка пожимает плечами. Она вообще никого не жалеет, кроме сокровища, которому раз за разом попадаются на редкость циничные бабы.

Тем временем концерт начинается. И начинается он с… выступления Рубинского. Сашка чуть челюсть не роняет, когда на огромном экране появляется Аркадий Иванович, и очень хочется добавить «как живой». Он поёт одну из коронных своих песен про любовь к жизни, и зал невольно встаёт.

— Когда вошёл Рубинский, все встали, включая покойника, — шёпотом произносит Зарина старую шутку.

— Когда запел, все упали, причём на колени, — продолжает её Сашка.

Но зрелище, честно сказать, жутковатое. На экране не просто видеозапись. Это компьютерная реставрация, Рубинский покачивается и явно неодобрительно смотрит на зал. Мол, празднуете? Без меня? А кто поёт в моём концерте? Наверняка же всякий сброд.

— Так никого не осталось, Аркадий Иванович. За всех Севушка отдувается…

Судя по тому, как резко к ней обернулась Зарина, Сашка подумала вслух. Но вопросов Зарина не задаёт, только головой качает. Ей тоже явно не по себе от компьютерного Рубинского. Но номер заканчивается, зрители садятся, и на сцену выплывает ансамбль «Берёзка». Сашку передёргивает.

— Ты чего? — Зарина снова к ней наклоняется. — Не любишь народные танцы?

— У меня с ними ассоциации плохие, — шепчет Сашка, задумываясь, не сильно ли они мешают соседям. Впрочем, все приглашённые перешёптываются, что-то обсуждая. — Помните семидесятилетие Всеволода Алексеевича? Первый канал репетицию снимал. С этими вот «берёзками». Они вокруг него танцуют на репетиции, а он сидит на колонке и плачет. И всё крупным планом.

— Плачет? По поводу?

— Ну у него же одна из первых песен про берёзки была. И он вспомнил, видимо, каким был молодым когда-то…

— Поверила, Саш? Играл он на камеру, изображал ностальгию перед журналистами. Ну или нервы перед юбилеем расшатались от недосыпов. Он уже забыл сто раз, а ты всё переживаешь. Десять лет прошло…

Сашка только вздыхает. Зарина права, но «Берёзку» она всё равно недолюбливает. После ещё нескольких коллективов, оставивших зал равнодушным, объявляют Туманова.

— Бодренько хромает, — констатирует Зарина.

И Сашка проклинает того, кто строил этот зал с такой огромной сценой. Пока Всеволод Алексеевич до микрофона доковыляет, даже с последних рядов рассмотрят, как он ногу подволакивает. Хоть бы в телеверсии додумались вырезать его путь к микрофону.

— Мы всегда были очень дружны с Аркадием Ивановичем, — заводит шарманку Туманов.

Зарина и Сашка усмехаются синхронно.

— Пойдём носик попудрим, что ли, — предлагает Зарина.

Сашка качает головой. Она знает, как мадам Туманова не любит наблюдать мужа на сцене. Но она не может проявить такого неуважения к сокровищу.

— Ну ладно, охраняй, чтоб со сцены не грохнулся, — хмыкает Зарина Аркадьевна. — Если что — лови.

— Не смешно, — шипит Сашка. — Однажды почти так и было.

— Почему я даже не удивлена?

Однако Зарина тоже не уходит. Одной ей, видимо, скучно носик пудрить. Так что они вместе слушают исполнение Тумановым их общего с Рубинским старого советского шлягера.

— И ни одна падла цветочки не вынесла, — комментирует Сашка, когда Всеволод Алексеевич ковыляет в кулисы.

— Так не его ж концерт, — замечает Зарина. — И нужны они ему, как корове пятая нога.

— Ему внимание нужно.

— Повторюсь, не его концерт. Господи, а это ещё кто?

На сцену выходит мальчик в спущенных штанах. На вид мальчику лет шестнадцать. Начинает читать рэп.

— Востряковский район сегодня мог бы сэкономить на электричестве, — замечает Зарина. — Если к могиле Рубинского проводочки подключить, от его верчения в гробу все окрестности запитать можно было бы.

— Это Ваня, — Сашка заглядывает в программку, которой успела обзавестись по дороге в зал. — Тик-токер.

— Ваня? И всё? А фамилия у Вани есть?

— Написано «Ваня». Он популярный сейчас, между прочим.

— Где? На школьных дискотеках? Бедный Аркадий Иванович.

— Девочки, а я смотрю, вам очень скучно на концерте, — раздаётся у них за спиной громкий шёпот.

Сашка чуть не подскакивает от неожиданности. Сидя на первом ряду, легко забыть, что сзади есть ещё люди. Она оборачивается. К ним наклонился мужик с редкими седыми волосами. На вид ему лет семьдесят, но может быть и больше, и меньше. Фрак, бабочка, рубашка с какими-то рюшами на груди, явно концертная. И плечи густо обсыпаны перхотью. Сашка порой предпочла бы иметь менее острое зрение.

— Зарина Аркадьевна, моё почтение, — продолжает шептать мужик.

Зарина сдержанно кивает.

— А вы, милая дама? Вас как зовут?

— Саша, — Сашка отвечает скорее от неожиданности.

— Тёзка, стало быть. Я Александр Ильич. Фельдман моя фамилия. Слышали про такого? Самый известный промоутер на Севере нашей великой родины.

Однако, пафоса в его представлении столько же, сколько в костюме. Сашка неопределённо хмыкает.

— Уж сколько я артистов покатал, — мечтательно продолжает мужик. — Кто там у нас поёт?

Ваню на сцене сменил Соколовский. Сашка морщится, но Соколовского, в отличие от Вани, она хотя бы знает. Зарина тем временем встаёт.

— Я всё же пойду попудрю носик.

— Соколовский, — мужик наклоняется к Сашке ещё ближе, чтоб было удобнее разговаривать. — Это из молодых, конечно. Его я не катал. А вот всю советскую эстраду катал, ох как катал. Ухта, Лангепас, Нефтеюганск… Вы там были когда-нибудь, Сашенька?

— Бог миловал…

— Да… А с Аркадием Ивановичем мы дружили, близко дружили. Силён был мужик, по три концерта в день давал. Иногда по четыре. Я ему говорю, ты хоть по полтора часа концерт пой, сокращай. А он из принципа по два с половиной пел, представляете?

— Ну и зря, связки беречь надо, — слегка уязвлённо замечает Сашка.

За сокровище обиделась, хотя о нём и не было сказано ни слова. Это Всеволод Алексеевич всегда так говорит, про связки. Особенно когда начинают при нём рассказывать о сумасшедшей выносливости Рубинского. А с другой стороны, ну пахал Рубинский как проклятый, ну пел по четыре концерта, ну мотался по всей стране, не жалея себя и коллектив. И где сейчас Аркадий Иванович? А сокровище ещё ковыляет потихоньку, поёт в меру скромных возможностей, жизни радуется.

Но к Сашкиному удивлению, Александр Ильич никак не реагирует на её реплику, а продолжает вдохновенный рассказ. Приглядевшись, Сашка замечает, как блестят у него глаза и как не ухожены у него руки и волосы. Дед, судя по всему, одинокий, ему поговорить не с кем. А может быть, жена имеется, но ей все его артистические байки давно не интересны. Сашка же для него — внезапно обнаружившиеся свободные уши.

— А вот Туманов сейчас выступал, — продолжает дед. — Его я тоже возил, но только один раз. Один тур мы с ним сделали, и всё.

— Это почему же? — настораживается Сашка.

— Под фанеру работает, представляешь? Чистая фанера, везде. А у меня маленькие залы, по тысяче человек, по пятьсот. И им же видно. И ладно бы просто под фанеру, так он ещё и фанеру свою наизусть не знает. То тут налажает, то там. Ну что это такое? И жадный, ты понимаешь. Очень жадный. Каждую копейку считает, все ведомости проверяет, не дай бог, ему что-то не доплатили.

У Сашки глаза на лоб лезут. Он точно её сокровище ни с кем не путает? Всеволод Алексеевич вообще не считает деньги, всегда готов переплатить, не смотрит на ценники. Сашке порой приходится вмешиваться в финансовые вопросы, потому что Туманов уж слишком к ним равнодушен. Ну насчёт фанеры… Всякое бывало. Кто знает, в какой момент этот Фельдман его катал. Может быть, когда с астмой совсем плохо было.

— А ещё у нас с ним был случай, — продолжает дед.

— Пожалуй, мне тоже надо попудрить носик, — Сашка решительно встаёт. — Запомните эту мысль, когда вернусь, расскажете.

К чёрту, она лучше в гримёрке Всеволода Алексеевича посидит. Тем более, он тоже должен быть там, ждать своего выхода в финале концерта.

В гримёрке оказывается не только Туманов, но и Зарина Аркадьевна. Причём, когда Сашка заходит, Зарина как раз отстёгивает сокровищу бабочку.

— Не кидайся, он сам попросил! — предупреждающе вскидывает руку Зарина. — Душно ему, видите ли.

— И в мыслях не было, — фыркает Сашка.

— Не знаю я, что у тебя в мыслях, а мне потом по бабкам бегать, проклятия снимать…

— Девочки! — возмущается Всеволод Алексеевич. — Вы опять за старое? Лучше вон шампанское допейте, оно же выветривается.

— Я бы лучше коньяка, — вздыхает Сашка и подходит к Туманову. — Просто душно или грудь закладывает, Всеволод Алексеевич? Вы вообще как себя чувствуете?

— Вот так-то лучше, — удовлетворённо кивает он. — Вижу в глазах тревогу и заботу. А то, когда вы вместе, вы меня пугаете. Нормально всё, Сашенька. Просто не люблю быть долго в этих удавках, шею вон уже натёр. Я так понимаю, концерт вас обеих не впечатлил?

— Ни капельки, — Зарина следует совету мужа и тянется за бокалом с шампанским.

— А ко мне какой-то мужик прицепился, промоутер с Севера, — Сашка тоже берёт бокал. — Начал истории из героического прошлого рассказывать, как он с вами со всеми работал.

Всеволод Алексеевич приподнимает одну бровь.

— И что интересного рассказал?

Сашка в первую секунду хочет съязвить. Мол, хоть бы раз мне о вас посторонние люди что-то хорошее рассказали. Ну правда, всегда какие-нибудь гадости. Неужели нельзя было нормально себя вести не только с ближним окружением, но и с дальним, чтоб потом вот эти все сплетни не ходили десятилетиями. Но её взгляд задерживается на Туманове. Её седое сокровище сидит в расстёгнутой на две пуговицы рубашке, и бледно-голубые прозрачные глаза смотрят на Сашку чуть встревоженно и устало. В уголках глаз глубокие морщинки, брови кажутся неестественно яркими из-за грима, а на столе лежит расстёгнутая бабочка, которая уже натёрла ему шею. И Сашка улыбается.

— Рассказывал, как вы аншлаги собирали. Как зрители потом к вам за автографами выстраивались, а вы чуть простуду не схватили, пока им всем подписывали программки, мокрый на морозе.

— А, такое было, — согласно кивает Всеволод Алексеевич. — Помню, да.

Конечно помнишь, солнышко. И конечно было. Зарина Аркадьевна еле слышно звякает бокалом о стол и тяжко вздыхает.

Возвращаясь с прогулки, они часто заходят в дежурный магазин. Сашка предпочитает закупать продукты понемногу, чтобы потом не приходилось тащить кучу пакетов из торгового центра, пусть даже и до такси. Всеволод Алексеевич же обязательно будет забирать самые тяжёлые, да и в целом долгие походы по супермаркетам их обоих выматывают. А в дежурный магазин зайти всегда приятно. Особенно если погода резко испортилась, начал накрапывать дождь, а тут тепло, сухо и чем-то очень вкусно пахнет.

— Девочки, чем сегодня трудовой народ потчуете? — с порога интересуется Всеволод Алексеевич.

Девочки, одной из которых уже за полтинник, а у второй в принципе возраст не определишь, потому что с ней что-то не так, но Сашка не хочет вдаваться в подробности, главное, что человек хороший, дружно улыбаются. Туманова они знают и любят. Впрочем, знают они всех жителей посёлка. Знают, для кого оставлять хлеб, потому что к вечеру, когда люди идут с работы, его может не остаться. Здесь отпускают в долг местным детям и алкоголикам. Здесь даже готовят, под заказ и просто на продажу, и знают, кому и что можно предложить. Туманову, например, не предлагают пироги, запах которых Сашка тоже отчётливо улавливает, зато сразу пододвигают поближе домашнюю буженину.

— Только запекли, Всеволод Алексеевич, ещё горячая! Будете?

— Обязательно! И огурчиков малосольных к ней, штук шесть.

Аппетит нагулял. Сашка тихо радуется и выбирает ему яблоки посочнее. На прилавке с фруктами обнаруживает несколько корзинок с каштанами, и тут же прихватывает одну. Надо же, уже сезон каштанов начался. Она помнит, с каким удовольствием он грыз их на набережной, но что там за каштаны? Варёные, целый день подогреваемые. А Сашка их сейчас надрежет и нажарит до хрустящей корочки, вкуснотища. Получится прекрасный ужин из буженины с огурцами, а потом они усядутся у телевизора и будут грызть каштаны под шум дождя. Идеально.

— Не мало шесть штук? — озабоченно спрашивает одна из продавщиц.

— Как раз на сегодня. А завтра ещё возьмём. Или чего-то другого захочется, — рассуждает Всеволод Алексеевич.

Он прав, Сашка тоже не любит большие закупки. Потом надоедает, или у него сахар качнётся, и придётся на диету садиться, а продукты портятся. У неё почти никогда ничего не стоит в кастрюлях и сковородках в холодильнике, она старается готовить на один раз.

— Приходите, Всеволод Алексеевич! Саша, завтра должны вырезку говяжью привезти!

— Зайдём, — кивает Сашка и берёт его под локоть. — Ого, как ливанул… Сезон гостей закончился, начался сезон дождей.

Это известная во всех приморских городах шутка. Пока стоит хорошая погода, длится сезон гостей, в который о счастливых обладателях недвижимости у моря вспоминают даже самые дальние родственники. А с октября начинается сезон дождей. И хотя у них гостей почти не бывает, Сашка больше любит сезон дождей. На улицах в разы меньше народу, да и мрачная погода ей по душе.

А может быть, всё дело в том, что с наступлением осени и холодов, Туманова меньше дёргают на всякие выступления? Они уже месяц дома, без звонков, без необходимости куда-то ехать, пусть даже на пару дней. Впереди, правда, новогодние праздники, но и по поводу новогодних съёмок тишина. Что удивительно, Всеволод Алексеевич не грустит, а как будто тоже наслаждается покоем. Видимо, накатался за лето, тоже хочет отдохнуть. Главное, чтобы не захандрил. Но пока он весьма жизнерадостно плетётся по лужам, предвкушая вечерний матч кого-то там с кем-то там.

— У нас новый тренер, понимаешь. Парень перспективный, но пока команда играет за счёт старых наработок. Конечно, в условиях замены нападающего…

Сашка кивает, соглашается, задаёт уточняющие вопросы, иногда даже по теме. А сама думает, убрала ли плед и подушки из-под навеса, дождь сильный, с ветром, под навес наверняка заливает…

У неё пищит телефон, несколько раз подряд, но Сашка решает не доставать его в такую погоду. Вряд ли что-то срочное, её срочное шагает рядом. Опять какой-нибудь спам, дома посмотрит. Дома, конечно же, забывает, потому что надо разобрать покупки, накрыть на стол, пока мясо не остыло. А потом они ужинают со Всеволодом Алексеевичем. После еды он идёт ждать свой футбол — перед матчем всегда какие-нибудь эксперты долго и нудно предсказывают, какой будет игра, и почти всегда ошибаются. А Сашка моет посуду и жарит каштаны. О телефоне вспоминает, только когда он снова разражается недовольным писком. На сей раз потому, что у него заканчивается зарядка. Сашка открывает сообщения… И к Туманову выходит с таким лицом, что он тут же забывает про футбольный счёт.

— Господи, Сашенька, что случилось? Государственный переворот? Красные взяли Кремль?

— Уж лучше бы…

Сашка плюхается в кресло и смотрит в стену. В одной руке у неё миска с горячими каштанами, в другой телефон. Всеволод Алексеевич встаёт, осторожно забирает миску. Что бы в мире ни случилось, а каштаны пропасть не должны.

— Сашенька, рассказывай. Мне вредно волноваться.

— Мне тоже, — хмыкает она. — К нам в гости едет моя маман.

У него всего лишь изгибается бровь. А так как очки он не снял и уже начал грызть один каштан, выражение лица у него весьма довольное и несколько даже комичное. Что никак не соответствует ситуации.

— Всего лишь? Тоже мне, трагедия века.

Сашка изумлённо на него смотрит. Она вообще-то шла к нему за советом, как отказать так, чтоб следующим сообщением не отказались от неё. Не то, чтобы это имело теперь какое-то значение, но лишний раз получать материнские проклятия неприятно, во что бы ты там ни верил: в бога, в чёрта или в Гиппократа и Дарвина.

— Это же невозможно, Всеволод Алексеевич. Какие могут быть гости? Особенно… вот такие. После всего…

— Сашенька, жизнь — штука сложная и, если повезёт, длинная, — философски замечает он, разламывая скорлупу следующего каштана. — Ой, горячие… А мне это можно вообще?

— Было бы нельзя, я бы не готовила.

— Ну так вот… Копить обиды бессмысленно, а все противоречия между вами давно решены. Она в любом случае остаётся твоей мамой. И если хочет наладить отношения, это же замечательно! Ты никогда первый шаг не сделаешь, не тот характер. Остаётся ей, как более взрослой и более мудрой.

— Что?! Всеволод Алексеевич! Да вы её не знаете. Какая там мудрость… Мне иногда кажется, что меня пьяный аист нёс и не в том доме уронил!

— А я думал, дети появляются другим способом, и это проходят в мединституте…

— Всеволод Алексеевич! Вы ёрничаете, а мне совершенно не смешно. Это же просто невозможно. Вы и маман в одном доме… Она как себе это представляет? Ну ладно бы я одна жила. Но у меня же вы…

— Если я тебе мешаю, могу на недельку слетать в Москву. Там наверняка новогодние огоньки сейчас будут снимать, я позвоню директору Первого канала и…

— Да что ты такое говорите!!! Это ваш дом! Ещё не хватало, чтобы вы под кого-то подстраивались. Как вы вообще можете мешать! Да я просто сейчас напишу маме, что это невозможно, и… Или вообще отвечать не буду.

— Саша, прекрати, — Всеволод Алексеевич резко серьёзнеет, отставляет миску в сторону и внимательно смотрит на неё. — Ты сейчас напишешь маме. А ещё лучше, позвонишь. И скажешь, что мы будем очень рады её видеть. Она, конечно, выбрала весьма странное время отдохнуть на море. Но тем не менее, мы будем рады. Саша, ты взрослый человек. Вот и веди себя как взрослый человек, а не маленькая обиженная девочка.

— Вы считаете, у меня нет повода обижаться?

— Теперь уже нет. Тебе чего от мамы не хватало? Любви, понимания и финансовой поддержки?

— Хотя бы моральной. С финансами я сама справлялась.

— И собственного угла, — продолжает Туманов, не слушая её ответ. — Хотя бы гипотетического. У тебя теперь всё это есть. И поддержка, и угол немаленький, и, я надеюсь, любви и понимания тебе хватает? Иди-ка сюда, детка, ближе садись и будем каштаны есть, пока они не остыли. Всё, всё, Сашенька, не реви. Всё в жизни уравновешивается. Если где-то было очень плохо, в другом месте будет очень хорошо. У тебя давно всё уравновесилось. А теперь помирись с мамой. Тем более, предоставляется отличный повод. Давай, пиши ей. Звонить уже не надо, да, прононс у тебя сейчас будет французский…

Сашка рассчитывала, что у неё будет хотя бы неделя, чтобы подготовиться. А лучше две или три. Но оказалось, что маман приезжает в среду. Сообщение от неё пришло в понедельник. Более того, оказалось, что у неё уже и билеты на руках. Сашка совершенно ничего не понимает. С чего вдруг такая срочность? Что делать глубокой осенью в Прибрежном, когда в море лезут только бабушки-моржихи и вусмерть пьяные туристы. Но последние быстро трезвеют и вылезают обратно.

— Нам ещё и встречать придётся, — замечает Сашка, читая очередное сообщение в мессенджере. — В аэропорт ехать. Надо с дядей Колей договориться.

— Вызови обычное такси, Сашенька. Драндулет Коли скоро развалится по дороге. Как и сам Коля, кстати. Это уже просто небезопасно.

Всеволод Алексеевич лежит на диване, с пледом, книжкой и горячим чаем. Дождь не прекращается уже второй день, и у него ожидаемо ноет колено.

— А почему в аэропорт, кстати? Я думал, твоя мама где-то недалеко от нас живёт, на побережье.

— Нет, в Мытищах, где и жила. Она так и не собралась переехать. Может быть, вот сейчас момент настал, и решила посмотреть, как это, жить у моря не в сезон? Потому что других объяснений у меня просто нет.

— Вариант, что она просто могла по тебе соскучиться, ты не рассматриваешь?

— Нет.

Всеволод Алексеевич качает головой, но от комментариев воздерживается. Вероятно, за столько времени понял, чего стоит резкое Сашкино «нет».

— Подожди, а вся эта катавасия с квартирой? Когда ты ещё ездила документы оформлять?

— Ну и что? Я просто выписалась, отказалась от своей доли, и на этом всё закончилось. Квартиру маман так и не продала. Зато теперь сможет это сделать в любой момент. Вам ещё чаю налить? А то я уйду в сад.

— Что ты там делать собралась, в саду, в такую погоду? Ну, подлей.

— Убираться, — вздыхает Сашка. — Надо какой-то марафет навести в доме и во дворе, неудобно же.

В доме у неё более-менее чисто, из-за Всеволода Алексеевича она старается почаще махать тряпкой. А во дворе всё печально. Перед сезоном дождей надо было ещё раз покосить траву, но они постоянно куда-то уезжали, а потом Туманов плохо себя чувствовал. Сашка при всём желании с косилкой не справится. Надо было бы кого-то нанять, но тоже то времени не находилось, то желания. Теперь трава пожухла, где-то посохла, где-то торчали огромные кусты репейника, и в целом двор выглядел неряшливо и уныло, особенно в дождь. Надо хотя бы вдоль дорожки сорняки повыдёргивать и мусор пособирать. Как назло, накануне во двор залезли бродячие коты и перевернули мусорный бак. Словом, работы хватало.

А вот мотивации не хватало совсем. В хорошем настроении Сашка может горы свернуть, но если на душе кошки насрали, то и в руки насрали тоже. Как будто это у неё диабет, астма и колено болит. Сил хватает только на то, чтобы собрать крупный мусор и донести его до баков на дороге. Ну и выдернуть пару особенно безобразных кустов. К этому моменту дождь снова усиливается, и Сашка, махнув рукой, возвращается домой. В Прибрежный надо приезжать летом. В крайнем случае в сентябре. А в ноябре, извините, даже три чахлые пальмы, которые они недавно посадили, ситуацию не спасут.

— Сашенька, надо в супермаркет съездить, — замечает Туманов, когда она возвращается. — Продукты закупить к приезду твоей мамы. И, наверное, что-то приготовить? Я имею в виду, что-то, отличающееся от нашей привычной еды.

Сашка смотрит, как он ковыляет до своего дивана, с которым расстался, видимо, ради новой чашки чая. Да уж, только в супермаркет сейчас и ехать. Да ещё по такой погоде.

— У нас достаточно продуктов. Я сделаю побольше котлет и сварю картофельное пюре.

— Саша! Я имел в виду, что-нибудь праздничное.

— У меня нет настроения праздновать.

— Саша, — он смотрит серьёзно и, кажется, даже сердито. — Мы ведь уже говорили на эту тему. Считай, что это моя личная просьба — принять твою маму нормально и наладить с ней отношения. Не хочешь ради себя и неё, сделай ради меня.

У Сашки ползут вверх брови. Ради него она и Аляску назад присоединит, если потребуется. Но где логическая связь?

— Я полагаю, мне нет нужды пересказывать тебе свою биографию? Ты её знаешь чуть ли не лучше, чем я сам. И, полагаю, ты в курсе, как прошло моё детство. Мне повезло гораздо меньше, чем тебе, Сашенька. Я свою маму почти и не помню. Мне пришлось придумывать себе её образ по обрывкам воспоминаний, по фотографиям, по рассказам отца. А он, знаешь ли, был не сентиментальным человеком и не особо вдавался в подробности.

«Поэтому вы могли идеализировать, — думает Сашка. — Того, кого мы не знаем, любить намного проще. Можно придумать себе тот образ, который нужен. Доброй, ласковой и понимающей, например. А каким был бы на самом деле этот человек, проживи он подольше, никто не знает».

Вслух она, конечно, ничего не говорит. Послушно стоит возле его дивана и ждёт, в какую точку они придут.

— У вас была мачеха, — напоминает Сашка, когда он замолкает. — И, вроде бы, вы хорошо о ней отзывались.

— Где? В интервью? А что я должен был сказать журналистам? Что был ей не особо нужен? Что она делала ровно то, что требовалось: готовила еду и стирала рубашки, и мне, и отцу. Проверяла дневник и ходила в школу, если вызывали. Потому что отец всегда был на службе и не вникал в такие мелочи. Да, у нас были нормальные отношения, мы редко ссорились. Но у нас никогда не возникало какой-то душевной близости, понимаешь? Как могло бы быть с родной мамой. Я стеснялся её лишний раз обнять. Она тоже никогда не проявляла ласки, всегда была озабочена тем, что приготовить, что купить, успеет ли высохнуть бельё. Её никогда по-настоящему не волновало, чем я увлекаюсь, кем я стану.

Сашка усмехается.

— Всеволод Алексеевич, всё, что вы перечислили, может быть и с родной мамой. Генетическое сходство не гарантирует сходство душевное. И мне не пять лет. Я уже как-нибудь переживу, если моими успехами не будут интересоваться. И зря вы так о мачехе. Может быть, она так же стеснялась проявлять чувства, как и вы. И была слишком замучена послевоенным бытом. Это у нас с вами сейчас стиральные машинки, горячая вода по первому требованию и супермаркеты с доставками.

— Ты мне будешь рассказывать? — Туманов качает головой. — Сашенька, ты оправдываешь человека, которого никогда не видела.

— Вы пытаетесь сделать то же самое. Вы мою маму видели один раз в жизни, минут пять.

— Я просто хочу, чтобы ты потом не жалела о несделанном.

— Как бы мне о сделанном не пожалеть. Уже завтра.

Вот и поговорили. Он демонстративно тянется за книгой. Сашка уходит за ноутбуком. Во время спора она очень вовремя вспомнила про существование доставок. Можно же заказать продукты из супермаркета, и никуда ходить не придётся. Обычно она старается сама делать покупки, но ситуация явно внештатная.

Она заказывает побольше фарша, рассчитывая приготовить котлеты. Они ей хорошо удаются, да и мама, насколько Сашка помнит, не любит кулинарных изысков. Дома всегда была простая еда в духе советской столовой. Мама готовила котлеты с макаронами, но более приемлемые для Туманова гречка или пюре вполне сгодятся. Можно салат сделать из редиски со сметаной, его и мама любит, и Всеволод Алексеевич хорошо ест. Сашка погружается в хозяйственные заботы и как-то даже забывает, что они поругались. Спустя час встречает курьера, забирает покупки, тут же берётся за готовку. Ещё через час зовёт его ужинать, и за едой они общаются на нейтральные темы. Перед сном они смотрят какой-то военный сериал, в котором Сашка понимает только, где свои, а где чужие, и то благодаря пояснениям Всеволода Алексеевича. И засыпает она с мыслью, что визит маман стоит вытерпеть хотя бы ради спокойствия в их отношениях с Тумановым. Раз уж для него эта тема вдруг оказалась так важна, Сашка постарается вести себя как примерная дочь.

В аэропорт Сашка едет одна, хотя Всеволод Алексеевич порывался поехать с ней. На улице хоть и прохладно, зато солнечно. Но Сашка, во-первых, видела, что он не лучшим образом себя чувствует, как всегда при резкой смене погоды. Во-вторых, ей хотелось, чтобы первая встреча с мамой произошла без него. Мало ли, чем она закончится, встреча эта.

Сашка вызывает такси и добирается до аэропорта, всю дорогу занимаясь аутотренингом. Уж если она сумела найти общий язык с Зариной Тумановой, то уж с маман как-то тоже сможет. В конце концов, она взрослый состоявшийся человек, ну какие у них с мамой теперь-то могут быть конфликты? Не начнёт же она попрекать Сашку портретами Туманова на стенах? Да у них и портретов-то нет, так, одна общая фотография на каминной полке.

У выхода из «чистой зоны» толпятся таксисты, с акцентом предлагающие «ехать» и «жильё». Какой-то мужик стоит с цветами. Несколько женщин держат таблички с названиями отелей. Эти отдыхающих встречают. Сашка даже не знает, есть ли у мамы багаж, долго ли придётся ждать. Но вот маман появляется. В спортивном костюме, с клетчатой сумкой «мечта оккупанта». Раньше в таких она возила из Турции товар, видимо, с тех лет парочка и завалялась. Сашка делает шаг вперёд.

— Привет!

— О, дочь! А тебя и не узнать! — тянет мама, оглядывая её внимательным взглядом. — Плащ у тебя какой модный. А почему всё чёрное? Он что, умер?

Сашка вздрагивает. Спокойно, Александра Николаевна, спокойно. Это семейный сарказм, тебе по наследству доставшийся. Просто у тебя он имеет границы, а у мамы нет.

— В газетах бы сообщили, — мрачно замечает Сашка и забирает клетчатую сумку. — Пошли? Сейчас я машину вызову.

— Я думала, ты на своей.

— Откуда у меня своя? — пожимает плечами Сашка. — На такси езжу.

— Могла бы уже и обзавестись. Зачем жить со старым мужиком, если не иметь с него денег? Домик он тебе отгрохал, а машину зажал?

Сашка мысленно считает до десяти и спокойно объясняет:

— Я не умею водить, мам. Мне машина ни к чему. Такси гораздо экономичнее, я не так часто куда-то езжу.

— И очень плохо. Похоронила себя рядом с ним в своей дыре, никуда не ездишь, ничего не видишь, стареешь раньше времени. Почему у тебя столько седины?

— Возраст, мам.

— Какой возраст? В твои годы у меня ни одного седого волоска не было!

Они входят на улицу, не прекращая диалога. Сашка пытается вызвать машину, но у неё никак не получается сосредоточиться. Там ещё и голосовое сообщение от сокровища пришло, и надо его как-то послушать. Вдруг что-то срочное? Хотя, если бы срочное, он бы позвонил. Скорее всего, вспомнил, что нужно купить по дороге. Какие-нибудь печеньки, яблочки или что-то в этом духе.

— И потом, есть же краски для волос! Ты совершенно за собой не следишь. Как так можно? Ты же женщина.

«Саша, ты же девочка». Вот для Всеволода Алексеевича она навсегда останется девочкой. И девочкой как-то приятнее быть, чем женщиной, которая что-то должна. Волосы красить, например. Сашка иногда красит, перед гастролями или концертами. Но постоянно бегать по парикмахерским ей некогда, да и не хочется. Всеволоду Алексеевичу всё равно, какого цвета у неё волосы, а на всех остальных всё равно Сашке.

Сашка на всякий случай вызывает «комфорт». Без Туманова она ездит экономом, но не хочется давать маме лишний повод для придирок, сразу начнутся вопросы, неужели у неё нет денег. Они загружаются в машину, Сашка садится на переднее сидение, чтобы избежать лишних разговоров. Зря, для мамы это лишь повод разговаривать погромче. Чтобы и водитель оказался вовлечён в их увлекательную беседу.

— Долго ехать?

— Больше часа. Смотря какие пробки на трассе. Мы в посёлке живём, у нас там своего аэропорта нет.

— Зачем было забираться в такую тьмутаракань, в которой даже аэропорта нет?

— В Мытищах его уже построили? — не выдерживает Сашка. — Я задавала тебе примерно тот же вопрос всё детство. Что мы делаем в Мытищах? Ты говорила, что Москва — не по нашему рту пирожок.

— Ну, он и тебе не по рту оказался. У меня хоть своя квартира, честно заработанная, а не мужиком подаренный дом у чёрта на рогах.

— А папу ты за мужика не считаешь? Или ты квартиру отдельно от него покупала?

Всё, началось. На сколько там Сашку хватило, минут на десять? А ведь Всеволод Алексеевич просил вести себя нормально. Пользуясь тем, что сидит к матери спиной, Сашка прикладывает телефон к уху, чтобы прослушать сообщение. Она угадала, Туманов вспомнил, что дома нет кефира и «какого-нибудь вкусного йогурта», и просил по дороге заехать в дежурный магазин.

— И почему у него нет своей машины с водителем? — продолжает мать, и Сашка понимает, что прослушала часть её тирады. — Разве ему не положено?

— Кем положено? Здесь ему тоже машина не нужна. Своя осталась в Москве.

— А, понятно. Жене оставил?

— Наверное, — рассеянно соглашается Сашка, набирая ответ Туманову.

Она как-то никогда не задумывалась, куда делись машины Всеволода Алексеевича. Очевидно, остались Зарине, хотя что она с ними делает, непонятно. У неё своя тачка имелась.

— Ты всегда была очень непрактичной, — сокрушается мама. — Другая бы на твоем месте как сыр в масле каталась.

— Мне всего хватает, мам.

— Матери бы помогала, — продолжает она, видимо, не слушая ответов. — А ты мало того, что не помогаешь, так даже не позвонишь лишний раз.

Наконец они сворачивают на дорогу, по которой Сашка со Всеволодом Алексеевичем гуляли миллион раз. Сашка просит остановиться у дежурного магазина.

— Я быстро, мам. Кое-что по мелочи докуплю.

Сашка не уточняет, для кого именно. Но когда возвращается с просвечивающим пакетом, ей кажется, что мать всё понимает. И ухмылка адресована именно содержимому пакета. Мол, со стариком связалась, теперь за кефиром бегаешь. Или у Сашки воображение разыгралось?

Всеволод Алексеевич выходит их встречать. Приоделся по случаю гостей, вельветовые брюки, свитер, ну прямо франт. Дверь машины открыл, руку подал.

— Рад встрече, Нина Ивановна, — выдаёт он вместе с традиционной «улыбкой Туманова».

Сашка напрягается. Она просто не представляет, как эти двое могут коммуницировать. Мать сейчас скажет что-нибудь едкое Туманову, и Сашка кинется его защищать. Но маман благосклонно кивает и идёт в дом без лишних комментариев.

— Ну неплохо у вас, неплохо, — выдаёт она, когда Сашка показывает ей гостевую комнату, бывшую собственную спальню. — Я ожидала большего, но жить можно. Ты не переживай, дочь, я надолго не задержусь. По своим делам покатаюсь, думаю, за неделю управлюсь. И уеду.

У Сашки изгибается бровь.

— Да я не переживаю, места всем хватит. Просто, у нас жизнь такая… специфическая. Тебе может не понравиться. А какие у тебя в Прибрежном дела?

— Квартиры смотреть буду. Я уже договорилась с риэлтором, завтра с утра поедем смотреть разные объекты.

— В Прибрежном? Здесь же дыра, и аэропорта нет, — не удерживается Сашка.

— Ну почему в Прибрежном. По разным городкам поездим. А ты хочешь, чтобы я подальше от тебя жила? Не беспокойся, навязывать тебе общение не стану. Зачем тебе родная старуха-мать, если у тебя вон, чужой дед имеется.

Да что ж такое-то. Впрочем, а чего ты, Сашенька, ожидала? Тёплой встречи и задушевных разговоров, что ли?

— Я поэтому про машину и спросила. Думала, ты меня повозишь. Но раз ты на такси, толку от тебя…

— У нас есть таксист дядя Коля, которого можно зафрахтовать хоть на неделю. И я ничего не хочу, мам. Делай, как тебе удобно.

Сашка выходит из комнаты, стараясь успокоиться. Песня с продажей квартиры и покупкой чего-нибудь у моря продолжается уже несколько лет. И Сашка не верит, что мечты и разговоры станут реальностью. Впрочем, даже если и станут, ей какое дело? Для Сашки несколько странно, что можно годами мечтать о чём-то, но не предпринимать решительных действий. У неё всегда мечты были просто планами на ближайшее будущее. Ну, кроме Туманова. Хотя, и тут всё сбылось. Но уж то, что во власти человека, точно должно воплощаться в реальность в её картине мира. Если мечтаешь стать врачом, иди сдавай химию и биологию, поступай в мединститут. Если хочешь на концерт, покупай билет. Какой смысл рассуждать, мечтать, строить воздушные замки? Когда они со Всеволодом Алексеевичем переезжали в Прибрежный, дом выбрали через три часа после приезда. Риэлтор отвёз их в одно место — там оказалось слишком близко к морю, слишком влажно для Всеволода Алексеевича, в другое место — там был двухэтажный дом со слишком крутой для его колена лестницей и высокими порогами. А третьим домом был тот, который они и купили. Буквально в тот же день. В этом у них характеры совпадали, запланировал — сделал.

Так что мамины мечтания были Сашке непонятны. Но, в конце концов, это не главное противоречие. И Сашка, пожав плечами идёт накрывать на стол. Мама наверняка проголодалась с дороги, да и Всеволода Алексеевича пора кормить.

Туманов уже на кухне, возится с заварочным чайником. Опять готовит своё чудо-зелье из сложной композиции чаёв и травок.

— Всё в порядке, Сашенька? — спрашивает он таким мягким тоном, что в иной ситуации она бы уже ткнулась ему в грудь и от души поревела бы.

— Вполне, — кивает Сашка и побыстрее идёт к холодильнику, доставать всё, что вчера наготовила.

Она ему обещала вести себя прилично. И не быть маленькой обиженной девочкой. Хотя, думается, он сам всячески культивировал именно эту модель отношений просто в силу разницы в возрасте и жизненном опыте.

— Саша, а где у вас ванная комната? — раздаётся голос мамы.

Она заходит на кухню как раз в тот момент, когда Сашка достаёт миску с котлетами. Пластиковый контейнер с крышкой, в который она вчера переложила еду, чтобы освободить сковородку. От неожиданности Сашка вздрагивает, контейнер падает на пол. В сторону отлетают крышка и одна котлета. Всеволод Алексеевич хмыкает и продолжает медитировать над заварочным чайником. Зато мама всплёскивает руками.

— Господи, ничего не меняется! Ты всё такая же рукожопая! Ну кто такие крышки использует? Ну надо же с защёлками брать. Раз уж руки не из того места растут. Она всю жизнь так! — маман поворачивается к Туманову. — Начнёт посуду мыть — тарелку разобьёт, достаёт что-нибудь из холодильника, обязательно перевернёт или на пол накапает. Что ты стоишь? Тряпку неси! Пол теперь весь мыть надо.

Сашка стоит и не может сделать ни шага. Доктору Тамариной сейчас кажется, что ей снова лет тринадцать. Она накосячила, и мама орёт на неё от всей души. И криворукая, и рукожопая, и вообще не девочка, а не пойми что, и замуж тебя никто не возьмёт, и в дом к тебе, свинье, я никогда не приду. В памяти всплыли разом все подобные эпизоды и все сказанные слова. Правда, сбылось далеко не всё. Замуж, конечно, не вышла, но в дом к ней маман всё-таки приехала.

А Всеволод Алексеевич молчит, задумчиво наблюдая безобразную сцену. Театр ему тут, что ли? Юного зрителя.

Сашка поднимает контейнер. Отправляет упавшую котлету в мусорное ведро. Подтирает пол тряпкой для стола, лежащей на раковине. Как всегда делает в таких случаях. А случаи бывают часто, но обычно что-то роняет, разбивает или проливает Всеволод Алексеевич. Иногда и она, особенно если ночь была бессонной. Но никто в их доме никогда по этому поводу не орал, и не считал разбитую посуду трагедией. А падение пластикового контейнера никто бы даже не заметил. Молча подняли и пошли дальше.

— Это всё, по-твоему? Это ты так пол вытерла? Да, странно, что у тебя тут ещё крысы не бегают.

— Мам, давай я покажу тебе, где ванная комната.

Сашка идёт показывать санузел и выдавать чистое полотенце. Всеволод Алексеевич, покачав головой, суёт контейнер в микроволновку — Сашка напрочь забыла, что хотела сделать до появления маман.

Остаток дня проходит относительно спокойно, мама разбирает вещи, принимает душ, они даже гуляют с Сашкой по саду. Во время прогулки мама рассказывает о своих планах, описывает квартиру, которую ищет, перечисляет список требований. Сашка послушно кивает и усиленно воздерживается от замечаний, что стоимость описываемого мамой объекта недвижимости сильно превышает ту сумму, которую можно выручить за квартиру в Мытищах. Чтобы возле моря, да с чистыми документами, то есть именно квартира, а не «жилое помещение», с нормальной инфраструктурой и «не у чёрта на рогах, как у вас» — это практически нереально. Но Сашка не лезет со своим бесценным мнением, только курит одну за одной сигареты и поглядывает на окна.

Всеволод Алексеевич самоизолировался. Как ушёл после обеда в спальню, так и не появлялся. Сашка несколько раз к нему заглядывала, он или читал, или смотрел телевизор. Сашка знала эту его манеру общения, называя про себя «доброжелательный пофигизм». Он включал её со всеми людьми, с которыми не хотел иметь дела. Вроде улыбается, глаза добрые, как у дедушки Ленина. Но лишнего слова не скажет, и ты просто ощущаешь дистанцию, которая вас разделяет. Он так держался с журналистами, с обслуживающим персоналом, да и с поклонниками.

Ну а она чего хотела? Чтобы они с маман подружились и вместе поехали искать ей хату? Бред сивой кобылы.

Домой Сашка заходит даже слегка обнадёженная. Если они не поругались с мамой за час прогулки, может, и до ночи продержатся. Но тут мама предлагает приготовить ужин.

— Да не надо ничего готовить, — отмахивается Сашка. — Котлет целый таз, я много сделала. Сейчас салатик настругаю. И фруктов у нас полно.

— Котлеты у тебя невкусные, варёные какие-то. Кто тебя готовить учил? А фрукты — это вот эти, что ли? Три облезлых яблочка?

На столе стоит тарелка с яблоками и айвой. И то, и другое Всеволод Алексеевич с одинаковым удовольствием точит как в сыром, так и в пареном виде. Обычно Сашка выставляет свежие фрукты на стол, а что не доедается, парит или запекает.

— В холодильнике ещё куча, просто помыть надо. А котлеты я на пару делаю. Могу тебе обжарить сколько нужно.

— Почему ты не покупаешь нормальные фрукты? Ты же на юге живёшь! Сейчас сезон инжира, хурмы, винограда! Ты каждую копейку экономишь, что ли?

— Да почему экономлю, мам! — Сашка машинально закатывает глаза и уже с трудом контролирует интонации. — У Всеволода Алексеевича диабет. А в перечисленных тобой фруктах очень много сахара. Ему это всё нельзя.

— А тебе? Тебе тоже нельзя? Или ты исключительно для него живёшь?

— Я с ним живу, мам.

Сашка слишком громко звякает тарелкой о стол. Началось! Она могла бы рассказать, что Всеволод Алексеевич всегда пытается накормить её вкусным. Что она может есть и то, что ему нельзя, но старается этого не делать. Что ей никакой хурмы или пирожных не хочется, если он рядом. Она может что-то такое слопать на улице или в кафе, но покупать домой, чтобы специально его провоцировать, жестоко.

— Ты понимаешь, что ты себя хоронишь заживо?

Мама явно выдаёт заранее заготовленные фразы. Сашке вдруг кажется, что список претензий составлялся всю дорогу от Москвы до Прибрежного. Может даже в блокнот записывался.

— Пока не хороню. Мы вполне счастливо живём.

Сашка лезет в холодильник, достаёт ещё яблок и айвы, заодно находит штук пять мандаринок. Она и забыла про них, покупали во время одной из недавних прогулок. Это первый урожай, они ещё мелкие и кисловатые, но Туманову в самый раз. Сашка кидает всё это в раковину и начинает мыть.

— Со стариком? Счастливо?

Интонации в мамином голосе тоже явно отрепетированные. Может, она мысленно вела диалоги с Сашкой всё это время?

— У каждого свои представления о счастье.

Сашка только надеется, что они разговаривают не слишком громко. У Всеволода Алексеевича отличный слух. Поэтому Сашка включает воду и вытяжку над плитой, которой редко пользуется как раз из-за громкого гудения. И методично обжаривает котлеты.

— Саша, доченька, я ведь тебе добра желаю! — всплёскивает руками маман. — Не такой судьбы я для тебя хотела.

— А какой? Как у тебя? Нелюбимый муж, потому что положено в институте замуж выйти. Нелюбимый ребёнок, потому что положено родить к последнему курсу. Нелюбимая работа, потому что время такое, да? Я живу так, как я хочу, мам. Просто моё представление о счастье не совпадает с твоими иллюзиями.

В этот момент на кухне появляется Всеволод Алексеевич. Подозрительно жизнерадостный.

— Сашенька, бросай свои кастрюльки. Дамы, одевайтесь. Мы едем в ресторан. Такси я уже вызвал.

У Сашки челюсть падает. В Прибрежном есть неплохие заведения, у них со Всеволодом Алексеевичем даже есть любимые, в которых можно вкусно и относительно безопасно для него поесть. Например, рыбный ресторан на набережной, на первой линии. Вид на море с крытой террасы, пледы и обогреватели, и куча морепродуктов в меню. Для Туманова — идеально. Он берёт себе какое-нибудь плато с гребешками и морскими ежами и белое сухое вино. А для Сашки есть стейки и пиво. Или немецкий ресторан, где они оба налегают на мясо и жареную капусту. Но почему он не предупредил заранее?

— Прекрасная идея, — благосклонно кивает маман.

В её взгляде даже сквозит одобрение. Кажется, Всеволод Алексеевич сделал то, чего мама ожидает от богатого пожилого мужика. В её представлении такие нужны только для оплаты красивой жизни, атрибутом которой и является ресторан. Сашка качает головой, но идёт одеваться. Она даже не сомневается, что Туманов слышал их разговор. Как минимум, начало.

Они едут в тот самый ресторан на море. К Туманову тут же кидается знакомая хостес, их усаживают за лучший столик, официант за считаные секунды приносит меню.

— Советую взять гребешки, Нина Ивановна. Можем заказать большой морской сет на всех. Или Сашеньке мясо?

Сашенька сейчас его укусит. Включил артиста, источает обаяние. А маман, как ни странно, придерживает характер. Ещё не сказала ему в глаза ни одного обидного слова. Соглашается на морской сет и вино. Сашка закатывает глаза и заказывает стриплойн минимальной прожарки. Сырое мясо для неё намного вкуснее сырых морских гадов.

— И часто вы тут бываете? — выдаёт маман, пока они ждут еду.

— Частенько, — кивает Всеволод Алексеевич, потягивая вино. — Знаете, Саша чудесно готовит. Но мне не нравится, когда она слишком много времени проводит у плиты.

О как! Он даже не врёт, ему действительно не нравится, когда Сашка долго возится на кухне. Ему нравится, когда Сашка возится где-нибудь у него под боком, ага. И в ресторанах они бывают чаще, чем среднестатистические трудяги, это факт. Но Сашка отчётливо понимает, что он играет ту роль, которая понравится её маме. Насколько ей вообще может понравиться «зять», который старше её. Сильно старше. А вот Сашке эта игра совершенно не по душе, и она чаще обычного тянется за пивом.

— Так странно наблюдать вас «живьём», — признаётся маман. — Вы знаете, что вашими портретами была обклеена вся детская моей дочери?

— Да, она рассказывала.

— Я всегда была против.

— Я тоже не в восторге, поэтому мы в нашей спальне обошлись картиной с морским пейзажем.

Сашка прячет смешок в кружке с пивом. Он же тролль. Он же умеет подстёбывать, не теряя благожелательного вида. Многие годы общения с журналистами дают такую закалку, что одна токсичная женщина ну никак не сможет вывести его из равновесия.

— Очень рекомендую попробовать икру морского ежа. В сочетании с сырым перепелиным яичком будет…

— Сальмонеллёз, — припечатывает Сашка.

Туманов укоризненно на неё смотрит, качает головой и отправляет в рот ложку ежиной икры. Она зря ворчит, в этом ресторане их ещё ни разу не отравили. Но Сашка понятия не имеет, как поддерживать светскую беседу. А Всеволод Алексеевич уже обсуждает с маман особенности местных вин и вкусовые качества черноморской барабули.

Когда они возвращаются домой, Туманов уходит отдыхать, а Сашка задерживается на кухне, чтобы приготовить ему питьё на ночь и убрать посуду. Мама присаживается за стол.

— Ну, надо признать, он приятный в общении мужчина. Обходительный.

Сашка неопределённо угукает.

— Если бы не возраст, конечно…

— Мне всегда нравились постарше.

— Но не настолько же! С молодым ты бы сейчас не домой вернулась, кефирчик ему подавать, а гуляла бы по набережной, танцевала в каком-нибудь клубе.

— Какой клуб, мам? Мне тоже уже не двадцать. Я сама уже хочу кефирчик и к телевизору.

— Это потому, что рядом с тобой старик. А был бы ровесник… Уже б и детки были.

— Ага, и я бы, с детками, по клубешникам, по ресторанам, да? Мам, я не хочу детей. И никогда не хотела.

— Но это же ненормально!

— Ненормально рожать потому, что все так делают! То есть, если все с крыши пойдут прыгать, то нельзя. А если все рожать пойдут, то можно, да? Офигительная у вас, родителей, логика. Я осознанно не хочу детей. Ни от Туманова, прости господи, ни от кого-то ещё. Я хочу жить для себя.

— Ты живёшь для него.

— В моей картине мира это и есть для себя.

— Он хотя бы тебе этот дом отписал?

— О, господи…

— А что ты глаза закатываешь? Я взрослый человек, я реально смотрю на вещи.

— Да, мам, он мне его отписал. Как только узнал, что ты меня из дома выгнала.

— Я тебя не выгоняла! Я просто собиралась продать квартиру. Свою квартиру. Чтобы купить другую, возле моря. Которая в итоге всё равно достанется тебе.

— Спасибо, обойдусь. Сразу отпиши государству. Или церкви. Или чёрту лысому. Спокойной ночи!

Сашка чувствует, что снова заводится. Быстро наливает кефир и идёт в спальню. Ставит стакан на тумбочку Туманова резче, чем хотелось бы. Всеволод Алексеевич вскидывает на неё удивлённый взгляд поверх книжки.

— Странное дело… Ушла готовить чай с облепихой, а принесла кефир…

— Ой…

Мама начала про кефир, и Сашка напрочь забыла, что уже заварила облепиху.

— Простите, Всеволод Алексеевич. Чай тоже сейчас будет. Только отдышусь.

— Что опять не поделили?

— Я не могу! Я просто не могу с ней нормально общаться.

— Очень зря. Милейшая женщина…

— Вы серьёзно? Просто она вам гадости не говорит. Слава богу.

— Милейшая женщина по сравнению, например, с моей супругой, — продолжает Туманов ехидно.

— Да бог с вами. Зарина Аркадьевна просто ангел в сравнении…

— Ты её плохо знаешь.

— Вы мою маму тоже!

Сашка возвращается на кухню за чаем. К счастью, мама уже ушла к себе. Сашка наливает Туманову в термокружку облепиху, а себе, подумав, бокал коньяка. Бутылку Туманову недавно на каких-то гастролях подарили. К коньяку хорошо бы шоколадку, но шоколадку подарить не додумались, и Сашка на закуску прихватывает таблетки от давления. Вечеринка девочек под сорок — она такая. Принц с кефиром и коньяк с андипалом.

На следующий день мама уезжает смотреть объекты. Сашка сама слышит, как она разговаривает по телефону с риэлтором и договаривается о встрече. Она даже соглашается на дядю Колю, заявив, что вызывать двадцать раз такси будет неудобно. Мало ли, сколько объектов придётся посмотреть. Сашка воздерживается от замечания, что у хорошего риэлтора должен быть свой транспорт, и послушно звонит соседу. Сама выходит провожать и незаметно суёт ему деньги в счёт всех сегодняшних поездок. Мама, конечно, морщится от вида дяди Колиных «Жигулей», но, к счастью, ничего не говорит по этому поводу.

— Ты не хочешь проехаться со мной? — вдруг заявляет она, уже садясь в машину.

И её тон хорошо Сашке знаком. Таким же тоном мама задавала в детстве вопросы, на которые нужно было отвечать утвердительно. «Ты не хочешь сегодня помыть полы?», «Ты не хочешь объяснить мне, почему так поздно пришла?» и тому подобное. Чёрт. Сашка и забыла, как могут триггерить родители, несмотря на количество прожитых от них вдали лет.

— Нет, — Сашка удивлённо вскидывает брови. — Во-первых, я не могу оставить Всеволода Алексеевича одного на целый день.

Теоретически может, но не хотела бы без веского повода. А повода Сашка не видит. К тому же с утра сокровище плохо себя чувствовало, и на глюкометре цифры не порадовали.

— Ах, да, ты же у нас сиделка…

Дядя Коля, отошедший от машины покурить, явно удивлён. Он же дружит с Тумановым, они периодически вместе сидят на веранде и обсуждают болячки. Да и тётю доктора он любит, и иногда пользуется её бесплатными консультациями.

Сашка пропускает шпильку и продолжает.

— А, во-вторых, мне какое дело, мам, какую квартиру ты выберешь? Я тебе посоветовать ничего не смогу, я не разбираюсь в недвижимости.

— Саша, тебе потом в этой квартире жить.

— Нет, — Сашка качает головой. — Я тебе совершенно серьёзно сказала, сразу отпиши кому-нибудь. Мне не надо. У меня всё есть.

— Обиделась, да? На мать обиделась? Гордая?

— Мам, мне просто не нужно. У меня есть дом. Дядя Коля, заводи.

И уходит в дом, стараясь, чтобы по её лицу Туманов не догадался об очередной стычке.

Весь день она крутится по хозяйству. Дела цепляются одно за другое: решила приготовить куриный суп и сделать гуляш, полезла в холодильник, и вспомнила, что недавно купила специальные коврики для полок, но так и не собралась их постелить, потому что сначала надо разобрать и помыть весь холодильник. Решила, что самое время этим заняться, пока варится бульон, только выставила все продукты на стол и вытащила полку, как появился Всеволод Алексеевич, покачивающийся и бледно-зелёный. Утренние лекарства подействовали, сахар упал, и теперь ему надо что-то съесть. Пришлось срочно его усаживать и поить чаем с творогом и мёдом — первым, что попалось под руку среди кухонного завала. Потом Туманову похорошело, и он вызвался помогать, вырезать коврики по размеру и устанавливать назад вынутые полки. Пока провозились с холодильником, пришло время обедать, как раз доварился суп. После обеда Сашка отправила его в кровать, и занялась гуляшом. Заодно вспомнила про накопившуюся стирку, и совершила забег до стиральной машинки. На обратном пути заметила грязь в коридоре, быстро подтёрла полы. Мытьё полов в коридоре как-то само собой закончилось в спальне. Всеволод Алексеевич, увидев её пятую точку в дверном проёме, хмыкнул так многозначительно, что Сашка наконец опомнилась.

— У нас сегодня субботник, что ли? — ехидно интересуется он, откладывая планшет. — Или кто-то отрабатывает роль примерной дочери тире Золушки? Если что, напоминаю, Золушка была нелюбимой дочерью и вообще приёмной.

— Недалеко от нашего положения вещей, — хмыкает Сашка и плюхается на кровать, оставив тряпку киснуть в ведре. — Просто решила навести порядок.

— Вот так срочно-обморочно, аккурат после вчерашней истории с котлетами? Саша, не надо пытаться понравиться. Будь собой.

— Кто бы говорил! Вы вчера весь вечер «Туманова» отыгрывали, образцово-выходную версию.

— Мне можно, у меня профессия такая. Даже в дипломе написано «артист». Хочешь, покажу?

Сашка усмехается. Вряд ли он сюда, в Прибрежный, все свои документы тащил, особенно такие древние. Скорее она ему его диплом покажет, в виде скана в Интернете.

— Верю, Всеволод Алексеевич. Надеюсь, сегодня обойдёмся без показательных выступлений и походов в ресторан?

— Да какие рестораны, Сашенька, — вздыхает Туманов и притягивает её поближе. — Сегодня я готов играть исключительно «самого больного в мире Карлсона». Могу только полежать за себя. Так что вечером сама развлекай дорогую родительницу. И постарайся без членовредительства.

— Самый больной в мире Карлсон лечился, помнится, вареньем и конфетами. А вам могу предложить пареную айву и запечённые яблоки. Будете?

— Они у тебя приготовлены?

— Нет, но я быстренько.

Сашка порывается встать, но его рука быстро возвращает её на место.

— Не надо. Ты и так весь день как белка в мясорубке. Полежи, пока персональный кошмар твоего детства не вернулся. Давай вон телевизор посмотрим.

Ищет пульт, который спустя пять минут бесплодных поисков Сашка со смехом извлекает из-под его пятой точки. Они включают футбол, и через пять минут оба дрыхнут под вопли комментатора.

Сашка просыпается от звонка в дверь и не сразу понимает, что произошло. А когда понимает, спешит открывать. Маман вваливается уставшая, но довольная.

— Нашла идеальный вариант, — с порога заявляет она. — Абсолютно то, что нужно. Десять минут от аэропорта. Студия. Вид на море.

Сашка вежливо кивает.

— Ты голодная, мам? У нас ужин через час, но я могу тебе раньше разогреть.

— А у вас по часам, что ли? — удивляется маман. — Ну конечно я голодная, весь день моталась.

— Мы стараемся соблюдать режим, чтобы инсулин адекватно поступал… Короче, неважно. Получается не всегда, но, когда дома, мы хотя бы пытаемся.

Сашка объясняет, а сама уже снуёт от холодильника к плите, накрывает на стол.

— Давай, я с тобой поужинаю, а Всеволоду Алексеевичу потом отнесу. Он всё равно сегодня вставать не собирался.

— А вчера скакал бодрым козликом, — замечает мама.

— Так бывает. Один день хорошо, второй не очень, — искренне поясняет Сашка, совершенно забыв, с кем имеет дело.

— Смотри, сляжет, будешь ещё десять лет из-под него горшки выносить, — тут же делает пас мама.

— Не дай бог, но, если понадобится, буду, — Сашка очень старается быть спокойной.

Она выспалась. Когда уходила из спальни, сокровище выглядело гораздо лучше, чем с утра. В доме убрано, на два дня вперёд наготовлено. Мама нашла квартиру своей мечты. Всё же хорошо, да?

— Ну и дура, — припечатывает мама совершенно будничным тоном. — Другая давно б его придушила ночью и не мучилась. А ты так и носишься со своей великой миссией и вечной жертвенностью.

Сашка считает до десяти и ставит тарелки с разогретым гуляшом и картофельным пюре. Миска салата уже стоит посередине стола. Домашний хлеб из хлебопечки нарезан.

— Так что там с квартирой, мам? Когда будешь оформлять сделку?

— А что ты так интересуешься? Ты же сказала, что тебе она не нужна? Не надейся, я собираюсь жить долго.

Господи… Сашка просто хотела перевести разговор, отвести его подальше от Туманова. Переключить маму на ту тему, которая интересна ей.

— Я просто поддерживаю светскую беседу, — ледяным тоном цедит она. — Можем поесть молча.

Но молча они не едят, потому что через пару минут мама начинает рассказ, словно и не было перепалки.

— В общем, мне всё понравилось. Пятый этаж из девяти, десять минут до моря, студия тридцать квадратов. Мало, но много ли мне одной надо.

Сашка молча кивает. Она уже боится задавать вопросы.

— Но цена, конечно… Даже если получится продать квартиру в Мытищах по максимальной цене, двух миллионов мне не хватит. А ещё отделка, мебель…

Сашка продолжает молча есть. Неужели сейчас прозвучит просьба добавить денег?

— Что ты на меня так смотришь? Не бойся, у тебя не попрошу, — опережает её мать.

— Я не боюсь. У меня столько и нет.

— Ничего удивительного. Я кредит возьму. Или ипотеку.

Не дадут, думает Сашка. Возраст не тот для ипотеки. Да и уровень дохода тоже.

— Конечно, я посмотрю и другие варианты. Завтра ещё поездим. Торопиться некуда, всё же серьёзная покупка. Ты же меня не выгоняешь, я надеюсь?

— Нет, ну что ты, мам.

Чёрт. И вот она уже оправдывается. Прекрасно.

Сашка убирает со стола, потом относит ужин Всеволоду Алексеевичу.

— Может быть, пойдёте за стол? — уточняет она на всякий случай.

Он качает головой. Нет, предпочтёт полежать. И Сашка не уверена, что дело в самочувствии. Может быть, не хочет лишний раз общаться с маман и что-то из себя изображать. Ну и правильно.

— С вами посидеть? — Сашка уже присаживается на кровать.

— И с ложки покормить, — хмыкает Всеволод Алексеевич. — Иди с мамой пообщайся.

— Да мы уже пообщались…

— Иди ещё пообщайся. Я серьёзно, Саша. Не прячься от неё у меня под одеялом.

— Да не прячусь я, — возмущается Сашка, но покорно бредёт в зал.

Там по телевизору идёт какое-то шоу, три тётки-ведущих обсуждают одежду и внешность тётки-участницы. Сашку передёргивает, уж лучше бы какой-нибудь концерт. Ладно, она в телефоне позависает. Но стоит Сашке усесться в кресло, как мама выдаёт:

— Вот, тебя надо на эту программу отправить.

— Боюсь, я не настолько медийна, — машинально язвит Сашка, опять забыв, с кем имеет дело.

— Да участницей же. Чтоб объяснили тебе, наконец, как надо одеваться, какую причёску носить. Чтоб на мужика не быть похожей. Слушай, а что, у твоего Туманова нет какого-нибудь стилиста? Ему же кто-то имидж подбирает.

— Одежду он сам себе подбирает. У него отличный вкус. А имидж сложился десятилетия назад.

— А тебе он подобрать не может?

Сашка усиленно молчит. Верхом глупости было бы сейчас объяснять, что большая часть её одежды подобрана как раз Тумановым. Ага, а потом ещё объяснять, что он не стал ломать её самовосприятие и рядить в платья с рюшами. А максимально корректно подсказывал, какие вещи ей подойдут и по стилю, и по характеру.

— Нет, ты всё-таки напиши на телевидение, в эту передачу! Люди ж там не дураки сидят. Смотри, какую красотку сделали!

Сашка поднимает взгляд от телефона на экран телевизора. Тётка одета в брючный костюм лимонного цвета. Сам по себе он, может, и неплох, но тётка в нём выглядит нелепо. Сашка пожимает плечами и снова утыкается в телефон. А маму это, похоже, бесит.

— Тебе не интересно, да? Вот в кого ты такая уродилась, а? Ты же не женщина, ты полумужик. Нормальные девочки мамины платья примеряют, краситься пытаются. А тебе всё до фени всегда было.

— Не всегда, — спокойно сообщает Сашка. — Классе в пятом я ещё хотела наряжаться. Помнишь, у нас праздник был, новогодний? Что-то типа школьного бала. Девчонки наряжались принцессами. Бальные платья, кринолины, вот это вот всё.

— Да. И я тебе даже привезла из Турции замечательное розовое платье.

— За два года до этого, и к пятому классу я с трудом в него влезала, но неважно. К розовому платью надо было надеть белые колготки и туфли. И как-то всё это не усрать по зимней слякоти в Мытищах. Я пошла в ботинках, со второй обувью, как дура. Но колготки всё равно заляпала. И замёрзла как собака, потому что в платье без рукавов и куртке зимой слегка холодновато. И надо мной ржал весь двор, когда я шла в куртке, из-под которой торчал розовый подол. И в ботинках-говнодавах. Это сейчас так модно, а в моём детстве, знаешь ли, мода была иной.

— Ты мне так выговариваешь, как будто я в чём-то виновата. Другие девочки же как-то смогли прийти красивыми?

— Да. Их папы привезли на машинах. И потом забрали домой, после праздника.

— Ну извини, что мы не были так богаты, как твои одноклассницы.

— А причём здесь богатство? У отца была машина. Вам просто было насрать. Всегда, обоим. Я вообще не понимала, как мне одеваться. Мне не с кого было брать пример, мне никто не мог подсказать. Я в шестом классе спрашивала у подружек, как сделать так, чтобы на джинсах мотня не висела. А они не понимали, о чём я спрашиваю, потому что у них не висела. Потому что им покупали джинсы по размеру, а не привозили из Турции какие попало. Или не отдавали какие не продались. Я в карманы вату набивала, чтобы штаны на бёрдах натягивались.

— У тебя всегда были лучшие вещи!

— Но всегда не по размеру! И никогда не те, которые я бы выбрала сама. А туфли сорокового размера помнишь? У меня был тридцать шестой, мам. Они сваливались с ног, и я шла по стеночке, чтобы не упасть. А потом «ой, доча не научилась ходить на каблуках». Да доча еле отучилась не шаркать, потому что прошаркала половину школы. Ещё раз, мам, вам просто было насрать. А потом стало насрать мне. И от ваших клоунских расцветок, рюшей, цветочков и розовых платьиц меня тошнит до сих пор.

— Ты просто перекладываешь с больной головы на здоровую. Сейчас модно стало во всём родителей винить. Да у твоих ровесников часто дома пожрать было нечего. А ты росла в обеспеченной семье, тварь неблагодарная. Обиды она детские вспоминает. Ты ещё первый класс вспомни, как тебе тролля какого-то там не купили. И поплачь на груди у своего деда. Заодно попроси, он купит. Ой, да что я на тебя нервы трачу. Хочешь ходить как уродина — ходи на здоровье.

Сашка уже намеревается ответить, но на плечо ей ложится тёплая рука. Опять он подкрался. Впрочем, она сидела спиной к двери. А вот маман должна была видеть приближение Туманова. Но она, видимо, настолько вошла в раж, что ей стало всё равно.

— Саша, пошли спать, — спокойно говорит он, но в его голосе Сашка улавливает очень опасные нотки.

Когда в бешенстве такой человек, как мама, можно не обращать внимание. Те, кто всегда орут, особой опасности не представляют. Но когда в бешенстве настолько уравновешенные люди, как Туманов, лучше бы искать пятый угол.

— Пойдёмте, — Сашка встаёт, стараясь на мать не смотреть.

Сам же просил быть вежливой. Сам нотации читал.

Сашка идёт впереди, Туманов сзади. Но на пороге он оборачивается.

— Я попросил бы вас более никогда не разговаривать с Сашей в подобном тоне и на подобные темы. Настоятельно попросил.

— А вы кто, чтобы матери указывать, как ей с дочерью разговаривать? — тут же вскидывается маман.

— В настоящее время я ей — всё. А кто вы — ещё стоило бы уточнить. Спокойной ночи.

И дверь за собой закрыл. Развернул Сашку за плечи так, чтобы она смотрела ему в глаза.

— Значит так. Сейчас в душ, горячий. И в кровать. И чтобы немедленно стёрла из памяти всё, что сегодня услышала. Пойму, что ты гоняешь новых тараканов, твоя чудесная родственница больше порог этого дома не переступит. Ты меня поняла?

— Нашли чем пугать, — бормочет Сашка и поворачивается к двери.

— Куда? Я сказал «в душ».

— Ну одежду-то мне надо сменную взять, Всеволод Алексеевич.

Стоя под горячим душем, Сашка размышляет, хлопнет ли маман дверью после всего, что сегодня произошло, и поняла ли она хотя бы, насколько вывела её милейшего Всеволода Алексеевича.

Маман пробыла у них ещё три дня. Ездила по объектам, смотрела квартиры, каждый раз находя "идеальный" вариант. Туманов всячески избегал общения, выходил к завтраку, когда гостья уезжала. Ужинал в спальне, уже не считая нужным объяснять это плохим самочувствием. Сашка исправно готовила, подавала и убирала, по вечерам выдерживала примерно час светской беседы. После чего уходила к Туманову, смутно подозревая, что задержись она подольше, он снова появится в гостиной, и не факт, что это кончится хорошо. Что примечательно, мама реже пыталась Сашку задеть, они обе усиленно придерживались нейтральных тем. Не всегда получалось, но некие красные линии, обозначенные Тумановым, пытались соблюдать. А потом мама уехала в Мытищи. Сашка проводила её в аэропорт, сильно подозревая, что ни одна из "идеальных" квартир так и не будет куплена.

К тому, что было сказано и услышано, пока гостила маман, они больше не возвращались. Лишь один раз, когда они собирались на прогулку, и Сашка при нём сидела и шнуровала новые ботинки, купленные прошлой осенью, но еще не ношеные, Туманов, явно вспомнив звучавшие в доме взаимные претензии, мрачно спросил:

— Про туфли сорокового размера — это была правда?

— Да, — коротко ответила Сашка, не прерывая своего занятия.

Он ничего не ответил. Но, зная его, Сашка не сомневалась, что в ближайшее время "случайных" походов по магазинам под предлогом, что что-то нужно ему, а заодно выбирается Саше, станет больше.

— Да ну глупости. Я уже много лет не… Да, я понимаю, что юбилей. Ну и что? Девушка, я давно на пенсии. И вообще живу в другом городе!

Сашка провожает взглядом полетевший на диван телефон. Ещё бы пять сантиметров, и пошли бы за новой «говорилкой». Ну или стеклом для неё как минимум. Всеволод Алексеевич раздражённо плюхается в кресло и отгораживается газетой. Очки не взял.

— Куда позвали? — осторожно интересуется она. — У очередных Верхних Елей очередной юбилей?

— Если бы, — фыркает Туманов. — Там хоть денег заплатили бы. На «Песню года» меня позвали.

Сашка вопросительно поднимает брови.

— Вспомнили! Не прошло и пяти лет! — Всеволод Алексеевич с каждым словом заводится всё больше и больше. — Юбилей передачи, видите ли. И собирают всех «легенд». Так и сказала, зовём вас в качестве легенды. Какой-то там специальный приз учредили. И песен новых не надо петь, старую спойте. Легендам всё можно.

— Это плохо? — осторожно уточняет Сашка. — Вы не согласны с тем, что легенда?

— Сколько лет они меня не звали, Сашенька? А я в «Песне года» с самого её основания пел, чтобы ты понимала!

— Я понимаю. Вы становились лауреатом фестиваля сорок шесть раз, — спокойно отзывается Сашка. — Я не понимаю, чего вы беситесь? Станете лауреатом в сорок седьмой, в чём проблема?

— Предлагаешь поехать в Москву? — смотрит уже не возмущённо, а недоверчиво. — В декабре?

Сашка с самым непосредственным видом кивает. Мол, ничего необычного нет в идее метнуться из тёплого и солнечного Прибрежного в холодную и заснеженную столицу. Потому что она прекрасно знает, как плохо и тоскливо ему в последний месяц года. За всю жизнь он привык к бешеной предновогодней гонке съёмок и концертов, привык произносить тосты и поднимать бокалы с лимонадом, начиная с ноября. Привык растягивать празднование на месяц, а то и полтора, скрашивая хмурые декабрьские дни ярким блеском новогодних декораций. И никак не может отвыкнуть. И Сашка прекрасно знает, что с самого дня рождения и до боя Курантов сокровище будет традиционно не в духе. А «Песня года» и поездка в Москву наверняка его взбодрят.

— Сашенька, ты меня поражаешь. То готова костьми лечь, лишь бы я никуда не ехал, ни на какие сольники не соглашался, даже летом или весной. То предлагаешь лететь в зимнюю Москву ради одного выхода в сборном концерте.

А у самого уже блеск в глазах появился. Он же мысленно уже представляет, какой костюм наденет, что скажет зрителям. Уже слышит позывные «Песни года» и гром аплодисментов.

— Да у меня просто гештальт не закрытый, — Сашка встаёт с дивана, подбирает брошенный телефон, подходит к Туманову и устраивается на подлокотнике его кресла. — Я где только ни была, а вот на съёмках «Песни года» — ни разу. Очень хочу увидеть закулисье легендарного фестиваля. Покажете?

Озадачился. Бровки домиком. Видимо, пытается понять, что привлекательного может быть для Сашки в привычных ему рабочих буднях. Или программу будущей экскурсии составляет?

— Звоните, — Сашка протягивает ему телефон. — И соглашайтесь. Жить в гостинице будем или на Арбате?

— На Арбате, разумеется! Мало я по гостиницам в жизни тёрся!

— Я так и думала, — хмыкает Сашка. — Ну что ж, хозяйство тоже надо проверить. Может, там трубы текут? Или мыши завелись?

— Ты ещё предложи к Зарине Аркадьевне на чай заглянуть, — хмыкает Туманов. — Вы ж теперь почти подружки.

— Легко, — ухмыляется Сашка. — Звоните-звоните, пока они другую легенду не нашли.

— Что?! Вот несносное создание!

А сам смеётся и уже нажимает на «вызов».

Поразительно, но Сашка действительно радуется поездке. Казалось бы, Москва, которую она не слишком жалует. Ещё и самое мерзкое время года. Но Сашка разглядывает из окна такси мчащиеся по кольцу в четыре полосы грязные машины и проносящиеся мимо рекламные щиты, и они не вызывают привычного раздражения. И стоящий намертво Ленинский проспект не бесит. Может быть потому, что рядом уютное плечо, к которому можно прижаться? И впереди не унылые будни «работа — метро — съёмная конура», а пусть маленький, но праздник? Ей правда всегда хотелось побывать на «Песне года», увидеть закулисье легендарного фестиваля. На сам концерт не так уж сложно было попасть, билеты продавались по вполне приемлемым ценам. Но какой смысл сидеть в зале и ждать появления Туманова на три минуты, которые длится песня? Самое интересное — его встречи с другими, такими же легендарными артистами, посиделки в гримёрках с байками и розыгрышами, а может даже совместные пьянки, — всё это оставалось невидимым обычному зрителю. Конечно, она могла попросить Тоню, чтобы та её провела. Но где Сашка и где «попросить». Да и в последний месяц года коллектив Туманова с самим Тумановым во главе разрывался между съёмками и корпоративами, стараясь успеть везде, и было как-то неудобно напрягать вконец замотанную подругу.

Сашка оборачивается. Всеволод Алексеевич в окно не смотрит, он откинулся на сидении, прикрыл веки и, кажется, дремлет. Но, почувствовав на себе её взгляд, тут же открывает глаза.

— Я не сплю. Что, Сашенька? Столица не радует погодой?

Идёт снег. Вероятно, он и есть причина жутких пробок. Но Сашке нравится сидеть рядом с Тумановым в уютном тепле салона и рассматривать заснеженный город. Где бы она ещё на снег посмотрела? Главное, чтобы Всеволод Алексеевич не слишком устал от такой дороги.

— Нормально всё. Думаю, что в вашей компании даже златоглавая меня перестаёт бесить. Вы на меня благотворно влияете.

Туманов хмыкает.

— Нормальный город, ты к нему несправедлива. Просто очень большой. Чтобы в нём было комфортно, его надо хорошо знать. Вот тут, если я не ошибаюсь, продают очень вкусные горячие сосиски.

Он трёт рукавом пальто запотевшее стекло и довольно кивает.

— Да, точно. Вон там, метров через сто, видишь жёлтую вывеску? Вон, где ёлочка наряженная. Всегда, когда ехали по Ленинскому проспекту, заставлял водителя там останавливаться, и брал сосиску. Или две. Ты не голодная, кстати?

Таксист оглядывается на них. Вероятно, тоже сосиску захотел. Сашка смеётся.

— Найдёте, где припарковаться? Кажется, нам срочно нужно по сосиске.

Всеволод Алексеевич оказывается прав, сосиски невероятно вкусные. Горячие, сочные, сок капает на салфетки и на снег. Они едят на улице, стоя возле украшенной ёлочки. Можно и внутри, там есть столики, но Туманову не хочется привлекать лишнего внимания, посетителей в сосисочной хватает. На улице же прохожие больше смотрят под ноги, чтобы не поскользнуться на снегу.

— Обычно я посылал водителя, — отвечает на её невысказанный вопрос Туманов. — А жевал уже в машине.

— По дороге на концерт? Капая соком на концертный костюм и обивку дорогой машины?

— Ну почему концертный костюм-то? Костюм отдельно едет, в кофре.

— Ну хорошо, просто на костюм. В джинсах и свитерах вы только на гастроли ездили.

— Не нуди, Сашенька, ты не Зарина Аркадьевна. Всё, — он вытирает руки последней салфеткой, комкает её и точным пассом отправляет в мусорное ведро. — Жизнь прекрасна и удивительна. Теперь я готов ещё час плестись по пробкам.

Водитель, тоже доевший сосиску, явно не разделяет его энтузиазма. Ему ещё весь день таксовать. А Сашка уже представляет, как нальёт сокровищу тёплую ванну, а сама вытянется на кровати, включит телевизор, чтобы трындел негромким фоном, и будет наблюдать в окно, как Арбат засыпает снегом.

Арбат не так уж и засыпало, или просто успели убрать. Так что Сашка совершенно зря ворчала на водителя, высадившего их за сто метров от подъезда. По просьбе Всеволода Алексеевича, так что на него она тоже ворчала, мол, скользко же, мы оба отвыкли гулять по снегу. Ну сделал бы водила лишний круг по дворам, ничего страшного.

— Лично я не отвык, — парирует Туманов и вполне уверенно шагает по припорошенной дорожке. — А если боишься поскользнуться, держись за меня.

Ну да, чтобы ещё его уронить, не дай бог. У Сашки в руках дорожная сумка, у Туманова чемодан, который неудобно катить по снегу, поэтому приходится нести. Много вещей они не брали, но на две сумки всё равно набралось: концертная одежда, лекарства, гримёрные принадлежности. И Сашка очень рада, что в его доме есть лифт.

Она ловит себя на мысли, что на Арбате ей вполне комфортно. Всеволод Алексеевич только отпирает дверь, а она уже планирует, что сейчас разберёт с ним сумки и пойдёт в супермаркет здорового питания, чтобы заполнить холодильник. Она уже знает, где какие магазины и аптеки, район больше не кажется ей неудобным и сугубо туристическим. А Туманов, между прочим, перестал оставлять ключи на ресепшене и возит их теперь с собой, что не укрылось от внимательного Сашкиного взгляда. И быстрая «дежурная» уборка больше не вызывает у Сашки паники: смахнуть пыль с поверхностей, найдя тряпки в ванной под умывальником, сменить постельное бельё, а старое отправить в стирку — как пользоваться его навороченной стиралкой она уже знает.

И Всеволод Алексеевич спокойно обустраивается, раскладывает вещи по полочкам, вешает костюм и рубашку, в которых собрался завтра выступать.

«Если придётся вернуться в Москву, мы быстро привыкнем, — вдруг думает Сашка, и эта мысль даже не приводит её в ужас. — Вряд ли будем счастливы, но привыкнем». В ужас приводит только причина, по которой они могут вернуться. Сашка очень боится, что в какой-то момент перестанет справляться с его болячками, а медицина Прибрежного… Можно считать, что её просто нет.

— Куда ты собралась? Посмотри, какой там снег валит! — Всеволод Алексеевич останавливает её уже в коридоре, когда Сашка снова пытается надеть куртку. — Закажи доставку!

— Ага, будем ждать курьера часа два или три, потом он принесёт что-нибудь не то, и мы останемся голодными. Я быстро и мне не сложно.

Когда Сашка возвращается, Всеволод Алексеевич с кем-то говорит по телефону. Сашка слышит обрывки разговора:

— Хорошо, мы подъедем к двум. Да, конечно. Две песни? А что ж вы не предупредили? Где я вам фонограмму… А, ладно, можно и две. И общую? Ну это уже сольный концерт какой-то.

Но по голосу Сашка слышит, что сокровище довольно. И радуется, что захватила ноутбук. Сейчас будем скачивать его фонограммы с его же сайта, к выступлению готовиться.

За ними присылают машину, и в два часа дня они уже в огромном здании «Мегаспорта». Даже слишком огромном на Сашкин вкус: ни коридоры, ни гримёрки толком не протапливаются, да и никакие тут не гримёрки, а непонятного назначения комнаты с офисной мебелью и фотографиями спортсменов на стенах. А Сашка спорт любит примерно как Туманов медицину.

Она шагает за ним по гулкому коридору, на шее болтается бейджик «Песня года. Артист». Туманов свой бейджик не надел, мол, по лицу узнавать должны, ещё я вам пропуски не таскал. Его и узнают, с ним постоянно кто-то здоровается. Народу за кулисами море: редакторы, директоры и прочий обслуживающий артистов персонал, балет. Сами артисты тоже попадаются, хотя в лицо Сашка мало кого знает. Догадывается по одежде: только артистка будет стоять в холодном коридоре в трёх сантиметрах блестящей ткани на всё тело. Редакторы в свитерах и джинсах.

— Вот сюда, Всеволод Алексеевич. Вот тут ваша гримёрка, — суетится редактор. — Вам будет удобно?

— Ещё дальше не могли? — шипит Сашка. — До сцены тут сколько? Два километра?

— У вас самая ближняя к сцене! И с туалетом! — оправдывается редактор. — Просто здание не приспособлено…

— А почему они проводят концерт в здании, которое не приспособлено? Почему не Кремль, не Крокус? — продолжает возмущаться Сашка, заходя в комнату. — Что за ангар вообще?

— Потому что фестиваль должен окупаться, — вздыхает Туманов. — А для этого надо продать много билетов. Кремль и Крокус слишком маленькие для такого события. И потом, организатор фестиваля не дружит с владельцами названных тобой площадок.

— У Кремля есть владелец?

Туманов ухмыляется, и Сашка понимает, как комично прозвучала её фраза. Ну у концертного зала, какая разница! Он же тоже на территории Кремля.

— Раньше «Песня года» вообще снималась в телестудии, а зрителями были композиторы и поэты, которых чествовали. Да, Сашенька, раньше именно они были главными героями фестиваля, а не мы, артисты. А теперь фестиваль превратился в шоу, и все думают о рейтингах. Сколько билетов продадут, сколько денег заработают на телеверсии. В общем, удивительно, что меня позвали, я им рейтинг вряд ли сделаю.

— Ну почему? Ваше присутствие автоматически повышает статус сего действа. «Песню года» смотрят взрослые зрители, а они хотят видеть знакомые лица, а не подкаченные жопы в трёх сантиметрах блёсток, — фыркает Сашка. — Переодеваться будете?

— Рано ещё, — качает головой Туманов. — На репетицию так пойду, чтобы концертные брюки лишний раз не мять. Да и зябко у них тут, а концертное совсем лёгкое. О, чаёк есть, бутербродики…

В гримёрке стоит электрический чайник, рядом пачка дешёвого чая и банка растворимого кофе, тарелка с бутербродами. Но Сашка не успевает поделиться бесценным мнением по поводу угощения, потому что в гримёрку стучат.

— Всеволод Алексеевич, ты тут?

Не дождавшись приглашения, в комнату вваливается мужик. Метр в кепке и прыжке, рожа какая-то уголовная. Сашка в жизни не опознала бы в нём артиста. Всеволод Алексеевич, кажется, тоже с трудом его узнаёт.

— Артём? Сколько лет! Заходи, дорогой.

А сам даже со стула не встал, так, вид сделал, что встаёт. Но руку Артёму пожал, на свободный стул кивнул. И судя по лицу Туманова, никакой Артём для него не «дорогой», Сашка хорошо умеет различать тумановские маски.

— А я увидел твоё имя на двери гримёрки, аж думал, померещилось. А говорили, ты со сцены ушёл.

— Народные не уходят, их выносят.

Сашку передёргивает. Не любит она такие шутки. И когда глаза у него холодные не любит. Губы улыбаются, а в глазах лёд, он сквозь этого Артёма смотрит. Артёму лет пятьдесят, и Сашка никак не может понять, кто перед ней. Она может не знать совсем молодых артистов, но среднее поколение хотя бы узнавать должна. И голос незнакомый.

— А ты каким ветром здесь? — с самой доброжелательной интонацией интересуется Туманов. — С «Шансона года» забежал или у «Песни года» теперь коллаборации?

Сашка с трудом сдерживает хихиканье. Вот же тролль, слов модных понабрался. И, главное, улыбается, как дедушка Ленин на ёлке. А Артём аж позеленел.

— Обижаешь, Алексеич. У меня ж «Голуби» во все чарты вышли, по всем радиостанциям крутятся день и ночь. Ты совсем не в материале, я смотрю. Из каждого утюга сейчас пою, представь. Корпоративы замучили, каждый день выступаю. Так что в «Песню года» не могли не позвать. Зашквар, конечно, но что делать, пошёл!

— Сочувствую, — хмыкает Туманов. — В вашей тусовке и правда зашквар, пацаны не поймут. А что за песня-то, напомни? «Голуби летят над нашей зоной, снова я пишу тебе письмо»?

Он напевает, и Сашка чуть не уходит под стол от еле сдерживаемого смеха. Всеволод Туманов, причёсанный, нарядный, в костюме с галстуком, с фирменной улыбкой поёт про зону. Спешите видеть.

— Да ну тебя. Вообще не эти. «Голуби» — они про любовь! Услышишь сегодня. А я пошёл, моя репетиция через десять минут.

— «Летите, голуби, летите», — задумчиво напевает ему вслед Туманов, даже не пытаясь проводить. — Обиделся. Да, Сашенька, мельчает «Песня года», мельчает.

— Это кто? — ошарашенно уточняет Сашка, рассматривая захлопнувшуюся дверь.

— Артём Кольщик. Из шансона.

— Господи… А что он тут делает?

— Я и пытался выяснить.

Дверь снова открывается и появляется голова редактора.

— Всеволод Алексеевич, пройдите на репетицию вступительной песни, пожалуйста.

Туманов поднимается, с сожалением глядя на тарелку бутербродов.

— Пошли, Сашенька. Покажу тебе изнанку легендарного фестиваля.

Лучше б не показывал, честное слово. В представлении Сашки «Песня года» — это наряженные ёлки и конфетти, весёлое закулисье, где народные любимцы поздравляют страну с Новым годом, это интересный концерт, в котором собираются самые-самые. По крайней мере, она помнит «Песню года» именно такой. В её детстве там, конечно, помимо Туманова и Рубинского уже пело немало попсы, но попса ей была хотя бы знакома. А теперь она сидит в пока что пустом зале и смотрит, как раз за разом пытаются отрепетировать открытие фестиваля. И вместо Рубинского, Сапфиры и других звёзд, которых знала вся страна, на сцене какие-то дети. Вон тому парню хоть восемнадцать-то есть? А это что за барышня? Кто вообще все эти люди? Всеволод Алексеевич стоит среди них как Дед Мороз на утреннике в детском садике. И не очень понимает, что ему делать, потому что молодёжь сама по себе. Кто-то слов не знает, кто-то с камерой заигрывает, пропуская момент, когда надо всем вместе пройти по сцене. Один парень так затанцевался перед оператором, что толкнул Туманова, и Сашка видела, как тот на долю секунды потерял равновесие. Чуть не рванула на сцену убивать, сдержалась из последних сил и то только потому, что сокровище устояло на ногах и снова приняло невозмутимый вид. Зоопарк!

— Ещё раз, пожалуйста. Клава, держись поближе ко Всеволоду Алексеевичу, ты всё время вне кадра. Господа блогеры, вы все танцуете возле Туманова, а он как бы передаёт вам эстафету, это понятно?

А, блогеры. Потрясающе. Вот почему Сашка никого из них не знает. А они, похоже, не знают, кто тут Туманов. Просто по внешности догадались, что им надо тусить вокруг того старого дядечки.

— И поём, друзья мои, поём, — доносится голос режиссёра. — У вас текст песни идёт на телемониторе. Читать-то все умеют, я надеюсь?

— Они читать умеют, у них текст на ноты не накладывается, — фыркает Сашка.

— Какие ноты? Кто тут такие слова-то знает? — раздаётся в ответ.

Сашка поворачивает голову. В кресле рядом с ней сидит очень знакомая тётка. Глаза как угольки, и взгляд такой же острый и ехидный, как у самой Сашки. Как сейчас бы сказали, краш её детства. Сапфира.

— Ой, Сапфира Михайловна, — невольно произносит Сашка. — Не ожидала… А почему…

— Потому что наотрез отказалась с детским садом выступать. Если Севушке нравится, пусть один за «поколение легенд» отдувается.

— Да не то, чтобы ему нравится. По-моему, он в шоке, — хмыкает Сашка. — Но теперь уже не отступит.

— Всегда таким был, — кивает Сапфира. — Упёртым, но безотказным. То в тайгу какую-нибудь согласится с концертами ехать и поёт там среди палаток до усрачки, то подпишется на пятьдесят концертов в месяц по комсомольской линии. Здоровый был, чертяка, хоть паши на нём. Ну Росконцерт и пахал как мог. Да все мы были здоровые, весёлые, сейчас даже не верится. А теперь вон, Сева хромает, у меня спина болит. Диск межпозвонковый стёрся, понимаешь? И сделать ничего нельзя.

— Понимаю, — кивает Сашка, и от доверительности Сапфиры становится как-то теплей на душе. — Сделать-то можно, два позвонка соединяют, остатки диска убирают, и болеть перестаёт.

— Но нужна операция под наркозом, несколько часов. А лет нам уже столько, что…

— Что риск неоправданный, — кивает Сашка. — Особенно, если есть сопутствующие заболевания.

— Например, диабет.

— И у вас тоже?

— А у кого ещё? Ах, да, Севушка же. Он мне говорил. Ты же Саша?

У Сашки глаза на лоб лезут. Ещё бы такие люди, как Сапфира Михайловна, запоминали каких-то там чужих девочек-поклонниц и чужие болячки? Туманов, например, точно не запомнил бы детали чьей-то жизни, кроме своей.

— Он про тебя рассказывал. Вот сейчас, пока за кулисами стояли.

Глаза уже не на лбу, а где-то в районе затылка. Сашка вышла в зал за пять минут до начала репетиции. А он, оказывается, уже Сапфиру встретил и все новости ей изложил. За те пять лет, что они не виделись.

— На последнем припеве спускаемся в зал, — командует режиссёр. — Лестница перед вами. Всеволод Алексеевич, вы проходите через зал под фанфары «Песни года» и объявление ведущих, блогеры выстраиваются перед сценой и аплодируют.

— А без лестницы никак? — шипит Сашка. — Нашли самого молодого. Тут темно, как в заднице, сейчас оступится и…

— Да бог с тобой, детка. Это же сцена, Севушка в свой родной стихии. Посмотри, он даже не хромает. А за кулисами хромал. Сцена лечит любые болячки.

Сашка косится на Сапфиру, тяжко вздыхает, но замолкает. Не рассказывать же, как однажды на съёмках он едва не свалился с вашей волшебно-святой сцены.

— Вот, посмотри, как вальяжно он идёт! С каким чувством собственного достоинства, — ухмыляется Сапфира. — А я помню нашу первую «Песню года». Знаешь, как он волновался за кулисами? Как радовался, что его пригласили. По-моему, даже текст песни забыл от волнения, ему дирижёр подсказывал. Тогда ведь с настоящим оркестром выступали, живьём. Не как сейчас, когда оркестра или нет, или он делает вид, что играет, чужой фанере подыгрывает. Не помню, что пел Севушка. Я пела «Лебедей», у меня ещё платье такое было, белое с летящими рукавами, и ободок красный в волосах. А у Севы пиджак тёмно-бордовый, вельветовый. Где-то по большому блату достал, в «Берёзке», что ли. Очень его берёг, только на ответственные концерты надевал.

— Так он бордовый был? — удивляется Сашка. — А я думала, чёрный. Я же только записи видела, чёрно-белые.

— Бордовый. И бабочка бордовая. Такой был красивый мальчик, — мечтательно вздыхает Сапфира.

И Сашка вдруг понимает, что они знают друг друга целую жизнь. Сапфира помнит Туманова стройным мальчиком, который волновался перед выступлением и боялся испортить дорогой пиджак. А теперь видит его прихрамывающим стариком, у которого разных пиджаков завались, кому они теперь нужны, пиджаки-то. А он, наверное, помнит Сапфиру тоненькой девочкой в летящем белом платье, поющей «Лебедей». И Сашку завораживает сама мысль, что можно полвека прошагать бок о бок. Они не друзья, нет, и, если Сашка правильно помнит, совместных фотографий с Сапфирой крайне мало, она изредка бывала на его концертах, он изредка на её. Но всё равно встречались на съёмках, на фестивалях, и вот в итоге встретились на «Песне года», две легенды, два уцелевших динозавра в толпе юных дарований. И у них есть огромное общее прошлое и целый ворох воспоминаний.

— Он даже пытался за мной ухаживать, — вдруг сообщает Сапфира. — Не подумай, ничего такого. Он всем артисткам знаки внимания оказывал, без намёка на продолжение. Такой смешной, такой трогательный был. Мы на совместные гастроли поехали, то ли на Кубань, то ли на Дон, не помню уже. И он мне после концерта цветы приносил в номер. Как будто у меня своих мало. Ужинать в ресторан водил. А в какой-то гостинице оказалось, что в моём номере отопление не работает, что-то там с трубами. Причём поняла я это ночью, проснувшись в лютой холодине. Что делать, кому жаловаться? Пошла к администратору, а она говорит, что свободных номеров нет, и сделать ничего нельзя. Злая иду обратно, а в коридоре Сева, он только возвращался в свой номер с какой-то гулянки. То ли друзья у него в том городе были, то ли поклонницы, поди его разбери. Ты чего, говорит. Ну я рассказываю ему про отопление. И он, ни секунды не сомневаясь, предлагает номерами поменяться. С ума, говорю, сошёл. Ты ещё бронхит свой не долечил, опять простудишься.

Сашка слушает рассказ Сапфиры, не забывая наблюдать, как сокровище репетирует финальную песню. Вполне ловко у него получилось со сцены спуститься, и зал он успешно пересёк под рассказ ведущей о том, какой он легендарный и как его любят и ценят. С непробиваемым покерфейсом. Знает он прекрасно, как его «любят», первый раз за столько лет вспомнили.

— А он упёрся. В итоге ночевал в моём номере, а я — в его. Джентльмен был. Да и остался. Сейчас таких не делают.

Сашка кивает, мысленно соглашаясь. Таких больше не делают.

— Спасибо, Всеволод Алексеевич и все молодые артисты! Ваша репетиция окончена.

— А сольные номера? — зычно уточняет Туманов в микрофон откуда-то из глубины зала.

— Зачем? — удивляется режиссёр. — Что вам-то репетировать? Вышли, спели. В вашем профессионализме никто не сомневается.

Сашка хмыкает, Сапфира тоже ухмыляется. Туманов подходит к ним.

— О, девочки, вы уже подружились? Сонечка, ты тоже отстрелялась? Тогда приглашаю всех к себе в гримёрку на чай с бутербродами.

— У меня диабет, — напоминает Сапфира, у которой, оказывается, есть человеческое имя.

— У меня тоже. Но у нас тут свой доктор.

— Ручной, ага, — не удерживается от шпильки Сашка.

— Я бы не сказал, — Туманов качает головой. — В меру дикий. Пойдёмте, пойдёмте скорее. А то сейчас юное поколение набежит с нами, такими легендарными, фотографироваться, а они все без прививок.

Но Сапфира отрицательно качает головой.

— Прости, Севушка, нет времени. Я в самом начале выступаю, уже надо одеваться, гримироваться.

— Тогда как отстреляешься — заходи!

— Я уеду сразу, Сева. Ты на календарь когда смотрел? Корпоративы каждый день. Сегодня то ли в «Сафисе», то ли в «Пушкине», я уже даже не помню. Завтра вообще в Подмосковье.

Всеволод Алексеевич кивает, дежурно целует Сапфиру, приобнимая на прощание, и Сашке видно, что его губы даже не коснулись её щеки. Поцелуй получился таким же ненастоящим, как декорации «Песни года», и как дружба между артистами, которую Сашка себе придумала.

Всеволоду Алексеевичу не надо ни долго одеваться, ни долго краситься. У него максимально простой наряд: рубашка, брюки, пиджак. Туфли он поменяет в последнюю очередь, сразу перед выходом на сцену. От услуг местных визажистов сам отказался наотрез. «Сашенька, ты меня сзади уложишь?». И Сашка укладывает седые волосы с помощью воска без отдушки, который привезла с собой. А он быстро подкрашивает брови и каким-то мудрёным полупрозрачным карандашом промазывает подглазья. С пяти шагов и правда кажется, что морщин вокруг глаз стало меньше.

— Всё, хватит с них, — ворчит Туманов, застёгивая косметичку. — Сколько у нас до выхода?

— Полчаса. Сделать вам чаю?

— Сделай, Сашенька. И включи мне тут футбол, пожалуйста. Сейчас «Динамо» с «Зенитом» играть будут, хоть начало посмотрю.

Он протягивает Сашке телефон. В планшете сам включать умеет, у него там ярлычки всех спортивных каналов выведены на экран. Но планшет с собой никто не брал, а в телефоне картинки мелковаты.

— Футбол? Вы серьёзно?

Сашка машинально открывает ему нужное приложение, запускает трансляцию и ставит телефон боком, прислонив к лишнему стакану. И с удивлением наблюдает, как Туманов тут же утыкается в экранчик. Сидит при полном параде, в бабочке, накрашенный, пьёт чай, жуёт бутерброд с колбасой, пользуясь моментом и отсутствием здоровой еды, и смотрит футбол. За кулисами «Песни года». За полчаса до выхода на сцену.

— Очки надо было взять, — отмечает с сожалением Туманов. — А лучше бы планшет. Как-то я и не подумал.

— Я вот тоже не подумала, что вам всё это настолько неинтересно, — бормочет Сашка. — А зачем мы тогда поехали?

— Выступление мне интересно. А до него что прикажешь делать? Ну могу выйти в коридор, потусоваться с молодыми коллегами. Большинство из которых даже не знает, как меня зовут. А я не знаю, как зовут их, и не особо хочу узнавать.

— Ну да, жалко, что Сапфира уехала, — соглашается Сашка. — Вам с ней хоть было о чём поговорить.

— Да не особо, — хмыкает Туманов. — Мы никогда близко не дружили.

«Ага, только встречались и ты, сокровище, явно пытался затащить её в койку. Триста лет тому назад», — думает Сашка, но от комментария воздерживается.

— Ой, ты смотри, он пенальти назначил! Да не было толчка, ну подумаешь, плеча коснулся! Ну откуда пенальти? Нет, ну что это такое! А можно мне ещё бутерброд, Сашенька? Что-то так есть хочется. Спасибо. Так вот, детонька, Сапфира абсолютно правильно поступила. На правах легенды выбила себе выход в начале концерта, отстрелялась и поехала зарабатывать деньги на корпоративах. Если б у меня были корпоративы, я бы сделал точно так же. А не соглашался бы выходить в финальной песне и, соответственно, ждать финала весь концерт. Своё время надо беречь. Тем более, чай у них гадкий, а интернет плохой.

У него зависла трансляция, и Сашка забирает телефон, чтобы переключиться с вайфая на мобильный интернет.

— Вот так лучше будет, смотрите. Да, Всеволод Алексеевич… Мне почему-то казалось, что «Песня года» — это тусовка. Общение артистов за кулисами, обмен новостями, застолья.

— В советское время так и было, — кивает он с набитым ртом. — И даже в девяностые было, хотя состав артистов сильно поменялся. А сейчас артистов-то почти не осталось, Саша. Теперь либо звёзды, либо медиа-персоны. Какими новостями мне с ними обмениваться?

— Тук-тук-тук, к вам можно? — раздаётся преувеличенно весёлый женский голос.

И дверь тут же открывается. На пороге дама лет пятидесяти, ухоженная, в меховой жилетке, обтягивающих брюках и кепке, кокетливо сдвинутой на бок. Улыбается голливудской улыбкой и держит прямо перед собой телефон — снимает. Сашка подаётся вперёд, намереваясь прекратить съёмку. Ещё им тут журналистов не хватало. И что снимать? Как Туманов жуёт?

— Анечка! — восторженно восклицает Туманов и привстаёт. — Сколько лет! Ты всё так же прекрасна!

Сашка возвращается на своё место. «Анечка»? Ну ладно. В искренность его восторга она не поверила, но хотя бы понятно, что Анечка не журналист, которого надо выгонять из гримёрки.

— А мы продолжаем репортаж из закулисья самого главного музыкального фестиваля, нашей любимой «Песни года», — тараторит дама. — И сейчас мы в гримёрке самого Всеволода Туманова! Севушка, что ты можешь сказать нашим подписчикам?

Что в гробу он видел ваши соцсети и ваших подписчиков, мрачно думает Сашка. Ну хоть предупредила бы заранее! Кого другого Туманов за такие фокусы в два счёта из гримёрки бы выставил. Но, видимо, «Анечка» какой-то очень влиятельный персонаж, потому что Всеволод Алексеевич мгновенно собирается — откладывает в сторону бутерброд, приосанивается и надевает маску «добрый дедушка Мороз», она же «сценический Туманов». И улыбка до ушей, и голос мягкий, вкрадчивый.

— Что можно сказать в такой волшебный вечер? Только прочитать стихи! Например, моего любимого Шекспира!

Ик… Вот так можно и поверить, что между концертами он Шекспира читает. В подлиннике. А не материт судью, назначившего пенальти «Динамо».

— Ты музыка, но звукам музыкальным ты внемлешь с непонятною тоской, — начинает Туманов.

Сашка мрачно наблюдает. Стихотворение даже она знает наизусть, этот сонет Шекспира он, вероятно, ещё в институте выучил, и с тех пор исправно читает, когда надо блеснуть интеллектом. Нет, Сашка его в целом понимает. Какой смысл сейчас напрягаться и что-то на ходу придумывать для подписчиков неизвестной тётки? Говорить какие-то банальные слова про счастье в новом году. Проще стих прочитать. Другой вопрос, что на его месте Сашка просто послала бы и тётку, и её подписчиков.

— И на этом всё, — Туманов наклоняет голову, делая театральный жест рукой. — Спасибо за внимание!

— Спасибо, Севушка! А мы побежали дальше, нас ждут ещё сотни звёзд! Не отключайтесь!

За дамой захлопывается дверь, оставляя в комнате запах духов. К счастью, не слишком резкий.

— Ну вот, забили! — констатирует Всеволод Алексеевич, щурясь в экранчик. — Всё самое интересное пропустил!

— Я вам перемотаю. Дайте сюда.

— Так прямой же эфир.

— Трансляция. Потом нагоним.

Сашка уже даже не удивляется, как быстро он снял маску и снова сосредоточился на футболе. Перематывает ему эфир, находит момент, когда нашим забили гол.

— Вот, смотрите. А кто это был-то?

— Где? А, Анечка? Подруга организатора всего этого действа.

— Хм. А кто она?

— Я же сказал, подруга. Погоди, сейчас бить будут. Да кто ж так ворота защищает! Да что ж ты столбом стоишь-то!!!

Сашка смотрит на него, увлечённого игрой, и думает, не правильнее ли было бы ездить в Москву не на концерты, а на важные футбольные матчи. И нагрузка меньше, и удовольствия больше.

Их зовут на сцену через пять минут, и Сашка клятвенно обещает, что трансляция сохранится, и он всё досмотрит. Провожает Туманова до сцены, и пока они идут по коридору, понимает, что с ним почти никто не здоровается. Молодёжь его и правда не знает. Несколько человек среднего возраста поздоровались, какой-то мужик руку пожал, обнял, хотел что-то сказать, но Всеволод Алексеевич замахал на него, мол, на сцену опаздываю, всё потом.

Обе его песни Сашка слушает из кулис, наблюдает за его выступлением сбоку. Всё нормально, всё ровненько. Вышел, не забыв нацепить маску благодушия, спел, поклонился. Цветы никто из зала не подарил, да и слава богу, ещё пришлось бы за ними тянуться. Начал вторую песню. Какой всё-таки неуютный зал, расстояния от сцены огромные. Дворец спорта рассчитан явно не на концерты. Интересно, что видно зрителям балконов? Крошечную точку, которая двигается по сцене? А что им слышно? В спорткомплексе акустика должна быть отвратительная. И за что, спрашивается, люди платили деньги? За возможность поморозить жопу на трибунах и потом сказать, что видели живьём всех артистов?

— Отстрелялись, Сашенька, — он уже за кулисами, с дипломом фестиваля и какой-то статуэткой. — Пошли в гримёрку, финала ждать. Ты же мне включишь игру, да? С того места, где остановились?

Сашка кивает, уже ничему не удивляясь.

Домой они возвращаются около полуночи. Чёртову финальную песню пришлось ждать почти три часа. Всеволод Алексеевич успел три раза попить чай с вредными бутербродами и досмотреть матч. Но «Динамо» выиграло, поэтому он почти не заметил неудобств. Спел финальную песню с «юным поколением», выслушал, какая он легенда, и что без него ничего бы тут не стояло, ушёл через зал под аплодисменты и через пять минут уже сидел в машине и обсуждал с Сашкой исключительно футбол.

Дома он тоже включает спортивный канал. Теперь ему интересно посмотреть разбор прошедшего матча, послушать футбольных экспертов, проанализировать самые сильные моменты. Футбольного матча. А не «Песни года». Он даже не спросил Сашку, понравилось ли ей всё, что она сегодня увидела.

Сашка приносит ему творог и горячее какао. Убеждается, что у него всё в порядке и уходит на кухню, чтобы включить в своём телефоне старую, ещё чёрно-белую «Песню года». Где стройный мальчик в бордовом, как выяснилось, пиджаке волнуется перед первым выходом в таком ответственном концерте. А на стройной Сапфире ещё сходится белое платье, делающее её похожей на лебедя из собственной песни. И всем им ещё не наплевать на то, что они изображают на сцене.

— Всеволод Алексеевич, вы не можете отказаться от участия…

— В смысле «не могу»?

Он специально громкую связь включил, чтобы Сашка разговор слышала. Мол, чтоб потом не говорила, что он за её спиной договорился, а её перед фактом ставит. Однако Сашка и так всё прекрасно слышит, она же рядом лежит, пытается книжку читать. Книжка не лезет совершенно. Ей вообще хочется спать, потому что за прошедшую ночь она спала от силы часа два, и те с перерывами. У Всеволода Алексеевича случилось всё и сразу: вечером он тяжело дышал, долго не мог уснуть, в итоге кололи лекарства от астмы, потом среди ночи резко поднялся сахар. Сахар приводили в норму часа два, после чего Сашка уже боялась засыпать. Посидела с Тумановым, пока он не задремал, потом ушла на кухню готовить завтрак и заодно обед, отмывать плиту и просто пить чай, не забывая время от времени заглядывать в спальню и проверять сокровище.

Ничего удивительного, что сразу после завтрака они оба вернулись в постель: Всеволод Алексеевич с планшетом, Сашка с книжкой и планами доспать. Телефон зазвонил как всегда невовремя.

— Так почему я должен, объясните мне? Ну и что? Да хоть Министр культуры. России, я имею в виду, а не вашего замечательного края. Сколько? Кхм… Щедро…

Сашка только головой качает. Они же, предполагаемые заказчики выступления, его не видят сейчас. Бледный из-за недосыпа, под глазами глубокие тени, волосы сильно отросли и рассыпаются в разные стороны. В очках и с двухдневной щетиной — не было утром сил ещё и бриться. Вот сейчас только ехать куда-нибудь и выступать, ага.

Но Сашка молчит, хотя услышала и предложение организаторов, и щедрую сумму, и искорку интереса в замученном голосе Туманова. Пусть сам решает, она уже устала бороться. И ещё неясно, стоит ли. Да, он тратит слишком много сил, но и откуда-то берёт эти силы, когда впереди маячит поездка и выступление. А когда ничего не маячит, он или на диване в зале тюленит, или вообще в спальне в кровати. И ему чаще нездоровится, и настроения нет что-то делать.

— Я подумаю, перезвоните мне через… Да? Ну хорошо, мы будем. Размещение и сопровождение на двоих. Александра Тамарина. Вам какая разница, кто она? А, по тендеру провести. Ну пишите, что директор.

— Какой быстрый карьерный рост, — хмыкает Сашка, когда он откладывает телефон. — И куда едем?

— В один прекрасный трудовой город, — сценическим голосом начинает Туманов, ухмыляясь.

— Где живут самые красивые девушки на свете, — в тон ему продолжает традиционную речь Сашка. — Что надо делать за столь щедрый гонорар?

— Появиться в финале конкурса, раздать дипломы, назвать победителей и спеть несколько песен в завершении фестиваля. Дел минут на сорок. Ну дорога, переночевать придётся.

— Конечно придётся! Вы же не собираетесь одним днём ехать, спать в самолёте.

— Раньше и не такое бывало, — хмыкает Туманов, но ловит её серьёзный взгляд и качает головой. — Не собираюсь, Сашенька. Пошли собирать чемоданы.

— Да успеется, давайте поспим, — Сашка сползает по подушке. — Меня просто выключает.

— Не успеется, детонька. Финал конкурса уже завтра. Вылетать надо сегодня. Ну или завтра утром. Надо рейсы посмотреть. Не делай такие большие глаза. У них там другой артист выступать должен был, но он в последний момент отказался.

— А, ясно, — кивает Сашка. — А вы, значит, на замену. Самого молодого нашли.

— Самого безотказного, я бы сказал. Или политически надёжного. Ну они и двойной гонорар предлагают за срочность.

Он уже сидит в постели, хотя ещё полчаса назад стелился по ней ковриком. Вполне бодрый и решительно настроенный. Уже, видимо, не штормит от высокого сахара и недосыпа, уже всё у него хорошо. Снова позвали, снова нужен, снова готов в бой. Ну и славненько. А Сашка в самолёте поспит.

— Что вам брать? Просто концертное или торжественно-концертное? И какая там, чёрт возьми, погода? Куда мы вообще летим-то? У вас славных трудовых городов примерно штук сто.

— И везде самые красивые девушки! — веско добавляет Туманов и бодро встаёт.

Сашка сползает за ним. Далеко не так бодро.

— Город в зелени садов, славный город трудовой, — декламирует Сашка, вылезая из машины. — Да, Всеволод Алексеевич?

Она бы и пропела, но зачем Туманова нервировать.

— Радуйся, что не Мытищи. И вообще ты зря иронизируешь, вполне трудовой город. В отличие от нашего Прибрежного, например. Чемоданы!

Водитель смотрит на него недоумевающе.

— Я открыл багажник.

— Достань, — чеканит Туманов. — Будь любезен.

Да уж, сервис на грани фантастики. Вспоминается рассказ Тони, как на каких-то гастролях им попался вот такой же нерасторопный то ли водитель, то ли помощник. Словом, оказалось, что чемодан костюмера, самый большой и тяжёлый, потому что в нём все костюмы и собственный утюг, поднести некому. «И Туманов его сам подхватывает, представляешь, — рассказывала Тоня с поблёскивающими в тихом восхищении глазами. — В одной руке его чемодан, собственный, во второй мой. Все обалдевают, весь коллектив. Мол, да вы чего, Всеволод Алексеевич. А он как рявкнет: «А я что, не мужик?».

Интересно, сколько лет назад это было. Сейчас, если приходится выбирать между красивым жестом и собственным здоровьем, он выберет здоровье. И правильно сделает.

Водитель вытаскивает чемоданы, ставит возле машины. В гостиницу их заносить, конечно, не собирается.

— Свободен, — царственно кивает ему Туманов, даже не заметивший, что пандуса на ступеньках гостиницы нет.

Ладно, там три ступеньки, можно и дотащить, не так уж много у них вещей.

— Могли бы и лучше встречать вас, такого легендарного, — ворчит Сашка, поднимаясь следом за ним.

— Ну да, надо было, чтобы губернатор лично ковровую дорожку раскатывал, — хмыкает Туманов. — Бизнесом долетели, приличной машиной доехали, уже хорошо. А губернатора мы завтра ещё увидим, можешь мне поверить.

На ресепшене одна-единственная девушка, которая так рада их видеть, что даже не ищет бронь в компьютере. За полсекунды сканирует паспорта и выдаёт ключи.

— Ваш норме на втором этаже. Вот сюда, по лестнице.

— А лифт?

— Не работает, — и мило улыбается!

Сашка тяжко вздыхает. Всеволод Алексеевич после самолёта как-то сильнее захромал. Дома было более-менее, в аэропорту тоже. А посидел три часа в одной позе и всё, заметно подволакивает ногу. И бог бы с ней, с эстетической стороной. Ему же больно. Только виду не подаёт, всеми силами изображает энтузиазм от поездки.

— Безобразие, — рычит Сашка, пока они поднимаются по лестнице. — А ещё «интурист»! Я посмотрела в Интернете, у гостиницы самый высокий рейтинг в городе!

— И расположение отличное, пять минут до площади, где будет концерт, — добавляет Туманов.

— Ну! И при этом постояльцы должны топать пешком!

— Ты их лифт видела, Сашенька? Даже если бы он работал, я бы предпочёл пешком, чем застрять там на пару часов. Он, наверное, старше меня.

— Скажете тоже. Так, нам налево. Ну хоть двери на магнитных ключах, уже цивилизация.

— Ой, а вы заселяетесь, да?

Им навстречу спешит полная женщина с таким непосредственным лицом, что Сашке в первую секунду хочется спрятаться за Туманова. Потому что женщины с такими лицами всегда очень общительны, и сейчас ей точно что-нибудь понадобится. А у Сашки и так передоз общения с посторонними людьми: стройка регистрации в аэропорту, стюардесса, водитель, девушка с ресепшена. Слишком много для волка-одиночки.

— Заселяемся, — кивает Туманов, распахивая дверь номера.

— Ой, тогда я вам сейчас халаты принесу! И тапочки.

— И туалетную бумагу не забудьте, — усмехается господин артист.

— Так зачем? Бумага в ванной уже есть! — не улавливает женщина иронии. — И даже зубные наборы!

В последней фразе звучит столько гордости, что становится понятно — зубные наборы тут кладут только в самые дорогие номера. У них, между прочим, люкс. По крайней мере, люкс им обещали.

— Зачем вам их тапочки? — уточняет Сашка, заходя за ним в номер. — Я вам ваши взяла. Гостиничные будут сваливаться, а вы и так хромаете. Да и халаты их стираные-перестиранные, кто только не носил, фу…

— Проще взять, чем всё это объяснять. Вообще-то по стандартам гостиничного сервиса и тапочки, и халаты уже должны лежать в номере. Уж в люксе-то точно. Только я сомневаюсь, что у нас люкс.

Сашка оглядывает их временные владения. Однако… Здесь не две комнаты и даже не полторы, просто напротив кровати есть ещё диван и маленький журнальный столик. Скромный в диагонали телевизор висит над диваном, поэтому с кровати Туманов в нём ничего не увидит без очков. Но хуже всего кровать. Обыкновенная полуторка, и стоит Сашке на неё сесть, как оправдываются её худшие предположения — там самый простой матрас, пружинящий и проваливающийся.

— Похоже, я буду спать на диване, — вздыхает она.

— С чего вдруг? — Всеволод Алексеевич замирает на пороге ванной комнаты и оборачивается.

— Мы тут не поместимся. Ну то есть поместимся, но вам будет тесно, а у вас и так колено болит, вам надо в нормальной позе спать.

— Мне надо спать рядом с тётей доктором, особенно в свете того, что болит колено и дышать как-то тяжеловато.

— Опять? — настораживается Сашка.

Он печально кивает.

— Увы. Так вот, а диван слишком далеко. И двигать его у меня тоже настроения нет. Так что не выдумывай, поместимся. Всё равно ты ко мне прижимаешься, хоть бы тут трёхметровая кровать была.

— Матрас дерьмо, — добавляет Сашка.

— Зато у нас джакузи есть! Хочешь в джакузи поваляться?

— Только осталось. Идите лучше на кровати поваляйтесь, а я вас послушаю и подумаю, какие нам лекарства выпить.

— Я хочу ополоснуться с дороги. Может, отдохну и само пройдёт.

И скрывается в ванной комнате. Сашка мрачно смотрит на закрывшуюся за ним дверь. Хоть бы раз оно само прошло, ага.

Сашка не успевает раздеться, как дверь в номер открывается, и появляется та самая улыбчивая тётенька. С халатами и тапочками.

— Вот, принесла.

Очень хочется сказать, что следовало бы стучаться. Но Сашка вспоминает слова Туманова про «проще согласиться», забирает халаты и тапочки, заверяет, что больше им ничего не нужно и уже намеревается закрыть дверь и лучше на замок, как появляется Туманов. Без рубашки, но хотя бы в брюках.

— Одну минуточку. Нам нужна пробка для ванны.

— Что? — столбенеет Сашка.

Тётушка тоже в ступоре, то ли от экзотичности просьбы, то ли от вида легенды топлесс, ещё и с дозатором инсулина на пузе. Чего это он такой непосредственный сегодня? От персонала заразился?

— Пробка, для ванны. Чтобы слив заткнуть. Иначе ванну никак не принять. Нет, мы в советское время затыкали и трусами, но может быть, у вас всё же найдётся более подходящее приспособление?

— Конечно, я сейчас принесу! — всплёскивает руками тётушка и исчезает.

Сашка прислоняется к стенке.

— Господи, зачем? Она же сейчас опять придёт. Может, уже положим её с нами, на диванчике? Всеволод Алексеевич, ваша общительность меня убивает. Вы бы хоть рубашку накинули.

— Я что, красна девица?

— А пробка вам зачем? Вы серьёзно собрались ванну принимать? С нарастающей одышкой?

— Во-первых, она не нарастающая. Пока. Во-вторых, других вариантов нет. В ванне отсутствует душ. Только кран. А помыться под краном мне будет сложновато.

— Сколько, говорите, там звёзд было нарисовано? — рычит Сашка. — Я этих организаторов прокляну до третьего колена.

— Можешь начать прямо сегодня, у нас с ними ужин через три часа, — меланхолично кивает Туманов. — И мне бы хотелось до этого времени всё-таки вымыться, полежать и получить квалифицированную медицинскую помощь. А то, боюсь, на банкет меня не хватит.

Сашка хочет сказать всё, что думает по поводу банкета, помощи и всей затеи в целом. Но, во-первых, она дала себе слово не портить ему настроение. Во-вторых, дверь снова открывается. Сияющая как медный пятак тётушка приволокла им пробку для ванны. Ну вот, а вы говорите, нет сервиса в регионах…

— И за здоровье нашего Всеволода Алексеевича, нашего легендарного, не побоюсь этого слова, артиста я хочу поднять этот тост!

Усатый и пузатый дядька стоит возле накрытого стола, в одной руке держит микрофон, в другой рюмку. Пиджак у него расстёгнут, а низко висящий галстук кончиком то и дело окунается в миску с салатом. Сашка сидит от него через стол, и её взглядом можно гвозди заколачивать.

Во-первых, поднимают не тост, а бокал. Тост произносят. Во-вторых, пить за здоровье могут только в России. Нет, она не токсичит. Но в случае Всеволода Алексеевича пить за здоровье — идея ну очень сомнительная. Сашка мысленно прикидывает, как может взаимодействовать спирт с теми лекарствами, которые он выпил перед выходом из номера. Вроде бы ничего фатального, но и точно ничего хорошего. Впрочем, Всеволод Алексеевич так быстро берёт стакан с водой, якобы запивать, что у Сашки не остаётся сомнений — сплёвывает. Он ей как-то раскрыл секрет, как пить в настырных компаниях, когда нельзя отказаться, и не пьянеть. Стакан воды, ловкость рук, и в итоге он просто полощет водкой рот. Что в целом даже полезно.

Одна радость — банкет проходит в их же гостинице. Похоже, что организаторы фестиваля забронировали её целиком на дни праздника. Хорошая новость в том, что далеко ходить не пришлось, только по лестнице спуститься, ибо лифт никто не починил. Плохая новость — качество закуски примерно то же, что и качество обслуживания в номерах.

— Инсулин будем заливать литрами, — пробормотала Сашка, когда они только усаживались за стол.

— Я не собираюсь есть всё подряд, — заверил её Туманов.

Он действительно ведёт себя крайне осторожно: всем улыбается, поддерживает все тосты, шутит, но на тарелке у него три куска огурца и кусок мяса, с которого он тщательно счистил майонезную «шубу». А стакан с водой не пустеет, только пополняется с каждым новым тостом.

Сашка мрачно жуёт то же мясо, и тоже без «шубы». Не из соображений диеты, просто боится, что от передозировки майонеза стошнит. Майонезом заправлены все салаты, включая овощной. Хорошо хоть догадались и просто овощную нарезку поставить.

А ведь она его три раза спросила, точно ли он хочет идти на банкет. Ну серьёзно, и колено, и астма, и просто усталость от перелёта. Это же не сам фестиваль, а просто пьянка с организаторами, все поймут, если ветеран сцены не явится. Но ветеран сцены её заверил, что и хочет, и может. «Стоять или ходить не придётся, так что с коленом как-нибудь потерплю, а дышать уже легче». Конечно, легче, после горсти таблеток. Но ему бы выспаться перед завтрашним днём, да просто отлежаться с дороги.

Сашка внимательно наблюдает за сокровищем. Бледнее, чем обычно, но в целом весёлый и хотя бы внешне довольный жизнью.

Усатый дядька, закончив с тостом и хряпнув рюмочку, подходит к ним и плюхается на свободное место рядом с Сашкой.

— Ещё раз спасибо, Всеволод Алексеевич, что согласился приехать! Выручил так выручил!

Интересно, они уже на «ты»? Ещё пять минут назад «выкал». И кто это вообще? Сашка знает человек пять из присутствующих. Вон та потрёпанная жизнью тётенька в чёрной водолазке и обтягивающих кожаных штанах — рок-певица Ольга, песни Цоя поёт и на колонках скачет. Как скакала в Сашкином детстве, так и продолжает. Беседовать с ней не очень интересно, Всеволод Алексеевич сказал ей походя пару дежурных комплиментов, но она на любую фразу отвечает что-то в стиле «на всё воля Божья», «с Божьей помощью» и «надо больше молиться». Так что Сашка предпочитает держаться от неё подальше, они с тётей явно из разных эгрегоров.

Мужик лет семидесяти с седой бородой, в костюме-тройке — белорусская версия Всеволода Алексеевича. Тоже на фестиваль пригласили, тоже вип-гость. Он Сашке нравится, соответствует её представлениям о прекрасном. И поёт неплохо, хоть и тенор.

Ещё трое из молодой попсы. Ну как молодой, лет под пятьдесят им уже, надо полагать, если они рвали школьные дискотеки в Сашкином детстве.

Остаётся вопрос, кто такой усатый дядька с испачканным в майонезе галстуке?

— Вам спасибо за приглашение, Иван Николаевич, — расшаркивается в ответ Туманов. — Как я мог не приехать в ваш благодатный край.

«Ваш край»? Ёлки, это губернатор, что ли? Сашка тянется за телефоном. Окей, гугл, как зовут губернатора сего чудесного края? А фотография есть? Ёлки, правда губернатор.

— Ну, смотри, какой на завтра план, Всеволод Алексеевич, — продолжает глава края, ближе придвигаясь к Туманову, а значит, и к Сашке.

От него пахнет водкой и потом. Очень знакомое по детству сочетание. Сашка сдвигается ещё ближе к Туманову. Зря она с ним пошла, отсиделась бы в номере. Ну да, а если понадобится её помощь?

— Утром мы едем сажать деревья, — продолжает губернатор.

— Что? — невольно вырывается у Сашки.

У Всеволода Алексеевича тоже вопросительно изгибается бровь. Губернатор машет рукой.

— Ну, условно. Прикопаете саженцы в уже готовых ямах, повесим таблички. Потом едем во Дворец культуры на генеральную репетицию участников.

— А что мне с ними репетировать? — удивляется Туманов. — Как я вручаю им дипломы?

— Нет, репетируют они сами по себе. А вы с Алексеем Анатольевичем проводите для них мастер-класс по вокалу.

Алексей Анатольевич — это тот красивый мужик, белорусский Туманов. Сашка всё больше мрачнеет. То есть Всеволода Алексеевича завтра планируют таскать по всему городу с самого утра. В компании губернатора. Который будет пиариться, позировать перед камерой вместе с известными артистами, прикапывать саженцы и зарабатывать очки на будущих выборах. Ему-то что, молодой здоровый мужик. А Всеволод Алексеевич уработается ещё до начала концерта. В котором он, надо полагать, выходит под финал.

— Потом вручение дипломов, выступление и салют, — бодро завершает он. — Ну, моя пресс-служба ещё завтра всё объяснит и покажет. Но план примерно такой.

Всеволод Алексеевич тяжело вздыхает, но не спорит. Сашка молчит. Ну а что она должна сделать? Влезть в разговор с губернатором и сказать, что они на такое не согласны? Да Туманов её потом саму прикопает, вместе с саженцем.

— Потрясающий план, — улыбается господин артист. — Насыщенный событиями. Как только у вас на всё времени хватает, Иван Николаевич? Как же краю повезло с таким энергичным молодым губернатором!

Угу. И с финансированием всяких фестивалей. Сашка косится в сторону тумановского стакана с коктейлем из воды и водки. Хряпнуть, что ли, чтоб не так тошно было.

В номер они возвращаются за полночь. Всеволод Алексеевич из банкетного зала выходил абсолютно ровно и плавно, улыбаясь и расшаркиваясь, даже сфотографировался с официанткой на выходе. Вполне нормально шёл по коридору, потому что за ними шла рок-певица, живущая в номере через стенку, а впереди шагал белорус, в подпитии и прекрасном настроении, насвистывая собственный шлягер. Но только закрылась дверь номера, Туманов разом снял туфли, пиджак и маску жизнерадостного артиста.

— Чёрт бы их всех побрал. Нельзя же так любить деньги, — шипит он и сползает по стене прямо на банкетку для переобувания. — Сашенька, найди что-нибудь обезболивающее, ради бога.

Сашка столбенеет. Нет, она видела, конечно, что он играет благополучие. Но не настолько же! Если даже она не поняла, как всё плохо, то Туманову надо давать Оскара за лучшую актёрскую роль.

— Колено? — только спрашивает она.

— Всё. И колено, и голова, и задница.

— Что?

— Отсидел, — усмехается Всеволод Алексеевич. — В самолёте, в машине, за столом. Организм явно хочет в горизонтальное положение.

— А вам ещё саженцы прикапывать, — не удерживается Сашка, а сама уже спешит к нему с таблетками и бутылкой воды. — Пейте. И пошли в кровать. Вот оно вам надо было?

— Терзаюсь тем же вопросом.

Матрас под ним, тяжёлым, прогибается. Телевизор показывает ровно два канала, один из которых новостной. Сашка сидит на краю постели и размышляет, не придвинуть ли диван.

— Ложись уже, я подвинусь, — ворчит Туманов. — И гаси говорилку, плохих новостей у меня и без телевизора достаточно.

— Планшет вам включить?

— Обойдусь. Давай уже спать.

Сашка гасит свет, ложится рядом с сокровищем и понимает, что у них одно одеяло на двоих. Полуторка.

— Интурист, — фыркает она. — Витрина нашего отечества для иностранных гостей. Позорище!

— Где про «витрину отечества» подцепила? — сонно интересуется Туманов.

— В вашем интервью, разумеется. Знакомый оборот, да? Спокойной ночи.

Она закрывает глаза, привычно уткнувшись в Туманова и машинально отмечая, что несмотря на все неприятности, дышит он ровно, и можно надеяться на действительно спокойную ночь. Хотя нет, кто-то пыхтит и сопит. Но точно не Всеволод Алексеевич, звук с другой стороны и какой-то приглушённый. С улицы, что ли? Вроде она окно закрывала.

Сашка встаёт, подходит к окну. Закрыто, под окнами никого. Город спит, даже машин не наблюдается. Всеволод Алексеевич недовольно возится в кровати, поправляет подушку.

— Ты чего там бомжуешь? Иди сюда, мне одному темно и страшно.

— Серьёзно?

— Нет. Всё равно иди сюда.

А потом вдруг разворачивается к стене и со всего маху врезает по ней кулаком.

— Ольга, твою мать! Хватит уже там е…ться! Дай поспать культурной элите отечества!

Снова плюхается на подушки и сообщает потолку:

— Ничего не меняется, годами. И звукоизоляция во всех гостиницах дерьмо, и Ольга везде себе мальчика на ночь находит. Ложись спать, Сашенька, завтра долгий день.

А Сашенька не может ложиться спать. Сашенька сползла по стене и икает от смеха.

— Завидовать, Всеволод Алексеевич, между прочим, нехорошо!

Ольга томно потягивается и закуривает. При всех очевидных недостатках у их гостиницы есть одно преимущество — большой и красивый внутренний двор с клумбами, ажурными фонарями и маленьким фонтаном. Здесь можно сидеть с чашкой кофе или просто курить. Сашка пришла как раз покурить, а Всеволод Алексеевич, видимо, подышать сигаретным дымом и влажным после прошедшего ночью дождя воздухом. А она ему говорила, чтобы сразу шёл завтракать, а она его догонит. Но упрямый же. Одному ему, видите ли, на завтрак идти не хочется. Он вообще намеревался завтрак проспать. Всё-таки устал с дороги больше, чем пытается показать, и подниматься в половине девятого утра ему явно не хотелось. Но Ольга стукнула дверью своего номера, потом громко что-то обсуждала в коридоре с попавшейся ей горничной, и окончательно его разбудила.

— Кто тебе завидовал, Оленька? Я буквально сочувствовал тому молодому человеку, что попал в твои сети.

Всеволод Алексеевич стоит на лестнице, опираясь на каменные перила. В белой курточке и красном пуловере по случаю прохладной погоды. Добродушно улыбается.

— Куда он делся, кстати? Опять выгнала до рассвета?

— Не изменяю традициям, — кивает Ольга и делает глоток кофе из крошечной чашки. — А что ты так переживаешь? Я бы позвала тебя по старой дружбе, но, как я вижу, тебе есть, кем согреть суровые гастрольные будни.

— О, да, жаловаться не приходится. Да и возраст уже не тот, чтобы не досыпать, — он вдруг резко оборачивается к Сашке, давно забывшей про собственную сигарету. — Пойдём, Сашенька, завтракать. А то наша творческая интеллигенция всё сожрёт и нам не оставит.

Сашка покорно шагает за ним. Она даже спрашивать не станет, было ли у них что-то с Ольгой. Ёжику понятно, что было. Вопрос, в каком году и сколько раз, но какое её дело? Туманову, судя по всему, не понравилось. Удивляться тоже уже не хочется. Шоу-бизнес, богема. Как Ольга там сказала? Согревали суровые гастрольные будни?

— Ольга всегда выбирала кого-нибудь моложе себя, — сообщает Туманов самым невозмутимым тоном. — Но в тот раз выбирать было не из кого, меня и её пригласили на концерт в Алмату, без коллективов. Был банкет, выпили немало, ну и… А про неё легенды ходили, мол, такое вытворяет, что мужики уползают потом. Про меня, как ты, наверное, знаешь, тоже разное говорили. Ну мы и решили поэкспериментировать, опытом обменяться. Случившееся не впечатлило обоих. С тех пор обмениваемся не опытом, а колкостями.

— Господи, — вздыхает Сашка. — Бедная Зарина Аркадьевна.

— А она тут причём? — искренне удивляется Туманов. — Так, а где наш шведский стол?

Стол есть. Длинный, накрытый белой чистой скатёркой. Но шведского на нём ничего нет. Стоят два пустых котла, в каких обычно подогревается каша или суп. И больше ничего.

— Присаживайтесь, сейчас я принесу завтрак, — обаятельно улыбается официантка.

Туманов хмыкает, но присаживается. Сашка плюхается напротив, всё ещё пытаясь переварить информацию. Нет, она много интересного знает про его героическое прошлое, много чего слышала. Но её всё ещё поражает та обыденность, с которой артисты говорят о сексе, с которой к нему относятся. Как будто им что на одной сцене спеть, что переспать, — ничего необычного.

— Чай или кофе? — уточняет официантка и ставит перед ними по тарелке.

На тарелке явно магазинная булка, несколько кусочков бледного сыра и кубик масла.

— Кофе, — вздыхает Туманов.

— Чай. И меню вашего заведения, что ли, — бормочет Сашка уже вслед унёсшейся девушке.

— Меню тебе зачем?

— Выбрать что-нибудь за деньги. Потому что этим завтракать вам нельзя, а мне не хочется, — Сашка мрачно рассматривает содержимое тарелки. — Тут даже на континентальный завтрак не тянет, я уж молчу про шведский стол.

— Да я вообще не голоден, — Всеволод Алексеевич задумчиво барабанит пальцами по столу. — Дождь опять начался. А мы там какие-то деревья должны высаживать. Да и концерт под открытым небом.

— Но сцена-то под крышей.

— Это понятно. А зрители? Кто захочет стоять под дождём?

— Оно вас волнует? Отпели своё и домой.

Он так укоризненно на неё смотрит, что Сашка затыкается. Вот пойми их артистическую логику. Циники, когда речь идёт о сексе, и идеалисты, когда о сцене. Ну или просто он у неё такой, уникальный.

— А вот и горячее, — радостно сообщает официантка.

Перед ними шмякаются по две тарелки. Яичница с сосисками и помидорами и блинчики с творогом. Явно ручной работы, не магазинные. Тонюсенькие, кружевные. Сашка тут же скидывает свои сосиски на тарелку Туманова.

— Зачем? — возмущается тот.

— Кушайте-кушайте. Мне блинчиков хватит.

— Я тебе свои блинчики не отдам! Они маленькие и без варенья. Ну подколем инсулин.

— Да ради бога, ешьте.

— Всеволод Алексеевич, ты нашёл себе более юную версию Зарины Аркадьевны, что ли? — раздаётся над ними ехидный голос.

Ольга тоже подтянулась на завтрак.

— Один в один, даже интонации те же. Я смотрю, тебя прямо тянет на мегер.

— Да, я сегодня тоже это заметила, — не выдерживает Сашка.

— Я же говорю, юная копия, — удовлетворённо хмыкает Ольга и уходит за дальний стол.

Всеволод Алексеевич невозмутимо режет сосиску ножом, придерживая её вилкой.

Дурдом начинается сразу после завтрака. Они действительно едут сажать деревья в какой-то парк. Для старшего поколения подгоняют два «Мерседеса», остальным приходится довольствоваться автобусом. Сашка, понятное дело, едет при сокровище, размышляя, не стоило бы зарулить по дороге в какой-нибудь магазин и поискать галоши. На Туманове, между прочим, замшевые туфли. Сашка, когда собирала вещи в дорогу, не предполагала, что придётся деревья сажать. И специально выбирала самую мягкую и удобную для него обувь.

Но она зря переживала. Их высаживают в парке с ровными, выложенными плиткой дорожками. По дорожке они проходят ровно сто метров к полянке, где уже собрались участники фестиваля. Ямы выкопаны, саженцы приготовлены, лопаты розданы будущим артистам. От Туманова, Ольги и Алексея Анатольевича требуется только постоять, держась за деревце, попозировать для прессы. Губернатор тут же крутится, тоже позирует. Сашка стоит в сторонке, наблюдает весь этот цирк с конями. Всеволод Алексеевич даже лопату взял. Подержал, сфотографировался с ней, бросил три горстки земли в лунку и пошёл, довольный, к машине.

Мастер-класс прошёл примерно в том же формате. Их привезли в зал какого-то ДК, посадили перед теми же участниками и попросили ответить на вопросы юных дарований. Юные дарования спрашивали какую-то банальщину из серии «как столько лет продержаться на сцене». Вы хоть год продержитесь, мысленно парировала Сашка. Как, блин! Родиться в Советском Союзе для начала, с двумя каналами на телевидении и без Тик-Тока. Пахать всю жизнь как конь, петь по всем жопам, куда комсомол пошлёт. И про комсомол петь тоже. Потом дружить с бандитами и властью, как бы она ни менялась, и снова пахать. И снова петь везде, куда пошлют. И в бане, и в Кремле, и на полянках в Верхних Елях. Вы правда хотите повторить его славный путь? Нет, ребята. Вы хотите выстрелить с одной песней, набрать миллион подписчиков и десять миллионов просмотров, заработать сразу на квартиру в Москва-Сити, майбах и Мальдивы. И нет в этом ничего плохого, только советов у него спрашивать бесполезно.

После мастер-класса их повезли на обед с губернатором во вполне приличный ресторан. Ресторан Сашке понравился, а вот то, что обед и задушевная беседа с главой региона заняли почти два с половиной часа, не очень. Всеволоду Алексеевичу бы в номере хоть немножко отдохнуть, полежать перед вечерним концертом, а не изображать интерес к славному краю, улыбаясь и кивая. Но Сашка догадывалась, что её мнением никто не озаботится, и дружба с местными властями тоже входит в рецепт «сценического долголетия».

В номере они оказались в пять вечера. Чтобы уже в половине шестого выехать на концерт.

Никогда Сашка не понимала, зачем он соглашается на уличные концерты. Переодеваться нужно в палатках, которые, конечно же, не отапливаются. А здесь свежо, мягко говоря, особенно под вечер. На площади собралось, наверное, полгорода. Сашка уже несколько раз подходила к ограждениям, пользуясь тем, что её никто в лицо не знает, оценивала обстановку. Ну, по крайней мере, толпа ведёт себя цивилизованно: стоят себе и стоят, концерт смотрят. Задние ряды не пытаются пробраться поближе, не толкают передние, как было в Мытищах сто лет назад. Но Сашке всё равно неприятно.

Она возвращается в палатку. Всеволод Алексеевич сидит на стульчике, пьёт чай из пластикового стаканчика и грызёт печеньку. Крошки сыплются на брюки, концертные. И брюки неизбежно мнутся от того, что он в них сидит. Печеньки, опять же, неизвестного происхождения и состава.

— Вы голодный, что ли? — удивляется Сашка.

Кивает. Глаза несчастные такие. Он уже спел свои пять песен, но уехать в гостиницу они не могут, потому что ему ещё петь финальную песню. Безобразие, конечно. Ветеран сцены, легенда, самый пожилой участник из всех вынужден сидеть и ждать окончания концерта. Ну тогда сразу бы на конец его выступление поставили, они бы сюда приехали на два часа позже. Почему он должен на стульчике куковать. Ещё и голодный. Почему он голодный-то, кстати? Обедали же с губернатором довольно плотно. А, ну да, сцена. Сжёг все калории, пока выступал.

Бабочку он снял, чтобы не душила, рубашку на две пуговицы расстегнул, в отвороте футболка виднеется, которую по случаю прохладной погоды он решил поддеть под концертный костюм. Главное, так его на сцену не выпустить, напомнить, чтоб застегнулся. И чтоб никакие журналисты не сунулись.

— Шашлыком пахнет, — грустно сообщает Туманов. — Там, наверное, кафе где-нибудь неподалёку.

— Палатки уличные, — кивает Сашка. — Колхоз, блин. По краям площади стоят, где шашлык жарят, где шаурму крутят. Из тузика. Такого уже даже в Прибрежном не найдёшь, у нас только стационарные кафе остались, всю самодеятельность давно разогнали.

— Вот что ты ворчишь? Пахнет, между прочим, очень вкусно.

Господи. Нет, ну лучше кусок мяса, чем миска печенек. Сашка смотрит на часы. До его выхода на сцену ещё минут сорок, успеет. Она выскальзывает из палатки, протискивается через ограждение, старательно обходя толпу. На сцене поёт Ольга. Ну как поёт… Скорее орёт, взобравшись на колонку.

— А теперь все дружно! «Группа крови на рукаве!!!»

— Мой порядковый номер на рукаве!!! — восторженно орёт толпа.

М-да… Ну давай, заведи их как следует, чтобы они ещё на сцену полезли, автографы у тебя брать. И передавили друг дружку.

Сашка выбирает самый приличный ларёк, с собственным мангалом и хотя бы с виду опрятным шашлычником.

— Две порции, и лука побольше.

Потом спохватывается, что лук брать не стоило. Народный артист будет луковыми парами со сцены дышать? С другой стороны, зрители от него далеко, а на коллег можно и наплевать. Нечего было его на финал ставить. Да, почётно, но он же замученный в край.

Сашка возвращается с двумя пластиковыми лоточками, прикрытыми лавашом. Ставит перед Тумановым.

— Приятного аппетита.

У него аж глаза загораются. Господи… Хоть бы не отравился.

— Сашенька, я потрясён. Ты всё переживаешь, что не дотягиваешь до уровня Рената. Я бы сказал, что ты его превзошла по части заботы об артисте.

— Ну конечно, — вздыхает Сашка, усаживаясь рядом и подцепляя один кусочек из лоточка. — Ренат бы тут уже всех раком поставил, но вы бы не ждали своего выхода.

— Саша, это почётно, закрывать концерт. А вилки нет?

— Упс… Я не подумала. Но, видимо, нет, раз не положили.

— Тогда придётся перстами, — хмыкает Туманов и тоже берёт кусок мяса. — Вкусно как.

Сашка смотрит на капающий с мяса сок и думает, как предусмотрительно было с её стороны захватить вторую концертную рубашку.

— О, они тут жрут! — в палатку вваливается Ольга. — Я там пашу как конь, а они жрут!

— Присоединяйся, — Туманов показывает на свободный стул.

— А сто граммов для согрева где?

— Какие сто граммов, мне ещё работать. Сашенька, иди сюда, ко мне поближе. А ты двигай стул и бери мясо.

— Ой, работать тебе… Одну песню под фанеру спеть. Погоди, сейчас принесу, у меня коньяк есть.

— Ты всегда с собой на концерты коньяк таскаешь? Живут же рок-исполнители!

Ольга убегает за коньяком. Сашка придвигается поближе и прижимается к тёплому боку, Туманов обнимает её свободной рукой. На улице гремит музыка, какой-то молодой певец со странным прозвищем «Волхв» поёт что-то глубоко патриотическое под восторженный вой малолеток. Жизнь продолжается.

— Всеволод Алексеевич… Всеволод Алексеевич, надо вставать, мы опоздаем на самолёт. Всеволод…

Сашка умолкает на полуслове, потому что Туманов переворачивается на другой бок, к ней лицом. И у Сашки пропадает всякая охота его будить. Он проспал уже десять часов, а вид у него такой, будто на нём пахали. Под глазами глубокие тени, морщины стали ещё резче, даже губы поджаты. Собственно, на нём и пахали. За прошедший месяц он потратил много больше сил и здоровья, чем мог себе позволить. И за вчерашний день ещё столько же.

— Да и чёрт с ним, с самолётом, — бормочет себе под нос Сашка, осторожно выползая из постели. — Завтра полетим. Или послезавтра.

Она, между прочим, ещё когда Туманов брал билеты, предлагала остаться на лишний день в Москве, чтобы выспаться и просто прийти в себя. Но он её переубедил, мол, и так целый месяц в столице, соскучился по Прибрежному. Вот там-то уже и отдохнёт, в тепле, под южным солнышком. И Сашка согласилась, рассудив, что отдыхать и правда лучше дома. После четырёх недель холода, слякоти, вечной какой-то мороси и серости она уже мечтала о пальмах и море, пусть даже в нём нельзя купаться. И о том, как они со Всеволодом Алексеевичем будут неспешно гулять по набережной и беседовать о чём угодно, кроме концерта. Потому что целый месяц он говорил только о концерте, думал только о концерте, жил этим грёбанным концертом.

— Да, я запомнил… Маленький человек, да…

Сашка уже даже не вздрагивает. Тоже успела привыкнуть, что он начал разговаривать во сне. «Маленький человек» — это стихи, одни из тех, которые надо было выучить для концерта. И ещё кучу подводок между песнями, начиная со вступительной речи и заканчивая финальной. Он и раньше-то не особо легко стихи и тексты учил, а сейчас… У Сашки от фразы «Жил-был человек маленький» уже глаз дёргается.

Она смотрит на часы, пытаясь вспомнить, во сколько они вчера последний раз ели. Пропустить рейс на самолёт не так страшно, как пропустить момент, когда сахар начнёт стремительно падать. Вчера они катастрофически сбили режим, он нормально поел только после концерта. Чудо, что последствия ещё не проявились. Сашка осторожно сдвигает одеяло, чтобы взглянуть на экранчик его нового дозатора со встроенным глюкометром. Чудо техники само замеряет сахар и регулирует подачу инсулина. Не всегда корректно, поэтому приходится контролировать, но по крайней мере разбудит ночью тревожным писком быстрее, чем Всеволод Алексеевич сам почувствует неладное. И сейчас можно посмотреть уровень сахара, не тревожа сокровище. Сокровище, правда, всё равно недовольно бормочет и тянет одеяло назад.

— Спите, спите. Ещё часик хотя бы.

Потом нужно будет его покормить, включить ему телевизор и просто не трогать. Телефон Сашка вырубила ещё накануне. Чтобы ни одна сволочь его не побеспокоила, даже из самых благих намерений. Потому что весь месяц его дергали постоянно. Бесконечные встречи с авторами, совместные записи с приглашёнными артистами, репетиции, миллион организационных вопросов, начиная с аренды зала и заканчивая декорациями. Сашка даже представить не могла, из скольких мелочей складывается юбилейный концерт. Нет, в целом понимала, что артист не просто выходит на уже оформленную сцену, два часа поёт и уходит. Но что всё настолько сложно, даже не догадывалась, пока не увидела процесс подготовки изнутри. Если бы не Ренат, она бы застрелилась…

Но как ни старались они оба беречь Всеволода Алексеевича, и решать всё, что можно решить без него, самостоятельно, всё равно на юбиляра легла невероятная нагрузка. Ещё месяц назад Сашка бы сказала, что нагрузка непосильная. Но где-то он нашёл резервы. Оставалось молиться, чтобы восполняемые.

Сашка тихонько выходит из спальни. Пока сокровище досыпает, можно выпить кофе и выкурить сигаретку в кухонное окно. Весь коридор заставлен корзинами с цветами. Причём Сашка забрала только самые красивые и только розы. Потому что астму тоже никто не отменял, а розы почти не пахнут. Справедливости ради, за целый месяц в Москве случилось всего два несильных приступа. Всё те же волшебные резервы, да. Сашка бы даже радовалась, если бы не несколько фраз, брошенных им вчера. И несколько эпизодов… Впрочем, обо всём по порядку.

Конечно же Сашка знала, что грядёт юбилей Всеволода Алексеевича, считать-то она не разучилась, хоть и не особо любила. Конечно, она понимала, что для человека его масштаба отметить такую дату тортиком и шампанским — слишком мало, даже если в порядке исключения взять обычный тортик, а не для диабетиков. Но что она могла ему предложить? У него и в обычный год в преддверии первого декабря настроение стремилось к нулю, а уж в юбилейный можно было ожидать настоящей депрессии. Или полного нежелания отмечать что-либо даже в семейном кругу. Но всё получилось иначе.

В начале октября ему кто-то позвонил, Сашка и внимания не обратила. Ну ушло сокровище в сад с телефоном, ну вернулось озадаченное, с ним бывает. То газета какая-нибудь, а то и жена. Зарина с той легендарной встречи в Прибрежном ещё чаще звонить стала, и Сашку это давно не напрягает. Жена. Уважать.

Потом позвонили ещё раз. И ещё раз. Сашка подозревала, что зовут на какие-то очередные гастроли, а потом вдруг увидела, как он сам кого-то набирает, спокойным голосом говорит «Здравствуй, Ренат» и снова уходит в сад.

— Ситуация такая, Сашенька, — по-прежнему спокойно начал он, вернувшись. — Мне предлагают провести юбилейный концерт. В «Крокусе». Владелец «Крокуса» предлагает, он же мой старинный приятель по совместительству. Аренда зала, декорации, освещение, ну и так далее — всё за его счёт, в качестве подарка мне на юбилей и знака уважения.

— А гонорар от продажи билетов кому? — уточняет Сашка, расставляя вымытые тарелки в сушилке.

У Всеволода Алексеевича брови лезут на лоб.

— Это единственное, что тебя сейчас волнует?

— Вы и ваше здоровье меня волнуют по умолчанию, уже нет смысла проговаривать одно и то же. А Ренат тут причём? И где вы его откопали, в красном уголке дома культуры?

— Почему в красном уголке? В телефонной книжке. Номер он так и не поменял. И он согласен со мной поработать, организовать юбилей.

Сашка тяжело вздыхает и молчит изо всех сил. А что ей делать? Начать бегать по потолку и орать, что он еле-еле вытягивает обычный гастрольный концерт, о каком юбилее может идти речь? Что последний человек, с которым она хотела бы встретиться, это Ренат? Что он себя загонит, что опять придётся жить в Москве, да ещё в самое мерзкое время года? Ну и толку? Испортит ему настроение, и без того не слишком приподнятое. А в итоге всё равно поступят так, как решит он, а он уже решил, можно не сомневаться.

— Я знаю, Сашенька, что ты не очень любишь Рената, — Всеволод Алексеевич садится на стул.

То есть стоять на кухне он устал через три минуты. А собирается простоять несколько часов на юбилейном концерте.

— Но мне кажется, что, встретившись сейчас, вы преодолеете все противоречия, которые между вами есть.

— Господи, Всеволод Алексеевич! Вот ещё бы преодолевать мне с ним противоречия. Я с ним общалась только из-за вас, в силу необходимости.

— Я хочу, чтобы вы помирились, — Туманов делает ударение на первом слове. — Ну и без Рената я действительно не вытяну такое мероприятие. Что ни говори, директор он был от бога.

— От чёрта. Так он согласен? Когда выезжаем?

Всеволод Алексеевич смеётся.

— Из тебя получилась настоящая жена генерала. В любой момент готова подхватить чемоданы и отправиться по месту нового назначения.

— Угу. Генерала. Советской песни.

Ну а дальше всё по привычному уже сценарию: чемоданы, самолёт, Шереметьево, такси до Арбата, пробежка по магазинам за продуктами. Разве что чемоданов стало больше, они ехали на месяц. Октябрь ещё прожили в Прибрежном, и Всеволод Алексеевич по телефону и с Сашкиной помощью по электронной почте работал над сценарием, договаривался с кем-то из старых друзей и молодых коллег. А в первых числах ноября всё равно пришлось лететь в столицу, надо было записывать песни и потихоньку репетировать. Сашка очень надеялась, что именно потихоньку, что он не даст себе непосильных нагрузок. Но справедливости ради, занятый делом, он чувствовал себя сносно, и даже сахар держался в допустимых пределах.

В качестве репетиционной базы выбрали студию, где Туманов всю жизнь записывал свои песни. Она когда-то принадлежала Рубинскому, теперь ею владела его семья, так что Всеволоду Алексеевичу предоставили помещение по старой дружбе и без всяких проблем. Несколько раз Сашка ездила с ним, потом поняла, что банально мешает. Как всегда, когда он окунался в настоящую работу, Сашка чувствовала себя лишней. Ну не будешь же бегать перед ним с чаем и бутербродиками, замерами сахара и вопросами о самочувствии, когда рядом коллеги. А в творческих вопросах он сам разберётся. Если нужна Сашкина помощь, то вечером посоветуется. Так что Сашка или оставалась дома, на пару-тройку часов доверив его Ренату, или ехала с ним в студию, но сидела в каморке звуковика с какой-нибудь книжкой и не отсвечивала.

Ренат… Вот о встрече с Ренатом стоит рассказать поподробнее.

Он появился на второй день после их приезда в Москву. Всеволод Алексеевич отоспался после дороги, помог Сашке разобрать вещи и даже сходил с ней до ближайшего приличного супермаркета, несмотря на её протесты. Сказал, что хочет прогуляться по Арбату, и вообще ему полезно свежим воздухом дышать. Ага, морозным. И пакеты таскать с продуктами. Сашка постаралась много не набирать, всё равно они надолго, и готовить придётся постоянно. Судя по задумчивому виду, размышлял Туманов далеко не о том, как меняется Москва в его отсутствие. Он скользил взглядом по афишным тумбам, вглядывался в лица прохожих. Словно пытался понять, есть ли в новой реальности место для него, для его юбилейного концерта. Сашке даже казалось, он ждёт, чтобы его узнали. Но кто в Москве рассматривает встречных людей? Все спешат по своим делам, не глядя порой даже на своего спутника. И уж тем более не опознают в пожилом мужчине в куртке и кепке артиста советской эстрады. Хоть бы пальто и шляпу надел, что ли, больше шансов было бы. И загримировался как на сцену.

— Тебя не затруднит приготовить на троих, Сашенька? — уточняет Всеволод Алексеевич, заглядывая на кухню, как раз когда Сашка заканчивает разбирать продукты. — Что у нас? Котлетки? Ну вот, замечательно. Сделаешь побольше?

Сашка выпрямляется. Руки в фарше, который она вымешивает. На плите уже булькает картошка, которую надо превратить в пюре. Картошку они едят нечасто, но сегодня Сашке хотелось его порадовать чем-то вкусным и сытным. На огурцах и гречке он юбилейный концерт не вытянет. Нет, ей не сложно приготовить побольше. Вопрос, для кого.

— Мы ждём Зарину Аркадьевну? Тогда надо овощных котлет наделать, она мясные не ест.

Всеволод Алексеевич усмехается и садится за стол, складывая руки перед собой.

— Там, где сарказму учили, ты преподавала, да, Сашенька? Я понимаю, что ты соскучилась по своей новой подруге, но нет, сегодня мы ждём твоего давнего знакомца. Минут через сорок подъедет Ренат. Конечно, если ты категорически против его присутствия в одном помещении с тобой, мы пойдём где-нибудь посидим, тут много ресторанчиков. Но я, признаться, уже нагулялся, а в ресторанах вечно шум и нет подходящей для меня еды…

— Ещё не хватало, — Сашка швыряет на сковородку котлеты чуть сильнее, чем хотелось бы, но тон у неё совершенно спокойный. — В ресторанчике вас накормят всякой гадостью, для кого я тогда готовлю? И вообще вы у себя дома. Не покусаю я вашего Рената.

Она слегка обжаривает котлеты в масле, а потом доливает в сковородку воду, чтобы получалось не жирно, накрывает крышкой.

— Главное, чтобы он на меня не кинулся. Он же меня ненавидит.

— Саш, мне кажется, между вами произошло какое-то глобальное недоразумение. И я хочу его исправить.

Прозрачно-голубые глаза смотрят пристально. Считается, что тяжёлый взгляд может быть только у тёмных глаз. Глупости. Вопрос не в цвете, а в характере обладателя. Сашка пожимает плечами.

— Зачем, Всеволод Алексеевич? Он мне не брат, не сват. Мы общались только из-за вас, только потому, что между артистом и поклонниками всегда стоит директор. Теперь мне посредник, очевидно, не нужен.

— Потому что, Сашенька, в жизни всякое случается. У тебя почти нет не то, что друзей, даже просто знакомых, которые могут помочь в трудной ситуации. Не считая Тони, конечно.

Кастрюля с картошкой выплёвывает на плиту порцию воды, которая тут же шипит, испаряясь с горячей поверхности, но Сашка её не замечает и не убавляет огонь. Смотрит на Всеволода Алексеевича, искренне не понимая.

— В какой ситуации Ренат может помочь? Если только добить, чтоб не мучилась. И то уже вряд ли. По последним данным он бездомный бухающий мужик. Вот уж опора так опора!

— Во-первых, как я понял из разговора, Ренат уже решил все свои проблемы, но я не особо вникал. Во-вторых, он прекрасный профессионал. Я ведь не просто так обратился именно к нему.

— Ну хорошо, он профессионал, — Сашка морщится, заметив, что кастрюля продолжает плеваться, убавляет огонь и садится напротив Туманова. — Для вас полезный человек. А мне с ним что, детей крестить? Ну сделаете вы с ним юбилейный вечер, обещаю месяц его потерпеть. Главное, чтоб он меня потерпел. А потом разойдёмся как в море корабли. Или вы его на работу брать собрались, и поедем в тур по Дальнему Востоку?

Сашка чувствует, что её уже начало заносить, что она слишком резко разговаривает с сокровищем, и так нельзя, но остановиться уже трудно. Москва, на целый месяц! Концерт, который отберёт у него массу сил и хорошо, если не здоровья. А теперь ещё и Ренат на званый обед. С которым почему-то надо подружиться.

Но и Туманов не плюшевый мишка, и тоже умеет показать характер, когда нужно. Он смотрит на Сашку спокойно, говорит, сохраняя ровный тон:

— Нет, Саша, в тур по Дальнему Востоку мы не поедем. И я его возьму на работу ровно на месяц, чтобы провести юбилей на том уровне, на каком должно проводить юбилей артиста Туманова. На каком я всегда проводил сольные концерты в Москве и именно с помощью Рената. Но может статься, что это мой последний юбилейный концерт, а следующий уже будешь организовывать ты. И было бы неплохо наладить контакты с теми людьми, которые тебе смогут помочь.

— Что?! Вы… Вы серьёзно сейчас? — Сашка уже не контролирует громкость. — Вы уже планируете концерты памяти самого себя? Которые буду проводить я? На пару с Ренатом? Ох…тельные у вас планы, Всеволод Алексеевич! А можно без меня?!

— А что, не будешь сохранять память о любимом артисте?

Он ещё и улыбается. Спокойный как удав. Его даже не смущает, что Сашка орёт.

— Вы издеваетесь?

— Нет, я проговариваю вслух очевидные вещи, от которых ты стараешься оградиться всеми силами. Ты про котлетки не забыла? Сгорят же. А задумываться на вечные темы перед юбилеем вполне нормально, и я…

Его перебивает телефонный звонок. С ресепшена звонят, уточняют, пропускать ли гостя. Туманов с телефоном в руке идёт открывать дверь. И Сашка машинально отмечает, как тяжело он поднялся из-за стола, как идёт, переваливаясь. Слишком долго гуляли сегодня? Вместе с магазином часа два. В Прибрежном гуляют и дольше, но в Прибрежном тепло, и под ногами сухой асфальт, а не снежно-ледовый наст, по которому он может ходить только медленно и осторожно. М-да…

Сашка машинально вытирает сухие и чистые руки полотенцем, отвязывает фартук и выходит в коридор, встречать персональный кошмар её детства.

— Ренат, — зачем-то представляет его Туманов. — А это Саша.

— Да мы знакомы, — цедят оба почти синхронно.

А Тоня была права, он постарел. И уже не кажется таким огромным, как раньше. Высокий, конечно, такой же высокий, как Туманов. Такой же широкоплечий. Но похудел, чуть согнулся, и уже не внушает трепета и ужаса. Обычный мужик, в меру потрёпанный.

Они даже обнимаются в коридоре, надо же. И явно друг другу рады. На Сашку Ренат смотрит настороженно, но не презрительно, как раньше. С опаской. Что ему наговорили? Да и кто мог наговорить? Не Всеволод же Алексеевич пугал собственным цепным врачом?

— Проходите в гостиную, я туда подам обед, — предлагает Сашка. — На кухне тесно будет.

На кухне абсолютно не тесно, там большой стол и четыре стула. В гостиной стол на шестерых. Но для Сашки кухня — место интимное, там можно уютно сидеть вдвоём с Тумановым. К тому же ей надо размять картошку для пюре, а слушать мужские разговоры ей не хочется. Пусть сами как-нибудь, без неё.

Но когда приносит тарелки, приходится остаться. Всеволод Алексеевич не оценит прикола, если она поест на кухне.

— Садись уже, Сашенька, хватит суетиться, — просит он, подтверждая её мысли. — Нам нужно и твоё мнение по поводу программы. Так вот, я хочу сделать два отделения. В первом пою сам, во втором пусть меня поздравляют коллеги…

Они и правда обсуждают программу. Сашка по большей части молча жуёт, но подмечает все детали. Как Ренат подаёт дельные идеи одну за другой, например, предлагает поставить на сцене качели — образ из известного старого хита Туманова и некоего мостика из прошлого в будущее. На качелях юбиляр может сидеть, пока его будут поздравлять, не стоять же ему все три часа концерта. Они со Всеволодом Алексеевичем обсуждают, какие песни должны прозвучать, как их можно преподнести, какие коллективы привлечь на подтанцовку. Ренат уже с кем-то списывается, с кем-то созванивается. Нет, ну что там говорить, он правда профессионал. И ни одного выпада в сторону Сашки. Сашка бы даже поняла, если бы он её игнорировал. Ну очередная девочка при господине артисте, сколько он таких перевидал. Ну задержалась. Ну не просто грелка в постели, а ещё и доктор, подумаешь. Ну даже из «бывших», в смысле, из поклонников. Ну исключение из правил. Что ему до неё? Но Ренат несколько раз к ней обращается.

— Саша, а как вы считаете? А если мы заранее предложим зрителям отдать артисту цветы, чтобы он потом не отвлекался и не нагибался? А может быть, когда будет звучать «Весна священная», организовать флешмоб среди поклонников? Саша, как думаете, поклонники подключатся? Вы же знаете их психологию.

И Сашка отвечает, очень стараясь, чтобы ответы были спокойными и по делу. Не ради Рената, ради Туманова. Хотя и Ренат не бесит, даже не особо раздражает. Ну мужик и мужик, очередной человек из окружения Всеволода Алексеевича. Он ничем не угрожает теперь ни ей, ни её сокровищу. Не то, чтобы она всё забыла. И как поклонников гонял, и про деньги за майки и диски помнит, и про концерты, которые задыхающийся Туманов работал в обнимку с ингалятором. Но где там граница между волей самого Рената и распоряжениями грозного тогда ещё шефа — большой вопрос.

Примерно через час обсуждений Всеволод Алексеевич встаёт из-за стола.

— Я отлучусь на минутку. Не убейте друг друга, пока меня не будет.

Пошёл в сторону туалета. Сашка провожает его задумчивым взглядом. Ей всё ещё сложно представить, как он, в нынешнем состоянии, собирается отработать сольник в Москве. А Ренат тем временем тоже встаёт.

— Я пока перекурю. У тебя на балконе можно?

— Кури на здоровье, — хмыкает Туманов. — Александра Николаевна это делает с завидной регулярностью.

Сашка тоже встаёт. И молча идёт следом за Ренатом на балкон. И даже прикуривает от его учтиво протянутой зажигалки. Окошко открыли, чтобы дым на улицу уходил.

«Только не надо ничего говорить, — думает Сашка, разглядывая Арбат. — Никакой банальной фигни про то, какая я птица сильная и добравшаяся до своего Туманова. Или, ещё хлеще, не надо извинений, мол, был не прав. Просто кури свой гадкий «Парламент» и вали писать сценарий, заказывать афиши и организовывать продажи билетов. Делай моё сокровище счастливым, тогда я тебя, так и быть, потерплю».

— Надо будет экраны поставить, — вдруг говорит Ренат вполголоса. — И все его тексты, включая подводки, прописать и на экраны пустить, крупными буквами. Чтобы он мог читать. А на сцене придумать ретро-кафе в стиле семидесятых. Столик поставить, стулья, напитки, бутерброды. Пусть гости, которые будут его поздравлять, как будто заходят в это кафе, а он с ними сидит, пьёт, закусывает.

— Он не будет жевать на сцене, — возражает Сашка, хотя идея кажется не такой уж плохой.

— Но будет хотя бы пить. И если сахар полетит вниз, у него под рукой будут бутерброды. Шоколадку можно положить. Пирожные какие-нибудь маленькие. Я что-нибудь придумаю со сценарием, чтобы у него были паузы. Побольше приглашённых с сольными номерами, без него.

Сашка качает головой.

— Он хочет именно сольный концерт и номера-капустники с другими артистами.

— Понимаю. Но надо искать компромисс между его желаниями и возможностями. И надо сделать очень красивую картинку для зрителей, чтобы получился триумф, а не постскриптум.

Сашка отрывается от окна и смотрит Ренату прямо в глаза. Он смотрит на неё. Сашке кажется, что он сейчас ей протянет руку для пожатия. Очень хочется спросить, а сразу так нельзя было? По-нормальному. Без собственных амбиций. Действовать сообща во благо Туманова. Впрочем, Саш, к тебе тот же вопрос.

— Пойдёмте, кофе сварю.

Сашка тушит окурок о пачку — пепельницы тут, конечно, нет. Хотя пора бы завести.

Сашка всегда была пессимистом, и, зная за собой такую особенность, в глубине души надеялась, что как обычно сгущает краски. Что на деле подготовка юбилея и сам юбилей окажутся для Туманова далеко не такими страшными, как она себе напредставляла. Поводов для беспокойства у неё было три. Не соберут зал, и он впадёт в глубокую депрессию из-за потерянной народной любви. Колено не даст ему два или три часа простоять на сцене во время концерта, и вместо праздника он устроит себе настоящую каторгу. Диабет или астма вмешаются в самый неподходящий момент и, опять же, вместо праздника будет медленная пытка или концерт вообще сорвётся.

Но вскоре выяснилось, что Сашка не учла и половины проблем, которые посыпались на них обоих. Во-первых, он катастрофически не запоминал тексты. Тексты своих старых песен он, конечно, помнил, но тексты песен новых, которые планировалось петь с приглашёнными артистами, нужно было зазубрить. Даже если на концерте пустят фанеру, рот-то надо открывать вовремя, да и артикуляция должна совпадать. А ещё он сам придумал подводки к каждому номеру, подобрал стихи советских поэтов, подходящие случаю. И всё это тоже надо было выучить наизусть. Сашка, с детства легко запоминавшая что угодно, хоть зубодробительную «Песню о соколе», за которую весь её класс получил двойки, возненавидев Алексея Максимовича, хоть двести крылатых фраз для зачёта по латыни, на мучения Туманова смотрела с сочувствием и полным непониманием. Она только слушая его перечитывания сценария вслух уже всё запомнила. И теперь ходила за ним, подсказывала, помогала. Но хуже было, что чем больше он учил, тем больше нервничал. Чувствовал, что забывает только что зазубренное, расстраивался и всё больше загружался. Сашка стала замечать у него нехарактерные жесты: он стучал себя пальцем по виску, словно пытаясь утрамбовать новые знания. Ещё больше Сашку пугало нехарактерное для господина артиста самобичевание.

— Нет, ну а что я хотел? Восемьдесят лет… Дома на печи сидеть надо, а не концерты давать. Память уже ни к чёрту, — ворчал он сам на себя, вышагивая по комнате в очках и со сценарием в руках.

Сидя ему почему-то не училось. Видимо, запоминал в ритме шагов.

— На какой печи, Всеволод Алексеевич? Откуда у нас печь? Да если б и была, лазить на неё удовольствие сомнительное, шею свернуть недолго.

— А ты пробовала? — Туманов останавливается и смотрит на неё поверх очков. — Ну вот и не умничай.

И возвращается к тексту. И это тоже для него не характерно, потому что обычно он Сашке не грубит. Даже когда болеет, даже во время приступа астмы, даже когда ему очень плохо, он в худшем случае промолчит, стиснув зубы, но на неё не сорвётся. И Сашка понимает, что что-то не так.

Во-вторых, он слишком вовлекался в организацию концерта эмоционально. У него постоянно звонил телефон, Ренат, завезя его на Арбат после работы в студии, не успевал доехать до дома, а Туманов его уже вызванивал, чтобы что-то уточнить. Он пытался контролировать всё: продажу билетов, создание декораций, договоры с балетом и оркестром, запись фонограмм приглашёнными артистами. Сашка даже не подозревала, что у него осталось настолько много связей. Или эти связи волшебным образом восстановились, когда речь зашла о престижном концерте в «Крокусе». Иногда хотелось спросить, почему «дорогие коллеги» не звонили ему в обычный день рождения, даже смс-ку не присылали. Но Сашка героически молчала, запрятав сарказм туда же, где уже хранились мечты о спокойной жизни наедине с сокровищем.

Чем ближе было первое декабря, тем больше Туманов нервничал и загружался, тем хуже спал и меньше ел, тем реже улыбался. Сашке казалось, он вообще перестал улыбаться, шутить и называть её «девочкой» или хотя бы «Сашенькой». Отрывистое «Саша» и вопросы только по делу — вот, к чему свелось их общение. С ней рядом снова был господин артист «не подходите близко», а не её сокровище. И к концу ноября она уже с тоской вспоминала те первые дни их московского вояжа, которые в моменте казались ей сложными и нервными, а теперь самыми счастливыми в предъюбилейном марафоне. Например, день, когда явилась Зарина.

Звонок в дверь не стал для неё неожиданностью. Во-первых, какая уж тут неожиданность, с их системой охраны, камерами и ресепшеном. Во-вторых, Всеволод Алексеевич с утра предупредил, что заедет госпожа всё ещё Туманова.

— Она всё равно собиралась в город, а я попросил её кое-что привезти, — поясняет Туманов. — У меня оставался отличный фрак и рубашка с монограммами на манжетах, под запонки. И сами запонки, кстати. Не новые же покупать, они стоят больше, чем аренда зала.

Сашка только плечами пожимает. Если она пережила Рената, то уж Зарину-то буквально рада видеть.

— Что ж вы такие дорогие цацки не забрали? — только удивляется она. — Нет, я понимаю, что вы гордо уходили с одним чемоданом, оставив всё супруге. Но запонки-то Зарине Аркадьевне зачем?

— А мне они зачем? — в свою очередь удивляется Туманов. — По Прибрежному в них гулять? Или на полянке в селе Верхние Ели петь? Юбилейных концертов в столице я как-то не планировал. Я вообще не предполагал, что до юбилея доползу.

И Сашка замолкает, не желая развивать тему, потому что любое обсуждение возраста и грандиозной даты у них легко перерастает в ссору.

Зарина появляется, нагруженная кофрами и пакетами, но вполне довольная жизнью. Она как будто даже помолодела с их прошлой встречи. Какой-нибудь новый лифтинг, ботокс или что там в столицах сейчас модно среди обеспеченных немолодых леди?

— Не узнала? — усмехается Зарина Аркадьевна, словно читая Сашкины мысли. — Аппаратный лифтинг с золотыми молекулами. Израильская технология. Очень рекомендую! Сева, ты заберёшь у меня пакеты сейчас или мне тут постоять до твоего юбилея?

Сашка её уже практически любит. У Всеволода Алексеевича просто страсть к язвительным женщинам.

— Да мне как-то без надобности, — бормочет Сашка, забирая часть пакетов, потому что Всеволод Алексеевич ещё только вышел в коридор, и пока дойдёт, Зарина окончательно потеряет терпение. — Вот одноразовые тапочки, Зарина Аркадьевна. Я их честно спёрла в самолёте специально для вас.

Из коридора слышится явственное «гы-гы», Зарина качает головой, но тапочки берёт.

— Да не для тебя лифтинг, господи. Для Севы. С такой мордой в телевизоре стыдно появляться, он же натуральный шарпей.

— Неправда, я корги. Толку от меня никакого, но меня все любят, — изрекает Туманов, появляясь в прихожей. — Здравствуй, Зоренька.

И в щёку её целует. И Сашка даже не ревнует ни разу. Шведская семья, дожили.

— Разбирай своё шмотьё. Я ещё две пары туфель прихватила, три рубашки и синий бархатный пиджак.

— Синий? — Всеволод Алексеевич заглядывает в пакеты. — Не было у меня синего.

— Был, ты тогда три штуки привёз: синий, красный и цвета морской волны. Два стаскал, а синий так и висел. Он тебе не нравился, потому что ты с ним лицом сливался из-за своей астмы. Но Сашиными стараниями ты у нас теперь розовенький, как поросёночек, так что…

— Попросил бы! Решили же, что корги!

— Если только с жопы. Не льсти себе, Севушка. А пиджак померяй. Ты же не собираешься в одном фраке оба отделения петь? И вообще, какой фрак с таким пузом?

— Нормальное пузо!

Сашка только головой качает и идёт накрывать на стол.

— Зарина Аркадьевна, вы же с нами пообедаете? — уточняет на всякий случай. — Вы не спешите?

— Я с вами могу даже поужинать. У косметолога я уже была и до следующего сеанса совершенно свободна. Сейчас всё померяем, может быть, придётся что-то подшить или распустить. Здесь должна была оставаться моя швейная машинка…

Зарина уже раскладывает вещи на диване, вытаскивает из кофра костюм, понукает Туманова, чтобы переодевался. Сашка мысленно аплодирует. Её талантов хватило бы только сопроводить сокровище до магазина одежды. Шить она в принципе не умеет, только швы накладывать, и то уже не возьмётся, последний раз практиковалась сто лет назад. А уж все эти запонки, фраки, жилетки, бабочки даже не знает, как использовать. Так что появление супруги как нельзя кстати.

— Саша, — догоняет её голос Зарины. — Своё платье тоже неси, давай померяем. Я сразу подгоню и тебе, если надо, всё равно же машинку доставать.

— Какое платье, Зарина Аркадьевна? — Сашка оборачивается. — У меня рубашка и джинсы, всё по размеру.

— Джинсы? Детка, ты с ума сошла? Там соберётся весь бомонд, и главной темой для обсуждения будет твой внешний вид. Ты ещё в кроссовках туда приди.

— Да и приду. А в чём, в туфлях, что ли? По снегу, ага. И вообще, я причём? Вы же придёте на концерт? Вот вас пусть и обсуждают. Вы всё ещё официальная жена, так-то.

Зарина подносит руку к лицу и страдальчески смотрит на Туманова.

— Может быть, ты ей объяснишь?

— И не подумаю. Она меня покусает, потом швы, уколы от бешенства, оно мне надо? — хмыкает Всеволод Алексеевич. — Мы всё это уже проходили. Рядить Сашу в платья крайне опасная затея. И вообще, отстань от человека. Она не обязана соответствовать ничьим ожиданиям.

— Я про то, кого на самом деле будут обсуждать!

— Господи, да пусть обсуждают, — фыркает Сашка. — Мне может ещё и губы накачать силиконом, чтобы им понравиться?

— Губы гиалуроном накачивают, — поправляет Зарина. — Силикон — это в другое место.

— А, ну сиськи мне свои девать некуда, — фыркает Сашка.

— Девочки! — возмущается Всеволод Алексеевич.

Он, кстати, давно переоделся, и теперь стоит в брюках и синем пиджаке, и ждёт, пока на него обратят внимание.

— Пиджак сходится, но пузо всё равно выпирает, — выносит приговор Зарина. — Если не будешь расстёгивать, то нормально.

— Не буду, у меня же под ним ещё дозатор.

Дозатор он в руке держит, чтобы не пристёгивать сто раз, пока переодевается. Сашка задумчиво смотрит на сокровище, качает головой.

— Всеволод Алексеевич, а никак нельзя брюки чуть ниже спустить? У вас пояс прямо на канюле. И почему так туго? А, тут пуговицы, не ремень. А переставить если?

Она машинально поправляет ему брюки, спуская их на полсантиметра ниже и расстёгивая пуговицу. И только тогда осознаёт, что делает. Точнее, у кого на глазах она это делает. Сашка отдёргивает руки, как будто штаны вдруг резко воспламенились, и шарахается в сторону.

— В общем, сами как-нибудь. Мне ужин надо готовить.

Зарина смеётся, и даже Всеволод Алексеевич улыбается.

— Уже сто лет не видел тебя, Сашенька, смущённой, — говорит Туманов и поправляет брюки. — А так они по земле волочатся. Зоря, ты подошьёшь?

— Легко, — Зарина присаживается на корточки, чтобы отметить длину штанин. — Саша, готовить ничего не нужно. Предлагаю всем поехать в центр, купить нашей гимназистке что-нибудь приличное, и там же поесть.

Сашке хочется возразить, что они и так в центре города, нашли тоже окраину. И что не надо ей ничего покупать. А Всеволоду Алексеевичу лишний раз лучше не таскаться по общепитам. Но уши по-прежнему горят, нужные слова не находятся, а эти двое ещё так ехидно друг на друга и на неё посматривают, что остаётся только промолчать. В конце концов, у Сашки и самой уже возникли сомнения насчёт джинсов. Стоило увидеть сокровище в концертном пиджаке и белой рубашке с воротником-стойкой под бабочку, как собственный костюм показался абсолютно неуместным. Даже если она весь концерт простоит в кулисах, как и собиралась.

— Сашенька, ты вызовешь такси? — обращается к ней Туманов.

— Зачем? — удивляется Зарина. — Я за рулём.

— Вы умеете водить? — невольно вырывается у Сашки.

— И много лучше, чем Севушка, — ухмыляется Зарина. — Не бойся. Я, по крайней мере, сдавала экзамены сама, мне права полковник милиции не дарил за то, что я у него в бане пела.

— Не в бане! Во вполне приличном ресторане, где он праздновал юбилей, — усмехается Туманов. — Подтверждаю, Сашенька, Зарина Аркадьевна прекрасно водит машину, не стоит переживать.

— Как будто я за себя, — ворчит Сашка и идёт одеваться.

Сашка очень надеется, что они не поедут в какой-нибудь ЦУМ, но едут они именно туда. Пафоснее места не нашлось. Между прочим, они живут на накопления Туманова и на редкие гонорары от его не менее редких концертов. По меркам Прибрежного он, конечно, олигарх, но в Москве можно было выбирать места поскромнее. Но у Всеволода Алексеевича абсолютно скучающий вид, как будто они в дежурный магазин за хлебом идут. Дверь перед Сашкой распахивает швейцар, она машинально говорит «спасибо» и слышит фырканье Зарины за спиной. Туманов безмятежно улыбается и вальяжно хромает к лифту.

— На первом этаже парфюмерия, одежда выше, — поясняет он и, заметив, что Сашка смущена, берёт её под локоть. — Что такое? Саша, это обычный магазин с обычными продавцами. Бери пример с Зарины Аркадьевны.

— В смысле изобрази презрение к жалким людишкам? — уточняет Сашка, машинально прижимаясь к его пальто.

— Я всё слышу, — комментирует мадам Туманова. — По первому этажу тоже надо пройтись. Косметики у тебя, конечно же, нет?

— Я не пользуюсь. А Всеволод Алексеевич ещё пять минут тут постоит, и будем приступ астмы снимать, — шипит Сашка. — Тут вонь от вашей косметики со всех сторон.

— Предлагаю определиться с одеждой, а потом я оставлю вас выбирать косметику и отдохну в машине, — Всеволод Алексеевич придерживает створку лифта и пропускает дам. — Правда, Сашенька, прогуляйся с Зариной Аркадьевной. Не всё же у меня тушь воровать.

Сашка снова вспыхивает. Подумаешь, один раз взяла! Жалко ему, что ли. У него классная такая, Сашка никогда подобной не видела. Унисекс. Вроде и не заметно, что красилась, а ресницы выразительнее становятся. Не то, чтобы ей было надо, просто он оставил косметичку в гримёрке, а она ждала, пока он концерт отпоёт, ну и поиграла немножко.

Через двадцать минут Сашка вынуждена признать, что с Зариной ходить по магазинам одежды ещё приятнее, чем с Тумановым. Она, как и он, безошибочно вытаскивает с вешалок вещи, которые могут понравиться Сашке и ей подойти, но при этом один её вид отбивает у консультантов всякое желание лезть с советами.

— Чем я могу вам помочь? — начинает девочка или мальчик в очередном магазине.

А Зарина уже вскидывает руку:

— Тем, что молча постоите на кассе. Саша, обрати внимание вот на это платье.

— Только не платье! К нему нужны туфли, на каблуке!

— Совершенно не обязательно. Хотя, с твоим ростом… Сева, твоя склонность к педофилии меня всегда удивляла.

— Что? Я здесь вообще причём? Девушка, принесите мне кофе. Пока дамы определятся, я успею и кофе попить, и футбол посмотреть.

Всеволод Алексеевич лезет в карман за телефоном, но Зарина его быстро приводит в чувство.

— Обойдёшься без футбола и кофе. Иди сюда. Может быть, вот этот костюм?

— У Саши точно такой же в Прибрежном остался. Я выбирал.

— Саша, а если вот этот? Пыльно-розовый сейчас в тренде!

— Только через мой труп, — возмущается Сашка. — Либо чёрное, либо тёмно-синее.

— Чтобы на похороны второй раз надеть? — уточняет Туманов.

— Всеволод Алексеевич! Я же просила!

— Так не я в траур одеваюсь, заметь.

— Девушка, а вот этот пыльно-розовый костюм есть на два размера больше? Я сама его померяю, пожалуй. Раз Александра Николаевна не хочет.

Туманов закатывает глаза и усаживается в кресло, пить принесённый ему кофе. Зарина уходит в примерочную, Сашка придирчиво перебирает вешалки с чёрными рубашками. И вдруг вспоминает старый-старый сон, приснившийся ей в далёком-далёком детстве. Как идёт она из школы, спускается по длинной лестнице. Лет ей, наверное, одиннадцать или двенадцать. И с одной стороны от неё идёт вполне ещё молодой и бодрый Всеволод Алексеевич. А с другой Зарина Аркадьевна. Вроде бы они все трое даже за руки держались. Папа, мама и я. Спортивная, мать её, семья.

Потом Сашка много чего про психологию узнала. И про идеализацию, и про ролевые модели, и про замещение. И про то, насколько хреновый пример она выбрала, тоже узнала немало. И запихнула она этот сон куда-то на задворки памяти. А тут вдруг вспомнилось. Совершенно случайно.

Когда Вольво Зарины Аркадьевны заезжает на Арбат, начинает идти снег. Когда Зарина паркуется, он уже валит крупными хлопьями, и Сашка, вылезая из машины, едва не поскальзывается.

— И как ты домой поедешь? — Всеволод Алексеевич задумчиво разглядывает небо, и снежинки приземляются ему на нос. — Темно, снежно, МКАД сейчас встанет насмерть.

— Сева, я тут живу, если ты не заметил. У нас темно и снежно четыре месяца в году. Как-то справляемся.

— Простоишь в пробках часа три. Ещё и за рулём, ладно бы с водителем. Оставайся у нас ночевать.

— Может быть, мне вообще переехать? — усмехается Зарина. — Признайся, ты всегда мечтал о гареме? Одна супчики варит, вторая салфеточки вышивает.

— Одна заводит, вторая успокаивает, — продолжает Сашка, будто бы себе под нос.

— Скорее, две сразу выносят мозг, — вздыхает Всеволод Алексеевич и подаёт жене руку, помогая выйти из машины. — Когда мужики думают о гаремах, они несколько иное представляют. Пошли.

Сашкиного мнения даже не спросил, но у него было достаточно времени убедиться, что «девочки» поладили. И Сашка первым делом приносит в спальню Зарины комплект постельного белья, и только потом идёт разбирать покупки.

— А у меня тут даже халат остался, — раздаётся удивлённый возглас Зарины из её комнаты. — И пара приличных пижам. О, и меховое манто!

— Вот в нём и спи, — хмыкает Туманов, проходя мимо открытой двери. — Холодина собачья. Позвонить, что ли, на ресепшен поругаться, чтобы отопление прибавили.

— Лучше сходи, — бросает Зарина. — А то они тебе по телефону пообещают и ничего не сделают. Я так пару раз уже ругалась с ними.

— Нет, не пойду, сил уже нет, — Всеволод Алексеевич приваливается к дверному косяку. — Что-то я сегодня нагулялся сверх меры. И тошнит…

— Я тебе говорила не жри устриц! Как вообще можно жрать эти сопли? Сходи к Саше, она даст тебе что-нибудь для желудка.

— Что там случилось? — Сашка выглядывает в коридор. — Всеволод Алексеевич? Что? Сахар? Высокий? Ну-ка идите сюда.

Но сама подходит быстрее, чем он отлепляется от косяка. Поднимает толстовку, чтобы увидеть цифры на дозаторе-глюкометре. Вроде бы удобно, сейчас бы мерили, возились, пальцы кололи. С другой стороны, брешет это чудо техники, потому что показывает превышение всего на две единицы, а тошнить Туманова начинает при превышении на пять единиц и выше.

— Ну-ка пойдёмте, ляжем. И нормально сахар померяем.

— Саша, он просто пережрал устриц, — закатывает глаза Зарина. — А сахар устрицы никак не могли повысить.

Но Сашка уже не слушает. Она слишком хорошо знает сокровище и все его реакции. Устал, нервничает из-за предстоящего юбилея, отсюда и повышение сахара. Зарина его хоть немножко взбодрила и отвлекла, но он всё равно мыслями там, на предстоящем юбилейном концерте.

— Пойдёмте, я как раз постель расстелила.

Сашка тянет его за руку, но Туманов отрицательно качает головой, стремительно зеленеет и не менее стремительно, что для него нынешнего просто чудо, скрывается в туалете.

— Я же говорила, это устрицы, — вздыхает Зарина. — А ты со своим сахаром. Чёрт, хотела же ванну принять. Верхом идиотизма было покупать квартиру с одним санузлом. Ну что ж, схожу на ресепшен, поругаюсь по поводу отопления.

Сашка провожает её мрачным взглядом и думает, достигнет ли когда-нибудь такого уровня самообладания. Потом тяжко вздыхает и скребётся в дверь санузла.

— У вас всё в порядке? Помощь нужна?

Сахар они всё-таки измеряют, и он оказывается повышен на пять единиц.

— Зря только пальцы кололи, — ворчит Туманов, устраиваясь в кровати. — Ты уже на глаз определяешь. Сашенька, приоткрой окошко. Зарина Аркадьевна очень качественно порядки навела, теперь топят, как в бане.

— Да не успело ещё нагреться. Вам душно?

Но окошко всё-таки приоткрывает. Укладывается рядом, берёт телефон. Вполглаза наблюдает за Тумановым, который смотрит телевизор, но Сашка спорить может, что он не воспринимает увиденное. Потому что через пять минут он поворачивается к ней.

— Саша, а что, если напечатать буклеты с историей каждой песни? И раздавать их в фойе зрителям? На память о концерте.

— Ага, и включить их в стоимость билета. Может ещё автограф-сессию в фойе устроим? Будете подписывать каждый буклет. Всего-то часа на три мероприятие.

— Вот зачем ты язвишь? Я хочу сделать красивый и запоминающийся праздник! А ты как Зарина Аркадьевна!

— Звали? Тук-тук, кстати. Можно?

Зарина делает два символических удара по уже открытой двери, в проёме которой стоит. В розовой шёлковой пижаме и таком же халате. На голове у неё намотано полотенце. И, без яркого макияжа и причёски, она совсем не похожа на привычную мадам Туманову. Сашка резко отодвигается на противоположный край кровати.

— Угомонись. Даже если бы вы не просто лежали рядом, а занимались тем самым, я вряд ли бы смутилась. Скорее бы удивилась. Зашла узнать, как чувствует себя Сева и есть ли в вашем доме фен.

— Не дождёшься, — хмыкает Всеволод Алексеевич. — В смысле, ни того, ни другого.

— А, ну да, вам же сушить нечего, обоим. Тогда спокойной ночи.

— Погоди, — жестом останавливает её Туманов. — Иди сюда, садись. Посоветоваться хочу. Что ты думаешь насчёт буклетов с историей каждой песни?

Сашка тихо заползает под одеяло. С головой. Потому что их натурально трое в одной постели. Ну ладно, на постели. Зарина сидит на краю и со скептической улыбкой слушает разглагольствования Туманова. А он распаляется всё больше и больше, он уже придумал какой-то номер для трёх «очаровательных певиц», которых надо соединить в одно трио, и почему-то называет их «арабесками», так что Сашке приходится гуглить. Под одеялом, ибо вылезать она не планирует. Желательно до самого юбилея.

Голоса становятся всё тише, Сашка постепенно засыпает, но отдельные фразы ещё достигают её сознания. Кажется, Зарина на что-то ругается. Беззлобно, просто ворчит. Впрочем, Сашка абсолютно уверена, что со своей законной мегерой Всеволод Алексеевич справится.

— Подвинься, я сяду нормально. Господи, что у тебя тут? Склад неприкосновенных запасов?

— Здесь всё самое нужное, чтобы десять раз не вставать.

— Ну да, очки нужны именно под жопой, впрочем, я всегда говорила, что читаешь ты задницей. Печеньки ты, допустим, жрёшь. Отличное решение для диабетика.

— Во-первых, это специальные печеньки. Во-вторых, у меня тут яблочко есть. Будешь?

— Воздержусь. А расчёска тебе в кровати зачем? Если приснится симпатичная блондинка, чтобы успеть причесаться? Тогда и утюг сюда приволоки, ты ж на свидание в мятом не пойдёшь.

Сумасшедший дом, думает Сашка, и окончательно засыпает.

А потом начинается ад. Чем ближе к юбилею, тем больше ему приходится работать. Только записали все фонограммы, и Всеволод Алексеевич заявил, что его тошнит от студии и он до самого дня рождения ни одной ноты больше не споёт, как выяснилось, что одна из «арабесок» сломала ногу, катаясь в Куршевеле. И теперь у них не трио, а дуэт, не считая юбиляра, и фонограмму надо переписывать. Потом что-то не срослось с буклетами, первоначальный спонсор отказался финансировать печать, а нового найти не успели. А текст уже написали, и Туманов уже мысленно одарил каждого зрителя этим буклетом на память. За неделю до концерта началась свистопляска с пригласительными, которых вдруг потребовалось в два раза больше, чем Всеволод Алексеевич предполагал. Куча старых знакомых резко про него вспомнила и захотела на концерт на халяву. Телефон не умолкал даже ночью, некоторые из знакомых уже забыли, что юбиляр давно не в тусовке, и в половине первого ночи чаще в кровати, а не на корпоративчике. Сашка пробовала отключать звук, но Туманов, если находил утром сообщения о пропущенных звонках, начинал ругаться. Он вообще теперь ругался гораздо чаще обычного. Сашка старалась героически молчать, понимая, что это, во-первых, непосильные нагрузки, в том числе нервные, а во-вторых, постоянно высокий сахар. На фоне всё тех же непосильных нагрузок.

Лишние билеты для приглашённых взяли из кассы, заодно выяснив, что продажи не впечатляющие. За три дня до концерта свободной оставалась четверть зала, в основном дорогой партер. Его легко раскидали по приглашённым, но Всеволод Алексеевич ещё больше погрустнел. Сашке даже не требовалось с ним разговаривать, чтобы понимать ход его мыслей. «Не любят, забыли, вышел в тираж». Хотя как по ней, проблема была в запредельной стоимости билетов. Цены определяли организаторы, явно пытаясь отбить «подаренную» Туманову аренду, а его целевая аудитория бабулечек вряд ли жаждала отдать полугодовую пенсию за концерт любимого артиста. Но нервничать это сокровищу не мешало.

А тут ещё журналисты. Все хотели интервью с юбиляром, так что в итоге он решил собрать пресс-конференцию. Основательно так собрать, в конференц-зале, об аренде которого специально договаривались. В итоге пришли три с половиной калеки, которые задавали вопросы из серии «в каких городах вы побывали» и «какие у вас дальнейшие творческие планы», а Сашка злилась, что сокровище впустую тратит и так редкие часы отдыха. Зато сразу после конференции начались новые звонки, приглашения на интервью и попытки взять те же интервью по телефону.

На пресс-конференции прозвучал и первый тревожный звоночек. Отведённое время подходило к концу, Сашка уже удостоверилась, что собравшиеся «акулы пера» все без зубов и никаких каверзных вопросов не ожидается, и разглядывала пейзаж за окном, скучая. Всеволод Алексеевич что-то излагал по поводу трепетного отношения к зрителю, к голосу и к песне в целом. А потом кто-то спросил, как ему удаётся так замечательно выглядеть и держать себя в форме.

— Вы знаете, это же только фасад. А за фасадом всё не так радужно, — не меняя «сказочного» вкрадчивого тона, начал отвечать Туманов.

Сашка оторвалась от окна и перевела взгляд на сокровище.

— Но вы бы хотели прожить до ста лет? — не успокоился журналист.

— Хотел бы, но не получится.

И переключился на рассказ о предстоящем концерте.

Потом, в машине и дома Сашка не стала ничего говорить. Зачем? Чтобы поругаться? Не первый раз он высказывается в таком ключе, но впервые на публику. А то, что лично она просила его так не делать… Он сейчас настолько сосредоточен на юбилее, что все «домашние» установки, касающиеся их отношений, просто выпадают из его поля зрения.

Накануне концерта Сашка надеется уложить его спать пораньше, но в десять часов вечера звонит Ренат и предлагает съездить в зал и посмотреть, как монтируют декорации.

— Господи, зачем? — стонет Сашка. — На что там смотреть? Без вас не справятся? Вы рабочим сцены решили пойти, на полставки?

Но Туманов одаривает её таким взглядом, что продолжать не хочется. И нарываться на лекцию об ответственном отношении к своему делу тем более.

— С вами поеду, — вздыхает Сашка.

И кажется, он косится на неё не с благодарностью, а с недовольством.

До «Крокуса» добираться почти час. Ещё два часа он ходит по залу, ругается с рабочими сцены, спотыкается о провода, придирчиво осматривает закулисье, где распределяют гримёрки между приглашёнными на завтра артистами, развешивая таблички на дверях. Ворчит, что всё не так и всё неправильно делают. В итоге домой они попадают в половине второго ночи. В два укладываются спать. А в семь утра Сашка просыпается от постороннего шума. В первую минуту пугается, что это его дозатор-глюкометр подаёт сигнал тревоги, но продрав глаза, понимает, что пищал телефон. Всеволод Алексеевич сидит в кровати, в очках, и читает смс-ки.

— Интересно? — хмыкает Сашка. — С днём рождения, Всеволод Алексеевич.

— Безмерно. С пяти утра читаю. Спасибо, Сашенька.

Кажется, первое «Сашенька» за неделю или две. Сашка чмокает его в щёку, отмечая, что щека уже выбритая. Правда, что ли, с пяти утра не спит?

— Не откажусь от завтрака, потому что нам скоро выезжать, — продолжает Туманов.

Сашка даже не хочет уточнять, куда именно, и так всё понятно. А когда-то она, наивная, думала, что в день концерта артист до последнего валяется в постели, принимает ванну и поздравления, жрёт именинный торт, запивая пятью каплями коньяка, и потом в хорошем настроении идёт на сцену, праздновать. Да-да, и пони по радуге бегают.

На скорую руку Сашка готовит сырники, искренне надеясь, что это будет не последняя еда у Туманова за весь день. И с некоторым облегчением наблюдает, как он бодро шагает за стол. Но ест плохо, ковыряется, смотрит исключительно в телефон.

— Ведёте подсчёты, кто поздравил? — Сашка старается его раззадорить. — Всеволод Алексеевич, а подарки гости прямо на сцене дарить будут? Мы их потом одной машиной-то вывезем?

— Какие подарки? — он отрывается от телефона. — Да на концерте не принято. Если б банкет был, тогда да. А тут артисты просто на работу пришли. Да и не нужны мне их подарки. Ты вон стульчик возьми, на антресоли в коридоре залезь. Там подарки со всех прошлых юбилеев наверняка ещё лежат.

Сашка хмыкает и подсовывает ему миску со сметаной.

— Ешьте. Может, джем дать? Невкусно, что ли?

— Не хочется. Ты поела?

Сашка кивает, хотя сделала лишь пару глотков чая. Ей тоже еда не лезет.

— Тогда поехали. Вызывай машину.

— Да погодите вы, я пока оденусь во все Заринины финтифлюшки… Накрашусь опять же. Своей собственной тушью…

— Зачем? — смотрит на неё удивлённо. — Это всё с собой. Я тоже в джинсах сейчас поеду. Ты представь, во что превратится концертное к вечеру.

— У меня ж не концертное…

— А какое?

Тоже верно. И Сашка с облегчением залезает в джинсы, прихватывая купленные с подачи Зарины брюки, туфли и рубашку с собой. Ну и костюмы Туманова, разумеется.

Возле «Крокуса» тихо и пустынно. Сашку всегда удивляло, что один из главных залов так далеко от центра, и даже за пару часов до концерта кажется, что ничего необычного не происходит. Кремлёвский дворец всё же настраивал на праздник сам по себе, а тут ангар и ангар. Зато зал удобный, сцена современная, а за кулисами даже буфет для артистов имеется. И даже с ассортиментом здорового питания — Сашка успевает изучить меню и одобрительно поцокать, пока сокровище раздаёт ценные указания попавшемуся ему на пути балету.

Но почти сразу они идут на сцену. Сашка через сцену спускается в зал, не забыв прихватить пару бутылок воды для себя и Туманова. А Всеволод Алексеевич остаётся возле кулисы, внимательно изучать уже собранные декорации и наблюдать за световой репетицией, которая как раз заканчивается.

— С днём рождения, Всеволод Алексеевич! — раздаётся усиленный микрофоном голос Рената.

Сашка оборачивается. Ренат сидит в зале и, заметив Сашку, приветственно машет рукой. Туманов же на поздравление только сдержанно кивает. Мол, да-да, спасибо, отвалите. Таким напряжённым и сосредоточенным Сашка его ещё никогда не видела. И предпочла бы не видеть. Кажется, ему плевать, что у него день рождения и юбилей, ему плевать на поздравления, и даже если сейчас позвонит президент и лично сообщит о присвоении Туманову «Героя Труда» (просто потому, что всё остальное у него уже есть), Всеволод Алексеевич поморщится, процедит «Спасибо» и разъединится. Потому что нечего отвлекать артиста от репетиции.

Но президент пока не звонит, зато начинается прогон. Всё первое отделение Всеволод Алексеевич поёт сольно, и Сашка надеется, что прогон будет условным. Ну честное слово, зачем ему свои старые песни репетировать? Миллион раз же их пел, ну не слова же он забудет. И под фонограмму же. Но оказывается, что репетируют дислокацию. Как выходит балет, где в этот момент стоит Туманов, какая декорация какую сменяет, и всё в таком роде. Сложнее всего с детским коллективом, который подпевает Туманову в первых трёх песнях.

— Девочка в розовом и Всеволод Алексеевич! — раздаётся низкий голос откуда-то сзади.

Сашка оборачивается и видит только огоньки камер и окошко аппаратной. Телевизионщики, догадывается она. Сейчас кадр выставлять будут.

— На финальном аккорде замрите на шаг левее, пожалуйста. Прогоним ещё раз.

Сашка скрипит зубами. Если каждую песню по пять раз прогонять, что от Туманова останется к вечеру?

Всеволод Алексеевич и девочка в розовом, допев песню, послушно замирают левее. Тут же на сцене появляется полная тётка, до этого державшаяся у кулис. И ревностно переставляет девочку правее. Что-то говорит Туманову.

— А мне говорят, чтоб стоял по центру, как репетировали, — в микрофон повторяет он только что услышанное.

С такой детской интонацией, как будто он ровесник девочки, тоже поёт в коллективе пухлой тётеньки и теперь совсем не понимает, где же ему, в конце концов, стоять. Растерянный мальчик Севушка, восемьдесят, прости господи, годиков. Сашка мысленно стонет.

— У нас здесь телевидение или детский сад «Ромашка»? — рявкает Ренат. — Вы на телевизионную картинку работаете! Женщина, уйдите, Христа ради! Дети, все встают на шаг левее!

Старый добрый Ренат. Крики, угрозы, унижения. Между прочим, он только что наорал на педагога в присутствии его воспитанников. Безобразие, но Сашке даже легче становится, всё же есть в мире что-то стабильное. Потому что растерянный и зависший Туманов пугает её до чертиков. Интересно, он каждый юбилейный концерт таким был или спешал эдишн по случаю грандиозной даты?

Первое отделение прогоняют сравнительно быстро, часа за полтора. Из них минут пять Туманову удаётся посидеть на качелях и за столиком их импровизированного ретро-кафе. Но всё остальное время он ходит, стоит, иногда даже пританцовывает. Иногда трёт колено, иногда старается повыше поднять ноги, чтоб не затекали, но в целом выглядит вполне бодренько. И Сашка только надеется, что его запала хватит до вечера.

Второе отделение репетируют намного дольше и мучительнее. «Арабески» никак не могут выучить ни текст, ни движения. А Туманов репетирует с ними, у него три реплики в их номере. И Сашка просто поражается его терпению, когда он с милой улыбкой в пятый раз начинает с начала, потому что одна не может попасть в такт, а вторая забывает слова. Эти грёбаные два куплета и три прихлопа Сашка сама уже наизусть выучила, что там учить-то? Но она, увы, не «арабеска», а хорошая память на тексты для сцены не так важна, как упругая попа и длинные реснички. И богатый папа или спонсор. Тьфу, прости господи.

Сашка чувствует, что заводится. Смотреть на всех этих приглашённых «друзей» тошно до невозможности. Потому что почти все настоящие друзья или хотя бы равные по статусу Туманову коллеги давно в могилах. Она уже собирается выйти прогуляться, перекурить, когда начинают репетировать «Вечную любовь». Дуэт.

— А где Марина? — вопрошает со сцены Туманов.

Сашка останавливается в проходе, пытаясь понять, в каком кармане у неё сигареты и зажигалка. Ну не в куртке же остались, правда? Потому что куртка в гримёрке, идти придётся через сцену.

— Марина приедет сразу на концерт, — поясняет Ренат. — Звонила.

— Потрясающе, а как я должен репетировать?

Что там репетировать, господи? Вы с этой Мариной (точнее, Мариной Степановной уже лет сорок как) эту «Вечную любовь» пели миллион раз.

— Нет, я должен прогнать номер. Я должен запомнить, где я стою, как я к ней поворачиваюсь.

Господи…

— Сашенька, ну-ка иди сюда. Постой-ка со мной за Марину.

Сашка медленно-медленно оборачивается к нему, изгибая бровь. Но её убийственный взгляд он вряд ли может оценить: он стоит на освещённой сцене, а Сашка в полутёмном зале. И приходится идти. Залезать на сцену. Вставать рядом с Тумановым. И открывать рот под «Вечная любовь, верны мы были ей…». Господи, за что ты меня так ненавидишь?

А Ренат в зале ржёт. Сашка явственно видит, как он ржёт. И только Всеволоду Алексеевичу нормально. Ему вообще всё равно, кто с ним сейчас рядом стоит, он видит тупо партнёршу по сцене, объект, которому нужно улыбнуться, к которому нужно вовремя повернуться, вовремя взять за руку, признаваясь в вечной любви. А в глазах никакой любви нет и в помине, есть только сценическая маска. На Сашкином месте сейчас мог бы и парень стоять, да хоть сам Ренат. Туманов улыбался бы точно так же.

Но хуже всего не это. Хуже всего, что по проходу идёт Зарина Аркадьевна. Медленно так идёт, внимательно глядя на сцену. И любуясь, как под фанеру сто пятьдесят лет назад записанного дуэта Сашка изображает «вечную любовь».

— Александра Николаевна весьма убедительна, а тебе, Севушка, извини, не верю, — громко резюмирует она, как только фонограмма замолкает. — Надо бы поработать над ролью.

— И тебе не хворать, — бормочет Туманов, но без особых эмоций. — Всё, отрепетировали. Следующий номер.

Хоть бы «спасибо» сказал. Сашка спрыгивает со сцены, игнорируя лесенку, до которой ещё идти. Хмуро кивает Зарине и всё-таки идёт курить. Мадам Туманова выходит на улицу за ней.

— Я вижу, праздничное настроение льётся через край, — усмехается Зарина.

— Он всегда таким был? В дни московских сольников, я имею в виду, — Сашке удаётся прикурить только с третьего раза — ветрено.

— Примерно, — кивает Зарина Аркадьевна. — Может быть, сейчас сильнее нервничает, потому что перестал себя чувствовать на сцене уверенно. Но в целом такие концерты никогда не были праздником.

— Я всё ещё не понимаю, зачем. Это же не удовольствие, не радость, даже творчеством это всё не назовёшь. Творчеством там только Ренат занимался, собирая программу по принципу «я его слепила из того, что было». Все же песни под фанеру, Зарина Аркадьевна, вообще все!

— Тебя это до сих пор удивляет или расстраивает? Ты хочешь, чтобы он ещё и живьём пел? Во-первых, это уже фантастика, чисто физиологически невозможно. Во-вторых, ради кого и чего? Ты думаешь, сегодня ценители вокального искусства соберутся в зале? Там будет обычная московская тусовка. Ради неё глотку драть? Да ему простоять три часа уже подвиг.

Сашка вздыхает и швыряет окурок в урну.

— Да знаю я. Кому вы рассказываете…

— Вот я и удивляюсь вопросам. Взрослая же девочка.

— Да просто как-то… Тошно.

— Юбилей, — пожимает плечами Зарина, как будто это слово всё объясняет. — Пошли в буфет, кофе попьём.

Но Сашка отказывается. Какой там кофе, и так давление шарашит наверняка. И потом, она будет кофеи распивать, пока сокровище на сцене пашет? Зарина уходит за кулисы, переодеваться, наводить марафет и общаться со старыми знакомыми из артистической тусовки. А Сашка, у которой никаких знакомых, кроме Рената, в этой тусовке нет, возвращается в зал. И очень невовремя. Потому что слышит то, чего предпочла бы не слышать никогда.

Репетируют идиотски-безобидный номер. Приятный дядька, которого Сашка помнит композитором, скачет по сцене и поёт что-то забавное про то, что ему не достался билет на концерт. Всеволод Алексеевич подпевает в двух местах, как бы отвечая, мол, не переживай, будет тебе билет. Ничего выдающегося, но и ничего трагичного. Сашка фонограмму уже слышала, и дядьку видела, как раз в студии была с Тумановым, когда номер записывали. Она спокойно идёт на своё место, листая ленту в телефоне — интересно же посмотреть, как в соцсетях Туманова поздравили, и какие газеты о нём написали. Тем временем номер заканчивается, приятный дядька подпрыгивает на финальном аккорде, а Всеволод Алексеевич выдаёт заранее вписанную в сценарий фразу:

— Не расстраивайся, Слава. Вот тебе билет на мой следующий, столетний юбилей!

В руках у него муляж огромного билета, на котором написано «Всеволоду Туманову 100 лет». Муляж заранее готовили, как и ещё кучу всякого концертного реквизита, в мастерских какого-то театра заказывали, кучу денег отвалили.

— Вот тебе билет на мой столетний юбилей, который, к сожалению, не состоится, — добавляет Туманов уже голосом настоящим.

Сашка застывает в проходе. Поднимает голову, забыв про телефон. А Туманов как ни в чём не бывало уже шагает к качелям, дожидаться следующего номера. Нормально у него всё… Дяденька композитор сделал вид, что не заметил ремарки. Балет шумно уходит со сцены, топая, как табун лошадей.

— Вы так на концерте скажите. Прямо в камеру, — шипит Сашка, понимая, что он её не услышит. — Чтоб у всех было такое же «праздничное» настроение, как у нас.

Репетиция заканчивается в пять. И Туманов уходит не в гримёрку отдыхать, а в вестибюль служебного входа, общаться с набежавшими журналистами. Сашка, конечно, его сопровождает, и слышит там ещё одну замечательную ремарку. В ответ на вопрос журналиста о приметах, в которые верит юбиляр, он сообщает, что любит загадывать на шаги. «Вот если отсюда до двери дойду за пять шагов, значит, сегодняшний вечер выдержу», — охотно делится Всеволод Алексеевич.

«А если не выдержу, то брошу концерт на середине, скажу: «А дальше как хотите», и уеду домой?», — мысленно уточняет Сашка.

Как же задолбало всё, господи. Как будто его заставлял кто-то. Жили же спокойно, гуляли по набережной, ели каштаны и грелись на солнышке. Нет, ты сам захотел юбилейный концерт. Сам согласился. А теперь героически преодолеваешь собственноручно созданные трудности.

В последний час перед концертом Сашке уже некогда рефлексировать. Потому что она наконец-то нужна: заваривает для сокровища чай, почти насильно впихивает яблоко и половинку банана, угрожая гипогликемией прямо на сцене, помогает одеться. Зарина Аркадьевна тут же, и без её едких замечаний Сашке пришлось бы гораздо сложнее. Ну и запонки она застёгивать не умеет, а у мадам Тумановой это отлично получилось.

— Всё, дамы, последние пятнадцать минут я должен побыть один, — вдруг заявляет уже одетый и накрашенный юбиляр.

Сашка удивлённо смотрит на Зарину. Их выставляют из гримёрки, что ли? Что-то новенькое. Перед обычными концертами ничего подобного не случалось. Но Зарина спокойно кивает и берёт Сашку под локоть.

— Пошли в зал. Мы тут больше не нужны, только мешать будем.

Вот за это она его сцену и ненавидит. За то, что «больше не нужны». Но идёт, куда деваться. Зрительный зал уже выглядит совершенно иначе: он ярко освещён и наполнен галдящим народом. После тишины и полумрака, к которым Сашка успела привыкнуть за день, это раздражает. Ещё больше раздражают первые ряды: стоит им с Зариной появиться, все взгляды приглашённых устремляются на них. И Сашка понимает, какую интересную картинку они представляют сейчас. Законная жена и «тётя доктор». Высокая, надменная Зарина Аркадьевна в переливающемся тёмно-зелёном платье, с распущенными волосами и яркими стрелками на глазах, и Сашка, не доходящая ей до плеча, в чёрной рубашке и чёрных же брюках, без макияжа и с мрачным взглядом. Идут к своим местам вместе, как могли бы идти лучшие подруги, пришедшие приятно провести вечер.

— Сделай морду кирпичом, — тихо советует Зарина, не меняясь в лице.

— Это моё обычное выражение, — хмыкает Сашка.

Кто-то с Зариной здоровается, кто-то норовит остановить, дабы пообщаться. Но она только отмахивается, мол, всё потом, всё после концерта. «Да-да, так рада вас видеть, чудесное платье», «А ты, Эллочка, совсем не постарела», «Аллуся, не ожидала тебя увидеть», «Да, я в полном порядке». Угу, с подтекстом «не дождётесь». Не хватает только «Королева в восхищении». Всё-таки умница Зарина, Сашке до неё ещё расти и расти.

Они садятся на свои места, рядом друг с другом, ровно в тот момент, когда гаснет свет. Зарина точно рассчитала время, чтобы ни одной лишней секунды не провести в окружении «бомонда». Концерт начинается.

Он справился. Это было единственное, что Сашку волновало. Потому что воспринимать концерт как эстрадное представление после месяца репетиций, после генерального прогона, после всех его и своих переживаний Сашка уже просто не могла. Тупо следила, чтобы дети встали левее, «арабески» не запутались в своих трёх куплетах, а Марина Степановна не прощёлкала вступление в «Вечной любви». Следила за Тумановым, надеясь вовремя увидеть признаки надвигающейся катастрофы и понимая, что ничего не сможет сделать, если всё-таки увидит. По крайней мере, он не забывал пить, а на столике у него стоял сладкий чай, Сашка с Ренатом заранее позаботились. Слова почти не забывал, в песнях не путался, и чем дальше, тем больше расслаблялся и явно входил во вкус. Месяц сжимавшаяся пружина постепенно разжималась, и в последние полчаса даже немножко верилось, что всё как раньше. Что юбиляру в кайф и эта сцена, и этот концерт, и эта, чёрт бы её побрал, жизнь.

— Устал, — сказала Зарина, до этого не произносившая ни слова, перед последней песней.

Сашка молча кивнула. Она тоже заметила. Но «устал» только сейчас, когда часы показывали половину одиннадцатого ночи… С учётом всех обстоятельств, бессонной ночи, многочасовой репетиции и всех болячек! Другим словом, кроме как «подвиг», Сашка происходившее на сцене назвать не могла. Второй вопрос, ради кого и чего этот подвиг стоило совершать. Ради орущего «давай ещё» бомонда? Дамочки натурально вошли во вкус и на финальной песне стали выкрикивать названия хитов Туманова, которые хотели бы ещё сегодня услышать. Очевидно решили, что они в ресторане. Или ради поклонниц, протырившихся к сцене со своих задних рядов, и сующих ему, кланяющемуся, бумажку и ручку для автографа? Сашка одну чуть за шкирку не схватила. Ты не видишь, что он еле стоит? Тебе его роспись дороже, чем он сам, что ли? Уйдите все, уйдите к чёрту. Дайте ему просто поблагодарить собравшихся, поклониться и уйти. Не смейте продлевать его мучения, даже если вам кажется, что вы продлеваете триумф. Потому что вам кажется.

— Саша, с ним всё в порядке. Он нажрался энергии, как кот сметаны, — цедит Зарина всё тем же невозмутимым шёпотом. — Сейчас давайте сразу в машину, даже не переодеваясь, костюм всё равно в химчистку сдавать, хуже ему уже не сделаете. Пока к Севе в гримёрку не потащились ходоки. Тут же треть зала «випы», которые захотят засвидетельствовать юбиляру своё почтение. Поэтому давай, шевелись, детка.

За кулисы теперь можно попасть только по боковой лестнице, где стоял мордоворот в костюме и с бейджиком «охрана». Сашка вдруг понимает, что у неё никакого бейджика нет. И у Зарины тоже. А мордоворот не обязан знать всех баб всех артистов в лицо. И её сейчас тупо не пропустят за кулисы.

— Руку подай, — приказывает Зарина охраннику, даже не глядя на него.

И мордоворот тут же подаёт ей руку, помогая подняться по лестнице, почтительно сторонясь.

— Я сама, — Сашка отказывается от протянутой руки, мысленно аплодируя Зарине.

Всеволод Алексеевич даже не в гримёрке. Стоит в кулисе, держась рукой за стул. И никто на него не обращает внимания: поклонники сюда не прорвались, «випы» ещё не очухались, а артисты спешно собираются по домам. Сашка берёт его за рукав.

— Пойдёмте.

Смотрит на неё, как будто впервые видит. Он мысленно ещё на сцене, судя по всему. Зарина берёт его под руку с другой стороны.

— Сева, пошли. Карета подана. Или будешь цветочки собирать?

— Цветы я привезу, — Ренат появляется откуда-то из темноты. — Отдельной машиной.

— Только те, которые не пахнут, — напоминает Сашка. — Всеволод Алексеевич, пойдёмте…

Машину подогнали максимально близко к двери. Но поклонники у входа всё равно стоят. Какие-то бабулечки, пара молодых людей с пластинками, купленными тут же в фойе, пара девчонок. Сашка не особенно их разглядывает, хотя ей кажется, что одна похожа на НуНастю. Да нет, показалось. А если бы даже и она, чем Сашка может ей помочь? Заставить сейчас полуживого Туманова пообщаться с фанатами? Подписать хрен знает что, постояв в мокрой насквозь одежде на морозе? Провести фотосессию и потрепать преданных деток по щёчкам? Ну вот именно.

— Автографы не даём, артист очень торопится, — рявкает Ренат, прокладывая дорогу к машине.

И Сашка вздыхает с облегчением. А старый цепной пёс его светлости навыки-то не растерял. И как же они сейчас кстати.

— Зарина Аркадьевна, вы с нами? — запоздало уточняет Сашка. — Поехали.

Но Зарина качает головой.

— Нет, я к себе. Меня тоже машина ждёт. А вам сейчас не до гостей.

— Да какой уж вы гость, — хмыкает Сашка, но тоже всё понимает.

Плюхается в машину рядом с сокровищем и откидывается на сидении, когда их Мерс трогается с места. Они медленно выезжают с территории Крокуса, потому что перед ними ещё пять машин: все артисты разъезжаются по домам, а кто и по ночным корпоративам. И, пока Мерс не набрал скорость, Сашка может разглядывать людей, идущих от Крокуса к метро. И ей кажется, возможно, всего лишь кажется, что она видит Нурай. В джинсах и кроссовках бредущую по снегу в сторону метро. Нет, это наверняка глюки. Потому что Нурай могла быть только в платье и каких-нибудь сапогах или ботильонах. И вряд ли пошла бы сейчас на его концерт. И она же вроде вернулась домой, в родную республику? Или не вернулась? Сашка даже не спросила у Зарины. Хотя, какая ей разница? А когда они проезжают мимо стоянки такси, где скопилось десятка два жёлтых и белых авто, и люди шныряют туда-сюда, озабоченно поглядывая в телефоны, сверяя номера заказанных машин, Сашке кажется, что она видит Тоню. Рядом с ней высокий парень, а за руку парень держит девочку в шапке с большим помпоном. Чёрт возьми, Сашка месяц в Москве, и даже не позвонила Тоне. Слишком была сосредоточена на Туманове, впрочем, как и всегда. А теперь всё уже неважно. Потому что история трёх девчонок закончилась очень давно. И началась совершенно другая история. Которой никогда не было.