Terry Smith

One and Five Ideas. On Conceptual Art and Conceptualism

© 2017 Duke University Press

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2023

Пусть невозможно отблагодарить всех тех, кто на протяжении пяти лет помогал этим эссе сложиться в полноценную картину, автор всё же хотел бы выразить особую благодарность Иэну Бёрну, Мелу Рамсдену, Терри Аткинсону, Майклу Болдуину, Джозефу Кошуту и другим участникам Art & Language, с которыми он работал в Нью-Йорке, а также Джону Коплансу, Максу Козлоффу и Лоренсу Эллоуэю из Artforum; Джону Мейнарду, Яну Ведду и Грегори Бёрку в Новой Зеландии; Мэри Келли, Александру Элберро и Блейку Стимсону; Луису Камнитцеру, Джейн Фарвер и Рейчел Вайс за материалы о выставке Глобальный концептуализм: точки отсчета. 1950-е – 1980-е; и Барбаре Фишер, Борису Гройсу и Антону Видокле за начало пятой главы. Также мне бы хотелось поблагодарить редактора за поданную идею и работу над книгой и, более всего, над введением, а также за название.

Вместе с редактором мы хотели бы поблагодарить тех, без кого книга бы не состоялась. Джозеф Кошут, Мел Рамсден, Майкл Болдуин, Аврил Бёрн, Мэри Келли и Рей Барри предоставили разрешение на воспроизведение своих работ. Мэри Келли дала согласие на публикацию стенограммы Беседы о концептуальном искусстве, субъективности и «Послеродовом протоколе», который вела с Терри Смитом 10 марта 1995 года в Чикаго. Надав Хокман оказал неоценимую помощь с получением разрешений на публикацию изображений, а Бен Огродник помог с исследованием. В издательстве Duke University Press Кен Уиссокер с большой теплотой одобрил проект, сторонние читатели представили значимую аналитическую оценку написанного, а Джейд Брукс мастерски руководил процессом выпуска книги.

Представленные здесь тексты воспроизводят ранее опубликованные статьи с небольшими изменениями, большинство из которых касаются стандартизации цитат. Список оригинальных публикаций:

Эта книга объединяет пять наиболее важных текстов Терри Смита о концептуальном искусстве как самостоятельном движении и о концептуализме как более широкой художественной тенденции. На мой взгляд, эти тексты, написанные на протяжении четырех десятилетий (первый из них увидел свет в 1974 году, последний – в 2012-м), вместе составляют убедительное и важное теоретическое обоснование концептуализма. Отделенные от конкретных обстоятельств их возникновения, они обнаруживают в себе набор сильных, обобщенных утверждений по поводу того, что представляет собой концептуализм и почему он крайне важен для истории искусства с середины XX века. В нижеследующем введении я попытаюсь резюмировать элементы теории Смита, чтобы охарактеризовать ее саму по себе и очертить ее место в обширной на сегодняшний день историографии концептуального искусства и концептуализма. Передо мною стоит тройная цель: во-первых, объяснить теорию Смита, очертив ее основные темы; во-вторых, показать, как эти темы соотносятся с темами других исследователей; и, наконец, рассмотреть и оценить последствия того, что в процессе формирования эта теория сама приобрела многие из тех качеств, которые она приписывает объясняемому ею предмету – концептуализму.

На мой взгляд, результатом размышлений Смита над концептуальным искусством и концептуализмом стал рассеянный по множеству источников, но тем не менее целостный корпус текстов, который бросает вызов традиционной дихотомии художественной практики и научной теории. Я попытаюсь обосновать этот тезис тремя сопряженными друг с другом доводами, вникнув в тексты Смита и обнаружив их связь как с другими исследованиями, так и с условиями, в которых они были написаны. Во-первых, предлагаемая Смитом теория концептуализма кажется мне последовательной потому, что она всегда держит в фокусе важность идей и, главное, идей не только для концептуального или концептуалистского искусства, но и для искусства вообще. Она подчеркивает способность концептуализма к эффективному переосмыслению тех способов, какими искусство концептуализируется в каком бы то ни было времени или месте. Во-вторых, временная и географическая разнесенность текстов Смита, неоднородность ситуаций, в которых они были написаны, их тем и первоначальных форматов, а также изменение авторского самоопределения Смита с течением времени не столько мешают, сколько помогают их восприятию в виде единого целого. Учет многочисленных различий между этими текстами проливает свет на саму формируемую ими теорию концептуализма – теорию, которая воздерживается от унификации расхождений внутри своего предмета, так как отражает расхождения ее автора с самим собой. В каждом из пяти текстов Смита и, что, возможно, даже важнее, в промежутках между ними происходит каждый раз новая реконцептуализация концептуального искусства или концептуализма. Отсюда – мой третий довод: в текстах Смита осуществляется то самое переосмысление искусства, которое они обозначают как основную цель концептуализма, а значит, они отвечают своим собственным критериям и сами являются концептуалистскими текстами о концепции искусства и о том, как эта концепция осмысляется средствами самого искусства и текстов о нем.

Каждый из пяти собранных в этой книге текстов (это четыре эссе и одна расшифровка беседы), которые Смит посвятил концептуальному искусству и концептуализму, возник в условиях, повлиявших на его содержание и форму. Кроме того, каждый из этих текстов по-своему отразил непосредственное участие автора в деятельности концептуального художественного коллектива Art & Language, с которым он сотрудничал в 1972–1976 годах. Именно в эти годы сложились взгляды Смита на концептуальное искусство, которые со временем, развиваясь в тесном контакте с самим предметом его внимания, переросли в оригинальную теорию концептуализма. Группа Art & Language сформировалась в середине 1960-х годов в английском Художественном колледже Ковентри[1]. В 1969 году к ее основателям, вдохновленным идеей использования языка как основного средства создания визуального искусства, присоединились их нью-йоркские единомышленники, а чуть позже и живший в Нью-Йорке Смит – в то время студент-искусствовед и начинающий художественный критик[2]. Группа Art & Language существует до сих пор, имея за плечами бурную историю, кульминацией которой стал в 1976 году выход из нее большинства участников, в том числе всех ньюйоркцев и Смита, к тому моменту вернувшегося в родную Австралию. В период сотрудничества с Art & Language Смит тесно взаимодействовал с художниками и критиками, входившими в число первопроходцев концептуального искусства, и это предоставило ему бесценную возможность непосредственного погружения в новое художественное направление в качестве участника-наблюдателя[3]. Он принимал участие в дискуссиях об искусстве, которые постепенно приобрели характер скрупулезной художественно-исследовательской работы, выражавшейся главным образом в текстах на страницах художественных журналов и в инсталляциях-«индексах», создававшихся с привлечением возможностей вычислительных методов, лингвистики, теории информации, а также философии языка и науки. Чем дальше, тем больше искусство Art & Language приобретало вид сложных рекурсивных структур, напоминающих библиотечный каталог или гипертекст.

Смит сблизился с Art & Language как художественный критик, писавший для австралийских газет, а также для австралийской и интернациональной художественной прессы. В 1970 году в созданном при его участии журнале Other Voices он опубликовал одну из первых своих объемных работ – обзор новейших достижений австралийской живописи под названием Цветоформальная живопись в Сиднее в 1967–1970 годах[4]. В 1972 году Смит получил престижную стипендию Харкнесса, которая позволила ему пройти обучение в Нью-Йоркском и Колумбийском университетах. Приехав в Нью-Йорк, он завязал активное общение с двумя участниками Art & Language – Иэном Бёрном, тоже выходцем из Австралии, и другом Бёрна со времен учебы в художественной школе Мелом Рамсденом. С произведениями Бёрна и Рамсдена Смит был хорошо знаком благодаря выставке Текущая ситуация: объектное или постобъектное искусство?, организованной им в 1971 году совместно с Тони Макгилликом в сиднейском Обществе современного искусства Австралии[5]. Эта выставка, опиравшаяся на понятие «постобъектного искусства», предложенное критиком Дональдом Бруком, стала одной из первых манифестаций концептуального искусства в Австралии.

С момента переезда в Нью-Йорк и сближения с Art & Language интерес Смита к концептуальному искусству только усиливался. Обзор его взглядов на концептуальное искусство и, позднее, концептуализм на протяжении нескольких десятилетий я начну с краткого анализа обстоятельств, в которых был написан каждый из нижеследующих текстов: это позволит яснее увидеть точки пересечения между ними. Затем я попытаюсь дать общую критическую характеристику созданной Смитом теории концептуализма в ее исторической динамике.

Первая серьезная работа Смита о концептуальном искусстве – Искусство и Art & Language – была опубликована в 1974 году в февральском номере журнала Artforum[6]. Практика Art & Language рассматривается в этом эссе с точки зрения передового для того времени представления об искусстве. Мы впервые встречаем на его страницах мотивы, которые станут сквозными в дальнейших текстах Смита о концептуальном искусстве, и прежде всего внимание к значению слова «концепция» в художественном контексте. Смит стремится показать, что осмыслить практику Art & Language исходя из ряда общепринятых в то время взглядов на искусство невозможно. Это эссе, как и все публикации группы того периода, еще до выхода в свет прочитали и обсудили некоторые ее участники, и оно многим обязано царившей в коллективе интеллектуальной атмосфере, в частности интересу к философии науки. Мимоходом ссылаясь на Томаса Сэмюэла Куна и его авторитетные теории парадигм и парадигматических сдвигов, Смит пишет: «Для меня очевидно, что занятие искусством требует учета целого набора теорий искусства (приблизительной аналогией которого может быть разработанное Т. С. Куном понятие парадигм) – теорий, состоящих из понятий о том, что представляет собой мир»[7]. Кун определял парадигму как совокупность взаимосвязанных теоретических постулатов и профессиональных практик, разделяемых учеными в качестве общих конвенций, призванных способствовать приобретению знаний[8]. Хотя Смит подчеркивает разницу между «парадигмой» Куна и своим «набором теорий», обе эти категории роднит идея, согласно которой тот или иной комплекс теоретических постулатов оказывает решающее влияние на наши практические действия, и эта идея, связанная с понятием концепции, проходит красной нитью по теории Смита на всех этапах ее развития.

Следующая столь же крупная публикация Смита на тему концептуального искусства вышла через десять с лишним лет: в 1990 году он опубликовал эссе Задачи перевода: Art & Language в Австралии и Новой Зеландии в 1975–1976 годах в каталоге выставки А теперь смотри и слушай! Искусство, Язык и Перевод, состоявшейся в Городской художественной галерее Веллингтона (Новая Зеландия). Речь в этом эссе идет о понятии перевода, которое имело ключевое значение для нескольких выставок Art & Language, организованных Смитом в Мельбурне и Аделаиде (Австралия), а также в Окленде (Новая Зеландия) в 1975 и 1976 годах[9]. Эти выставки фокусировались на темах провинциализма и геополитики в художественных мирах и включали широкую подборку произведений коллектива, созданных в Англии и Нью-Йорке. Будучи единственным, кто лично представлял на этих выставках Art & Language, Смит организовал типичные для практики группы публичные дискуссии с участием приглашенных гостей. Отправной точкой этих дискуссий служили экспонаты, перемещенные из мест, считающихся «центральными», на «периферию» с целью изменить провинциальные представления о мире и об искусстве[10]. В эссе Задачи перевода Смит выдвигает идею, согласно которой концептуальные художники, в том числе он сам, стремятся к «возможности радикального переосмысления искусства как такового», и принятая им на себя роль переводчика, посредника между Art & Language и публикой, может быть одним из способов такой реконцептуализации[11]. Таким образом, идея переосмысления, имплицитно уже заложенная в полемике Смита с рядом концепций искусства в статье Искусство и Art & Language, теперь становится эксплицитным и более чем активным орудием продвижения его собственной концепции. Эти два понятия – переосмысление и концепция – будут опорными элементами его последующих работ.

Расшифровка состоявшейся в 1995 году беседы Смита, который вновь выступил в качестве бывшего члена Art & Language, с художницей Мэри Келли вышла в свет в 1999 году под заголовком Беседа о концептуальном искусстве, субъективности и «Послеродовом протоколе»[12]. Будучи очередным значимым высказыванием Смита о концептуальном искусстве, эта беседа более полно, чем прежде, объясняет, каким образом интенсивная аналитическая «работа над концепцией искусства», предпринятая коллективом Art & Language в начале 1970-х годов, – та работа, о которой Смит писал в Искусстве и Art & Language, – обусловила трансформацию концепции искусства, разделявшейся самим этим коллективом, и каким образом в дальнейшем, когда Смит входил в состав Art & Language, эта трансформация послужила толчком к созданию социально-политических произведений, включая выставки, о которых идет речь в Задачах перевода[13]. Всё более ясное осознание Смитом политизации концептуального искусства, предопределенной заложенным в нем переосмыслением искусства как такового (эта тема получает большое развитие в ходе беседы с Келли, выдвигающей свои собственные идеи о политике концептуального искусства, тесно связанные с феминизмом), станет ключевым элементом последующих работ Смита о концептуализме. Кроме того, новый акцент на политике ясно свидетельствует о том, что подход Смита к концептуальному искусству подвергается реконцептуализации в свете изменения его общего представления об этом движении.

Схожим сдвигом, но на сей раз не столько в политической, сколько в географической области, ознаменовался переход Смита от анализа концептуального искусства к анализу концептуализма, который начался в 1999 году с его участия в курировании выставки Глобальный концептуализм: точки отсчета. 1950–1980-е годы. Эта выставка преобразила подход к концептуальному искусству и концептуализму, показав, что примерно в середине XX века в искусстве всего мира начало заявлять о себе прямое, резкое и политически окрашенное «выражение отношения», со временем и названное концептуализмом[14]. Является ли частью этого концептуализма концептуальное искусство – самостоятельное направление, получившее развитие преимущественно в Западной Европе и США, – вопрос спорный, но очевидно, что концептуализм к концептуальному искусству сведен быть не может. В центре внимания выставки Глобальный концептуализм оказались, вопреки ее названию, локальные проблемы. Одиннадцать кураторов отвечали за одиннадцать частей экспозиции, соответствующих разным регионам мира. Смит представил подборку работ художников из Австралии и Новой Зеландии, а в своем эссе для каталога, озаглавленном Периферии в движении: концептуализм и концептуальное искусство в Австралии и Новой Зеландии, выдвинул довод значимости географической мобильности для появления, развития и достижений концептуализма в Австралии и Новой Зеландии. Решающим в этом отношении стал, по его мнению, переезд ряда художников и критиков, включая нескольких членов группы Art & Language (в том числе и его самого), из южных городов, которые они сами считали периферийными и провинциальными, в столицы Северного полушария с целью «концептуального исследования природы искусства»[15]. Смит вновь подчеркивает способность концептуализма переосмыслять понятие искусства и в свете этой идеи описывает географические приключения концептуализма в Австралии, Новой Зеландии и за их пределами, рассказывая о том, как путешествия открыли художникам новые представления об искусстве.

Стремление Смита обобщить свои мысли о концептуальном искусстве в виде стройной теории концептуализма как нельзя ярче выразилось в его последнем на сегодняшний день и наиболее полном высказывании на этот счет, на сей раз с позиции историка искусства, остро интересующегося тем, что делает современное искусство современным[16]. Речь идет об эссе Одна и три идеи. Концептуализм до, во время и после концептуального искусства, впервые опубликованном в 2011 году по случаю московского симпозиума, организованного Борисом Гройсом с целью обсудить возникновение концептуализма в Советском Союзе, рассмотрев его в контексте международных событий[17]. Смит в своем тексте говорит о том, что разновидности концептуализма – искусство, к которому он сам был причастен как член Art & Language, или то, о котором позже в Москве писал Гройс, – следуют разным «концепциям концептуализма», которые, переосмысливая свои местные традиции, сходятся в поиске общего языка, взаимопонимания, которое и является целью концептуального мышления[18]. Это стремление к взаимопониманию позволило концептуализму сыграть ключевую роль в формировании глобального современного искусства. Таким образом, на своем финальном (на сегодня) витке теория Смита представляет собой комплексную оценку концептуализма, сфокусированную на геополитике осмысления и переосмысления искусства и на историческом значении концептуализма в эволюции новейшего искусства.

Длительные промежутки времени, разделившие эти пять событий и пять разных ролей, которые брал на себя Смит, – роли критика, теоретика, художника, куратора и историка искусства, – вылились в теорию концептуализма, характеризующуюся одновременно широтой охвата проявлений этого движения и четким фокусом на том, как художники концептуализируют и переосмысливают создание и существование искусства. Я уже отметил теоретическую целостность пяти нижеследующих текстов Смита. Однако не менее важно рассмотреть их различия между собой и различия обстоятельств их написания, поскольку эти различия открывают важный ракурс и на саму формулируемую Смитом теорию, и на то, как он ее формулирует. Они характеризуют то и другое, выявляя в обоих явлениях значимые оттенки и позволяя оценить их масштаб. Ведь Смит всякий раз пишет или говорит о концептуальном искусстве или концептуализме в конкретное время, в конкретном месте, играя конкретную роль, привлекая конкретных соавторов или собеседников, обсуждая конкретные темы и используя конкретный жанр письма или тип дискурса. Эти различия требуют по меньшей мере такого же внимания, как и основные аргументы его теории, касающиеся геополитики переосмысления концепций искусства и их исторической значимости для последующего искусства. А еще эти различия позволяют соотнести теорию Смита с определенными контекстами концептуального искусства и концептуализма, с их историями, а также с более широким контекстом истории искусства, в котором все они существуют в целом.

История исследования концептуального искусства начинается с конца 1960-х годов, до того, как к ней подключился Смит. Само движение достигло расцвета в период, отмеченный волной политического активизма и появлением радикальных тенденций в интеллектуальной истории: структурализма и постструктурализма, новых подходов к марксистской теории и психоанализу, серьезных сдвигов в философии языка и философии науки, а также формирования таких совершенно новых дисциплин, как теории информации, коммуникации и систем, а также кибернетика и информатика[19]. В каком-то смысле концептуальное искусство явилось художественным эквивалентом этих нововведений, по замыслу столь же радикальным, а на практике – столь же революционным. Заимствуя многое из других областей мысли и деятельности, оно сразу сделало ставку на междисциплинарный подход. Широкое признание концептуального искусства, сложившегося в Нью-Йорке и ряде других городов США и Западной Европы, подтолкнуло связанных с ним художников, критиков и кураторов к теоретическим размышлениям о нем. Они стремились объяснить новое искусство, поражавшее неприятием любых традиционных представлений о художественной деятельности. По крайней мере три из этих ранних теоретических опытов, предложенные Люси Липпард, Солом Левиттом и Джозефом Кошутом, показали себя жизнеспособными и влиятельными, хотя и основывались на резко различавшихся аналитических подходах и по-разному отвечали на вопрос, почему новое искусство следует называть «концептуальным». Липпард исходила из «дематериализации искусства», о которой она вместе с Джоном Чандлером впервые заговорила в одноименном эссе на страницах февральского номера журнала Art International за 1968 год[20]. Называя новое искусство «ультраконцептуальным», авторы указывали на возможность того, что по мере возрастающего интереса художников к понятиям и концепциям «объект станет абсолютно неактуальным»[21]. Левитт в текстах 1967–1969 годов также отмечал падение актуальности объекта. «Идея [или] концепция – это важнейший аспект» концептуального произведения искусства, писал он, сводя создание материального объекта к сугубо «формальному действию»[22]. Но хотя Левитт утверждал, что «идеи сами по себе могут быть произведениями искусства» и что «не все идеи должны иметь физическое воплощение», его собственные идеи и концепции по-прежнему тяготели к предметности, то есть вне зависимости от обретения «физического воплощения» были идеями или концепциями, созданными в расчете на реализацию в виде материальных объектов, даже если львиная доля усилий художника уходила на выработку идей и концептуализацию[23].

Кошут, расходясь как с идеалистическим представлением Липпард о замещении концепциями объектов, так и с акцентом Левитта на телеологическую роль концепций в создании объектов, тесно связывал концептуальное искусство и философию, которую считал «исследованием основ понятия „искусство“ и того, что оно стало означать»[24]. В данном варианте концептуальное искусство ориентировалось непосредственно на концепцию – «искусство» – и ее художественное исследование[25]. Материальные, формальные и эстетические вопросы для Кошута не исчезали, а, скорее, переходили в разряд концептуальных выкладок. По его словам, ценность художника определяется по степени его вовлеченности в вопрос о природе искусства, или, иначе говоря, по тому, что он привносит в концепцию искусства, что нового он к ней добавляет. Кошут различал свое собственное «самое „чистое“ определение концептуального искусства» и «„концептуальное искусство“ ‹…› как тенденцию»[26]. Позднее эту идею подхватили и развили теоретики, взявшиеся выявить и назвать внутренние варианты концептуального искусства, а затем и авторы, начавшие различать географически и хронологически специфичное концептуальное искусство и более широкий во всех отношениях концептуализм. Те, кто следует этому различению, обычно причисляют группу Art & Language к образцовым представителям «чистейшего» концептуального искусства, порой вызывая раздражение противников столь строгой классификации[27].

Эссе Смита Искусство и Art & Language появилось, когда первая волна концептуальной теории уже схлынула, и потому пользовалось преимуществом до некоторой степени ретроспективной точки зрения. Значимость движения – а вместе с ним и группы Art & Language – незадолго до этого была подтверждена демонстрацией ее произведений на выставках Когда отношения становятся формой (1969), Информация (1970) и Documenta 5 (1972), которые обеспечили концептуальному искусству прочное институциональное признание музеев и биеннале. Эту тенденцию закрепили первые книги о движении – антологии под редакцией Урсулы Майер (1972), Люси Липпард (1973) и Грегори Бэтткока (1973), подтвердившие интерес к концептуальному искусству во всем западном мире[28]. Хотя эти выставки и книги представляли движение по-разному и выделяли в нем разные черты, они сходились в признании значимости концептуального искусства как явления. В своем эссе Смит откликается на этот наметившийся консенсус, выступая в поддержку творчества Art & Language, но против того, как оно воспринималось на «площадках», подобных этим авторитетным выставкам и книгам. Полагая, как и другие члены коллектива, что ни одно из выдвинутых мнений о концептуальном искусстве не отмечает преимущества его практики (за исключением идей Кошута, который к тому времени и сам стал членом Art & Language), Смит заявил, что «A&L отличается от своих источников в концептуальном искусстве не только уровнем концептуализации, но и типом»[29]. Если бы эти слова были сказаны до 1972 года, их можно было бы счесть типичной попыткой ранних теоретических опытов, вроде предпринятых Липпард, Левиттом и Кошутом, определить, чем является и чем не является концептуальное искусство, но, произнесенные уже после первой волны критического и кураторского интереса к движению, они указали на сдвиг в осмыслении концептуального искусства в сторону его признания историческим феноменом, о котором теперь можно вести полноценную дискуссию. Таким образом, эссе Смита явилось ранним признаком будущих изменений в подходе к концептуальному искусству в рамках искусствоведческой науки. Кроме того, этот текст стал одной из первых теоретических работ, рассматривающих концептуальное искусство как феномен, обсуждение которого возможно не только с исторической дистанции, но и с позиции, идущей вразрез с альтернативными ретроспективными позициями, иными словами, он предложил намеренно нетрадиционный взгляд на движение.

Во многом разделяя взгляд Кошута на концептуальное искусство и в особенности его интерес к самой концепции искусства и к важности для практики искусства его различных концепций, Смит в Искусстве и Art & Language критикует «фундаментальные представления о том, что значит создавать искусство, быть художником и понимать искусство», бытовавшие в начале 1970-х годов[30]. «Казалось необходимым определить, – пишет он, – что это были за концепции, как они соотносились друг с другом, как функционировали в других контекстах и каким образом так глубоко повлияли на процесс создания искусства»[31]. Согласно первому определению, которое дается концепциям в этом эссе, они представляют собой нечто, регулирующее мышление и деятельность: искусство проявляется исходя из них и воспринимается через них[32]. Основная часть эссе Смита посвящена разъяснениям существовавших в мире искусства концепций, а также того, почему их ограниченность практически исключала «точку зрения» Art & Language[33]. Идея о том, что искусство связано с концепциями, к тому времени уже не была новостью: еще в 1969 году Кошут заявил, что «всё искусство концептуально по своей природе», однако определение, данное концепциям Смитом, подразумевало нечто куда большее, чем просто концепцию искусства[34]. Смит понимает под концепцией не только «искусство», но и целый пласт сопряженных с ним действий: создание художественных произведений, социализацию художника, интерпретацию произведений искусства, сравнение теорий и так далее – всё, что следует из восприятия того, чем является искусство. Искусство не просто добавляет (или не добавляет) что-то к существующим способам своей концептуализации, ставя под вопрос саму концепцию искусства, как это происходило с точки зрения Кошута; но действует в абсолютном согласии с концепцией того, чем является, и это становится одним из условий возможности его существования. «Главная причина неудач искусства, – пишет Смит в рассуждении о существующих концепциях искусства, – заключается в том, что за последнее десятилетие все эти категории, изначально объединившиеся для того, чтобы сформировать открытые концепции искусства для тех, кто их использует, превращаются во всё более закрытые, жесткие, сверхдетерминированные из-за продолжительного использования и чрезвычайно изощренного самоопределения. Они более не обладают производительной силой „концепций, оспариваемых по существу“, образовав слишком четкие критерии своего „правильного использования“»[35]. Говоря непосредственно о проекте Art & Language, направленном на выявление такого рода критики, Смит предполагает, что отказ группы от инстинктов и практик концептуального искусства середины 1960-х годов предшествовал развитию уникальных замыслов, которые, в поиске новых способов вдохнуть жизнь в художественный процесс, отвергли окостеневшее понятие концептуального искусства.

Кажется, что это был период расцвета концептуального искусства, но на самом деле – затишья, и в середине 1970-х годов интерес к нему снизился, возобновившись лишь в конце 1980-х, когда вспышка активности – в основном благодаря выставкам-ретроспективам в европейских (а через несколько лет и американских) музеях – совпала с возрождающимся арт-рынком, который стимулировал консервативное возвращение к традиционным художественным медиа. В этой связи концептуальное искусство вновь обрело значение в качестве альтернативы переизбытку экспрессионистских полотен и «текучих» скульптур, наполняющих галереи, будучи главным предшественником грядущих критических практик. Статьи Бенджамина Х. Д. Бухло и Чарльза Харрисона для каталогов ранних ретроспектив концептуального искусства, в особенности для выставки 1989 года Концептуальное искусство, ретроспектива в парижском Музее современного искусства, определили место этого движения в истории искусства, подчеркнув вызов, который оно бросило утвердившемуся на Западе со времен раннего модернизма представлению об исключительно визуальной природе искусства и связанной с ним тенденции представлять взаимодействие с искусством исключительно в контексте созерцания[36]. Бухло сравнивает концептуальное искусство с «уничтожением визуальности и традиционных представлений о репрезентации», а Гаррисон заявляет, то оно «подавляет незаинтересованного зрителя», тем самым представляя концептуальное искусство как решительный разрыв с художественным модернизмом и его поглощенностью оптическим и эстетическим, то есть именно тем, что картины и скульптуры в 1980-х годах стремились возродить в столь зрелищной манере[37]. В своих рассуждениях Бухло также стал помещать концептуальное искусство глубже в его социальный, политический и экономический контекст, полагая его «операционной логикой позднего капитализма»[38]. За этим последовала идея, что концептуальное искусство отчасти продолжилось в институциональной критике, предмете исследования ученых и художников, занявших критическую позицию по отношению к тому, как функционируют музеи, рынки и социальный институт искусства, и таким образом предоставивших левоцентристскую альтернативу неолиберализму, который в то время доминировал везде, в том числе и в мире искусства[39].

Art & Language. Обсуждение в Художественной галерее Южной Австралии в Аделаиде (Терри Смит и Люси Липпард). 1975

Смит не принимал непосредственного участия в этих выставках, однако его эссе Задачи перевода было написано в то же время и разделяет, пусть и иным способом, их ретроспективное утверждение концептуального искусства, включая его полемику с институциональной властью, как значимой части недавней истории искусств. Вслед за введением, содержащим тезис о том, что «вызовы, с которыми столкнулись течения середины 1970-х годов, создали новую роль для некоторых художников и для получившей новые возможности художественной аудитории – роль переводчика»[40], эссе включает теоретические рассуждения о переводе, с опорой на труды Вальтера Беньямина и Жака Деррида, оценку роли перевода для концептуального искусства в целом, а также краткий рассказ о выставках самого Смита в 1975 году в Австралии и в 1976 году в Новой Зеландии, того периода, когда он был членом группы Art & Language; обе выставки рассматриваются как примеры перевода. Во втором разделе Смит отмечает, что в концептуальном искусстве 1960-х и 1970-х годов «сама концепция искусства, казалось, утратила все возможные ориентиры», а затем рассказывает, как опора концептуального искусства на лингвистику и теорию дала возможность группе Art & Language бросить вызов географическому неравенству глобализирующихся художественных миров, сделав перевод и общение средствами переосмысления искусства[41].

Первые критики восприняли идеи Смита о переводе без восторга, указав на его невнимательность по крайней мере к двум вещам. Иэн Бёрн, который в тот момент сам был участником Art & Language, также написал эссе для издания, где впервые напечатали Задачи перевода. В тексте Бёрн выражает недовольство тем, как Смит описывает творчество Art & Language середины 1970-х годов. «Хочу отметить, – пишет он, – что я не согласен с большей частью суждений Терри Смита 1960-х и 1970-х годов (опубликованных в этой книге), которыми он контекстуализирует „выставки“ Art & Language в Австралии в 1975 году и в Новой Зеландии в 1976 году»[42]. Бёрн утверждает, что Смиту «не удается показать» «заслуживающую внимания историю» интереса к переводу в художественной и интеллектуальной жизни, предшествующую деятельности Art & Language. Помимо прочего, Бёрн имеет в виду и свои собственные размышления о переводе, опирающиеся на «разнообразные источники, от Джона Кейджа и Джаспера Джонса до Витгенштейна, Барта и так далее»[43]. Его работа Тихая запись, созданная совместно с Мелом Рамсденом в 1966 году, появилась примерно на десять лет раньше выставок Смита, и многие из заключенных в ней идей о переводе составляют весьма существенный контекст для творчества Art & Language, которое Смит представил в Австралии и Новой Зеландии[44].

Позже Смит признал Тихую запись, – голос на которой воспроизводится настолько тихо, что слова практически не слышны, – как важный прецедент, уделив ей видное место на выставке Глобальный Концептуализм и обстоятельно проанализировав ее в эссе для каталога экспозиции[45]. Однако его раннее толкование этой работы, скорее всего, не вызвало бы раздражения Бёрна, если бы, по мнению последнего, не вело к заблуждению. Более настойчиво и открыто Бёрна критикует тот факт, что «В эссе Терри стремления Art & Language выглядят ограниченными и однообразными, направленными на „навязчивое самокопание“. Он „доказывает“ это, умалчивая о существовании другого, неоднородного пласта их работ. Споры о задачах их различной деятельности вызывали острые разногласия и конфликты, постоянно формируя конкурирующие потоки»[46]. Особенно подозрительно Бёрн относится к утверждению Смита о том, что во время австралийских выставок 1975 года он взял на себя функцию переводчика. «Что до той выставки, – говорит Бёрн, – ее целью – как она тогда виделась Мелу [Рамсдену] и мне – отнюдь не было предложение новой роли „переводчика“ художникам»[47]. Цель, в его понимании, была в том, чтобы через посредничество Смита наделать «шума», а совсем не способствовать восприятию через переводчика[48].

Хотя в статье Бёрна рассматривается лишь один конкретный текст Смита, она повлекла за собой серьезные последствия для теории концептуализма, формирующейся во многом благодаря интересу к переосмыслению искусства, провозглашенному в этом тексте. Обвинив Смита в пропаганде заблуждений о Art & Language, Бёрн поднял несколько вопросов о концепциях и переосмыслении, и в особенности о том, откуда проистекает вопрос ошибочности. В 1974 году Смит ценил Art & Language за то, что их деятельность «сложна и многогранна», а также за то, что она «подвержена изменениям: поверхностные происходят непрерывно, глубинные достаточно редко»[49]. Критик даже заявляет, что «динамика группы зависит в том числе и от разноплановости точек зрения ее участников», и, таким образом, то, что Бёрн называет «разногласиями и конфликтами», является частью механизма работы группы[50]. Более того, Смит даже противопоставил это разнообразие мыслей различным «ошибочным убеждениям» о Art & Language, которые он выводит в статье Искусство и Art & Language под следующими заголовками: «A&L – это изобразительное искусство в форме письменных документов/слов/текстов/книг», «„Искусство“ в текстах A&L заключается в стиле написанного», «A&L находится в подчинении у философии» и «A&L – форма концептуального искусства», каждое из которых он критикует, помимо всего прочего, за крайний редуктивизм[51].

Через пятнадцать лет Бёрн снова обвинил Смита в той же ошибке и распространении недостаточной, упрощенной, или, иными словами, плохо сформулированной концепции деятельности Art & Language: представление о концептуальном художнике как переводчике, взятое у Смита, исключает анархический характер дискуссий Art & Language и ставит способность перевода работать с несопоставимыми языками, способами мышления или местностями выше тех сложных вопросов, которые в первую очередь волновали Art & Language[52]. Всё это важно для теории концептуализма Смита именно потому, что указывает на недостаток четких критериев как для определения того, из чего состоит хорошо сформулированная концепция, так и для нахождения различий между целесообразной и губительной реконцептуализацией[53]. Конечно же, всё это сложные вопросы. Вряд ли с опорой на концептуальное искусство можно найти им какие-либо решения, легкие или сложным, впрочем, эпистемологи или философы также далеки от согласия по таким проблемам. Тем не менее Бёрн предлагает важные и предусмотрительные положения, которые стоит иметь в виду.

В своей критике Бёрн оставил открытым вопрос о том, почему Art & Language, как и концептуальное искусство в целом, и самого Смита, проще понять и принять в контексте ревизионистского движения, возникшего незадолго до самых ранних ретроспектив концептуального искусства[54]. За поиском консенсуса, обозначившегося на этих выставках, последовали попытки кураторов и авторов эссе для каталогов определить историческое значение движения через ревизию, отвержение или изменение собственных позиций. Это запустило первую из нескольких волн ревизионизма 1990-х и 2000-х годов, охвативших широкий круг тем[55]. Две из них более всего пошатнули привычные представления о концептуальном искусстве, влиявшие в том числе и на оценку Art & Language, а значит и работы Смита о концептуальном искусстве. Растущий интерес к использованию фотографии концептуальными художниками опроверг мнение о том, что концептуальное искусство абсолютно не приемлет визуальность[56]. Сходным образом интерес к тому, что иногда называют «романтическим концептуализмом», привлек внимание к эмоциональным и аффективным элементам в искусстве, которое обычно считалось рассудочным и расчетливым[57]. В обоих случаях группа Art & Language оставалась за рамками интереса. Это усугубило озвученную ранее, во время первой волны ретроспективного внимания к концептуальному искусству, неудовлетворенность подходами Art & Language. Например, Бухло раскритиковал их за «авторитарный поиск ортодоксии»[58]. Даже Гаррисон, сам будучи участником Art & Language и давним редактором их журнала Art-Language, сетовал на то, что «Art & Language не может найти настоящую альтернативную аудиторию, которая не состояла бы из участников их же проектов и дискуссий»[59].

Однако со временем эта ретроспекция и ревизионизм привели к ревизии и реабилитации Art & Language. Через десять лет после критики Бухло и Гаррисона было опубликовано эссе Разговор о концептуальном искусстве, субъективности и «Послеродовом протоколе», а также блок других текстов об Art & Language и бывших членах группы; все эти статьи вошли в авторитетный сборник Концептуальное искусство: критическая антология, решительно подтвердивший значимость коллектива для понимания концептуального искусства. Смит и Келли беседовали в Чикаго, где Смит работал приглашенным профессором в Чикагском университете и директором программы Общественные сферы и глобализация медиа, офис которой располагался в Гуманитарном институте при том же университете (сейчас он носит название Гуманитарный институт Франке) и директором которой в то время был культурный антрополог Арджун Аппадураи. В рамках этой программы Смит планировал пригласить несколько важнейших для концептуализма фигур, включая Келли, Кошута, Аллана Секула и Ханса Хааке, в Чикаго для дискуссии об их творчестве и причастности к концептуальному искусству. В настоящее время опубликована только беседа с Келли, которая велась в течение двух дней[60].

Мэри Келли. Послеродовой протокол. Документация VI: дописьменная грамота, комментарий и дневник / Experimentum Mentis VI: (Об упорстве буквы). Вид экспозиции Послеродовой протокол (1973–1979). Фонд Дженерали, Вена. 1998. © Generali Foundation Collection. Фото Вернера Калигофского

Формально беседа посвящена знаковой работе Келли Послеродовой протокол – инсталляции, которая документирует процесс освоения языка сыном художницы, включая тем самым психоаналитические и феминистические мотивы в концептуальное искусство. В первой части разговор охватывает широкий диапазон тем, включая субъективность, гендер, силу, политику и их сопряжение в концептуальном искусстве, а затем переключается и на другую область – социальную, экономическую и политическую контекстуализацию концептуального искусства, о которой первым начал писать Бухло[61]. Возвращаясь к своим доводам из статьи Искусство и Art & Language, Смит говорит о ранних «пропозициональных» практиках группы, подчеркивая, что их деятельность была сосредоточена на «работе над концепцией искусства»[62]. Затем аналитическая работа стала «синтетической», когда примерно в 1974 или 1975 году группа обратилась к «исследованию вопросов и опытов, которые были гораздо шире, чем искусство и его языки»[63]. И действительно, группа Art & Language начала взаимодействовать с целым рядом леворадикальных коллективов, которые в то время собирались в Нью-Йорке для борьбы с сексизмом и расизмом в мире искусства и обществе в целом, включая Встречи художников за изменения в культуре и Конгресс африканских народов. Кроме того, вернувшись в Австралию в 1975 году, Смит организовал там, а затем и в Новой Зеландии, выставки Art & Language; об этих событиях идет речь в Задачах перевода[64]. Эта работа двигалась в параллельном направлении с формирующимися политическими интересами Келли, диапазон которых был гораздо шире, чем в целом у участников западного концептуального движения. Предвосхищая свои будущие размышления о концептуализме, Смит замечает, что поворот искусства в сторону политики происходил «по всему миру ‹…› иногда раньше, иногда позже»[65].

На протяжении беседы голос Келли и Послеродовой протокол составляют контрапункт размышлениям Смита о работе Art & Language, которая развивалась от чрезвычайно пропозициональной и аналитической практики к более широкому социальному и политическому уклону. Разговор возвращается к представлению, впервые высказанному Смитом в Искусстве и Art & Language, о том, что история концептуального искусства включает в себя фазы или стадии развития, в которых ее концептуальность подвергается реконфигурации. Келли и Смит согласны друг с другом в том, что в рамках концептуального движения искусство совершает важный поворот к сложной политической теории, однако художница указывает и на определенные ограничения Art & Language на этом пути, возникшие из-за чрезмерной увлеченности индивидуальной субъективностью, которые, по ее мнению, связаны с нежеланием интегрировать психоаналитическое восприятие сферы личного и марксистскую точку зрения на социальную сферу – то есть как раз то, что Келли сделала ключевой частью своего собственного творчества. Действительно, психоаналитическое, а именно лакановское, понимание роли языка в формировании субъекта, в сочетании с феминистическим интересом к материнству и женскому труду, подтолкнуло Келли к созданию Послеродового протокола, и Смит сравнивает эту работу с известным произведением Art & Language 1972 года – Индексом 01. Это кульминационное высказывание «пропозиционального» периода группы, модель, на которую Келли отреагировала тем, что перенаправила энергию и дотошность концептуалистских художественных исследований в политическое русло, в котором уже работала в это время и сама группа Art & Language.

От концептуализма к новейшему искусству

Наиболее существенным поворотным моментом в пересмотре истории концептуального искусства после первой волны ретроспекций конца 1980-х годов и ревизионизма 1990-х годов ныне считается ряд кураторских проектов Луиса Камнитцера, Джейн Фарвер и Рейчел Вайс, в 1999 году организовавших выставку Глобальный концептуализм, которая ознаменовала крупномасштабную реконцептуализацию исторического обращения искусства к концептуальности. В выставке участвовали кураторы со всего мира, вместе и каждый по-своему заявившие о том, что концептуальное искусство, которое обсуждали Липпард, Левитт, Кошут, Бухло, Гаррисон и другие, было, возможно, лишь одним из компонентов гораздо более широкой тенденции послевоенного искусства под названием концептуализм. Десять лет после завершения холодной войны и последующее перераспределение сил в мире, укрепление глобализированных художественных институтов, таких как биеннале, открываемые по франшизам музеи и интернациональные рынки, которые сами являются частью более широкого культурного, социального и экономического влияния глобализации, должны были повлечь за собой поиск истоков искусства, способного соперничать с этими институтами и историческими силами на мировом уровне их нового господства. Эти кураторы представляли себе концептуализм как художественную тенденцию, возникшую на глобальном уровне, но в отдельных, по их мнению, «точках происхождения», откуда затем она оспаривала локальные формы нарождающихся видов мирового господства.

Глобальный концептуализм: точки отсчета. 1950-1980-е. Обложка каталога выставки в Музее искусства Квинса, Нью-Йорк. 1999. Изображение предоставлено Музеем искусства Квинса

Чтобы восстановить единство этого разобщенного искусства, организаторы выставки Глобальный концептуализм обозначили в каталоге четкие различия между уже известным движением западного концептуального искусства и повсеместно нарождающимся концептуализмом:

Важно провести четкое различие между концептуальным искусством, как термином, который используется для обозначения по существу формалистской практики, возникшей вслед за минимализмом, и концептуализмом, который решительно порвал с исторической зависимостью искусства от физической формы и ее визуального восприятия. Концептуализм – более пространное оценочное понятие, обобщающее широкий спектр произведений и практик, которые, радикально уменьшив роль арт-объекта, переосмыслили возможности искусства по отношению к социальной, политической и экономической реальности, в рамках которой оно создавалось.[66]

Это неприкрытое продвижение концептуализма за счет концептуального искусства, окрещенного «по существу формалистской практикой», – лишь редуктивная фальсификация, что весьма убедительно демонстрирует, к примеру, творчество Мэри Келли. Тем не менее со временем Глобальный концептуализм подстегнул волну исследований концептуализмов со всех уголков мира, основанных на местных краеведческих историях, а уже эти исследования, в свою очередь, заново открыли концептуальное искусство для свежих ревизионистских наблюдений, связанных как с его собственной геополитикой, так и с его политикой идентичности[67]. Сейчас выставку Глобальный концептуализм всё чаще рассматривают как важную веху и поворотный пункт в отношении к концептуальному искусству и концептуализму, но изначально ввиду своей обширности и всеохватности она получила неоднозначные отзывы. В статье для New York Times Кен Джонсон назвал выставку «амбициозной и новаторской», но в то же время «скучноватой и невразумительной» из-за «отсутствия последовательного нарратива в самой экспозиции»[68]. Фрейзер Уорд в статье для Frieze пришел к выводу, что выставка «вышла за свои границы», но «тем не менее была достаточно любопытной», пусть представленный на ней концептуализм и превратился в «слишком пространную, растянутую во времени и текучую категорию»[69].

Примечательно, что оба критика сожалели по поводу отсутствия комплексного понимания концептуализма на выставке. Оно и правда формировалось медленно, несмотря на стабильно увеличивающийся блок научной литературы об отдельных концептуализмах[70]. Хотя в рамках Глобального концептуализма Смит занимался исключительно искусством Австралии и Новой Зеландии, его понимание концептуализма, изложенное в каталоге, начало приближаться к созданию той общей теории, которой так не хватало Джонсону и Уорду. Статья Периферии в движении (также опубликованная в несколько измененной и более длинной версии как Концептуальное искусство в движении во втором томе избранных эссе Смита в Трансформациях австралийского искусства) была написана Смитом как раз для Глобального концептуализма[71]. Она обращается к истории концептуального искусства и концептуализма в Австралии и Новой Зеландии (а также к истории произведений, созданных австралийскими и новозеландскими художниками, живущими за границей, включая самого Смита), чтобы указать на актуальность перемещений по миру и, конечно же, практики перевода для этого искусства. Отклоняясь от заявленной цели выставки идентифицировать конкретные «точки происхождения» концептуализмов по всему миру и указывая на явные различия между концептуальным искусством и концептуализмом, Смит демонстрирует, как австралийцы, включая Иэна Бёрна, и новозеландцы, такие как Билли Эпл, развивали концептуальное искусство и концептуализм при помощи международных практик, основанных на передвижении художников с места на место, от Сиднея и Окленда до Нью-Йорка и Лондона.

Эссе Смита строится вокруг исторического объяснения концептуальных вопросов о природе искусства, которые задают художники, действующие в этой матрице[72]. Если в его более ранних произведениях о концептуальном искусстве занимают видное место «представления о том, что значит быть художником», то в данном случае автор обращается к «романтическому», самобытному типу, который называет доминирующим в австралийском и новозеландском искусстве со времен колонизации конца XVIII века и до появления концептуального и концептуалистского подходов в 1960-х годах[73]. Он помещает концептуализм в более широкий контекст колониальной и постколониальной истории, как искусство, которое двигалось через империи и бывшие империи и нередко использовало средства коммуникации, соединявшие центры и периферии. Смит утверждает, что последовавшая открытость иным представлениям об искусстве дала художникам возможность разработать новые концепции самих себя, действий, в которых они участвовали, и результатов этих действий. Таким образом, австралийцы и новозеландцы смогли отринуть прежние романтические убеждения в пользу новых концептуальных, сделав это в пространстве между родными странами и избранными ими местами эмиграции, и тем самым, как Бёрн и Эпл, развили в себе двойственное сознание, которое дало им возможность создавать особые «концептуальные работы о концепции искусства»[74].

В этом эссе Смит также выделяет серию хронологических этапов, пройдя через которые искусство становится концептуальным, что дополняет аргументы пространственной логики колониализма ее временным эквивалентом. Всего этих стадий три, и они предполагают, во-первых, что культура радикального, экспериментального и инновационного искусства – «авангарда», способного бросить вызов концепциям об искусстве и о художнике, при этом не обязательно в форме концептуального искусства, должна быть доминирующей[75]. Во-вторых, и это особенно важно для развития концептуализма, такая культура должна была создавать «произведения искусства, которые оспаривали бы само восприятие», чтобы исследовать видение и расширять область концептуального[76]. И наконец, в дальнейшем художники должны были ухватиться за это сомнение и начать создавать «стратегические объекты или события», использующие возможность новых способов восприятия для изменения социальных отношений[77]. Смит посвящает большую часть своего эссе категоризации и изучению того, как три этих стратегии проявлялись в локальных контекстах Австралии и Новой Зеландии, а также их последствиям для современных художников-постконцептуалистов в этих странах – художников, которые приняли вызов, брошенный концептуализмом.

Это трехступенчатое описание возникновения, развития и влияния концептуального искусства, связанное с важностью вопросов о сути концепции и восприятия, сохраняется и в самом обобщающем труде Смита о концептуализме к настоящему времени – эссе Одна и три идеи, в котором концептуальные, политические и географические задачи более ранних работ складываются в единую историю происхождения современного искусства. Последнее изменение в парадигме мышления Смита произошло в период повсеместно растущего интереса к взаимосвязи между концептуализмом, который всё еще имел очевидное влияние на практикующих художников, и новейшего искусства[78]. Симпозиум Гройса, на котором Смит представил окончательный вариант этого текста, был в основном посвящен московскому концептуализму, который, будучи одним из наиболее значимых концептуализмов, привлекших внимание исследователей после Глобального концептуализма, в то время переживал возрождение интереса со стороны кураторов и историков. Однако оригинальное название симпозиума (в конечном итоге измененное), Возвращение к концептуализму: русская ситуация в международном контексте, разъясняет, что хотя Москва в некоторых отношениях и была изолирована от других концептуализмов, будучи самостоятельной концептуалистской «точкой отсчета», не стоит ограничивать обсуждение московского концептуализма пространством Советского Союза 1970-х годов[79]. И эссе Смита, действительно, совершает серьезный шаг к переоценке историко-искусствоведческого значения московского концептуализма, располагая общее движение концептуализма в контексте возникновения современности как ключевой ценности новейшего искусства, одновременно глобального и постконцептуального. Предлагаемый здесь дискурсивный сдвиг необходим не только для того, чтобы перестать рассуждать о концептуализме исключительно сквозь призму отвержения им предшествующего искусства (будь то модернизм, романтизм или социалистический реализм) и его связей с развивающимися (капиталистическими, социалистическими или постколониальными) социальными условиями, но также для того, чтобы настоять на значимости концептуализма для последующего новейшего искусства. Если концептуалистский период, со всеми его переосмыслениями, обладал одним серьезным последствием, то оно, согласно Смиту, заключалось в замене модернистского представления об искусстве, согласно которому монолитная историческая траектория причисляет всё искусство либо к современному, либо к отсталому или же к неактуальному, на новейшее представление об искусстве, согласно которому существует не одна-единственная траектория, а множество асимметричных, пересекающихся или параллельных траекторий, и все они сосуществуют одновременно, объединенные одновременностью.

Идею Смита о том, что концептуализм является частью проявления современности современного искусства, поддерживает Гройс, который в своем эссе 1979 года Московский романтический концептуализм впервые использовал термин «концептуализм», отделив его от «концептуального искусства»[80]. Вопреки идее о том, что «слово „концептуализм“ можно понимать и достаточно узко как название определенного художественного направления, ограниченного местом и временем появления и числом участников», «при широком понимании „концептуализм“ будет означать любую попытку отойти от делания предметов искусства как материальных объектов, предназначенных для созерцания и эстетической оценки и перейти к выявлению и формированию тех условий, которые диктуют восприятие произведений искусства зрителем, процедуру их порождения художником, их соотношение с элементами окружающей среды, их временной статус и т. д.»[81]. Это определение во многом схоже с утверждениями Смита, сделанными в 1974 году об Art & Language, которые тоже стремились отойти от породившего их концептуального искусства в сторону более открытых концепций искусства, несмотря на то что представители московского концептуализма обладали ограниченными сведениями о концептуальном искусстве, среди деятелей которого был и сам Смит. Обратите внимание, что формулировка Гройса содержит те же три элемента, что и определение Смита: необходимость подвергать сомнению нормы восприятия искусства, тематизация этих норм и попытка активно менять более широкие контексты, в которых они представляются стандартными.

То, что в этих независимых теориях концептуализма обнаруживаются сходные суждения, нельзя считать случайностью. Они подтверждают тот факт, что концептуализм, несмотря на свои разнообразные локальные проявления, носит более широкий характер, и участие Смита в симпозиуме Гройса предоставило возможность проверить эту идею[82]. Не умаляя значения локальных конфигураций концептуализма, Смит выдвигает свою амбициозную парадигму концептуализма до, во время и после концептуального искусства, которую практически можно считать «теорией концептуализма». В этом эссе, в значительной степени опираясь на свое трехступенчатое описание соотношения искусства и концепций в контексте Австралии и Новой Зеландии, Смит утверждает, «что в каждый конкретный момент времени бытовало по меньшей мере одно, а нередко два или даже три представления о концептуализме – и что все они существовали по-разному, хотя и неразрывно, в разных местах и в каждый конкретный момент времени»[83]. Первое – сложившееся «до» концептуального искусства – соответствует предшествующему «авангардному» искусству:

¹ Всё разнообразие изначальных вариаций концептуализма представляло собой набор практик исследования того, что для воспринимающих субъектов и воспринимаемых объектов значит существовать в мире (то есть попыткой анализа тех редких ситуаций, в которых может быть создано искусство)[84].

Второе представление – «во время» – соответствует моменту, когда Смит признал более радикальное и экстремальное искусство, в частности у Art & Language или в определенных работах Кошута, что впервые произошло в 1974 году, повторившись в 1995-м и 1999-м:

² Будучи не только набором практик для исследования того, что для воспринимающих субъектов и воспринимаемых объектов значит существовать в мире (то есть попыткой анализа тех редких ситуаций, в которых может быть создано искусство), концептуализм также был и единым набором практик для обнаружения условий, в которых возможна и необходима постановка первой задачи (то есть рассмотрение наилучших условий для создания искусства)[85].

И третье – «после» – имеет отношение к искусству, исследующему социальные контексты, в которых осуществляются такие практики, вторя политической направленности третьей стадии Смита в ее первой редакции:

³ Условия – социальные, языковые, культурные и политические – практик (1) и (2) были проблематизированы наряду с коммуникативным обменом как таковым (то есть исследование переросло в активное участие в прагматических условиях, способных породить оспариваемую социальность)[86].

Три этих способа быть концептуалистом – первый, исторически предшествующий концептуальному искусству и повлекший его за собой; второй, воплощающий это искусство в его квинтэссенции; и третий, указывающий направление для развития искусства после него – обобщают исторические условия, которые Смит описал в Перифериях в движении, предложив всеобъемлющую теорию концептуализма, не ограниченную особенностями какой-либо локальной истории и более всего погруженную в понимание и переосмысление искусства и его роли в мире. В каждом из примеров эти три положения могут проявляться независимо друг от друга, в одной из трех возможных пар или же все вместе – не обязательно в том порядке, в котором это произошло в концептуальном искусстве 1960-х и 1970-х. Заголовок эссе, отсылка к Одному и Трем Стульям Кошута и другим его произведениям со сходным названием, созданным в 1960-х годах, означает, что концептуализм одновременно является одной и тремя вещами или тремя вещами, которые реализуют один и тот же процесс разными способами и с разной интенсивностью: чтобы переосмыслить, что такое искусство и что оно делает.

Смит применяет эти идеи к московскому концептуализму и заключает, что принципы (1) и (3) применимы к искусству, подобному творчеству Ильи Кабакова, которое разрушает перцептивные ожидания и противостоит социальным условиям советской жизни того периода, в то время как принцип (2) неприменим из-за «осознания того, что его методы неприменимы к локальным вопросам и аудитории»[87]. В Советском Союзе не было Art & Language, потому что творчество подобной группы не содействовало бы переосмыслению того, чем может быть и что может сделать искусство в таком обществе. (Здесь изначальная попытка Смита рассуждать о концептуальном искусстве посредством глубокого погружения в деятельность группы Art & Language представляется абсолютно случайной и показывает, как сильно изменился его образ мышления после 1970-х годов.) Отсутствие (2) не указывает на то, что советское искусство не обладало концептуальностью, поскольку (1) и (3) совершили переход от реалистических принципов, пронизывавших официальное советское искусство до него, к глобальной сети современного искусства, которое с тех пор создавали русские и европейские художники. Московский концептуализм, по аналогии с концептуальным искусством на Западе и сопоставимо с искусством Японии, Китая, Африки и других стран, привел искусство в новое состояние повсеместного совпадения с самим собой, таким образом порвав его связи с предшествующими контекстами создания искусства.

В заключение Смит приходит к выводу о том, что признание искусства Кабакова и ему подобных концептуальным или концептуалистским в конечном счете не столь актуально, как признание его новейшим:

Принимая во внимание, что в свое время концептуальное искусство воспринималось наиболее радикальным, авангардным, инновационным и самым влиятельным, во многом сохранив этот ореол и сегодня, художники [за пределами Северной Америки и Западной Европы. – Р. Б.] желали расширить его рамки, включив туда свое творчество. Они просто хотели, чтобы их считали современными. Мне кажется, для многих из них это гораздо важнее, чем то, было ли их искусство действительно концептуальным или будет ли воспринято таковым сегодня.[88]

Итак, концептуализм оказывается шифром современности, и теория концептуализма Смита переосмысляется как история истоков современного искусства. С точки зрения истории искусства (и художников, которые способствовали созданию новейшей истории искусства) наибольшее значение может иметь тот факт, что сдвиг от позднего модернизма к новейшему искусству признан глобальным плодом коллективного труда художников всего мира и что сам по себе вклад каждого из них стал переходом от модернизма, в котором доминировало европейское и североамериканское искусство, к новейшему искусству, претворенному в жизнь благодаря современности различий. Таким образом, неоспоримое значение концептуализма, согласно Смиту, обнаруживается в сдвиге от модернистского к новейшему искусству, именно в этот момент он совершает свою главную реконцептуализацию искусства. Результатом становится не гомогенная и всеми принятая концепция искусства, а скорее распространение во второй половине XX века несхожих концепций искусства; все они, несмотря на различия, признают друг друга благодаря общему концептуальному интересу к концепциям. По утверждению Смита, искусство стало современным, потому что художники повсюду совершали вклад в общее усилие по его переосмыслению. Разумеется, эти усилия отличались локально, но их объединяла общая цель – найти новые концепции искусства.

Концептуалистская теория современного искусства

В окончательной формулировке теории концептуализма Смит представляет его решающим для исторического перехода от модернистского искусства к новейшему. Тем самым она становится теорией происхождения современного искусства. Публикации об этом решающем феномене конца ХХ, из числа общедоступных и широко распространенных, которые, подобно теории Смита, определяют концептуализм и как точку невозврата для модернизма, и как точку отправления для новейшего искусства, обладают определенными преимуществами, поскольку способны объяснить три вещи, которые и должны связно интерпретировать: во-первых, какие условия модернистского искусства, исторического предшественника новейшего, подготовили его появление; во-вторых, каким образом произошел повсеместный переход от одного к другому; и, наконец, какими новыми отличительными чертами обладает новейшее искусство. Текстам, основанным на иных предпосылках, не удается полноценно ответить на все эти вопросы. Те, кто постулирует «вседозволенную» постисторичность как основу понимания новейшего искусства, обычно не учитывают специфики именно этого искусства, напирая на всеобъемлющий плюрализм, порожденный модернистскими императивами, которые, согласно пространным теориям этих же теоретиков, уже исчерпали свой исторический потенциал[89]. Те же, кто, наоборот, считает современное искусство искусством глобальной культуры, возникшей после 1989 года, обычно преувеличивают значение его связи с новыми историческими событиями, недооценивая тот факт, что корнями оно уходит в модернистскую почву, но при этом отличается от модернизма[90]. А те, кто настаивает на одинаковой важности обеих сторон при разграничении модернистского и новейшего искусства, обычно фокусируются на переходе от модернизма к постмодернизму или от авангардов к неоавангардам, а такой контекст недостаточно глобален[91]. Теория Смита отличается от них тем, что рассматривает переход от нового к новейшему искусству комплексно, представляя его в виде акта переосмысления и не превращая, подобно другим, концептуализм в его компонент. Искусство ранней современности укрепляет монолитные и противоборствующие концепции искусства, такие как модернизм и социалистический реализм, которые порождают внутреннюю оппозицию в виде авангардов и других типов неофициальной культуры. Это напряжение выливается в поиск новых концепций искусства, и в итоге реализация этих концепций влечет за собой состояние художественного сосуществования, несовместимое с унифицирующими целями ранней современности.

Эта реконцептуализация обладает определенными последствиями для отношений между искусством и историографическими взглядами на него. Теория концептуализма Смита не только объясняет концептуализм теоретически, но и сама сформулирована в концептуалистской манере, что разрушает привычное четкое различие между искусством и текстами об искусстве. В своей итоговой форме эта теория является продуктом многократно переосмысленной концепции того, чем является концептуализм, которая со временем вобрала в себя основные вехи в истории и историографии концептуального искусства и концептуализма. В конечном счете она переосмысляет себя как теория происхождения новейшего искусства, а также переосмысляет сами его источники, отказываясь соответствовать другим способам их концепции. Этот процесс был начат в 1974 году, когда в эссе Искусство и Art & Language Смит оспаривал формирующееся единство мнений о концептуальном искусстве, утверждая, что концептуализация концепции может способствовать дальнейшим концептуальным исследованиям самой идеи искусства. В Задачах перевода он снова обратился к концептуальному искусству на волне общего ретроспективного внимания, предположив теперь, что это искусство заинтересовано не только в концепциях, но и их переосмыслении. Разговор о концептуальном искусстве, субъективности и «Послеродовом протоколе» раскрыл политическое значение этой направленности на фоне более общих усилий по переосмыслению политических аспектов концептуального искусства. Сходным образом эссе Периферии в движении определило географическое значение концептуального искусства в рамках недавно обозначенного и широко распространенного в искусстве всего мира концептуализма. И наконец, Одна и три идеи совмещает все эти элементы, чтобы сделать убедительное заявление о значении концептуализма для современного искусства в то время, когда его историческое значение еще не исчерпано. То, что теория Смита устояла перед всеми этими изменениями в подходах к концептуальному искусству и концептуализму, демонстрирует актуальность ее основных положений, направленных на постижение (а значит и расширение границ) важных эпизодов новейшей истории искусства, и особенно художественной тенденции, которая с самого своего возникновения, и в тесном взаимодействии с историографией той же направленности, была посвящена переосмыслению того, как можно мыслить об искусстве – и как мысль может быть искусством.

Уже более года авторы журнала Artforum, а также ряд других пишут о группе художников Art & Language (далее – A&L). Их высказывания сводятся к прискорбному ряду недопониманий, искажений и поспешных выводов, чередующихся с эпизодическими выражениями робкого и даже озадаченного сочувствия, всё это – типичная реакция на творчество A&L в США. Отчасти причины такой реакции заключены в самой природе коллектива: их форма обращения и бóльшая часть высказываний не просто новы и непривычны, но настолько новы и непривычны, что являются чуждыми для здешней художественной аудитории.

Поэтому важно рассказать о точке зрения самих A&L, а точнее, о моем понимании их позиции. Хочу сказать сразу, что свое мнение я сформировал за прошедший год, когда стал оценивать деятельность группы не как критик, а как ее активный участник.

Если смотреть на A&L сквозь призму сложившихся в мире искусства убеждений и ожиданий, может показаться, что это группа художников, которые называют своими произведениями деструктивные, незаурядные, часто противоречивые и порой вводящие в заблуждение утверждения о творчестве. Разве можно считать их машинописные эссе изобразительным искусством? Почему у них такой невразумительный авторский стиль? В чем их цель: создать философию языка или же пародию на философов? Как их творчество соотносится с другими произведениями концептуального искусства? Может быть, они просто художники, примеряющие роли арт-критиков и теоретиков искусства? Неужели они верят, что могут «расчистить» теоретическую путаницу арт-дискурса настолько, что когда-нибудь в будущем все мы сможем создавать искусство «более глубокое с теоретической точки зрения»?

На эти вопросы можно с легкостью ответить в риторическом, полемическом стиле, характерном для дискуссий об искусстве. И некоторые из ответов A&L на критику были даны именно в этом ключе. Но мне интереснее описать точку зрения A&L иначе, предложить альтернативу ожидаемому подходу. Для начала мне необходимо выявить причины, почему пример A&L представляется столь актуальным.

Мой собственный интерес к A&L был сопряжен с желанием получить общее представление о текущем состоянии искусства. Как мне казалось, искусство было – и до сих пор остается – в ужасающем положении. Не потому, что о «смерти живописи» кричали на каждом углу или что после минимализма не было ни одного более-менее последовательного стиля, и даже не из-за некоей «утраты чувствительности», которая по какой-то причине поразила всех практикующих художников в мире. Скорее, если эти и другие страхи и были чем-то обоснованы, то их можно назвать симптомами более глубокого сдвига определенных фундаментальных представлений о том, что значит создавать искусство, быть художником и понимать искусство. Мне казалось необходимым определить, что это были за представления, как они соотносились друг с другом, как функционировали в других контекстах и каким образом так глубоко повлияли на процесс создания искусства. Кроме того, представлялось очевидным, что стремление создавать еще больше художественных объектов («мыслить в краске») или формулировать еще больше оригинальных искусствоведческих теорий – это лишь отчаянные попытки «спасти теорию». Однако бóльшая часть концептуального искусства, или «искусства-как-идеи», в последние несколько лет усугубляет эту проблему, используя ее саму как материал для искусства. Последние критические исследования представляются неадекватными как раз потому, что их авторы не желают отбросить самоограничения, согласно которым они должны принимать на ура всё, что делают художники. (Критик вообще может не спешить, поскольку: «На свете сотни тысяч художников, и все они целиком отдают себя созданию искусства – могу ли я предугадать, кого из них в будущем признают гениальным?» Самим же художникам не всегда доступен этот аргумент; в конечном итоге художник должен действовать через создание искусства или же сдаться окончательно.)

Поскольку необходимые инструменты невозможно было найти в практике современного искусства и арт-критики, представлялось естественным обращение к той области философии, которая исследовала языковое выражение концепций. Столь же естественным было и обращение к философии науки, поскольку в этой области ведется полемика о том, что значит заниматься наукой, а что – философией науки. Возможно, эти дискуссии смогут пролить немного света на противоречия, разрывающие мир искусства, однако для меня очевидно, что занятие искусством требует учета целого набора теорий об искусстве (приблизительной аналогией которого может быть разработанное Т. С. Куном понятие парадигм) – теорий, состоящих из понятий о том, что представляет собой мир[92].

Художник-формалист, как и критик того же направления, коль скоро его убеждения последовательны, придерживается интуитивных идей о присущих вещам свойствах, исповедует «эмпирическое» отношение к практичности того, что создает, а также держится теории автономии, которая направляет самоопределяемую природу произведений и детерминирует их место в непрерывно развивающейся истории и будущем искусства в целом. Другие художники тяготеют к романтическому субъективизму, таким образом добавляя еще одну версию автономии, чтобы обезопасить собственную уникальность и уникальность своих произведений, а также «особый» статус своих идей в обществе в целом. Третьи продвигают теории о том, что произведения искусства – это, по сути, физические объекты исключительно материального характера, и верят, что священным среди ритуалов создания произведений искусства является лишь сам процесс творения («манипуляции с вещами», «демонстрация процессов»). Безусловно, художники не всегда соотносят себя с этими категориями, редко пытаются осмыслить их для себя как-либо иначе, чем «верное чутье», да и сами представления переплетаются. Но тем не менее, на мой взгляд, они образуют общую теоретическую основу, в рамках которой ведется вся художественная деятельность; каждое из них представляет для своих сторонников «глубокую» концепцию искусства, формируя различные точки зрения, проявления которых мы наблюдаем в спорах; и, что особенно важно, концепции заключены внутри самих произведений искусства и управляют их формой и содержанием.

Для художников практически не имеет значения, что философия указывает на серьезные недостатки суждений, из которых состоят эти три категории. «Хорошее искусство из плохой теории» – девиз, под которым мы могли бы написать много известных имен. Я хочу сказать, что отрицательная сторона этих полуправд проявилась лишь недавно, когда их структурная сила стала более очевидной, в результате они начали препятствовать действиям, основой которых являлись.

Главная причина неудач искусства заключается в том, что за последнее десятилетие все эти категории, изначально объединившиеся для того, чтобы сформировать открытые концепции искусства для тех, кто их использует, превращаются во всё более закрытые, жесткие, сверхдетерминированные из-за продолжительного использования и чрезвычайно изощренного самоопределения. Они больше не обладают производительной силой «концепций, оспариваемых по существу», образовав слишком уж четкие критерии своего «правильного использования»[93].

Прямым следствием этой ситуации является недостаток изобретательности и инфантилизм дискурса в современном мире искусства. Основные принципы и важнейшие характеристики отдельной концепции искусства раскрываются как аномалии в рамках целого, которое постигается либо слишком легко, либо вообще непостижимо. Скажем, малейшие изменения «стиля» представляются несущественными, когда сотрясаются основы.

Просмотрев некоторые наиболее известные тексты A&L, можно заметить, что такого рода критика (хотя и не столь широкомасштабная и всеохватная) существовала в конце 1960-х годов и встречается до сих пор[94]. Критика A&L включает утверждение, возможно даже более настораживающее, чем упомянутые мной ранее, что аномальные черты различных концепций искусства в принципе невозможно исправить. Здесь подразумевается не то, что ни одна из концепций не фиксирует ничего естественного для практики искусства, поскольку для нее не существует ничего естественного, а скорее то, что эти концепции – просто условности, принятые художниками как нечто естественное. Ни одна из условностей не является неотъемлемой, они все разовые и связаны со временем и местом. Именно это, скорее чем неприязнь к «объектам» как таковым, ограничивает возможность применения архитектурной концепции Виктора Бёрджина к изобразительному искусству:

Ситуацию не исправить, даже если взять паузу на усиление «структуры теоретической базы», чтобы затем продолжить создать то же самое искусство, только в некотором смысле «улучшенное». Проблему не разрешить ни избавлением от аномалий, ни превращением их в стандартную практику. Вполне может быть, что в долгосрочной перспективе она и вовсе не будет разрешена. Или же, используя аналогии из научных парадигм Куна: если и возможно продемонстрировать, что искусство недавно отошло от одной парадигмы (или группы парадигм), то показать, что новая парадигма развилась достаточно, чтобы художники могли перейти к ней, – невозможно[96].

В этих обстоятельствах A&L едва ли предстает рыцарем на коне, гордо провозглашающим свою деятельность альтернативной формой искусства, а тем более альтернативой самому искусству. Что же тогда думают о своей деятельности сами A&L? На этот вопрос нет простого ответа, и нам не стоит думать, что он появится. Деятельность A&L, как и любая другая, сложна и многогранна, и также подвержена изменениям: поверхностные происходят непрерывно, глубинные достаточно редко. Полагаю, первое радикальное изменение возникло из инстинктов и практик концептуального искусства середины 1960-х годов, сформировав характерные для A&L задачи: сконструировать сложную методологию для непрофессионального критического дискурса, действующую в «пустотах» между некоторыми концепциями и процедурами таких областей, как искусство, философия, социология и т. д. Среди используемых ими подходов был, например, релятивизм, «проба теорий», рекурсивность и фальсификация. Первые изменения начались в конце 1968 – начале 1969 года и ознаменовались созданием журнала Art-Language. За последние три года представления группы претерпели изменения из-за накапливающихся сложностей, связанных с реализацией своей программы. В данный момент внимание A&L сконцентрировано на исследовании логических, лингвистических и психологических установок, которые являют свою противоречивость в свете проблемы существования первоначальной программы, включая также фактор ее потенциальной неосуществимости. То есть, как сказано в одной заметке 1971 года, «тело дискурса буквально занимается лишь поиском; из этого „поиска“ необходимого проистекает форма скептицизма относительно модальности, которая была (или не была) достигнута таким образом».

Возможно, вышесказанное потворствует импульсу любого «командного игрока» продемонстрировать единый внешний фронт. Однако, как и для любой другой групповой деятельности, для A&L скорее характерно внутреннее несогласие, чем консенсус, – все понятия, включая (а, возможно, особенно) те, что выражают точку зрения группы, преимущественно остаются дискуссионными внутри группы[97]. Правильное использование концепций предполагает бесконечные споры об их правильном использовании. Это показывает, что изыскание как таковое не систематично, что оно не изучает объекты внешнего ему мира, который может предоставить «объективные» критерии адекватности. Такое исследование не допускает эмпирических тестов и аналитических аксиом в качестве суждений. Его критерии и модальности раскрываются в процессе, порождаемые «поиском», и все они как таковые рассматриваются как ситуативные. Частое использование материалов авторитетных дисциплин группой A&L носит эвристический характер – художники не ощущают себя скованными предыдущими контекстами их применения.

Art & Language. Обложка журнала Art-Language. No May 1969

Ключевой характеристикой деятельности A&L является ее диалоговая направленность. В настоящее время основное внимание уделяется рассмотрению различных предложений по построению карты семантики и идеологий интерсубъектного обмена, составляющих беседы группы. Тексты Чарльза Гаррисона Картографирование и Регистрация, и Индекс Аткинсона и Болдуина представляют собой ясные изложения этих намерений (Новое искусство, Галерея Хейворд, август-сентябрь 1972). Большое внимание этим вопросам уделяют английские члены группы, которые составляют идиолектический словарь, а также Аннотации – обмен письменными и устными комментариями, который ведется членами A&L в Нью-Йорке[98].

Art & Language. Индекс Инсталляция. Восемь архивных шкафов, 48 копировальных аппаратов, наклеенные на стену листы с текстами. Частное собрание

Я не в силах резюмировать эту работу, могу лишь поделиться впечатлениями о характере некоторых бесед, процитировав отрывки записей, которые получил в рамках подготовки этого эссе:

Ранее казалось, что A&L интересует обсуждение проблемы фундаментальности языка (или зависимых от языка элементов) в привязке к установкам говорящего в контексте критики ‹…› Существовало ожидаемое недовольство редукцией, в особенности внушаемой лингвистической философией «обиходного языка» и философией науки ‹…› Речь не шла об апробации теорий, и это не влекло за собой появления базовой категории, к примеру, «области исследований» ‹…› Никто не пытался представить эпистемологию как эстетику, или наоборот ‹…› Существовал риск неотличимости дискурса на другой стороне культурного континуума от, к примеру, дискурса научного сообщества.

В какой-то момент мы выступали за категориальный анализ языков. За метафизический пересмотр языка примерно на том же уровне, как это делал Селларс. Как представляется, это вело к чему-то более фундаментальному с идеологической точки зрения. Казалось, что нормы теории искусства на более глубоком уровне связаны с нормами теории языка (или теории его существования). Мы верили, что, не считая некоторых идеологически неблизких нам направлений, теория такого рода – исключительно описательный инструмент. Это герменевтический аспект работы, связанной с идеей theōria (перспективы), а значит в какой-то степени предписывающий/проспективный…

Можно сказать, что сейчас искусство изучает проблемы нашего собственного контекста, виды ограничений, которые могут существовать в нашей социальной системе, сеть наших межличностных отношений, проявляющихся во взаимодействии, а также некоторые типичные виды взаимодействия, которые кажутся центральными для понимания идеологических, политических и нравственных вопросов. ‹…› Однако нельзя утверждать, что есть лишь один способ функционирования дискурса, хотя и возможно выделить некоторые его первичные функции или специализацию ‹…› Происходит отказ от традиционного философского убеждения в том, что способы функционирования дискурса ограниченны и что он всегда служит одной-единственной цели, а именно передаче мыслей.

Речь идет не столько об эпистемологии, сколько о разработке семантики, соответствующей проблематике, поскольку в проблематичности ситуации и заключается основной принцип. Возможно, нам придется действовать в условиях сплошной индексальности, то есть афилософично. Потребуется эпистемическая организация, ревизия и так далее. Приняв во внимание взаимосвязанные вопросы, мы можем достичь положительной динамики на пути выявления того, к использованию каких средств нас обязывают наши телеологические приоритеты.

Бóльшая часть нашей деятельности была направлена на самоописание; хотя правильнее будет назвать это «попыткой самоописания». Вот пример исходного положения: если мы описываем то, что делаем, как описание меняет то, что мы делаем? Конечно же, не существует нейтральных описаний, любое описание связано с определенной точкой зрения. Деления: (i) «Аналитический» 1969–1970, (ii) «Попытка теоретизировать» 1971–1972, (iii) «Разговоры друг с другом» 1972-(Смысл каждого из них был в том, чтобы понять, к чему нас обязывают определенные описания.) Но наши работы не формулируют идеологию, а демонстрируют одну (или несколько) из них.

Нас интересует прагматика. То есть проблемы, а не идеалистические «хорошие идеи» (как последние шесть лет концептуального искусства) и не реалистические «вещи в мире» (к примеру, арт-объекты). Последние являются частью проблематики A&L, но они второстепенны. ‹…› Определение первичности проблем связано для нас с идеологией, а не с онтологией. Таким образом (цитируя Хинтикку, который поправил Куайна в статье Референция и Модальность, с. 153), мы должны различать, с одной стороны, свою приверженность тому, в существование чего мы верим в нашем или каком-то другом возможном мире, и, с другой стороны, свою приверженность тому, чему мы следуем как элементу нашей стратегии взаимодействия с миром концептуально, как части нашей концептуальной системы. Первое – это наша онтология, а последнее – идеология[99].

На данный момент внимание A&L обращено на проблемы интерсубъектности в условиях беседы, за исключением по меньшей мере двух членов группы – Джозефа Кошута и Дэвида Бейнбриджа. Возможно, они посчитают, что моя формулировка общей позиции A&L не только не способна полноценно описать их творчество, но даже исключает его. Однако их различия с существующими самоописаниями A&L не подразумевают их исключения (хотя Бейнбридж недавно решил покинуть коллектив), поскольку динамика группы зависит в том числе и от разноплановости точек зрения ее участников.

Этот вопрос интерсубъектности также нельзя назвать возвращением к герметичности. Все члены A&L принимают обязательство быть открытыми для публики:

Мы не просто стремимся решить некоторые проблемы интерсубъектности. Наш приоритет – сделать достоянием общественности, публично осветить сложности, возникающие при коммуникации. Общественная парадигма и отречение от «частных языков» – центральные методологические положения Института Art & Language.[100]

В идеале под публикой мы подразумеваем «широкий круг (эрудированной) читающей публики», которая есть, по крайней мере, у некоторых издательских домов. Однако на практике непосредственная аудитория A&L – это представители мира искусства. И большинство разногласий вокруг A&L возникает из-за того, что члены группы преднамеренно отказались удовлетворять требованиям, которые эта публика, включая художников, предъявляет к любому искусству. Именно в этом корень ряда важнейших проблем.

Принимая во внимание природу поисков A&L, их требования, безусловно, кажутся нереалистичными и невыполнимыми. Обычно члены A&L анализируют творчество других художников в попытке самоопределения по контрасту, стремясь исключить неподходящее. Однако в этом есть и скрытая (а иногда и явная) попытка изменить идеологию других художников. Напряжение, как кажется, проистекает из несопоставимости точки зрения группы A&L с набором формалистических, романтических и материалистических теорий, речь о которых шла выше. В результате во время дебатов стороны не слышат друг друга даже в те редкие моменты, когда, казалось бы, разделяют общие позиции. При этом поиски A&L и, скажем, формалистические теории – не то же самое, что, к примеру, физика Эйнштейна и Ньютона. Представляется, что у первой пары всё же есть некие общие основы, делающие их сравнение возможным (хотя, если Кун прав, то это лишь видимость, поскольку обе «парадигмы» толкуют эти основы по-разному, и обе достаточно масштабны, чтобы отстаивать свое понимание). Для A&L и формализма не существует общих мер, потому что A&L – это не «глубокая» концепция искусства, как не глубоки и сами теории об искусстве, которые они исследуют и считают определяющими. Вернее будет полагать, что члены A&L занимаются актуальными для мира искусства теоретическими вопросами, рассматривая их с точки зрения, которая вырабатывается в рамках самого их исследования, выходящего, как уже я показал, далеко за пределы вопросов искусства.

Этот диалог принимает весьма странные формы. Рациональные суждения находятся под вопросом, поскольку то, что считается «рациональным», определяется мнением человека, его точкой зрения. Существующие формы обмена информацией воспринимаются либо как разновидность психологического давления, либо как развитие одной точки зрения до тех пор, пока другая сторона вдруг не признает ее целесообразность. Проще говоря, в каком-то смысле невозможно полностью понять определенную позицию, не приняв ее. Таков мой опыт с позицией A&L, не удовлетворяющий других сочувствующих критиков A&L. Однако это предполагает, что внешние концепции A&L не могут быть неправильными. И, по-видимому, так и есть[101].

Но дискуссию не так просто закончить. То, что мне кажется заблуждением, вы можете считать правильным. Но если мы оба откажемся от перспективы убедить друг друга, мы всё равно сможем усовершенствовать наши несхожие точки зрения в дальнейшем споре. Однако я не желаю довольствоваться таким незначительным количеством рациональности. На данный момент я представил свои взгляды на нынешнее положение искусства и на то, что считаю позицией A&L, и теперь я бы хотел перечислить несколько причин, почему многие трактовки A&L, циркулирующие в мире искусства, представляются мне неверными, неполными или же малозначительными. Постичь извне другую точку зрения во всей ее полноте невозможно, однако вполне реально осмыслить существование точки зрения A&L в контексте искусства, а также свойственные ей определенные предпосылки и принципы действия. И представление, что «Искусство & Язык» является художественным направлением, в этом смысле будет ложным представлением.

Существует еще одна первопричина нынешних заблуждений об A&L. Приведенные здесь основные принципы, которыми руководствуется A&L, многим могли показаться непонятными, поскольку они не соотносятся с самыми известными их произведениями. У некоторых могут возникнуть вопросы: почему я так мало сказал о текстах в первых выпусках журнала Art-Language? Как же многочисленные выставки в галереях Англии, Европы и, реже, в Нью-Йорке? Что насчет «раннего творчества» Аткинсона, Болдуина, Бёрна, Кошута, Рамсдена и других, ставшего неотъемлемой частью концептуального искусства середины и конца 1960-х годов? Быть может, эти вопросы появляются из-за неспособности заметить изменения в понимании самих поисков, произошедших в A&L в конце 1968-го и начале 1969-го и затем в 1971 и 1972 годах. Эти изменения породили точку зрения, о которой я говорил до сего момента; они исходили от самих A&L.

Определяя себя, A&L не скрывают, что первые искры их поисков возникли в горниле британской философии языка, на фоне полного угасания минимализма в середине 1960-х годов. Рождение группы вряд ли можно назвать ожидаемым и логичным, и весьма непросто найти связи с поражениями или успехами прошлого. В рамках дискурса A&L история группы важна лишь как факт непрерывности самого этого дискурса, и, соответственно, она не отвечает на вопросы, происходящие извне A&L. Однако давайте посмотрим, что мы всё же можем из нее извлечь.

A&L – это изобразительное искусство в форме письменных документов/слов/текстов/книг

Такая точка зрения основана на ошибочных убеждениях, будто типичным для A&L способом презентации являются печатные слова на листах бумаги, развешанных на стенах галереи, и что этот способ по какой-либо причине существенен для «смысла» представленных текстов. По правде говоря, статьи в журналах, лекции, семинары и, более всего, беседы – и есть типичные способы презентации для A&L, а галерейные экспозиции являются неизбежным «грузом» в художественном контексте, в котором отчасти действует группа, и они второстепенны для понимания того, о чем говорится в их текстах. Подобный взгляд критиков полагается на заблуждение, будто инновации в искусстве происходят, как правило (или даже преимущественно), через морфологические изменения. Некоторые даже пытались свести деятельность A&L к авангардистскому приему, ставящему под вопрос суть искусства при помощи (заурядных) инноваций в применении материалов[102]. Это пример ошибочно-негативного суждения о работе A&L, в то время как неуместная в этом контексте идея о «книге как произведении искусства», напротив, ошибочно-благожелательна[103].

Чуть более обоснованным заблуждением будет считать тексты A&L постдюшановскими реди-мейдами и относить их к «искусству» по маклюэнскому принципу «искусство – всё, что может сойти вам с рук в художественном контексте». И хотя эта идея имеет некоторое отношение к деятельности группы, исторические обстоятельства были ровно противоположными: одна из первых идей, завладевших Аткинсоном, Бейнбриджем, Болдуином и Харреллом в 1966–1967 годах, выражается в вопросе: что, если произведение искусства извлекается из художественного контекста и помещается в контекст, в котором не действует как искусство? Очевидно, что существует множество более легких способов поднять вопрос о расположении чего-либо в контексте искусства, чем тот, который избрали A&L: для этого не нужна ни их глубина, ни выбранная ими форма.

Попытки выдвинуть «несократимую визуальность» изобразительного искусства в качестве аргумента против A&L и другого нонконформистского искусства выглядят как сопротивление варварским угрозам у ворот категории «искусства». Однако если понятие искусства единодушно считается открытым, мы не вправе требовать, чтобы все кандидаты умещались в рамки таких жестких понятий, как «живопись», «скульптура» и так далее. Так что по меньшей мере спорно считать «визуальность» необходимым (если не сказать достаточным) условием для признания искусством.

Кто-то может оспаривать деятельность A&L не с точки зрения необходимых качеств (характеристик), но исходя из дефиниций. Такой подход подразумевает, что изобразительному искусству необходимо соответствовать признанным шедеврам изобразительного искусства, литературным произведениям – своим образцовым моделям и так далее. Такая позиция не запрещает синтетические и гибридные формы, но важно, чтобы они были компонентами уже сложившихся категорий. С этой точки зрения A&L – это гибрид изобразительного искусства, литературы, философии и так далее.

Как заметил Вартофский, когда мы сталкиваемся с категориальной неоднозначностью, у нас есть три возможных варианта действия: разрешить неоднозначность, включив проблемную ситуацию в привычный канон; радикально пересмотреть канон с возможностью его полного изменения; или же оставить неоднозначность неразрешенной и оперировать абсолютно разными или даже взаимоисключающими канонами по желанию или обстоятельствам. Он называет эти варианты «консервативный», «радикальный» и «оппортунистический» соответственно. К настоящему моменту должно быть ясно, что первый и второй варианты сложно применить к A&L. Вартофский продолжает:

Анти-искусство, не-искусство, конец-искусства – это аргументы не столько против искусства, сколько против категории, в рамках которой оно формируется; они требуют не окончить категоризацию как таковую, а, скорее, окончить определенную категоризацию и приступить к рекатегоризации.[104]

Членам A&L небезразлична непрекращающаяся эпидемия рекатегоризации в дискурсе искусства, но даже им сложно представить такую рекатегоризацию, которая включала бы A&L. В лучшем случае позиция A&L по этому вопросу «оппортунистская».

«Искусство» в текстах A&L заключается в стиле написанного

Это развитие предыдущего заблуждения – переход от того, как демонстрируется работа, к тому, в какой манере она написана или высказана, при этом то, что говорится, по-прежнему игнорируется. Для Липпард «слова, мысли, извилистые системы – их материал», а Коллинс высмеивает то, что он называет «прозой в духе Джойса» и «интеллектуальным коллажированием», как будто члены A&L намеренно стремились к невразумительной философской экзотике и представляли свои лишенные смысла тексты в соответствии с неким таинственным принципом или (о ужас!) не опираясь совсем ни на какие эстетические принципы[105].

Критика Коллинса напоминает знаменитое курьезное и совершенно далекое от сути описание полотна Дюшана Обнаженная, спускающаяся по лестнице, данное Джулианом Стритом, который назвал картину «взрывом на черепичном заводе», а также слова Говарда Девре о методе Поллока; все три примера демонстрируют неспособность понять принципы, лежащие в основе конкретного произведения искусства[106]. В манере, какой написаны тексты A&L, наблюдаются параллели, поскольку авторы в первую очередь пытаются взаимодействовать друг с другом – они находятся в непрерывной открытой беседе, разделяют многие воззрения, нередко читают одни и те же книги и так далее. К примеру, все они скептики в отношении «готовых» форм и методологий, включая свою собственную. Результатом этой относительной уверенности в своих целях и традициях становится отсутствие ясности выражения. Обязательная публичность не превращается для них в выработку «стиля», подразумевающего необходимость в большей, чем есть на самом деле, уверенности в том, что говорится и как, нередко наблюдаемую у ученых[107]. Беседы A&L действительно касаются многогранных, сложных, часто неподатливых тем, и вряд ли понимание широкой публикой является мерой ценности какого-либо суждения, в контексте искусства или вне его.

Таким образом, вопрос очень прост. Пусть и сложно избежать необходимости иметь дело с «эстетикой» презентации, но мнение о том, что этот «шум» является главным «сообщением» всей информационной экспозиции A&L – близорукое искажение. Однако в действительности постоянно требуется, чтобы качество поддающейся «эстетическому созерцанию» «художественности» было в центре любой ситуации, которая имеет отношение к искусству. Этот довод превращается в призыв к членам A&L поддержать представление об автономности искусства, которое они нередко критиковали. Данное заблуждение негативно сказывается на более сочувственной критике Брюса Бойса: «Их предложения скорее похожи на модели вопросов к семантическим теориям (примером является синтаксически верная, но бессмысленная фраза Рассела), чем на предложения, способные выдвигать и изучать подобные теории»[108].

A&L находится в подчинении у философии

Бойс, к примеру, полагает, что «основными целями» A&L является «представление своего рода философского анализа теорий искусства и общих вопросов об искусстве». И хотя это и было первоначальной целью, теперь она не столь существенна. Липпард беспокоит, что на деятельность A&L никак не откликаются «философы языка, которым они подражают», она также дает забавную характеристику членам группы, называя их обитателями «страны Куайна и Рроз»[109]. Другие критики не столь вежливы: дурная философия, комическая философия, эстетики-голодранцы, артисты в чужих краях, безответственные невежи…

Поиски A&L никогда не претендовали на статус какой-либо философии. Это не значит, что у них отсутствует философская составляющая, но весьма непоследовательно полагать, что если А изучает Б и использует Б, это делает А формой Б. Безусловно, основными читательскими ориентирами A&L за последние шесть лет были: Рассел, Остин, Витгенштейн, Карнап, Тарский, Куайн, Гуссерль, Фреге, Кьеркегор, Кун, Фейерабенд, Хомский, Фодор и Катц, Мартина, Хинтикка, Апостель и другие. И пусть члены A&L действительно часто используют методологические правила, применяемые этими и другими философами, они не видят причин слепо следовать тому, как философы пользуются этими правилами, просто потому, что группа преследует иные цели. Также A&L не чувствуют себя ограниченными тем, что многие философы считают надлежащим масштабом философского исследования, более того, они часто обращаются именно к тем философам, кто глубоко сомневается в принятых правилах и определениях «надлежащего масштаба». Философия, дискредитированная рамками автономности, не представляет большого интереса для A&L. С самого основания группы у ее участников сохранилось стремление к неспециализированной открытости поисков. И именно эта открытость необходима для их существования.

A&L – форма концептуального искусства

Нет сомнений в том, что группа A&L возникла из тех же импульсов, которые породили постминималистское, «концептуальное» искусство в середине – конце 1960-х годов. Первый номер журнала Art-Language (май 1969) носил подзаголовок (впоследствии опущенный) «Журнал концептуального искусства» и включал в себя Параграфы о концептуальном искусстве Сола Левитта, Стихотворение-схему Дэна Грэма, Утверждения Лоренса Винера, а также Введение Терри Аткинсона, в котором он предположил, что «художественная форма может развиваться, взяв за отправную точку исследования языка художественного сообщества», как употребление языка «в самом пластическом искусстве, так и в сопутствующих языках». Большую часть введения он посвятил рассуждениям о том, что нужно сделать, чтобы представить свое эссе как претендента на звание произведения искусства.

Стремление некоторых художников в рамках своей художественной деятельности исследовать язык дискурса искусства и язык как таковой было важнейшим импульсом для образования A&L и занимало не одного Аткинсона. Следующим шагом стало признание этих вопросов центральными и впоследствии несовместимыми с «нормальными» художественными методами и практиками, поскольку открывшиеся перспективы сделали совершенно очевидным тот факт, что «нормальное» искусство настолько противоречиво, дискредитировано и аномально, что возвращение к нему невозможно ни в каком виде. Путь к этой точки зрения, как и к любому другому постминималистскому искусству, сам был полон компромиссов, противоречий и аномалий в то запутанное время. Однако предпринятые тогда шаги со временем прояснили обстановку.

В самом грубом представлении концептуальное искусство сводится к использованию «идей» как нового материала, и это представление обосновывает применение лингвистического анализа как искусства в таких работах, как Французская Армия и Горячее/Холодное Аткинсона и Болдуина (1967), Второе исследование Кошута (1968), Шесть негативов Рамсдена (1968). Дискуссии в «поддержку» того, что это именно искусство, рассматриваются, к примеру, в сопроводительных рассуждениях Иэна Бёрна в его Предпосылке прочтения к Шести негативам (1969), Системе Лехера (1970) Аткинсона и Записках о М1 Бейнбриджа (1969). Однако затем наблюдается рост чего-то качественно отличного от этих «расширений» нормативной художественной практики – мы видим укрепление описанной нами точки зрения A&L, деятельности, которая определяет себя как исследование, не ограниченное даже скрытой необходимостью иметь какую-либо связь с «художественными теориями и художественными вопросами». Конечно, исследование может иметь такую связь и нередко имеет, но это больше не является определяющим фактором и не считается обоснованием.

Мел Рамсден. Шесть негативов. Переплетенная книга: 14 листов, 13 фотолитографий

Таким образом, A&L отличается от своих источников в «концептуальном искусстве» не только уровнем концептуализации, но и типом. Основные цели и методология участников группы радикально отличаются от целей и методологии концептуального искусства, а на самом деле и любого искусства, признанного таковым. Несмотря на внешние отличия, всё постминималистское концептуальное искусство пребывает под властью формалистической, либо романтической, либо материалистической теории или даже нескольких сразу, о которых шла речь в начале статьи. Критики, приверженные той или иной теории, пропустили это видовое различие, отметив лишь изменения в степени концептуализации, ориентируясь при этом на более ранние работы группы[110]. Как и большинство других рассмотренных мною заблуждений, это естественная ошибка в условиях враждебности, настороженности и/или безразличия, в котором существует сегодня A&L.

Джозеф Кошут. Второе исследование (на экспозиции). Вставки в газетах и афишах. Общество Возрождения в Чикагском университете. 1976

Первая публикация: Smith T. Art and Art and Language // Artforum No. February P. 49–52.

Сегодня очевидно, что в середине 1970-х годов художников по всему миру интересовала политика провинциализма: географическая и, гораздо важнее, культурная отдаленность от таких центров, как Нью-Йорк, и от новой сети мира искусства, зарождающейся в Европе, прежде всего в Италии и Германии, ощущалась достаточно остро. Источник признания, наград и, главное, присуждения высокого статуса в области искусства и критики, казалось, всегда располагается где-то в другом месте. Глубокое негодование ощущали и те, кто работал в так называемых центрах, но оставался маргинализированным из-за царившего там ортодоксального модернизма – прежде всего это художницы и члены расовых и этнических меньшинств. Те же чувства испытывали художники, жившие на территориях культурных периферий, в зависимых мирах бывших колоний и зарождающихся экономик. Именно отсюда и от обездоленных художников «первого мира» происходили острейшая критика институционализации авангарда, предельные эксперименты с формой, причудливейшие гибриды, требования усложненного содержания и радикальный поиск новой публики. На мой взгляд, этот антимодернизм середины и конца 1970-х годов не уступал в силе аполитичной иронии, получившей (пусть и ненадолго) броское название «постмодернизм». Может статься, что в долгосрочной перспективе антимодернизм окажется самым оригинальным и эффективным течением, по крайней мере в нашем регионе. И если это подтвердится, то наши концепции современной истории однозначно потребуют пересмотра.

Большие художественные течения получают много внимания, однако за рамками обсуждений, как правило, остается вопрос о влиянии на них больших проблем. Не случайно в начале 1970-х годов концептуальные художники, и особенно те из них, кто был заинтересован в языках и их функционировании, первыми начали поднимать политические вопросы, нередко заостряя их до предела. Они рассматривали вопросы власти на всех уровнях, как макро, так и микро. Их занимали проблемы смысла, включая вопросы о его природе и даже существовании. В таком случае неудивительно, что трудности, связанные с попыткой перевода с одного языка на другой – особенно это касается художественных языков, – стали площадкой, где проблемы различия и несопоставимости столкнулись с фундаментальными механизмами творчества и толкования.

Моя основная идея состоит в том, что вызовы, с которыми столкнулись течения середины 1970-х годов, создали новую роль для некоторых художников и для получившей новые возможности художественной аудитории – роль переводчика. Или, точнее, они актуализировали новую модуляцию прежней деятельности: отдельные переводы между разными визуальными культурами для многих художников и аудиторий приобрели гораздо более активное, публичное измерение. Мы стали переводчиками между соревнующимися современными культурами. То, как некоторые из нас преуспели в этих условиях, имеет определенный исторический интерес, но куда важнее то, что сейчас идеи художника как переводчика и аудитории как творческих читателей вновь приобретают актуальность, поскольку культуры раскалываются, сплетаются и вновь расщепляются с гораздо большей скоростью, чем пятнадцать лет назад.

В 1970-е годы классикой теории перевода считалось эссе Вальтера Беньямина Задача переводчика, введение к переводу Парижских картин Бодлера 1923 года[111]. Беньямин утверждал, что переводом не должна управлять точность, его нельзя представлять как конфликт между верностью и свободой, и что он приобретает варварские черты, когда становится дословной передачей с языка на язык. Скорее перевод делает возможной «продолжение жизни» оригинала, проявляясь, когда оба задействованных языка «достигают еще более полного расцвета», чем в момент написания оригинала. Это способ раскрытия переводимости оригинала, его способности к изменению, к тому, чтобы стать литературой, – или же, как говорил Беньямин, способность текста стать «чистым языком», преодолев тот, на котором он был написан. Таким образом, хороший перевод не переносит текст из одного языка в другой, он обогащает язык переводчика, привнося чистоту переводимого текста, давая этому тексту возможность отозваться эхом в языке переводчика, произведя эффект, схожий с тем, что он имеет в своем родном языке. А значит, хороший перевод непереводим.

Беньямин пишет о «родстве языков» на том высоком уровне, который представляет «осуществление» и, как следствие, «слияние языков». Он цитирует Малларме:

Письмо такого рода, включая перевод, было «языком правды».

Вопрос перевода также сопутствовал «рождению» деконструкции – ее появлению из формальной семиологии. Сказанное Жаком Деррида в интервью 1967 года удивительно перекликается с идеями Беньямина:

Однако Деррида предпринимает нечто, что Беньямин разрешил иначе: он начинает разрушать соссюровский концепт знака как части означающего (части, постигаемой при помощи органов чувств, то есть звуки, слова или изображения) и означаемого (умопостигаемой части: идея, референт или значение), и прежде всего разрушать ожидание, что первое дает систематический доступ к последнему. Деррида представляет эти две составляющие как оппозиции, но сцепленные и проникнутые друг другом. Его наблюдения о переводе появляются в контексте более широкого рассуждения о том, как метафизика (для него наивысшая философия) возлагает на семиологию, науку знаков, бесконечный поиск «трансцендентного означаемого», то есть концепта, свободного от языка. Бог – самый очевидный пример такого концепта; и здесь легко проследить связь с заключением Беньямина о том, что Священное Писание – это и начало и конец любого словоупотребления, существующего как до, так и после перевода.

Однако эта оппозиция семиологии и метафизики, языка и трансцендентного концепта, представляет собой форму конфликта между означающим и означаемым. Я полагаю, что именно к этому подводит Деррида в следующих строках:

Беньямин и Малларме одобрили бы эти темы и согласились бы с ними: конфликт между означаемым и означающим не подразумевает закрытый языковой мир без пространства, необходимости или возможности перевода, в то время как конфликт между словами языков провоцирует стремление к пространству за их пределами, в котором все они могут быть переведены в чистый язык, в письмо как таковое, в écriture.

Деррида обобщает изложенное своими предшественниками, но также переходит и к новым толкованиям, которые можно отметить двумя ключевыми словами. Философ говорит о том, что перевод «осуществляет» различие между означаемым и означающим; то есть желаемым отношением будет повторение, тестирование, изучение и отработка возможностей, а не механическое воспроизводство фиксированных различий. Более того, он заменяет трансформацию переводом, признавая невозможность чистой транспозиции или просто «перенесения» из одного языка в другой. Безусловно, на этой стадии это «регулируемый» обмен, однако, поскольку деконструктивизм Деррида разросся, регулярность стала легко преодолимым препятствием в поиске нестандартного, следов, маргинальности, различий и самого différance.

Проблематика перевода пронизывает работы Деррида, в которых представлены многие типичные деконструктивистские стратегии: например, перепрочтение Федра Платона по плохим переводам[116]. Обычно деконструкция подразумевает власть означающего, приоритет режимов знаков, их интертекстуальность. Разве перевод – не вид интертекстуальности, и не эта ли писательская практика более других захвачена взаимодействием текстов? Разве наиболее привилегированной фигурой для декоструктивизма не является несогласный читатель-интерпретатор – тот переводчик, кого превозносили Беньямин и Деррида, то есть преобразователь? И наконец, разве не этот переводчик/преобразователь – одна из самых поразительных персонификаций того же читателя, рождение которого из пепла «смерти автора» в свое время столь красноречиво превозносили Барт и Фуко?[117] Разве из этого не следует, что перевод сам становится преобразующей практикой, теперь уже не вторичной и зависимой от «оригинальных» текстов, но столь же первичной, как и другие формы письма, и столь же укорененной в интертекстуальности, как и они?

Несмотря на большой авторитет во французских интеллектуальных кругах, Деррида был практически незнаком англоговорящим художникам конца 1960-х – начала 1970-х годов. Барта уже знали, а Фуко только приобретал известность. Тем не менее многие из описанных выше тем проявляются в концептуальном искусстве того периода, особенно связанном с теориями об увеличивающейся роли зрителя и меняющимися отношениями искусства и языка.

Несмотря на открыто международный характер концептуального искусства и широко распространенный, а порой и доминирующий интерес большинства художников-концептуалистов к языку, в первое время проблема перевода не воспринималась центральной. Ни в одной из тысяч работ, проектов, акций, текстов и публикаций с 1966 по 1972 год, собранных в антологии Люси Липпард Шесть лет, о ней нет никаких упоминаний[118]. Исключение – Тихая запись (1966) Иэна Бёрна и Мела Рамсдена; эта задуманная в Лондоне для несостоявшейся мельнбурнской выставки работа представляла собой стоящий на пьедестале в пустой комнате магнитофон, который воспроизводил начитанный текст на частоте чуть ниже воспринимаемой слухом. В своих заметках о воссоздании этой работы для Биеннале 1990 года в Сиднее Иэн Бёрн вспоминает: «Мы были убеждены, что общение – это не просто семантическая или концептуальная проблема перевода (установление „верных“ соответствий и так далее), но, что очень важно, – это пространственная проблема ‹…› И если семантическая неопределенность неотделима от пространственных факторов, тогда зритель – не только переводчик, он также становится измерителем пространства». В совершенно иных обстоятельствах эта концепция появилась в 1975 году на выставках A&L в Австралии.

Практически любое концептуальное искусство подразумевает наличие языка, по меньшей мере в виде пояснительных записок к задокументированным действиям, событиям или процессам; и более всего – когда словоупотребление представляется образцом человеческой деятельности, тогда вопрос об исследовании его структур становится первостепенным. Как же тогда перевод может не представлять собой проблемы? Как столь интеллектуально ориентированные люди могут относиться к переводу как к чему-то понятному? Напрашиваются три причины: интернационализм, автономность искусства и господство формальных теорий языка.

Интернационализм в искусстве не бывает нейтральным. После того как около 1970 года Нью-Йорк перестает быть передовым маркетинговым и международным центром создания искусства, в образовавшемся вакууме возникают две противоположные тенденции. Одной стала региональная переоценка локальных историй и инициатив, о которых пойдет речь позже. Вторая связана с внезапным осознанием, что новые авангардные инновации могут прийти откуда угодно: экспериментальное творчество из Торонто, Лондона, Кёльна, Милана, Сараева, Сан-Франциско, Сиднея и других городов стало появляться в новых журналах, фотокопиях каталогов и почтовой корреспонденции. Эта модель была противоположна культурному империализму нью-йоркской модернистской машины, навязывающей свои структуры и ценности своим художественным колониям. Хаотичным и спорным принятием подрывной несхожести она скорее напоминала эксцентричность дадаистов, сюрреалистов и, из более современных примеров, групп движения Флюксус. Личные контакты, расширение средств информации и возникновение новых форм публичности, таких как Март 1-31, 1969 Сета Сигелауба – первой выставки, существовавшей исключительно в форме каталога, способствовали быстрому росту международного сообщества художников. На этом этапе большинство концептуальных произведений существовало лишь в форме репродукций. Языком этих репродукций был язык издателя или распространителя, то есть английский и, реже, немецкий. Параллельно развивался авангардистский интернационализм (именно отсюда будет черпать перспективных художников нового поколения перераспределяющая свои силы система галерей). И хотя вопросы перевода часто возникали в форме практических трудностей в повседневной организации сети арт-мира (три моих работы всё еще где-то в Италии), они редко оказывались источником творческой проблематики. На этом этапе альтернативный интернационализм представлял собой скорее солидарность в борьбе против модернистской академизации, чем раскол, основанный на национальных или индивидуальных различиях. Общий враг и стремление к совместной работе исключали частную вражду. Говоря словами Деррида, эти факторы действовали как «трансцендентные означаемые», делая перевод ненужным.

Свой вклад вносили и идеи автономности искусства. Как уже было сказано, многие художники находились в поиске творческого пространства за пределами истощенной истории модернистской ортодоксии, главным образом представленной живописью четких контуров и цветового поля, раскрашенной металлической скульптурой и формальной арт-критикой. Художники и критики формалистского направления увереннее, чем когда-либо, настаивали на сущностной обособленности искусства[119]. Некоторые концептуальные художники в первое время столь же страстно доказывали, что искусство прежде всего создается из искусства и для художников. Типичной работой здесь является авторитетное эссе Джозефа Кошута Искусство после философии[120]. Однако автономия и рефлексия в большинстве инновационных работ понимались иным образом. Если формалисты отстаивали автономность искусства как основу для сохранения его качества и преемственности, то художники-концептуалисты, убежденные в том, что искусство изменилось навсегда, полагали, что рефлексия – первый шаг к возможности радикального переосмысления искусства как такового. Живопись, скульптура и все традиционные способы создания образов исчерпали себя. Какое-то время казалось, что их заменит смешанная техника, но многие полагали, что ей не хватает ясности. Создание объектов лишь подстегивало их товаризацию огромной, ненасытной и всё более отчаянной системой арт-маркетинга. Споры не утихали даже по, казалось бы, нейтральному вопросу визуальности визуального искусства. Однако некоторые художники воспринимали все эти проблемы в контексте более масштабной, если не сказать первоосновной дилеммы, они видели, что на кону было само искусство, а не просто его изобразительные средства, виды, вторичные языки, контексты, зрители и институты. Сама концепция искусства, казалось, утратила все возможные опоры и ориентиры.

Здесь вновь можно обратиться к различению Деррида. Если рассматривать обычную художественную практику как практику семиотическую (то есть как систему производства и воспроизведения означающих), то ее неспособность, обратившая на себя внимание около 1970 года, трансформировать гул языков в жизнеспособное, развивающееся искусство обязала метафизику указать ей на необходимость переосмыслить свое происхождение. Учитывая вечный конфликт означающего и означаемого, это можно было сделать только за счет перевеса (хоть и временного) в сторону означаемого – в данном случае самого понятия искусства; поскольку предшествующее трансцендентное означающее – модернизм – столь очевидно потерпело крах. Превращенное в область простого производства знаков (мир означающих), создание искусства обречено на бесконечное повторение, закругление, неосуществимость, не говоря уже о непереводимости. Это влечет за собой вторжение трансцендентного означаемого и потребность в рефлексивности.

Самое радикальное концептуальное искусство было таковым именно потому, что решительно обратилось к этим корням. Для концептуалистов понятие «искусство» в первую очередь существовало не «в уме» и не в художественных произведениях (во всех или только в великих), но в языке. И они не были одиноки: к примеру, Ричард Воллхайм утверждал, что искусство – это «институт искусства», то есть все убеждения, практики, отношения и организации, которые окружали и составляли производство художественных объектов[121]. Язык играл важную роль в представлении Воллхайма потому, что он, как и многие другие, включая Дональда Брука в Австралии, полагал, что арт-объекты, практики и другие составляющие искусства определялись таковыми именно через слова и действия представителей соответствующего сообщества. Искусство было тем, что о нем говорили, и пограничные ситуации разрешались стандартным способом: при помощи дискуссий и привычной системы одобрений и отказов. Здесь идея института представляет собой аналогию обычному словоупотреблению.

Влияние Витгенштейна также играло заметную роль на раннем этапе развития английских концептуалистов, подобных A&L. Терри Аткинсон открыл передовицу в первом номере Art-Language (май 1969) предположением, что «эта статья, будучи попыткой сформулировать некие общие представления о „концептуальном искусстве“, сама является „концептуальным произведением“». Эта броская претензия на авангардизм привлекла гораздо больше внимания, чем непосредственно статья, рассуждающая о том, каково быть художником в безвыходной ситуации: «Я полагаю, вполне резонно будет настаивать на таком развитии форм искусства, которое бы отталкивалось от словоупотребления в художественном сообществе». Продолжение колонки Аткинсона и другие статьи в том же выпуске содержали комментарии к различным задуманным «произведениям искусства», а также заметки об их предполагаемых зрителях, среди которых был даже инопланетянин. Во втором номере Art-Language (февраль 1970), в эссе Аткинсона С точки зрения Art & Language тот же анализ был применен к предшественникам, среди которых был Дюшан, и современникам, таким как Роберт Барри. В Нью-Йорке (а до этого в Лондоне) Иэн Бёрн и Мел Рамсден независимо друг от друга сформулировали похожий круг проблем, Джозеф Кошут использовал данные научных методов в серии экспозиций под названием Исследования, а в июле 1971 года студенты художественного колледжа Ковентри Филип Пилкингтон и Дэвид Раштон основали журнал Analytical Art («Аналитическое искусство»).

Вскоре A&L перестала использовать физические объекты, какими бы проблематичными они ни были, в качестве отправных точек своих исследований и сконцентрировалась на идеях об искусстве, циркулировавших в арт-мире, начав испытывать их на концепциях, которые всё активнее черпала из лингвистической философии. К 1971 году A&L продвинулась со стадии анализа процесса создания искусства и теоретизирования, на которой оставались большая часть концептуалистов, к более определенным целям. Участники группы устремились превзойти всё, что могла включать в себя стилистическая категория «концептуальное искусство». Как я писал в 1974 году, члены группы намеревались «сформулировать комплексную методологию для лишенного специализации критического дискурса, способную заполнить зазор между понятиями и техниками, которые к настоящему времени используются лишь в рамках таких областей, как искусство, философия, социология и так далее»[122]. Типичными методологическими подходами стали релятивизм, «проба теорий», рекурсивность и фальсификация.

Проблема перевода интересовала логиков, включая Куайна, философов языка, включая Гудмена и Хинтикку, и логиков языка, включая Апостела, Фодора и Каца. Однако основной задачей этих ученых было систематическое описание стандартного поведения пользователей языка, и обычно они применяли формальную логику, создавая структуры для искусственных языков и объясняя функционирование естественных. Перевод зачастую был проблемой, которую откладывали на потом, полагая, что она легко разрешима за счет прямого переноса, особенно в самых формальных системах, несмотря на то что образующиеся пробелы были трудноуловимыми и нестабильными, а подходы к ним – приблизительными и несистематичными.

Именно эти исключительные и даже абсурдные смыслы привлекали художников. Например, утверждение о переводимости Нельсона Гудмена: «Если воспользоваться подходящими принципами корреляции, пейзаж Констебла может предоставить огромное количество информации о розовом слоне», подчеркивало свободу сигнификации, которая казалась невероятно раскрепощающей[123]. Эта свобода также знаменовала предел академической дисциплины лингвистического анализа, потребовавший вмешательства междисциплинарных специалистов. Наряду с яркими теориями Куна о сдвигах научной парадигмы и эпистемологического анархизма Фейерабенда, эти факторы сформировали идеальный климат для A&L.

Однако только в течение двух последующих этапов развития группы проблемы перевода стали приобретать всё большее значение. A&L расширилась до двух «групп» с переменным составом около восьми человек в каждой: одна базировалась в районе городов Банбери и Ковентри, а другая в Нью-Йорке. К 1972–1973 годам общение внутри и между группами стало открытым объектом исследования. Была ли непрекращающаяся дискуссия в A&L «телом дискурса, который буквально занят лишь поиском», или же используемые при обмене мнениями семантика и идеология тоже подлежали обнаружению? Английские члены группы разработали указатель (индекс), карту программы, и начали составлять идиолектический словарь, а нью-йоркская группа систематизировала устные и письменные отрывочные высказывания («blurts»), снабжая их примечаниями в виде комментариев других членов, а затем находила способы сделать эти обсуждения общедоступными. Обе группы воспринимали себя как настоящие языковые сообщества и исследовали свою связь со всем, что можно считать основой лингвистических структур, а также более непосредственную реальность (прагматику) словоупотребления в рамках коллектива.

Среди четырехсот высказываний, отобранных из «комментирующего» проекта, запущенного нью-йоркскими членами группы A&L в период между январем и июнем 1973 года и собранных в Справочнике (Высказывания в A&L), четырнадцать размещены под заголовком «Перевод»[124]. Некоторые из них комментировали современные теории перевода, другие – ограничения таких теорий. Одни выражали озабоченность по поводу действий в междисциплинарном пространстве; другие выражали беспокойство по поводу коммуникации в разобщенном мире искусства; например, № 366: «Если мы (допустим) хотим „поговорить с живописцами“, то мы не можем кратко изложить общую теорию живописи, а затем и сравнительную теорию между ней и нашими собственными „теориями“. Для живописца (и т. д.) теоретические выводы не выходят на уровень, на котором может функционировать эта сравнительная теория. И это – проблема перевода, которой нам не избежать…» В конце концов в высказывании № 363 перевод назвали проблемным и для самой группы: «Если мы хотя бы отчасти не признаем существования проблемы перевода, то каждый будет лишь говорить нечто другому. Исключая проблематику перевода, мы исключаем все аномалии, противоречия, затруднения и так далее (то есть всё самое интересное)».

В 1974 году два номера Art-Language, а также многие выставки A&L в Европе и США были посвящены размышлениям о своеобразной социальности группы[125]. В 1975 году я характеризовал этот этап следующим образом:

Проблематичность перевода, понимаемого в широком смысле, возрастает на фоне усиливающейся нестабильности коммуникации как внутри A&L, так и между ними и другими представителями арт-мира. Когда члены A&L достигли максимума своего влияния, это совпало с усилением внутреннего конфликта, особенно между английской и нью-йоркской группами, и с окончательным разрушением модернистской машины как основного регулятора международной художественной деятельности.

Последствия нравственной несостоятельности Никсона пропитали американское общество, пороховым нагаром осев в Юго-Восточной Азии: президент перешел свой Уотергейт. Англия окончательно перестала быть послевоенной сверхдержавой, оказавшись в плену «цюрихских гномов». Однако осталось еще множество микроимпериализмов, влиявших на художников не меньше, чем на всех прочих людей: безжалостная экономика, вынуждающая одних бедствовать, пока другие процветают, структурное угнетение женщин, практически полное пренебрежение к мнениям меньшинств. Всё большему количеству участников A&L стало казаться, что их коллективная точка зрения слишком узка и что их исследовательские беседы, несмотря на радикализацию своих форм, теряют смысл. И проблема перевода между разными языковыми мирами лишь усиливалась пониманием, что эти миры соседствуют не только с государствами, классами и субкультурами в них, но также и с группами внутри субкультур, и даже с отдельными людьми. Социолекты стали идиолектами, а идеологии существовали как идиологии[127].

Те же недостатки характерны для всех упомянутых рассуждений о переводе, включая Беньямина, Деррида, лингвистических философов и самих A&L с их «высказываниями». Перевод не свободен от социального, экономического и культурного неравенства: это не абстрактная транзитная зона, эсперанто искусственных возможностей, прямое наложение одной грамматики на другую или слияние словарей. Когда слова, понятия и образы переходят из одного языка в другой, они теряют ровно столько, сколько несут с собой. На кону не просто «естественная убыль» из-за неизбежных различий в культуре. В мире, где международный капитализм неустанно навязывает культурный конформизм и неизменно терпит неудачу, под ударом оказываются универсализирующие понятия: мировое правительство, великие исторические нарративы, глобальная экономика, сам человек, гуманизм и его производные… не говоря о канонических достижениях искусства и литературы, авангардных приключениях модернизма и даже повседневной жизни мира искусства. Если перевод между всеми человеческими языками в принципе возможен, если прочтение произведений искусства действительно доступно каждому, тогда основа этих надежд и допущений современности кроется в той или иной человеческой коммуникации. Но если это не так, то перед нами лишь безнадежные случаи и бессмысленные действия. В лучшем случае они – недоутверждения, убого пародирующие прошлое, которое и само по себе является конструкцией.

Систематическое неравенство в арт-мире уже нельзя было прикрыть такими универсалиями, как искусство, модернизм, формализм, качество, амбиции, достижения, карьера и так далее. Центр терял хватку, периферии бунтовали, и «провинциализм» стал красноречивым объяснением структурного неравенства в рамках системы: того, что она всегда была повернута спиной к художественным колониям, и того, что художники, как в центре, так и на периферии, были заключены в иерархические структуры, основанные на конкуренции и дезинформации, а полномочий на изменение ситуации или хотя бы ее стабилизацию не было ни у кого[128]. В публикациях A&L обсуждался вопрос о том, как лучше анализировать эту систему, чтобы разработать оптимальные альтернативы и более справедливые пути развития для художников (см. первый и второй выпуск The Fox. New York, 1975).

Другие художники собирались в группы со схожими целями: например, в Нью-Йорке проходили дискуссии о политической эффективности в объединении под названием Встречи художников за изменения в культуре, не имевшем четкой программы. Нередко обсуждали галереи, как государственные, так и частные, проводимую ими музеефикацию авангарда и товаризацию изобретательности. Когда обзорная выставка по большей части минималистского искусства Взгляд на современное американское искусство отправилась в Австралию в 1974 году, она попала под огонь критики, особенно в Аделаиде, за свою малопонятность и одновременно культурный империализм. Люси Липпард сама подняла эти темы, выступая на ее открытии уже в Новой Зеландии[129].

И когда в 1975 году участникам A&L предложили экспонироваться в крупнейших государственных галереях Австралии, ключевым вопросом стал формат. Они должны были представить альтернативную модель «международного арт-шоу». Прообразом стала Тихая запись (1996): политизированная концепция перевода, максимально учитывающая культурные различия:

Мы хотели, чтобы она была открытой и переводимой, хотели сформировать вокруг нее обучающую ситуацию – так что, более всего нам была необходима структура, которая позволила бы участникам поделиться рассуждениями о том, чем они занимаются. Помимо этого, хотя все проблемы и так неминуемо проявляются в контексте искусства, нам нужна была форма, которая была бы направлена на разрушение границ и спорности этого контекста. И наконец, мы хотели рассмотреть технические проблемы, связанные с «культурным шумом», который засоряет передаваемые идеи, чтобы посмотреть, как в таких ситуациях действует «перевод».

Так мы пришли к следующему простому формату: Иэн Бёрн, Мел Рамсден и другие члены нью-йоркской группы A&L каждый день присылали телексограммы с их текущими размышлениями в комнату для обсуждений, расположенную в выставочном пространстве галереи, где мы с приглашенным гостем старались включить этот текст в диалог друг с другом и аудиторией. Процитированное выше высказывание 1975 года подводило к ключевой проблеме:

Основной вопрос заключается в разобщенности нашей культуры. В центре – провинциальная зависимость от столичных художественных моделей, самым очевидным симптомом которой является стилистическое влияние. Мы надеялись, что телексограммы о текущей работе нью-йоркских членов группы A&L гиперболизируют сам механизм отправки актуальной художественной информации из Нью-Йорка и неминуемо вскроют проблему. Тогда как диалог со мной в роли «переводчика» располагал к дискуссии и возможности повлиять на последствия этого обмена[130]

Проблема власти столицы и зависимости провинции накалялась и вне аудитории. Выставка A&L в Сиднее и Мельбурне случайным образом совпала с туром другой выставки-блокбастера Мастера модернизма: от Мане до Матисса, организованной Международным советом Нью-Йоркского музея современного искусства. Питер Колман, либеральный политик Нового Южного Уэльса, выступил против выставки A&L, и члены-попечители совместно с директором Питером Лаверти приняли решение о ее закрытии.

Посетив Мельбурн, куратор Уильям Либерман пригрозил подать в суд на Национальную галерею Виктории на основании следующего абзаца на плакате:

Критика новейшей формы художественного империализма может возникнуть только после того, как мы начнем критиковать нашу изготовительско-потребительскую «природу». Можно ли утверждать, что мы в надежных руках Музея современного искусства и Информационного агентства США, этих профессионалов, специалистов, бюрократов от искусства, которые скармливают нам культуру, не то, что делаем мы, но то, что делают они, ловко манипулируя творчеством других, именно тем, что делаем мы, а не они?

Обложка Art & Language: Australia 1975 / ed. T. Smith. Sydney, Banbury, New York: Art & Language Press, 1976

Директор Национальной галереи Виктории Гордон Томпсон тоже сначала уступил напору противников, но сотрудники убедили его разрешить выставку в Художественной школе на задворках галереи. И только в Художественной галерее Южной Австралии выставка всё же состоялась в положенном месте – коль скоро в Аделаиду не собирались привозить Мастеров модернизма. Эти проявления цензуры показывают, как же тонко «мастера-модернисты» ощущают невероятную хрупкость своей культуры.

Какие формы принимал перевод в дискуссиях A&L в 1975 году? Нередко отмечалась сложность дискурса группы. Для одних это указывало на претенциозность, для других – на отсутствие ясности, иными словами, этот дискурс либо не стоил переводческих усилий, либо был непереводим. Но существует ли авангард без стремления к непредставимому? Группа A&L, как и многие другие группы, искала смысл за пределами простых замкнутых систем знания – так не стоит ли рассматривать эту приверженность систематической передаче собственного социолекта, непонятного даже для самих говорящих, как важную стратегию для достижения этой цели? Таким же образом их агрессивные, даже оскорбительные нападки на чей-то «плохой язык» можно рассматривать как пример тотализирующей негативности, необходимой для авангардного прорыва.

Однако первый импульс блокировал доступность, а второй плодил негодование, что только противоречило простоте перевода. Более того, если кто-то жертвовал переводимостью, чтобы настоять на важности непереводимости, кто-то другой сохранял определенную переводимость – опирающуюся на общую, пусть и преимущественно оспариваемую, основу, – иначе такая критика воспринималась бы истеричными криками и нечленораздельными звуками. Это противоречие свидетельствует о вынужденном переходе A&L от «интерсубъектности» к «практике», от внутренних навязчивых идей к взаимодействию с внешним миром. Многие художники того времени избрали сходный путь. Считалось, что «неудача» концептуального искусства в достижении абстрактных целей привела к более существенному «успеху», а его разрушительная критика высокого модернизма стала основой для гораздо более социально и политически ангажированного искусства, появившегося позднее[131].

Важным элементом создания экспозиций в 1975 году была попытка воплотить некоторые противоречия и неравенства между метрополиями и провинциями, причем цель заключалась не столько в том, чтобы транслировать происходящее в Нью-Йорке, сколько в том, чтобы стимулировать локальное самопознание. Поэтому на плакате выставки после описания моей задачи «подойти к каждому высказыванию праксиологически, обратившись к вопросам встраивания, перевстраивания, а также к референциальным контекстам», подчеркивалось, что обязанность переводить всецело возлагается на участников дискуссии. Больше нет ни зрителей, ни даже публики; каждый волей или неволей становился активным переводчиком.

Я намеревался стать частью вавилонского столпотворения, а не официальным представителем A&L в изгнании или гастролирующим лектором. Я открыл первый семинар в Национальной галерее Виктории словами, что, на мой взгляд, телекс не менее проблематичен, чем выставка Мастера модернизма наверху. Вторую дискуссию я открыл заявлением о том, что «одна из моих задач здесь – действовать как своего рода переводчик случайных высказываний, которые присылают из Нью-Йорка», а затем узнал, что полученная в тот день телеграмма прибыла от английской группы A&L (что стало для меня сюрпризом). Одно это было уже актом перевода, который я продолжил детальным изложением ключевых аргументов из полученного документа в восемьсот слов. Здесь очевидны две противоположные роли переводчика. Во втором случае я был устным переводчиком, по возможности нейтральным посредником. В первом (как и непосредственно во время обсуждения) я стремился к критической свободе в рамках процесса, непрерывно меняя курс, чтобы держать диалог открытым. Так я попытался оспорить еще одно характерное для данной ситуации и всей провинциальной зависимости противоречие: ожидание, что после трех лет, проведенных в Нью-Йорке, я буду распространять свежайшие идеи, ценности, тенденции и сплетни, тогда как мой посыл заключался в том, что новое и заграничное больше не имеет значения и что нам нужно создавать свою собственную художественную культуру, здесь и сейчас, из доступных элементов[132].

Можно ли назвать это новой ролью художника – быть переводчиком, находящимся в поиске новых трансформаций в меняющихся пространствах между культурами – пространствах, которые формируются вопиющим неравенством, страстным сопротивлением, умелыми компромиссами и уклончивыми обещаниями? В какой-то степени да, но в более важном для нас ключе – нет. Тексты дискуссий 1975 года демонстрируют неоднозначности, элизии и наивность позиции открытого всему посредника, как и, надеюсь, отдельные непривлекательные, но также полезные стороны этих дискуссий. Но всё же более значимым было стремление разрушить образа художника как неприкосновенного генератора значений: будучи открытым, рефлексивным и идейным переводчиком, я становился не автором создаваемой работы, а скорее посредником в практике ее производства. И самое важное – то же происходило с участниками: они не просто получали право, но обязывались стать переводчиками дискурса во время его осуществления.

Окленд 1976: «такой, как ты хочешь»

Многое изменилось между австралийскими выставками A&L в мае – июле 1975 года и августом 1976-го, когда в Окленде (Новая Зеландия) прошли «временные» выставки объединения, совмещенные с дискуссиями. Рабочие отношения между нью-йоркской и английской группой, а также внутри этих групп испортились настолько, что участники принялись оспаривать друг у друга право на использование названия, отсюда пометка «(временно) Art & Language» перед произведениями некоторых ньюйоркцев, даже когда они выставлялись независимо от группы (что имело место в моем случае). Однако куда важнее была напряженная политическая ситуация: ее влияние чувствовалось во всех сферах жизни и по всему художественному миру[133]. После роспуска правительства Уитлэма в ноябре 1975 года теоретические подходы к работе, вне зависимости от их семиотической радикальности, пусть даже и террористические, внезапно стали казаться недопустимой эзотерикой. Как и многие другие, я сконцентрировался на общественных сферах – в особенности на средствах массовой информации – и новой, не связанной с миром искусства аудитории – в случае австралийской группы A&L ею стало рабочее движение.

Мне казалось, что о новозеландской политике я знал больше, чем о новозеландском искусстве. Я мог вспомнить разве что словесные образы Колина Маккахона и Ральфа Хотера. И я всегда думал, что странная смесь диких слов и «примитивных» образов аннандейльских имитационных реалистов была связана с тем, что двое из трех членов группы – Росс Кроталл и Колин Лансели – были новозеландцами. Билли Эпл иногда создавал номинальные работы об искусстве и деньгах. Я слышал, что Джим Аллен и Брюс Барбер создавали перформансы на базе визуальных и вербальных пьес. Я узнал об экстравагантных каламбурах Николаса Спилла. Национальная партия, с большим отрывом выиграв выборы 1975 года, вскоре заморозила зарплаты и цены, приняла жесткие законы против профсоюзов, развязала руки полицейским отрядам, чтобы те отсылали островитян обратно, устроила панику по поводу русского военного корабля и организовала тур сборной по регби «Олл Блэкс» в Южную Африку во время Олимпийских игр. Премьер-министр Малдун действовал, опираясь на презрение, страх и хитрость. «Новая Зеландия – такая, как ты хочешь». Я полагал, что в Австралии достаточно сходств с этим новым режимом, а значит, выставочный формат 1975 года должен был сработать аналогичным образом и по ту сторону Тасманова моря.

Art & Language (временно). Медийные убийства (фрагмент). Художественная галерея Окленда. Окленд. 1976

Однако проявились весьма существенные различия. Я указал на них в попытке избежать – вновь при помощи преувеличения – культурной зависимости, которая, как я полагал, была следствием экономического господства Австралии в этом регионе. Для создания соответствующей дискуссии атмосферы я разместил на стенах три композиции, состоящие из газетных вырезок, по одной на каждой стене галереи. Композиция Medibunk («Медичушь») рассказывала об освещении сиднейскими газетами всеобщей забастовки против организованного Либеральной аграрной партией усечения национальной системы здравоохранения Медибанк. Медийные убийства должны были отражать мрачное представление Новой Зеландии в австралийских средствах массовой информации, но превратилась в демонстрацию того, как убийца и беглец Филлип Уэстерн стал сенсацией. История о Шавке, Поросенке и Префекте запечатлела переворот Керра, господство Фрейзера и сходства с правлением Малдуна. Каждая из этих композиций, и последняя в особенности, задумывалась как дацзыбао – стенная газета по модели тех, что размещали на Стене демократии в Китае; на такой газете каждый мог подписать что-то от себя. И некоторые так и сделали.

Но прежде должен был быть сыгран фарс цензуры. На центральном плакате располагались три слова: «Поросенок», «Шавка» и «Префект» над фотографиями премьер-министра Малдуна (снятого в гримерке телевизионной студии; снимок выбран из-за сходства с официальными портретами Муссолини), австралийского генерал-губернатора сэра Джона Робера Керра (запечатленного подшофе на Мельбурнском кубке) и премьер-министра Малколма Фрейзера (пойманного фотографом жующим торт на двухсотлетней годовщине США). Прозвища и выбор снимков совершенно не скрывали неуважительного отношения к этим людям. Некоторым членам Совета и попечителям галереи это показалось неприемлемым: плакат и саму экспозицию запретили. Но после долгих переговоров слова на плакате заклеили, а выставке дали состояться. Моя главная цель – спровоцировать либералов снять замшевые перчатки и показать свои железные кулаки – была реализована на следующий же день: на первой полосе газеты Auckland Star появилась фотография цензурированного плаката рядом под заголовком с восстановленными словами и историей о том, что выставка «посвящена правым политикам в Австралии и Новой Зеландии, а также влиянию средств массовой информации». О том, насколько идеологически взаимосвязаны эти события, рассказывается в моей статье Повседневная идеология, написанной для Национальной галереи и представленной на выставке Мир в искусстве в январе – марте 1978 года[134].

Art & Language (временно). Плакат (цензурирован). Художественная галерея Окленда. Окленд. 1976. Фото: Сэм Хартнетт, ARTSPACE, Новая Зеландия

На своей выставке Искусство на первой полосе Джим и Мэри Барр рассказывают истории о цензуре лишь частично и делают это неточно, придя к необоснованно негативному заключению о беспомощности политического искусства в галереях[135]. Во-первых, плакат моей выставки распространился по городу еще до того, как подвергся цензуре, во-вторых, слова закрасили только на некоторых плакатах, а те, что экспонировались в галерее, еще и отметили печатью «цензура». И после истории с Auckland Star черные ленты, наклеенные на слова, были сняты. Замечание сэра Дава Мейера Робинсона о том, что в галерее всё выставляется «в кавычках» было сделано как раз в разгар этих событий. Я боялся, что он отменит мою выставку, но под конец своего визита он произнес: «Это ведь критика СМИ, не так ли? Я тоже ненавижу СМИ. Продолжайте в том же духе». Так что хотя я и согласен с тем, что лучше всего в художественной галерее работает политика политики самой галереи и институтов и практики искусства, я не разделяю вывода Барров о том, что это единственно возможная политика. Галерею можно использовать как плацдарм для более публичной политики, идеологических дискуссий и борьбы за право означать, которые составляют валюту «реальной/политической жизни». Мейер признал это как в реплике, обращенной ко мне, так и в диаметрально противоположном комментарии для прессы. В политике люди говорят разными голосами.

В этот раз обсуждения строились не вокруг присланных издалека высказываний, их формировали представленные в галерее коллажи с вырезками из СМИ и освещенный средствами массовой информации факт неудавшейся цензуры. Тексты группы A&L располагались в том же пространстве и были доступны как фоновое чтение: я всё больше дистанцировался от них и реже действовал как переводчик/посредник. Язык газетных плакатов воспринимается максимально прозрачным, поэтому они практически не требовали прямого перевода, зато была необходима идеологическая расшифровка. Ею занимались участники дискуссии – журналисты, работники галереи, художники, критики, исследователи – в полноценной критической форме. На краткий миг нам удалось выйти за границы перевода. И это, возможно, лучшее, что могло случиться[136].

Первая публикация: Smith T. The Tasks of Translation: Art & Language in Australia and New Zealand 1975–1976 // Now See Hear! Art, Language and Translation / eds. I. Wedde, G. Burke. Wellington, New Zealand: Victoria University Press, 1990. P. 250–261.

Терри Смит Сейчас совсем немного практикующих художников, творчество которых, как бы оно ни трансформировалось впоследствии, было задано – в основных чертах как минимум – коротким периодом начала 1970-х годов, когда казалось возможным достичь того, что называли «праксисом»: слиянием теории и практики, теоретической практикой как искусством, художественно-теоретической работой. Дэвид Энтин однажды выделил наиболее заслуживающие внимания практики 1960-х годов: перформативные – думаю, что он подразумевал хеппенинги, перформансы, а может быть, даже устные произведения Иэна Уилсона; процессуальные – то есть действия или инвайронменты, демонстрирующие естественные системы, такие как ранние работы Ханса Хааке; процедурные – все те названия для ряда действий или последовательности мыслей, логических цепочек, от сценариев перформансов до прогулок Ричарда Лонга или картирования социальных измерений Хьюблера. Чтобы понять суть основанного на языке концептуализма нужен еще один термин – пропозиционные практики. Это подчеркнул Джозеф Кошут во втором номере Art-Language, когда попытался обозначить различия между тем, что создавал он сам, а также другие английские участники A&L, и тем, что делали художники из группы, которую Кошут называл «стойлом Сета Сигелауба» (Андре, Винер, Барри, Хьюблер и другие).

Эти термины – ценные свидетельства существовавших тогда видов практик, но я полагаю, что содержание было – как всегда – определяющим. С самой середины 1960-х годов ведущим приемом, если можно так выразиться, была работа над концепцией искусства, испытание возможностей художественных практик, которые можно было бы назвать метадискурсивными, и использование разных видов языков для этой цели. Так что, например, творчество в духе A&L изначально было аналитической практикой, развивающей идеи о возможностях художественной практики сначала через исследования воображаемых или актуализированных теоретических объектов, а затем через анализ воображаемых теорий и теорий воображения или, лучше сказать, теоретизирование. Однако в начале 1970-х годов всё изменилось. Аналитическая работа продолжилась, но стала синтетической в том смысле, что превратилась в исследование вопросов и опытов, которые были гораздо шире, чем искусство и его языки, и, конечно же, в исследование теорий размышления и рассуждения об этих вопросах и опытах. Это было очевидным влиянием общественных движений в 1960-е годы.

Яркий пример этих изменений – Ханс Хааке. Менее очевидна, но не менее значима траектория творчества самих A&L, особенно в Нью-Йорке, а затем в Австралии начиная с 1975–1976 годов. Однако эти процессы происходили по всему миру, будь то в Центральной Европе или Латинской Америке, иногда раньше, иногда позже. Связь между концептуальным и политическим представляется как раскол, или смещение, или же взаимосвязь, в зависимости от локального контекста. Именно в этой связи я вижу ваш Послеродовой протокол.

Мэри Келли Когда я начала работать над созданием Послеродового протокола в 1973 году, меня интересовали параллели с деятельностью A&L в Англии. Они были очень влиятельны, так же как и творчество Кошута в Нью-Йорке. Я действительно хотела сместить акцент с понятия аналитического суждения к более синтетическому процессу. Это намного сложнее, чем просто сказать, что я собиралась вернуть жизнь в искусство. Ваше собственное понимание концептуального искусства – согласно которому вы выдвигаете идею практики, исследующей сами условия существования этого исследования, – очень близко мне. Однако в моем случае основополагающим условием является изучение предмета. Это совпало с теми вопросами, которыми задавались вне контекста искусства в марксизме и феминизме. Для самой первой своей работы Предисловие к Послеродовому протоколу я использовала найденные объекты. До этого концептуальные произведения в значительной мере сторонились такой материальности.

Это был один из первых уверенных шагов в сторону от сложившейся концептуальной эстетики. Вторым шагом стало решение не использовать фотографию. Я хотела подчеркнуть аффективную, эмоциональную нагрузку отношений, которые документировала. Но когда я наложила лакановскую схему на детские распашонки, я не думаю, что в тот же самый момент осознала, насколько провокационным – или даже далекоидущим – окажется это сопоставление. Всё началось как очень настойчивая и во многом интуитивная попытка представить желание – можно сказать: желание теории (совсем уж зачаточной с точки зрения женского движения) вместе с катексисом повседневного опыта материнства. Послеродовой протокол был первой известной мне работой, которая напрямую представила отсылки к философии Лакана, но здесь нет существенного разделения между эмоциональным эффектом теории и эмоциональным эффектом объектов, между способностью материальных объектов быть выдуманными или организованными теоретически, а для теории – обладать материальностью. Благодаря соединению этих отдельных областей в каком-то смысле осуществляется и стирание их границ.

ТС Ваша формулировка побуждает меня полнее раскрыть мое представление о развитии концептуального искусства. Первые важные изменения концептуализма, как мне кажется, происходили – не поэтапно и не в рамках периодизации – между 1965 и 1969 годом и были, о чем нередко забывают, направлены на объект. Действовал принцип парадокса или, лучше сказать, удвоения. Помните, многие тогда работали на грани минимализма, или перформанса, или бесформенной скульптуры, или инвайронмента, или лэнд-арта, в каком-то смысле дополняя произведения, которые мы рассматривали как достижения стиля в этих категориях, вдохновленные ими, но стремящиеся отстраниться от интеграции в каждом конкретном случае. Одним из способов было создание невозможных объектов, вещей, которые могут, к примеру, воплощать морфологические характеристики любого произведения искусства, кроме определенных, или вобрать в себя общие характеристики всех произведений, но никакого в отдельности. Некоторые из них, как у Наумана, были эмоциональными объектами с соматическим ментальным следом. Но большинство было теоретическими объектами, конкретизирующими размышления о самом искусстве, наподобие геометрических объемных фигур или моделей ДНК. Именно на этом этапе язык приобрел особую значимость. Суть ранних произведений A&L – невозможные объекты, созданные или задуманные теми, кто изначально сформировал группу A&L в Ковентри и других городах Англии, а также теми, кто присоединился к группе в Мельбурне, Нью-Йорке и по всему миру или работал в том же направлении, – состояла в том, чтобы исследовать условия для создания именно таких объектов. Следующий шаг – хотя некоторые предприняли его даже до 1969 года – заключался в том, чтобы подробно проанализировать условия исследования того, что представлял из себя процесс произведения таких объектов. Для меня эта двойная метадискурсивность – ключ к языковому или аналитическому концептуализму.

МК Но как это связано с социальным, психоаналитическим и экспериментальным акцентами, о которых говорила я?

ТС Нам казалось, что достаточно приверженности чистой экспериментальности и радикальным исследованиям самых конкретных форм окружающего мира… Мы полагали, что сообщение между этими элементами произойдет само собой. Многие из нас пытались следовать этому пути до начала 1970-х годов, пока мы не осознали, насколько сильно ошибались. Отчасти это произошло благодаря влиянию феминизма, отчасти – потому, что кризис капитализма был даже глубже, чем мы полагали.

Мэри Келли. Послеродовой протокол: Введение. 1973. Рамы из перспекса, белый картон, шерстяная распашонка, карандаш, тушь. 25,4 × 20,3 см каждая. Музей Хаммера, Лос-Анджелес

МК На мой взгляд, невозможные объекты, о которых вы говорите, были скорее унитарными, чем реляционными. Например, в Протоколе интерсубъектным объектом была речь ребенка. Предварительное условие этого исследования – то есть языка – уже установлено, но не в виде вопроса о том, как мы становимся говорящими субъектами и как это становление определяет нас как мужчин или женщин.

ТС Вы правы, в этом смысле на первых двух этапах концептуального искусства субъективность, как правило, отсутствовала…

МК Для меня значение связи между психическим и социальным стало очевидным из-за ее отсутствия в работах английской части группы A&L и в творчестве Кошута… Я поняла, что это пространство открыто для исследований.

Мэри Келли. Послеродовой протокол. Документация II: Анализируемые высказывания и связанные с ними речевые события (фрагмент). 1975. Оргстекло, деревянная матрица для букв, картон, карандаш. 1 из 13 элементов, 28.5 × 36.5 см. Художественная галерея Онтарио. © Mary Kelly

ТС Это становилось всё более очевидным и для некоторых из нас, хотя имелось огромное нежелание обращаться к психоанализу. Большинство членов группы, вовлеченных в общественно-политическую сферу, включая разные течения марксизма и даже анархизм, полагали, что всё происходящее в этой сфере имеет приоритет перед частным или должно его иметь. Также, возможно, присутствовало и маскулинистское недоверие к потенциальному беспорядку в позиции «личное – тоже политика». Вполне обоснованный страх потерять власть. С другой стороны, фрейдистский психоанализ, пусть и институционализированный, очевидно, не был самой легкой дорогой к политическому решению. Вместо этого мы глубже занялись изучением индексальных процессов, поскольку понимали, чем мы рисковали, провозгласив себя погруженным в язык и производящим язык сообществом. Мы противопоставили измерительные процедуры формальной языковой логики и анализа обиходного языка настоящему хаосу наших обсуждений.

МК Лингвистические теории, которые, как казалось, изначально господствовали в художественном мире, были позитивистскими. Но во Франции уже развивалась семиотика. Я была частью этого течения благодаря своим связям в кинематографе, а также знакомству с другими женщинами движения, которых интересовала связь семиотической лингвистики и психоанализа. Я помню, как опубликовала первые заметки о Протоколе в Control Magazine в 1977 году. Журнал Стива Уиллета был прекрасным примером отношения информационной теории к языку и при этом достаточно гибким для того, чтобы опубликовать мой текст. Возможно, сейчас семиотика – главенствующая тенденция, по крайней мере в 1980-х годах это было так. Но в период, о котором идет речь, ее только начинали практиковать, нередко встречая большое сопротивление. Даже в рамках женского движения психоаналитическая теория не принималась. Это стало очевидно в начале 1970-х годов, когда Рос Кауард, Джульет Митчелл и другие начали настаивать на использовании психоанализа в феминизме, что вызвало горячие дебаты. Так что ключевым контекстом для Протокола были его отношения с лингвистическими теориями в художественном мире и с вопросами социализации, которые поднимало феминистическое движение. Сторонники обоих направлений настаивали на определенных сдвигах в отношении того невозможного объекта, который Фрейд называл бессознательным, и, соответственно, в отношении связанных с ним теоретических положений, то есть психоанализа.

Я бы хотела вернуться к обсуждению A&L и спросить, как далеко, по вашему мнению, они зашли с тем, что вы назвали синтетическим суждением?

ТС Я полагаю, что это началось в первой половине 1970-х годов с интересом к индексированию в Англии и проектами Комментарии и Высказывания в Нью-Йорке. Изменение заключается в том, что произведениями стали не только сами обсуждения понятия искусства и условий его исследования, но и мира искусства, политических изменений и их влияния на нашу деятельность. В какой-то степени они относились к языку и субъективности, к формированию ораторов, к тому, что мы называли идиолектом, – следуя представлениям о том, что у каждого человека есть своя характерная манера говорить, – но можно было также назвать это идиолектом и, таким образом, обратиться к субъективации или интерпелляции через идеологию: то, о чем официальным языком говорит государство. И не через «начала» речи, как это сказано у Лакана. К 1974 году Иэн Бёрн, Мел Рамсден и я готовили выпуск Art-Language, который начался с социальной речи, но превратился в разговор о международной политике, провинциализме, индивидуализме, модернистской художественной машине и так далее. Конечно, в Нью-Йорке это были отличные темы для обсуждения – что очевидно по таким объединениям, как Встречи художников за изменения в культуре. В Нью-Йорке это случилось поздно, но подобные союзы художников, как вы знаете по вашему лондонскому опыту, появились повсюду.

Кей Фидо, Маргарет Харрисон и Мэри Келли. Женщины и Работа. Документ о разделении труда в промышленности (на экспозиции). 1973–1975. Художественная галерея Южного Лондона. Фото: Рэй Барри

Что касается формы такой деятельности, она стала менее пропозиционной и, конечно же, менее процедурной. Давно прошло время написания инструкций для «действий», которые могут совершить другие люди. Честно говоря, стало очень сложно создавать публичные работы, то есть находить формы отображения, которые соответствовали бы социальной сути обсуждений. Тем не менее желание заниматься этим было решающим: поворот или возвращение концептуальных художников к политическим вопросам в середине 1970-х годов – это важнейшее движение, которое с тех пор обусловило создание многих значимых произведений искусства. На мой взгляд, ваш ранний проект Женщины и Работа и Послеродовой протокол появились в тот же период в Англии.

МК Женщины и Работа – это инсталляция, документирующая разделение труда на производстве металлических коробок во время введения закона о равной оплате труда. Я видела здесь прямую связь с проектом Хааке Агентство недвижимости Шапольски[137]. Но ни Женщины и Работа, ни Послеродовой протокол обычно не рассматриваются как концептуальные произведения, не так ли? Скорее как продукт определенного этапа в феминистическом искусстве – обычно следующего сразу за его возникновением. Проект создавался в 1970-е годы, но обычно его связывают с поворотом в феминистическом искусстве к более теоретическим вопросам около 1980 года.

Иногда кажется, что момент рецепции произведения в Соединенных Штатах даже более значителен, чем момент его создания. В данном случае он даже затмил скандал «кирпичей и подгузников»[138], вспыхнувший на первой выставке Послеродового протокола в лондонском Институте современного искусства в 1976 году.

Кей Фидо, Маргарет Харрисон и Мэри Келли. Женщины и Работа. Документ о разделении труда в промышленности. 1973–1975. Портреты женщин-работниц фабрики по производству металлических коробок. 134 черно-белых фотографии. 20,32 × 20,32 см каждая

ТС Культурный империализм возвращается! Мне Послеродовой протокол представляется в первую очередь концептуальным произведением по своей форме: оно организовано так, чтобы отслеживать различные действия, то есть процедурно. Его организационная логика представляется более важной, чем предмет исследования или исследователь. Его процессуальность заключена в самом предмете – материнстве, которое обычно представляется как естественный процесс. Однако процедуры, которых вы придерживаетесь и которые излагаете, воспринимаются как противоречащие естественному порядку вещей и инстинктивному началу. В них присутствует своего рода маниакальная сдержанность, замалчивание, изначальное отстранение, которое тем не менее надеется зацепить какие-то недоступные иначе сведения или отношения. Такое настроение типично для протокольных произведений, создававшихся с конца 1960-х годов.

Возможно, некоторые действительно интерпретировали Послеродовой протокол как работу о силах природы и были поражены его когнитивной силой. Для меня это теоретическая работа в том смысле, что она показывает, как теория работает в вашей повседневной жизни, активно конструируя отношения, которые связаны с наличием детей и опытом материнства. Материнство – теоретически обоснованная практика, причем весьма насыщенная теорией: доктор Спок, психолог Пенелопа Лич, кто там еще?

Мэри Келли. Послеродовой протокол. Анализируемые пометки и план дневника в перспективе (Experimentum Mentis III[139]: Отлучение от диады[140]). 1975. Коллаж, бумага, карандаш, пастель, мел и распечатанные диаграммы. 36 × 583 см. Галерея Тейт. Фото: Галерея Тейт, Лондон / Art Resource, Нью-Йорк

Еще один аспект Послеродового протокола, связанный с концептуальным искусством, заключается в том, что он позволяет зрителю – в сущности, вынуждает его – прочувствовать теорию, приобщиться к тому, что происходит, через теорию как единственный способ понимания.

МК Да, Послеродовой протокол, говоря вашими словами, – производная типичных процедурных форм, она отслеживает такие события, как почасовое, ежедневное кормление или языковой обмен между матерью и ребенком. Это может показаться экспериментальным, но тому, что я всегда называю псевдонаучным дискурсом, противопоставлена отсылка к лакановской диаграмме. В примечаниях к разделам Experimentum Mentis я представила другой теоретический подход, который был гораздо ближе к дискуссии о психоанализе и феминизме. Мне представлялось, что указатели A&L, хотя и могли затрагивать вопросы вне эстетики, всё равно оставались в рамках дискурса институтов изобразительного искусства. Инсталляция Послеродовой протокол была задумана как полемичная в отношении Индекса A&L. Моя идея заключалась в том, что в поиске информации вы обратитесь к примечаниям, но они окажутся не системой внутренних ссылок, а источником вопросов, связанных с социальными движениями того времени.

ТС Это важно, но в ответ я могу сказать, что если вы приглядитесь к Индексу или многим другим концептуальным работам середины 1960-х годов, вы обнаружите, что в их систематизации всегда есть пара случайных терминов или что их структурная последовательность направлена на стимуляцию и даже порождение некой бессистемной иррациональности. Сумасшествие вещей в мире. Случайность структур. Нереальность реального. Именно это влекло нас всё больше и больше, особенно в начале – середине 1970-х годов. Так что это не одержимость порядком, но томление по катахрезическому хаосу картин…

Мэри Келли. Документации II: Анализируемые реплики и связанные с ними речевые события (фрагмент). 1975. Вид экспозиции Послеродовой протокол (1973–1979). 1998. © Generali Foundation Collection. Фото: Вернер Калигофский

МК Для некоторых Послеродовой протокол олицетворял катахрезический беспорядок материнства.

ТС Да, материнство проявляется в среде маниакальной интенсивности!

МК И когда доводишь дискурс до предела, он практически выворачивается наизнанку, и с трудом можно понять, что перед вами – производная того самого процедурного метода.

ТС В этом контексте я подумал про творчество Эдриан Пайпер в начале 1970-х годов. Оно также было сосредоточено на формировании идентичности, контакте с людьми на улицах, создании мимолетных связей с ними. Что-то схожее с тем, что она делает сейчас, но в более единичных формах и не столь связанное с расизмом, связанное с памятью.

Мэри Келли. Послеродовой протокол. 1973–1979. Документация VI: дописьменная грамота, комментарий и дневник / Experimentum Mentis VI: (Об упорстве буквы) (фрагмент). 1978–1979. Коллекция Художественного совета, Центр Южный Берег, Лондон © Mary Kelly

МК Помимо нее, было совсем немного художников, которые занимались перформансом в строго теоретическом ключе. На ум приходят Сентиментальные действия Джины Пане или Слежка Вито Аккончи, в которых вставал вопрос субъективности.

ТС Искусство раннего концептуализма не пошло по пути субъективности. Науман был исключением. К 1969 году он делал слепки фрагментов своего тела и организовывал шокирующие перформансы и наблюдательные пространства, на которых его записанные на пленку высказывания создавали ощущение постоянного контроля над зрителями. Тогда они не были широко известны, но являлись частью первого аналитического движения концептуализма, поскольку во многом сводились к позиционированию зрителя в пространстве относительно объекта. Степень фиксации на психическом, бессознательном, действительно травмирующем была необычной для концептуализма. Это относится и к Аккончи.

МК Этот стык, в котором ориентированное на перформанс творчество ставит перед собой вопрос субъективности, а концептуальное произведение развивает что-то вроде теоретической, процедурной строгости, – именно то, что я стремилась показать в Послеродовом протоколе. В нем присутствовал процедурный взгляд концептуального искусства, но фундаментально он имел дело с вызовами, характерными для перформансов.

ТС Я бы хотел вернуться к вопросу распределения власти в зависимости от пола в те годы. В первом «броске» концептуализма для женщин было ужасающе мало места. Это привело к ограничению восприятия, последствия которого мы ощущаем до сих пор. Например, творчество Ханне Дарбовен рассматривали лишь как демонстрацию псевдоязыка, как нечто декоративное, без перспективы стать осмысленным. В итоге оно воспринимается лишь знаком одержимости. Однако в конце 1980-х годов Дарбовен выставляла серию, в которой перемежались фотографии помещений библиотек и характерные для художницы исписанные вручную страницы…

МК Но ее творчество представляет собой гораздо больше, чем, скажем, навязчивая одержимость. Большой силой обладает концентрированная интенсивность ее действия. Дарбовен позволяет этой характеристике проявиться достаточно ярко, оперируя на уровне, который пусть и абсолютно субъективен, но также и определен чем-то вне научного дискурса, хотя художница никогда не говорит об этом открыто.

ТС Как если бы ее книги писались силами, существующими вне ее самой? Они действительно кажутся магическими.

МК Возможно, ее творчество воспринималось во многом сквозь призму мужского сознания.

ТС Это серьезная проблема, потому что в каком-то смысле ее воспринимали как художницу, работы которой выглядели как концептуальное искусство, но не обладали соответствующим содержанием. Быть может, это еще один пример исторической гендерной дифференциации?

Интересно, как это можно связать с Послеродовым протоколом? С одной точки зрения, возможно маскулинистской, считается, что его тематика – материнство – область социального опыта, телесных ощущений, эмоционального многообразия и так далее, и всё это индивидуально для каждого человека и вместе с тем весьма широко распространено. Не сказать, что универсально, но достаточно фундаментально, первично и, пожалуй, гнетуще. Так что вы сталкиваетесь с возможностью развития этого проекта в любом направлении. И в противовес этой хаотичной, но ограниченной перспективе вы сформулировали свои методы упорядочивания, которые намечают путь и убегают от этого самого упорядочивания. Послеродовой протокол и его форматы презентации фиксируют все процессы, но они всё-таки выходят из-под контроля, когда дело касается реакции людей на это произведение, и особенно на заложенную в нем идею материнства, конструирование которого, судя по всему, большинство людей не считают естественным. Многие, и я в том числе, сочли эту работу ограниченной: как может материнство стать предметом столь холодного, отрешенного, неэмоционального анализа? Возможно, на нашу реакцию повлияло шокирующее и радикальное осознание того, что материнство – даже материнство! – это не естественный, а социальный, психический и лингвистический конструкт.

МК Именно об этом я говорила ранее, когда упоминала аффективную силу идеи, которая должна быть принята – вашими словами – как часть исследования условий исследования как такового. Она не поделена на чистые оппозиции вроде женское и мужское или теория и практика, напротив, это достаточно хаотичная, анархичная, интрузивная структура стимулов и желаний, которая по-прежнему меня интересует. Я полагаю, что мое творчество в целом – это некое напряжение между порядком и потерей контроля.

ТС Верно, даже в первых высказываниях Сола Левитта и стихотворных проектах Дэна Грэма конца 1960-х годов присутствовал антианалитический релятивизм.

МК Если это так, то переход к субъективности в Послеродовом протоколе должен был показаться логичным. Но многие сочли его перегибом…

ТС Наверное, вас критиковали за то, что вы обратились к теме материнства и даже признали его ценность, в то время как многие женщины воспринимали его западней, антифеминистическим ходом. А также за то, что вы избрали столь интенсивно и откровенно теоретический подход к делу.

МК В каком-то смысле эта дилемма поместила меня прямо в центр давнишней традиции авангардной трансгрессии. Концептуализм, как вы помните, был среди прочего попыткой изменить распределение интерпретационной силы в мире искусства, возвратив часть этой силы к художникам. В том числе он стремился повлиять и на институциональную реакцию. Сейчас, когда я оглядываюсь назад, меня поражает, насколько на самом деле мало подконтрольных нам вещей.

ТС Другой стороной дилеммы для некоторых зрителей был сам факт того, что предмет исследования – материнство – был с такой обезоруживающей уверенностью поставлен в центр Послеродового протокола, в то время как среди женщин, с которыми я общался в то время, сама идея материнства – не обязательно исключенная на практике – определенно не рассматривалась как подходящий или даже вероятный предмет искусства. Представляя такой материал, такую значимую субъективность, Послеродовой протокол указывает на решительный разрыв с главными задачами раннего концептуализма.

Литература:

Burn I. Ramsden M., Smith T. Draft for an AntiTextbook // Art-Language 3. No. 1. September 1974.

Coward R. Ellis J. Language and Materialism: Developments in Semiology and the Theory of the Subject. London: Routledge and Kegan Paul, 1977.

Harrison C. Essays on Art & Language. Oxford: Blackwell, 1991.

Kelly M. Footnotes and Bibliography, Post-Partum Document. London: Institute of Contemporary Art, 1976.

Kelly M. Notes on Reading the Post-Partum Document // Control Magazine 10. 1977.

Kelly M. Post-Partum Document. London: Routledge, Kegan Paul, 1983.

Kosuth J. Introductory Note by the American Editor // Art-Language 1. № 2. February 1970.

Mitchell J. Psychoanalysis and Feminism. New York: Pantheon, 1974.

Smith T. Art and Art and Language // Artforum. February 1974. P. 49–52.

Первая публикация: Smith T., Kelly M. A Conversation about Conceptual Art, Subjectivity and the Post-Partum Document // Conceptual Art: A Critical Anthology / eds. A. Alberro, B. Stimson. Cambridge, MA: MIT Press, 1999. P. 450–458.

Эта выставка ставит под вопрос теорию существования единого столичного центра, из которого провинциальные миры искусства перенимают все художественные инновации в форме стиля. Напротив, я уверен, эта экспозиция покажет, что практически одновременно по всему миру появилось несколько художественных центров и сообществ, интересовавшихся концептуальным исследованием природы искусства. Все они, хоть и по-разному, должно быть, утверждали себя как против обобщающих понятий искусства, так и модернизма, который воспринимался традиционным международным дискурсом искусства. Терри Аткинсон, Майкл Болдуин и другие художники в Ковентри, а также Иэн Бёрн и Мел Рамсден в Мельбурне отвечали на определенные изменения в авангардном искусстве, в особенности те, что происходили Нью-Йорке и прежде всего в аспекте минимализма, связанного с антиформой. Однако их коренное отличие, возможно, заключается в том, что они не воспроизвели локальную версию минимализма, а использовали некоторые его менее распространенные аспекты, чтобы переосмыслить суть самого искусства.

Одним из исходных условий концептуализма в 1960-е годы было то, что он создавался в таких городах, как Лондон и Нью-Йорк, такими художниками, как Иэн Бёрн из Мельбурна и Билли Эпл из Окленда, то есть людьми, стремящимися определить особенности художественной практики тех, кто странствовал между перифериями и центрами культурной силы. Многие произведения искусства этого времени буквально «вышли из чемодана», то есть могли быть сделаны художниками прямо в процессе перемещения. Такие регионы, как Южно-Тихоокеанский, важны также потому, что они представляют пример еще одного глобального явления: влияния концептуализма – особенно когда он был институционализирован как концептуальное искусство – на молодых художников в локальных художественных сообществах, связанных со столичными центрами. Международные по форме, их произведения были локальными по содержанию. Этот период всё еще определяет передовое искусство в регионе и потому является объектом внимания некоторых аборигенных художников.

Со времен заселения Terra Australis и Новой Зеландии британскими колонистами в конце XVIII века основы и границы художественной практики определялись приверженностью жанрам (в особенности пейзажу), видам искусства (в особенности живописи) и романтическим представлениям о том, что значит быть художником. Западноевропейские визуальные формы и институты господствовали в государственной культурной политике, сковывая местных художников и художников-иммигрантов цепями провинциальной зависимости от столичных центров, и прежде всего Лондона. Изобразительная культура коренных народов преподносилась в виде экзотического другого и универсальной символизации.

Изменения начались только в 1960-е годы: тогда популярное и высокое искусство из США утвердило свою ведущую культурную роль, но очень скоро эту привилегию стали оспаривать как в самих США, так и в колониях, и по всему миру. На пике своего международного влияния понятийный аппарат искусства США, включая институционализированный модернизм – самую продвинутую из его форм, – испытал кризис легитимности. В то же время, повинуясь внутреннему императиву, австралийские аборигены и новозеландские маори начали отстаивать собственную культурную уникальность, политическую независимость и историческое первенство. Наряду с этим значительно возросло взаимодействие художников с колониями и с другими культурными формациями; ускорилось и упростилось распространение информации о происходящем в искусстве по всему миру[141].

Концептуальный «импульс» в австралийском и новозеландском искусстве возник в контексте этих глобальных изменений и был отмечен ими. Однако понадобились весьма необычные структурные формы, о трех из которых я подробно расскажу здесь.

¹ Пожалуй, впервые в истории австралийского и новозеландского искусства идея авангарда возникла как ведущая модель инновационного создания искусства. Поп-тенденции – сами по себе достаточно слабые в сравнении с американскими, британскими и большинством европейских – практически не произвели здесь характерного равнодушно-рефлексивного искусства. Мусорные ассамбляжи аннандейльских имитационных реалистов, в особенности работы Колина Лансели и Майка Брауна, скорее основывались на интуитивном сборе нехудожественного материала. Третий член группы, Росс Кроталл, сделал несколько работ, которые можно считать протоконцептуальными. В их число входят его сигаретные абстракции с использованием настоящих сигарет, размещенных на ДСП в формате оп-арт. Эта группа, состоявшая из двух новозеландцев и австралийца, объединилась в 1961–1962 годы, организовала две выставки в Мельбурне и Сиднее и распалась менее чем через год[142].

Живописцы и скульпторы жестких контуров, которые с 1966 года сотрудничали с галереей Central Street в Сиднее, – Тони Макгиллик, Майкл Джонсон, Дэвид Аспден и другие – были частью институционализирующего авангарда, полностью разделяя формалистский интернационализм. Раннего концептуализма Бёрна и Эпла здесь не наблюдалось. Тогда как концептуальные, процессуальные и перформативные художники, которые в 1970 году основали в Сиднее галерею lnhibodress, – такие как Питер Кеннеди, Майк Парр и Тим Джонсон – представляли собой открытый, дематериализующий авангард[143]. Все эти изменения были обусловлены вполне определенным пониманием авангарда: представлением о том, что, хотя широкое признание, финансовый успех и реальная сила, очевидно, сконцентрированы в мировых художественных центрах, художники периферии всё же могут достичь более значимых и перспективных результатов. Природа искусства как такового может быть преобразована усилиями группы целенаправленно работающих вместе художников, и это может произойти в Австралии, Новой Зеландии или где угодно. По мнению многих художников, центральным импульсом авангардизма не были деньги и сила, сосредоточенные в сплетении военно-индустриально-коммерческого комплекса и культуры высокого модернизма[144]. Искусство можно переосмыслить и у себя в голове при минимальном количестве ресурсов. Только взгляните на дадаистов или на продуктивистов в духе Татлина!

Идея о том, что произведение искусства может быть – и на самом деле должно быть – концептуальной работой о концепции искусства, оказала глубокое подрывное воздействие на художественные практики в Австралии и Новой Зеландии конца 1960-х годов. Создавать искусство, которое само обращается к этой проблеме, – значит создавать теоретические объекты или события. И это было сделано в середине 1960-х совсем небольшой группой австралийских и новозеландских художников в процессе перемещения.

² Не существует простого разделения между искусством, основанным на объекте, и искусством, основанным на идее. Определять концептуализм таким образом – значит впадать в банальность. Всё ровно наоборот: первым «шагом» любого искусства, заслуживающего того, чтобы называться концептуальным, является создание объектов – произведений искусства, – которые оспаривали бы само восприятие. В австралийском контексте это выражалось на уровне стиля, исследующего минималистскую живопись (включая оптическую живопись и живопись жестких контуров) и окрашенную металлическую скульптуру (как образец формализма). Это стартовый импульс для концептуального искусства в целом и один из многих, возникших спонтанно в разных уголках мира. Начало было положено в 1966 году в Лондоне, традиционном месте для продолжения образования амбициозных выпускников австралийских и новозеландских вузов. Сразу после окончания Школы живописи при Национальной галерее в Мельбурне австралиец Иэн Бёрн стал сотрудничать с английским художником Мелом Рамсденом, который незадолго до этого вернулся из Австралии, где некоторое время учился в той же школе.

В случае с Австралией расширенного минимализма, преобладавшего в тот момент среди художников-экспериментаторов в международном и локальном искусстве, было недостаточно. Такое искусство не было ниспровержением, а лишь дополнением, интерпретацией, промежуточным этапом. В Новой Зеландии, однако, больше ориентировались на инсталляцию и перформансы концептуальных течений, осмысляя авторитетные примеры Билли Эпла, Джима Аллена, Брюса Барбера и других.

³ Концептуализм был одним из определяющих элементов произошедшего в регионе перехода от локальной к глобальной, и в особенности позднемодернистской, ориентации в художественной практике. Создавать искусство, которое соотносится с этими направлениями, – значит создавать стратегические объекты или события.

Если в середине 1960-х годов это делали лишь немногие художники, то к 1970 году это стало уже распространенной практикой в регионе. Художники старшего поколения были глубоко обеспокоены этой тенденцией, а подавляющее большинство молодых, напротив, интересовались открывающимися возможностями. Для них стратегический концептуализм был одним из множества вариантов, открывавшихся благодаря быстрому распространению и росту различных практик к 1970 году. Это было не выбором среди новых стилей – как, скажем, у молодых художников около 1910 года, – но среди антистилевых действий. Однако именно в тот самый момент концептуализм начали определять как стиль, превратив его в концептуальное искусство. Временные разрывы в движении международного искусства привели к тому, что молодые художники, живущие в Австралии и Новой Зеландии, столкнулись сразу и с концептуализмом, и с концептуальным искусством. Большинство из них решили опробовать новый стиль, но самые значительные из них осознавали, что концептуализм требует новых практик.

Я последовательно рассмотрю каждый из этих этапов.

В 1959 году Барри Бейтс получил Государственную стипендию Новой Зеландии и следующие три года проучился в Королевском колледже искусств в Лондоне, который, будучи местом зарождения британского попизма, находился на пике популярности и внимания со стороны мира искусства[145]. Основной упор Бейтс делал на графическом искусстве – и на жизнь зарабатывал рекламой, – но в 1960 году его захватила идея о том, что такие повседневные действия, как бритье, принятие ванны и даже выдавливание прыщей, могут быть художественными и достойными серии фотографий. Это открытие моментально оголило искусственность не только тех произведений, которые создавал он сам, но и художественной системы как таковой. На влиятельной обзорной выставке 1962 года Молодые современники, куда Бейтса привычно пригласили, он наделал много шума, выставив картину под названием Молодые современники 1962 (1961), которая представляла собой увеличенную копию регистрационной карточки участника выставки. Затем Бейтс сделал то, что до него делали некоторые другие концептуалисты. Как рассказывал он сам:

Билли Эпл. Осветление волос с помощью Lady Clairol Instant Creme Whip. Ноябрь 1962. Черно-белая фотография, желатиновая галогено-серебряная печать, текст, нанесенный трафаретной печатью. 408 × 575 мм. Фото из архива галереи Мейера, Лондон

В апреле 1963 года Бейтс/Эпл представил на выставке несколько вариантов своей новой фотографии на паспорт в натуральную величину, таким образом публично объявив о своей новой личности. В последующие несколько лет он делал работы из разных материалов – включая отлитые из бронзы яблоки и части собственного тела, и псевдомагазин, в котором продавались «фрукты», – создавая каламбуры и со своим именем, и с проявлениями своей новой формирующейся идентичности. При этом он продолжал выставлять свои неоновые произведения под именем Барри Бейтс на выставках в Лондоне, а также в Нью-Йорке, куда переехал в 1964 году. В октябре 1969 года он открыл некоммерческое пространство на Западной 23-й улице, 161, в котором регулярно, до самого закрытия в июне 1973-го, демонстрировал инсталляции и процедуры. Среди прочего фигурировали: процесс сметания пыли с крыши; собранные в течение заданного периода носовая слизь и каловые массы; инсталляции из мусора; процесс разбивания ампулы с последующим разбрасыванием за чертой города; а также различные действия, которые включали в себя приведение определенных пространств в порядок. В это самое время многие другие художники в Нью-Йорке и по всему миру также исследовали эти аспекты повседневной жизни как искусства.

Иэн Бёрн и Мел Рамсден познакомились в мельбурнской Школе национальной галереи в 1964 году. Через год они переехали в Лондон и ежедневно работали вместе, продолжив совместное творчество и после переезда в Нью-Йорк в 1967 году (взаимодействие продолжалось до 1977 года, когда Бёрн уехал в Сидней, а Рамсден – в Англию). В 1966 году Рамсден создал несколько картин Без названия, состоящих из тяжелых черных эмалевых поверхностей, установленных в подрамниках разной формы. Это были отсылки к полотнам Фрэнка Стеллы конца 1950-х годов – многие считали их вершиной живописи, после которой другим художникам оставалось лишь комментировать ее апогей. Секретная картина Рамсдена (1967–1968) – черный квадрат, выставлявшийся рядом с заявлением о том, что содержание работы известно только художнику, – входила в серию Невизуальное искусство.

Иэн Бёрн. Ни один объект не предполагает наличие другого. 1967. Дерево, зеркало, синтетическая полимерная краска, подпись. 64.5 × 64.5 × 3 см. Художественная галерея Южного Уэльса, Мемориальный фонд Руди Комона. 1990. Фото: Художественная галерея Южного Уэльса. © Estate of Ian Burn 1317. 1990

В 1965 году Бёрн быстро перешел от эксцентричных фигуративных картин в духе Сиднея Нолана к живописи цветового поля, в которой области цвета определялись при помощи номеров и могли меняться местами. Затем он сделал серию картин в стиле «минималистского» оп-арта, где каждая работа дублировалась «высказыванием» о том, чем может быть картина, например, идея «шести разных абсолютно идентичных картин» была воплощена в виде Желтого постулата (1965). Затем Бёрн создал несколько больших однотонных минималистских полотен, написанных отражающими эмалями, за которыми последовала серия Зеркальных работ (1967–1968), отличающихся между собой шлифовкой, то есть отражающей способности стекла. После этого художник стал размещать рядом с картинами тексты в рамках, в которых говорилось о вещественности зрительского опыта и всё чаще о его феноменологии, например Ни один объект не предполагает наличие другого (1967)[147].

Малоизвестное произведение, которое в полной мере иллюстрирует этот период, – Тихая запись (1966) Бёрна и Рамсдена. Работа должна была экспонироваться в белой комнате, абсолютно пустой, если не считать магнитофона на белом пьедестале и размещенного недалеко от выхода текста, который пояснял возникающие вопросы:

Для презентации работы используется магнитофон. Звук, распространяемый им, поддерживается на монотонном и постоянном уровне, который находится (насколько это возможно) в «нулевой точке» между восприятием произносимых слов и неразборчивым шумом. Это способ стабилизации и удержания понимания в точке «неуверенности», допускающей возможность противоречивых толкований.

Если слушать на уменьшенной скорости и «нормальном» уровне громкости, запись будет звучать тихо и даже невнятно. Это намеренный прием, благодаря которому любые вариации (от значения слов до звуковых характеристик) зависят от (1) положения зрителя в пространстве и (2) объема внимания, которое он готов уделить происходящему. Поэтому выставочное пространство, за исключением записывающего устройства, полностью доступно, и к самому устройству можно подойти.

Вместо простого воспроизведения стандартного симметричного содержания, между зрителем как получателем и магнитофоном как передатчиком информации создается пространство напряженности и вариативности. Это нужно для того, чтобы достичь желаемой пространственной «логики»…

ЛЮБЫЕ определяющие решения, которые принимает зритель, находясь в контакте с механизмом, рассматриваются как часть замысла произведения.

Это Джон Кейдж без тишины, Ла Монте Янг без звука, Флюскус без перформанса… но дополнение ко всему этому и самому минимализму как объединяющему стилю. Тихую запись планировали выставить в стремительно закрывшейся авангардной мельбурнской галерее Strines, которая в начале 1960-х годов специализировалась на представлении визуальных стихотворений как произведений искусства. Конкретная поэзия – небольшая, но активная часть широко распространенного австралийского движения экспериментальной поэзии, привела в концептуализм таких художников, как Майк Парр.

Иэн Бёрн и Мел Рамсден. Тихая запись. 1966. Магнитофон и фотокопия настенного объявления. Изображение предоставлено Аврил Бёрн и Мелом Рамсденом

В 1966 году Тихую запись так и не выставили, но о ней знали в среде австралийских художников, и Бёрн с Рамсденом искали другие возможности реализовать проект, добившись успеха только на сиднейской Биеннале в 1990 году. Тем не менее нам стоит рассмотреть последствия ее изначальной концептуализации, поскольку это ведет к сути определенного аспекта происхождения концептуализма.

Какого зрителя представляли себе эти два художника? На записи они рассуждают об искусстве, примером которого является сама Тихая запись, – однозначно формулирующем свои «идеи» и «весь контекст». Поскольку арт-объекты больше не в состоянии говорить сами за себя, они должны использовать слова. Экспрессионистское, возвышенное и героическое искусство воспринимается как «упрощение», вместо этого искусство должно быть «ясным». Искусство существует в пространстве: точнее, пространство создается, когда произведение искусства рассматривается, читается и понимается. Выходит, «активное участие» аудитории ценится очень высоко, и ее действия как «ревизора» определяют произведение. Однако это должно быть сделано без изменения «гигантской материи» «света, пространства, времени, материала, движения», составляющей для нас мир.

Вскоре после Тихой записи нью-йоркский художник Лоренс Винер призвал вовсе прекратить создание объектов. Цели и намерения, которые выражали Бёрн, Рамсден и Винер, бросают искусству сложнейший вызов: быть обо всём, но при этом быть ничем. Это выходит далеко за рамки минимализма как стиля, который даже в своих самых радикальных проявлениях оставался привлекательной редукцией скульптуры. Невмешательство также полагалось и зрителю. Но разве это не модернистский зритель – предмет активных рассуждений Джонатана Крэри, Мартина Джея и других, – который, словно картезианский наблюдатель, оптический приемник, видит мир в его полноте и действует исключительно как машина для наблюдений, то есть в процессе не меняя мир и сам не меняясь?[148]

Благодаря абсолютной прямоте, с которой Тихая запись воспроизводит стремление понять восприятие-в-процессе, она представляет собой наглядный пример заинтересованности концептуализма в исследовании отношений между воспринимающим субъектом и воспринимаемым объектом. Слова, произносимые на самой записи, как и многие заметки, написанные Бёрном и Рамсденом в октябре и ноябре 1966 года, когда они работали над Тихой записью, демонстрируют четкое осознание этих проблем и то, как тонко они их воспринимали. Очевидно, что художники были очарованы идеей воображаемого зрителя, создающего пространство движением сквозь время в схематичной комнате. По прошествии времени можно предложить еще одну интерпретацию: Тихая запись воплощает несоизмеримость в основе культурных различий, то есть огромные трудности понимания между культурами, а в данном случае – мирами искусства. Этот росток идеи расцветет в 1975 году на выставках A&L в Мельбурне и Аделаиде (но не в Сиднее)[149].

Здесь присутствуют параллели с событиями 1965 года в Школе искусства Ковентри, когда Майкл Болдуин, работая с Терри Аткинсоном, создал несколько работ, состоящих из зеркал, установленных вровень с поверхностью подрамников, обёрнутых белым холстом. Это были Полотна без названия, одно из них, глубоко посаженное в раму и выше человеческого роста, было установлено у стены в углу комнаты. Еще одно состояло из четырех зеркал, установленных на непривычной для зрителя высоте. Тем временем в Нью-Йорке Джозеф Кошут искал способы исследования влияния минимализма на ряд известных произведений искусства. Этот общий опыт обеспечил A&L коллективными проектами на несколько лет, начиная с 1969 года[150]. Бёрн и Рамсден продолжили создавать работы, исследующие условия наблюдения, и к 1968 году их творчество всё больше стало принимать форму высказываний об этих условиях, а затем – высказываний о создании этих высказываний. Это положило начало тому, что я бы назвал второй фазой концептуализма. Работы, подобные Шести негативам (1968–1969), основаны исключительно на языке. В 1969 году Бёрн и Рамсден совместно с английским художником Роджером Катфортом основали Сообщество теоретического искусства и анализа. Позднее в том же году они стали писать для «журнала концептуального искусства» Art-Language, выпускаемого британской частью группы A&L, в которую формально вступили в 1971 году. Ричард Данн, еще один австралиец, который искал свой путь через минималистские картины и инсталляции, тоже пришел к созданию подобных произведений, например Искусство. Действие (1969)[151].

Около 1970 года: связь и разрыв

По мере того как в конце 1960-х и начале 1970-х годов концептуализм стал интенсивнее и разнообразнее, получив статус международного стиля, для одного поколения практикующих австралийских художников и скульпторов-авангардистов он обернулся проклятием, для другого – освобождением. Пострадали такие искусные и тонко чувствующие художники-минималисты, как Роберт Джэкс, Дейл Хики, Роберт Хантер и Пол Партос, – все они находились в Нью-Йорке в период наибольшего влияния концептуализма. Вернувшись в Мельбурн в середине 1970-х годов, они очень неуверенно возвращались и к живописи, которая далеко не сразу обрела утерянную силу[152].

Напротив, молодое поколение австралийских и новозеландских художников позитивно отреагировало на почерпнутое из журналов представление о разнообразии концептуального искусства, арте повера, перформансов, лэнд-арта, или «земляных работ», инсталляций и т. д., создававшегося по всему миру. Большим авторитетом в регионе обладал журнал Studio International, а также эссе Иэна Бёрна Концептуальное искусство как искусство, опубликованное в журнале Art and Australia в сентябре 1970 года. В Сиднее критик Дональд Брук активно продвигал так называемое постобъектное искусство, а в Новой Зеландии писатель Уистен Кёрнау решительно выступал за «новое искусство»[153]. Это сочетание породило ряд концептуальных художественных практик, которые вышли на первый план в регионе в начале 1970-х годов.

Одно направление составляли работы, основанные на языке, среди которых Толкование «стены» (1971) Майка Парра, образованное из 254 страниц А4, на которых было многократно напечатано определение слова «стена» из Оксфордского словаря английского языка. Работа над этим проектом помогла Парру осознать суть аутизма как метафоры ограниченности самопознания[154]. Но несмотря на видное положение языка в искусстве региона – включая цитирование ритуальных песен и знаков в творчестве художников маори, – новозеландские концептуалисты редко использовали его в качестве формы произведения. Одним из редких примеров является серия Николаса Спилла, изображающая, как молоко проливается через слово «молоко», что, очевидно, обыгрывает фамилию художника[155].

Неординарные, ироничные, пародийные подходы к концептуальным проблемам – еще одна яркая тенденция локального искусства тех лет. Иди по этой линии (1971) Иэна Миллиса состояла из полоски изоляционной ленты, размещенной настолько близко к стене, что любой последовавший инструкции упал бы. Автореализм (1971) Алекса Данко – зеркало с выгравированным названием, обрамляющим отраженное лицо смотрящего. Роберт Руни каждый вечер на протяжении более чем трех месяцев аккуратно фотографировал свою сложенную на кровати одежду в проекте Одежда: с 3 декабря 1972 по 19 марта 1973, в одной из своих серий, изучающих ритуалы пригородов.

Джим Аллен. Природа Новой Зеландии № 5. 1969. Маскировочная сеть, стальная труба, немытая шерсть, опилки, грунт ковра, колючая проволока и неоновая подсветка. Изображение предоставлено галереей Говетт-Брюстер, Нью-Плимут, Новая Зеландия

Третьим крупным направлением было отслеживание процессов в отношении тел, объектов и пространств. Первым примером такой работы в Новой Зеландии стала Природа Новой Зеландии № 5 (1969) – ряд комнат, в которых человек, стремящийся испытать «абсолютную» тактильность, мог потрогать различные текстуры, включая сталь, немытую шерсть, опилки, грунт ковра и колючую проволоку. При практически полном отсутствии акцента на визуальность существует странная параллель с аудиальным акцентом Тихой записи. Управляемая художниками сиднейская галерея Inhibodress была центром экспериментального искусства, которое исследовало пределы коммуникации и эмпатии аудитории в произведениях, сравнивая тела, объекты и пространства. Основатели этого пространства Питер Кеннеди и Майк Парр нередко исполняли различные действия, подпадающие под категорию транс-арт, в особенности те, что исследовали пределы боли. В 1972 году эти действия были запечатлены на пленку в фильме Эгги Рида и Иэна Стокса Демонстрация идей. Кроме того, в Inhibodress Тим Джонсон выставлял свои Разоблачения (1972) – серию фотоснимков произведенных на публике вуайеристских действий[156].

Интерес Питера Кеннеди к звуку как ограничителю пространства проявился в таких работах, как Однако свирепый чернокожий (1972), которая представляла собой записанную на пленку повторяющуюся фразу «Однако свирепый чернокожий…», с разной громкостью проигрываемую через установленные в галерее колонки. В 1968 году Филип Дадсон работал в экспериментальном лондонском оркестре Scratch Корнелиуса Кардью и в 1970 году основал новозеландский вариант оркестра, филиал которого, названный From Scratch («С нуля»), продолжает играть до сих пор. В 18:00 по Гринвичу 23 и 24 сентября 1971 года пятнадцать групп по распоряжению Дадсона зафиксировали обстоятельства этого конкретного момента в пятнадцати местах по всему миру – так было создано произведение Действия Земли, существующее в виде фотокарты и записи на пленке.

Середина 1970-х

Концептуальные практики по всему миру обратились – а во многих случаях вернулись – к социально-ориентированным произведениям начала 1970-х годов. В каком-то смысле это было негативной реакцией, направленной против превращения концептуализма в концептуальное искусство. Кроме того, это было результатом сложной социально-политической ситуации в большинстве стран в конце 1960-х годов, с которой более не мог мириться художественный радикализм. Реакция австралийского концептуализма была медленной в силу внутренних причин. В 1972 году Лейбористская партия впервые за двадцать лет возглавила федеральное правительство, и к ее радикальной социальной политике добавилась освободительная и интернационализирующая культурная политика, частью которой стала заметная поддержка экспериментального искусства. В 1975 году лейбористское правительство было распущено представителем королевы, а всё более накаляющаяся политическая ситуация подстегнула деятельность концептуальных художников обратиться к вопросу провинциализма и культурного империализма в весьма провокационной форме, примером чего стали выставки A&L в Мельбурне, Аделаиде и Окленде в 1975–1976 годах. Две выставки даже были закрыты региональными властями.

Еще одним важным событием середины 1970-х годов стало появление отдельных работ, переосмысливающих ключевые течения раннего авангардного модернизма. Среди них Моменты инерции (1972–1973) Имантса Тиллерса, серия Автопортрет (Беспредметная композиция) Джона Никсона (начата в 1975) и фрагмент: Человек смотрит на произведение искусства из серии кто-то смотрит на что-то (начата в 1974) Питера Тиндалла. Работа Тиндалла переворачивает взгляд картезианского зрителя, показывая каждому смотрящему невероятно обобщенную, шутливо редуцированную фигуру его самого. Особый местный колорит этих проектов заключается в их пародийном преувеличении того факта, что провинциальные художественные культуры перенимают структуру убеждений и визуальный репертуар из репродукций изображений и идей, возникших в других местах, а затем стремятся превратить эту одолженную валюту в выразительную художественную практику.

Наследия

Чтобы обозначить основную тенденцию в австралийском искусства 1980-х годов, я использую термин «постконцептуальная живопись». Среди наиболее его известных представителей – Хуан Давила, Майк Парр, Имантс Тиллерс и Сьюзан Норри. В качестве средств выражения эти художники используют живопись, в то время как содержание их произведений касается самых животрепещущих вопросов идентичности и несходства, а эстетика представляет само восприятие сложной условностью[157].

С начала 1970-х годов художники из числа коренных народов развивали и поддерживали альтернативное австралийское художественное движение параллельно постконцептуализму. И если художники-аборигены, живущие в традиционных сообществах, мало интересовались концептуальным искусством, некоторые художники с туземными корнями, получившие художественный опыт в преимущественно неаутентичных условиях (в том числе в школах искусств, где в основном изучали постмодернизм), использовали идеи концептуализма в своем творчестве весьма необычным образом. Состоящая из шести холстов работа Гордона Беннетта Без названия (1989) использует типичную для пропозиционального концептуального искусства цепочку наименований, чтобы подчеркнуть последствия европейской колонизации для Terra Australis[158]. Концептуальные методы также проявляются в творчестве Трейси Моффатт, Дестини Дикон, Фионы Фули и других. В то время как художники маори не обращаются к концептуалистическому и минималистскому наследию в том же объеме.

Гордон Беннетт. Без названия (взбудоражить, вытеснить, вытрясти, вымучить, выставить, выбросить). 1989. Холст, масло, синтетическая полимерная краска. Музей современного искусства, дар Дага Холла, 1993. Изображение предоставлено Музеем современного искусства Австралии. © Gordon Bennett Estate 2015

В 1990-х годах следующее поколение молодых художников, отчасти реагируя на вышеописанные события и неоконцептуализм в духе галереи Metro Pictures, создали обширный и изощренный пласт концептуально-минималистских работ[159]. Они стали частью сформировавшегося около 1970 года концептуально-минималистского сплетения, наследие которого и сегодня непосредственно влияет на ведущее искусство Австралии и Новой Зеландии.

Первая публикация: Smith T. Peripheries in Motion: Conceptualism and Conceptual Art in Australia and New Zealand // Global Conceptualism: Points of Origin, 1950s – 1980s / eds. L. Camnitzer, J. Farver, R. Weiss. New York: Queens Museum of Art, 1999. P. 87–95.

Философы часто добавляют «-изм» к термину, чтобы подчеркнуть особый подход к фундаментальному вопросу, то есть дать название философской доктрине. Например, когда речь идет об универсалиях: согласно Оксфордскому словарю философии «концептуализм – это промежуточная между номинализмом и реализмом доктрина в философии, согласно которой универсалии существуют только в сознании и не имеют внешней или существенной реальности»[161]. Есть и другие определения, но смысл использования «-измов» в названиях философских доктрин очевиден. Однако, по мнению арт-критиков, кураторов и историков, задача «-измов» состоит несколько в другом: они дают названия направлениям в искусстве, широко распространенным подходам, которые стали стилями или могут ими стать. В героический период модернистского движения, когда критики, художники и историки искусства добавляли «-изм» к слову, то обычно использовали его так же, как в языке, подразумевая, что Х подобен У, и даже слишком. Нередко, желая подвергнуть определенное движение осмеянию, они этим приемом подчеркивали качество даже близко не стоящее к источнику этого искусства, чрезвычайно далекое от его сути. Именно так были названы «импрессионизм» и «кубизм» – оба названия ни в коей мере не характеризуют того искусства, к которому относятся: каждое из них гиперболизирует банальное и неверное описание, преподнося его как смехотворное заблуждение художников. Успех авангардов начала XX века повлек за собой появление бесчисленных «-измов», которые со временем потеряли негативные коннотации и практически превратились в обычные идентификаторы. К середине века кто угодно мог придумать «-изм», и слишком многие художники стремились соединить свои уникальные, зачастую весьма индивидуальные способы создания искусства с тем, что, по их собственному мнению или мнению их покровителей, вскоре добьется рыночного успеха и художественно-исторической значимости. Когда в 1951 году на встрече художников в Нью-Йорке Виллем де Кунинг сказал, что «губительно давать имена самим себе», это был глас вопиющего в пустыне, быстро заглушенный модой именовать всех присутствующих абстрактными экспрессионистами.

К 1960-м годам подобные названия стали настолько обычным явлением, настолько очевидным и верным путем к преждевременной институционализации, что многие художники сторонились их, чтобы не попасть на пыльную полку истории модернистского авангардизма. Например, в 1970-х годах художники, руководствующиеся в первую очередь политическими вопросами, сопротивлялись ярлыку «политического искусства». Однако часть художников, вовсе не имевших исторического признания, не боялась риска быть связанным именованием: например, художники и художницы феминистического направления делали ставку на свой феминизм, потому что он соединял их творчество с более широким социальным движением в защиту прав женщин.

Будучи отлично осведомленными о возможностях и ловушках именно этих процессов, художники-концептуалисты отказались принять термин «концептуализм» в 1960-х, 1970-х и 1980-х годах. Однако непосредственно в работе им нравилось использовать такие термины, как «концептуальный», потому что основной целью их практики было поставить под вопрос само понятие искусства. Они верно предвидели, что ярлык «концептуальное искусство» вскоре станут ассоциировать с их творчеством и, таким образом, связывать с искусством, уже разрешившим свои проблемы. Они стремились сохранить проблематичность своего искусства (практики), держа его на критическом расстоянии от Искусства как института. Они сопротивлялись поспешному навешиванию ярлыков на свое искусство с помощью двух стратегий, нередко совмещая их: настаивали на широком применении термина «концептуальный» (для описания любого искусства, неподвластного традиционным материалам), тем самым лишая его смысла, или же столь узком (для отсылки исключительно к основанному на языке искусству, которое обращается к Искусству как таковому), что он оказывался оскорбительным буквально для всех.

Интересный парадокс в том, что термин «концептуализм» стали использовать в мире искусства после появления концептуального искусства в таких крупных художественных центрах, как Нью-Йорк и Лондон, – причем наиболее программно и заметно это произошло на выставке Глобальный концептуализм: точки отсчета. 1950-е – 1980-е в Музее искусства Квинса, Нью-Йорк, в 1999 году, – в основном с целью подчеркнуть, что инновационное, экспериментальное искусство зарождалось в Советском Союзе, Японии, Южной Африке и по всему миру еще до, а также во время и после евро-американской инициативы, которая теперь стала восприниматься парадигмой. Также этот термин указывал на большую социальную и политическую вовлеченность своих практик, а значит и на их большую актуальность для существующих передовых моделей современного искусства и, в этом смысле, на роль более передового, чем прославленные европейские и американские образцы, искусства. Я исследовал вытекающую отсюда идею о том, что концептуализм был последствием увеличившейся глобальной мобильности художников, курируя ряд работ на выставке Глобальный концептуализм и написав эссе Периферии в движении: концептуализм и концептуальное искусство в Австралии и Новой Зеландии для ее каталога. Ретроспекция такого рода также привлекла внимание к тем движениям евро-американского искусства, которые когда-то считались второстепенными (например, Флюксус).

Вопрос, который поставила выставка Трафик: концептуальное искусство в Канаде 1965–1980, открытая в Художественной галерее Университета Торонто в 2010 году, заключается в том, можно ли применить аналогичную структуру оценки к некоторым направлениям канадского искусства, начиная с 1960-х годов. Несмотря на то что канадские художники не участвовали в выставке Глобальный концептуализм, некоторых из них впоследствии признали частью международных тенденций, и выставка Трафик призывает нас присмотреться к созданным в регионах Канады работам того времени и решить, можно ли применить к ним ту же структуру оценки. Речь не идет о том, что это искусство было националистичным, напротив, оно повсюду основывалось на скептицизме по отношению к официальному государственному формированию культуры. Подразумевается, что существовал региональный концептуализм – то есть концептуальные явления (в самом широком смысле) происходили по-разному в каждом отдельном регионе Канады. И опять же в каждом конкретном случае речь скорее идет о переходной региональности, а не самодовольном провинциализме.

Руководствуясь замечаниями отдельных ведущих художников того времени, я хочу вновь обратиться к терминам «концептуальное искусство» и «концептуализм» как показателям того, что стояло за осмыслением позднего модернистского искусства на протяжении 1960-х годов и последующим отношением искусства к современности. Я сделаю это, начав с вопроса о том, чем был концептуализм до, во время и после концептуального искусства, и показав, что в каждый конкретный момент времени бытовало по меньшей мере одно, а нередко два или даже три представления о концептуализме – и что все они существовали по-разному, хотя и неразрывно, в разных местах и в каждый конкретный момент времени.

Позвольте мне начать с изложения того, как этот вопрос рассматривается с позиции традиционной истории искусства, в качестве предмета значения стиля, занимающего искусствоведов. Для понимания того, что могло считаться концептуальным искусством в тот момент, я начну с описания процесса превращения концептуального искусства в стиль и вхождения термина «концептуализм» в общее употребление.

В конце 1972 года в разговоре о произведениях Джозефа Кошута Искусство как идея Иэн Бёрн сказал: «Если он создал их, как утверждает, в 1965 году, то тогда это поп-арт. А если в 1967-1968-м, когда их выставили, тогда они, строго говоря, относятся к первым концептуальным произведениям». В своем эссе Концептуальное искусство как искусство Бёрн датировал эти работы 1967–1968 годами и назвал их ключевым примером «строгой формы концептуального искусства», потому что они анализировали природу искусства, а их (минималистичное) внешнее проявление практически не имело значения[162]. Почему же художник со столь критическим отношением к детской зависимости традиционной истории искусства от стилистических норм применяет столь грубые критерии к творчеству близкого коллеги?[163]

Реакцией Кошута стало негодование, вызванное применением столь антиконцептуальных критериев к его работе: когда он был молодым художником, то обладал множеством идей, но не средствами для их реализации, а к тому времени, как через несколько лет они у него появились, все (включая Бёрна) датировали свои работы моментом их задумки – немедленность стала новой валютой[164].

В каком-то смысле произведение Один и три стула (1965) Кошута сродни поп-арту тем, что содержащаяся в нем идея о составляющих знака раскрывается сразу, полноценно и наглядно, как в коллаже Ричарда Гамильтона Так что же делает наши сегодняшние дома такими особенными, такими привлекательными?, но без блестящей иронии, которая формирует концепцию британского искусства. Наблюдателю, находящемуся вне сферы культурного влияния США – или, точнее, на ее беспрестанно меняющихся границах, – может показаться, что Один и три стула предлагает зрителям открытый выбор того, какая из вещей представляется наиболее привлекательной составляющей «стульности», а значит, сводит созерцание к акту потребления, сродни тому, что происходит в супермаркете, а создание искусства – к поставке конкурентоспособных товаров[165]. Если так, то концептуальное искусство, открыто демонстрирующее или инсталлирующее идеи (как большая часть общеизвестных и легко иллюстрируемых произведений – вспомните Балдессари, Аккончи или Хьюблера), имеет нечто общее с тем, что можно назвать обиходным языком поп-арта, который перерабатывает визуальные коды культуры потребления.

Джозеф Кошут. Один и три стула. 1965. Нью-Йоркский музей современного искусства. © 2015 Joseph Kosuth / Artists Rights Society (ARS), New York

Роберт Раушенберг. Пилигрим. 1960. «Комбайн»: масло, графит, бумага, печатная бумага, ткань, холст и расписанный деревянный стул. 201.3 × 136.8 × 47.3 см. Коллекция Оннаша

Грег Керно. Ряд слов в моей голове № 1. 1962. Штемпельная подушечка, чернила. Изображение предоставлено Канадской базой данных по искусству в составе Центра современного канадского искусства. © 2015 Artists Rights Society (ARS), New York / SODRAC, Montreal

Этим вопрос не исчерпывается. На мой взгляд, приглашение смотреть, содержащееся в работе Один и три стула, с ее концептуальным сомнением по поводу того, что значит видеть, чем может быть изображение и как выглядит идея, проводится не менее тонко, чем в ключевых работах Раушенберга, Джонса и Уорхола на ту же тему. Эти художники регулярно сопоставляли фотографии и объекты, такие как настоящие стулья (например, в работе Раушенберга Пилигрим), или делали отсылки к черно-белой фотографии и открыто демонстрировали инструменты, с помощью которых они создавались (например, работа Джонса Перископ (Харт Крейн), 1963). Созданная в том же году Диаграмма танца («Танцор линди-хоп в повороте») Уорхола – это апроприация иллюстрации, но, помимо этого, еще и демонстрация составляющих визуального знака, в особенности если работа, как и предпочитал художник, экспонируется на полу. Сегодня Уорхол действительно кажется наиболее открытым концептуалистом из всех художников (в период, предшествующий концептуальному искусству) именно благодаря своей склонности к выражению одной визуальной идеи зараз, к подаче изображения как идеи, к созданию произведений искусства, которые отчетливо демонстрируют, как визуальные идеи проявляются в культуре в целом, в визуальной культуре, в общественном сознании, в неискусстве, в Америке. Для него идея-образ, в замечательном представлении Дэвида Энтина, была «изношенным образом»[166].

Многие другие художники стремились запечатлеть дихотомии формирующегося в то время взаимодействия идеи и образа: на ум приходят фильмы Ги Дебора, такие как Завывания в честь де Сада (1952), и его совместные проекты с Асгером Йорном; все, кто писал фигурные стихи; Джим Дайн; Капроу с его первыми хеппенингами; Эд Рушей и те, кто в чем-то близок поп-арту, хотя все они, как и вышеперечисленные художники, преследовали гораздо более интересные цели, чем предполагает эта проблематика. В 1960-е годы в Канаде работал художник-фигуративист Грег Керно, чутко реагирующий на стилистику поп-арта и абстрактную живопись цветового поля, однако, как и Курт Швиттерс, он неудержимо тяготел к силе слов и текстов в том виде, в котором они появляются в потоке и материи обычной жизни. Добавьте к этому витгенштейновское осознание того, что все мы – производные наших языковых миров, и интересный результат гарантирован. В произведении Рабочие Вестингаус (1962) имена группы рабочих выштампованы на листе, который, как кажется, взят с доски объявлений фабричной столовой, а Ряд слов в моей голове #1 (1962) – это напечатанные имена людей, названия вещей, обещания и тому подобное, все они кажутся случайными, как будничные размышления любого человека. Однако очевидно, что к 1967 году Керно познакомился с концептуализмом, основанным на тавтологии (через репродукции или через посредничество Грега Фергусона): Передние центральные окна (1967) – голубой вертикальный прямоугольник с выштампованными черными буквами, которые описывают фасад языком строительного отчета, а Беспредметная картина (1968) – вертикальная колонна с выштампованным алфавитом.

Эти примеры демонстрируют, что вопрос «Это поп-арт или концептуальное искусство?» в лучшем случае является провокацией (каким он и был для Бёрна), а в худшем – неуклюже сформулированным ложным представлением о глубинных целях работ обоих направлений. Скорее мы видим, что разные типы концептуализации вдохновляли самых изобретательных художников позднего модернизма и что концептуальность их творчества была одним из важнейших качеств. Это первый и наиболее укоренившийся смысл, согласно которому три идеи о том, что для искусства значит быть концептуальным, можно считать одной идеей: термин «концептуальный» как прилагательное в этом смысле подходит как нельзя лучше. Вполне обоснованно это базовое применение предшествует реальному применению терминов «концептуализм» и «концептуальное искусство» в художественном дискурсе, поскольку они являются производными от него. Это позволяет нам сделать следующее предположение, сформулировать первый пункт плана, который я предлагаю – с полным осознанием того, насколько парадоксален такой жест, как «теория концептуализма»:

¹ Всё разнообразие изначальных вариаций концептуализма представляло собой набор практик исследования того, что для воспринимающих субъектов и воспринимаемых объектов значит существовать в мире (то есть анализа тех редких ситуаций, в которых может быть создано искусство)[167].

Произведение искусства становится значимым, когда его считают искусством

Не леность ли ума считать, что любое искусство, которое несомненно анализирует собственные художественные средства и делает это достаточно необычными способами, чтобы поднять вопрос «Искусство ли это?», подходит под определение концептуального? Небрежная болтовня мира искусства несет в себе популярную мысль, что любое искусство, произведенное художником, у которого была какая-либо идея, «концептуально». Это не так. Необходимо показать, что в определенных работах, группах работ, протоколах или практиках эти вещи делаются осознанно, а не инстинктивно, продуманно, а не интуитивно, с целью эффективного воздействия.

Неоднократно в беседах Джозеф Кошут высмеивал мои отсылки к факту употребления Генри Флинтом термина «концептуальное искусство» еще в 1961 году, называя их чистым педантизмом, несмотря на то что это действительно первое зафиксированное использование термина в художественном контексте[168]. «Кем был этот Флинт? Никем. Кто его слышал, кто знал о нем, кому было дело до того, что он говорил? И что с того, если какой-то китайский живописец в XIII веке бросал чернила на холст так, что в итоге получалось нечто похожее на стиль Поллока или Макса Эрнста?» Для Кошута важно не то, кто, что и когда сказал с точки зрения простого учета информации, и не то, что было сделано в каких-то единичных, случайных обстоятельствах, но то, включалось ли это высказывание, это произведение, это предложение в господствующий дискурс своего времени. Мы видим, что несогласие среди художников, критиков и теоретиков – то есть внутри самого художественного дискурса – заключается в вопросе, что стоит за концептуальным искусством и концептуализмом как художественными практиками.

Отсюда знаменитое высказывание Кошута в Искусстве после философии о том, что «всё искусство (после Дюшана) концептуально по своей природе, поскольку искусство вообще существует только концептуально»,[169] не должно интерпретироваться как то, что любое искусство, на которое повлияли стратегии Дюшана, концептуально, а прочее искусство – совсем иного рода. Это высказывание о том, что только дюшановское искусство и есть искусство, а любое другое искусством не является именно потому, что оно не берется формулировать новые высказывания об искусстве и как искусство[170].

С этой точки зрения такие работы Роберта Морриса, как Каталог (1962), намного сильнее претендовали на значимость: они открыто указывают на сложный конфликт его настоящей жизни и естества с ограниченностью информации, которая содержится в принятом описании человека. Две работы 1962 года Без названия (недавно добавленные в коллекцию Нью-Йоркского музея современного искусства) – не более, но и не менее, чем нанесенный на листы газеты слой серой гуаши, практически скрывающий изображения и текст. Но продолжил ли Моррис это направление? Если отвечать кратко, то оно стало одним из многих направлений, которым он следовал с тех пор, но, чтобы воздать должное столь значительному произведению, нужен более обстоятельный ответ[171].

В 1965 году в Польше Роман Опалка начал писать свои «бесконечные» картины, размер которых определялся дверным проемом его студии, и фотографироваться с каждой по завершении. В 1959 году Он Кавара стал путешествовать по миру и ежедневно рассылать открытки, затем, в 1966 году, писать каждый день картину с датой, а через два года приступил к созданию своего Столетнего Календаря, в котором изо дня в день перечислял всех людей, с которыми встречался. Примеров подобного отождествления некоей рутинной практики и жизни (при понимании фундаментального несовпадения того и другого) множество. В тот период их можно было найти по всему миру, но и в наши дни к этой тенденции неизменно присоединяются молодые художники (например, Эмеше Бенцур). Я думаю, здесь мы приближаемся к сути концептуализма, заслуживающего своего названия, и к основе его сегодняшнего призыва к серьезным молодым художникам: он связан с беспричинной строгостью и непоколебимой решительностью перед лицом бессмысленности. И с перспективы сегодняшнего дня не кажется удивительным, что концептуализм возник именно из круговорота противоречивых заблуждений середины и конца 1960-х годов.

Известно высказывание Сола Левитта из его Параграфов о концептуальном искусстве 1967 года:

В концептуальном искусстве самый важный аспект произведения – это идея или концепция. Это означает, что все планы и решения принимаются заранее, а само выполнение является формальностью. Идея становится тем механизмом, который создает искусство.[172]

Это кажется настолько очевидным, что перешло в разряд классики (а последнее предложение – одна из шпилек к Искусству после философии). Но возникает вопрос: что Левитт подразумевал под «идеей или концепцией»? Если признать эти строки манифестом художника и внимательно их изучить, то есть поместить в контекст его практики и рассмотреть как изложение принципов, лежащих в основе конкретной практики (не всех возможных практик и не наиболее востребованной в дальнейшем художественной практики), то становится очевидно, что под идеей Левитт подразумевал геометрическую фигуру, а под концепцией – порядок реализации этой идеи, например, в виде сингулярности или заданной последовательности.

Однако если вы внимательно вчитаетесь в Тезисы концептуального искусства 1969 года (недавно были обнаружены копии рукописных и исправленных версий 1968 года), то немедленно столкнетесь с только что упомянутым парадоксом:

¹ Концептуальные художники скорее мистики, нежели рационалисты. К их заключениям логика вести не может.

² Рациональные суждения лишь повторяют рациональные суждения.

³ Иррациональные суждения ведут к новому опыту.

⁴ Формальное искусство в сущности рационально.

⁵ Иррациональным идеям нужно отдаваться полностью и с умом.[173]

Граница между рациональностью и мистицизмом очень тонка и вскоре исчезает. Важнее то, что здесь мы видим четкое понимание охвата и ограничений узко охарактеризованных идей и концепций. Признается их потенциал к созданию хаоса, беспорядка и революции, отсюда особая острота предложений от интересующихся концептуализмом «сторонних» художников, – которые затем реализовывали студенты или иногда сами художники в Проектном классе Дэвида Аскевольда в Колледже искусства и дизайна Новой Шотландии начиная с 1969 года. Открытки с инструкциями, показанные на выставке Трафик, – тонкое напоминание об уникальном, своеобычном образе мыслей каждого художника. В более общем смысле объективность не была целью: скорее рациональность необходимо было представить сумасшествием через ее буквальное воспроизведение; подобно тому как в видеоработе Пилот (1977) канадской группы General Idea воплотился Функционер из книги Уильяма Уайта.

Давайте вернемся к Одному и трем стульям и посмотрим, соответствует ли произведение более глубоким критериям самого Кошута о том, что является концептуальным? С первого взгляда работа похожа на простую демонстрацию. Означаемое + означающее = знак. Всё дано сразу. Роза есть роза есть роза. И всё же здесь два означающих, что привносит неоднозначность (от которой можно избавиться, если интерпретировать работу как иллюстрацию трех видов познания по Платону). Проект вызывает больший интерес, когда мы понимаем, что остальные стулья и другие объекты могли быть использованы под тем же заголовком, например дюшановская лопата из реди-мейда В предчувствии сломанной руки, авторизованная копия которого принадлежит Кошуту. Дело в том, что Один и три стула – не один-единственный в своем роде визуальный манифест: это пример предложения, которое может быть реализовано с помощью любого набора схожих элементов. Как и многие другие задуманные в то время работы, она является примером акта мысли. Серия Кошута Искусство как идея кажется набором тавтологичных объектов, но на самом деле они – визуальные предложения о самих себе как означающих объектах, представленных как Искусство (или искусство как идея как идея) после Эда Рейнхардта, – иными словами, это всё, чем могло быть честное искусство того времени[174].

Art & Language (Мел Рамсден, Англия, род. 1944) (осн. 1967). Секретная картина. 1967–1968. Холст, масло, фотокопия. Картина: 79 × 79 см. Текст: 65.5 × 65.5 см. Художественная галерея Нового Южного Уэльса. Приобретено в 2003. Фото: AGNSW. © Art & Language/ Mel Ramsden. 30.2003. ab

Шагом вперед стала подача предложений в качестве словарных, что размыкает их ограниченность, их двунаправленную тавтологичность: так сделал Кошут, поместив словарные категории в газеты в своем Втором исследовании (1969–1969). Сходным образом Секретная картина Мела Рамсдена, созданная в 1967–1968 годах по пути из Лондона в Нью-Йорк, становится комментарием к ограниченности живописи как практики. Такой критический подход может иметь важные последствия: он дает возможность художникам по всему миру приступить к исследовательской практике. Например, в 1970-х годах Роберт Макферсон задействовал эту стратегию в Брисбене для апроприации использования обычного языка – в его случае это были дорожные знаки. В 1980-х годах то же сделал и Грег Керно в своих картинах-плакатах.

Пропозициональность – в ее категориальной силе, а также материальности и временном характере – это то, к чему возвращается лингвистический концептуализм: это зерно, из которого он прорастает вновь. В первую очередь она понимается пространственно (скульптура здесь – остаточное явление), как в 31 марта 1966 Дэна Грэма, описании, порождающем пространственное масштабирование вне пространственности. (Схема для журнала Aspen и первого номера Art-Language – шедевр Грэма.) Пропозициональность также понимается как феномен восприятия (живопись здесь – остаточное явление), как в работе Иэна Бёрна Ни один объект не предполагает наличие другого (1967). На самом деле буквально воспринять эту мысль невозможно, поскольку невозможно думать об идее предмета, не имея в виду другой предмет и не подумав по меньшей мере о двух этих предметах. (И это служит дополнением утверждению Гоббса: «…в том случае, если мы рассмотрим эти объекты сами по себе и не будем выходить за рамки идей, которые их наполняют».) Йоко Оно в ее «предложении» Картина, способная пропускать вечерний свет (1968) была ближе к идеям Гоббса, тогда как Ксероксная книга (1968) Бёрна, воплощая идею тавтологического процесса, не склоняется ни в одну сторону.

Последний, тридцать пятый параграф Левитта звучит так: «Эти тезисы – комментарии к искусству, но не искусство». В колонке редактора первого номера журнала Art-Language, где в 1969 году были напечатаны эти тезисы, был задан вопрос: «Что будет дальше [с художественным сообществом пользователей языка], если сама эта колонка станет считаться произведением искусства?»

Именно эти решения позволяют нам сформулировать второй пункт моей теории концептуализма:

² Будучи не только набором практик для исследования того, что для воспринимающих субъектов и воспринимаемых объектов значит существовать в мире (то есть попыткой анализа тех редких ситуаций, в которых может быть создано искусство), концептуализм также был и единым набором практик для выяснения условий, в которых возможна и необходима постановка первой задачи (то есть рассмотрение наилучших условий для создания искусства).

Дэниэл (Дэн) Грэм. 31 марта 1966. 1966. Картон, бумага, машинопись. 32.4 × 40 см. Приобретена благодаря щедрому пожертвованию Майи Оери и Ханса Боденманна, Сью и Эдгара Уоченхейма III, Марлен Гесс и Джеймса Д. Цирина, Агнес Ганд, Мари-Жози и Генри Р. Кравис, Джерри I Спейера и Кэтрин Г. Фарли, а также помощи Коллекции Дэйлда. © The Museum of Modern Art, New York, NY, U. S. A. / Licensed by SCALA /Art Resource, NY

Появление концептуального искусства

Концептуальное искусство появляется как парадоксальное дополнение и художественно-институциональное воплощение взаимодействия этих двух подходов. К 1970 году это художественное движение вовсю набрало обороты, об этом свидетельствует большое количество книг, выставок, статей и т. д, с фразами «искусство идей», «концептуальное искусство» и т. п в заголовках. В их число входят выставки и книга Шесть лет Люси Липпард, а также такие экспозиции, как 45°30’N-73°36’W + Опись, представленная в 1971 году Гари Ковардом, Артуром Бардо и Биллом Вазаном в Монреале.

Считается, что моментом общественного признания и особенно пристального внимания со стороны художественного мира стала выставка 1970 года Концептуальное искусство и концептуальные аспекты, которую в Нью-Йоркском культурном центре курировал Дональд Каршан (Кошут и Бёрн были «закулисными кураторами»). Заметьте, двойник уже появился: на выставке присутствовало ядро концептуального искусства, но также и искусство, обладающее отдельными концептуальными характеристиками («аспектами») – то есть концептуалистское искусство.

К 1971 году в самом движении начинаются большие перемены, подводящие к третьему тезису моей теории:

³ Условия – социальные, языковые, культурные и политические – практик (1) и (2) были проблематизированы наряду с коммуникативным обменом как таковым (то есть исследование переросло в активное участие в прагматических условиях, способных породить оспариваемую социальность).

Проще говоря, в то время как самокритика A&L была в центре концептуализма того периода (в таких проектах каталогизации, как Индекс 01, 1972 на Документе 5), другие художники перенимали эти аналитические процедуры и применяли их к жизненным ситуациям. Конечно, в разных регионах это происходило по-разному, и еще иначе для тех художников, которые находились в процессе перемещения по миру. Известные тому примеры – проект Ханса Хааке Агентство недвижимости Шапольски (1971) и Послеродовой протокол Мэри Келли (1973–1979). Менее известны Шовинистские проекты (1971) Марты Уилсон: это удивительное применение номинативных утверждений общего характера к реальным ситуациям для того, чтобы указать на абсурдный разрыв между ними, и на то, что в них встроены иерархические структуры. Например, в проекте Неизвестен содержится следующая инструкция: «От женщины надежно скрыта личность ее сексуального партнера (снотворное, повязка на глазах, абсолютная темнота). Она догадывается, с кем спала, по чертам лица ребенка». Проект Убежденность: «Женщина выбирает партнера по генетическим особенностям, которыми восхищается (здоровые зубы, кудрявые волосы, зеленые глаза и т. д.) и растит их ребенка». Проект Шовинизм: «Мужчине вводят гормоны, которые вызывают симптомы материнства». Будто бы 1960-е годы, которые отнюдь не были периодом свободной любви и тому подобного, уже организовали по аналогии с Государством Платона[175].

Трансформации произошли и в группе A&L, в частности творчество группы стало тяготеть к третьему элементу моей теории. Мы поняли, что наше экстремальное принятие авангардных стратегий запоздало и мы пытаемся быть авангардистами на костях этого течения. Когда в 1974 году Аллан Капроу пригласил меня читать лекции в Калифорнийском институте искусств, он представил меня как «живого динозавра и настоящего авангардиста». Так мы перешли к тому, чтобы укоренить нашу практику в жизни, начиная с самих себя как деятелей мира искусства. Так были созданы: Высказывания в A&L (1973), дающие читателям возможность вступить в дискуссию и управлять ей согласно собственным предпочтениям; Черновик антиучебника – выпуск журнала Art-Language 1974 года, в котором среди прочего говорилось о теории провинциализма; выставки, описанные в Art & Language в Австралии (1975). Три номера журнала The Fox (1975–1976) представляют собой самую непосредственную атаку группы на модернистский мир искусства. Вернувшись в Австралию в середине 1970-х годов, Иэн Бёрн, Найджел Лендон и я продолжили работу в этом ключе, создав движение Art & Working Life («Искусство и Трудовая Жизнь»), которое существует, в несколько рассредоточенном виде, по сей день[176]. Книга комиксов Карла Бевериджа и Кэрол Кондэ Это всё еще привилегированное искусство (1976) основывается на маоистской практике постоянной самокритики и демонстрирует, как Культурная революция приходит в нью-йоркский мир искусства (мы видели много таких публикаций в Чайна-тауне)[177]. В этой связи нельзя не подчеркнуть ценность критического концептуализма для успешной работы с профсоюзными организациями и диссидентскими группами в Австралии, Торонто и других местах и то, насколько важной остается эта конкретная приверженность результату для больших художников, начавших свой творческий путь позднее (таких как Джефф Уолл и Аллан Секула), а также для множества художественных коллективов, которые сегодня работают по всему миру, включая подобные произведения в свой вдохновляющий арсенал.

Концептуализм уже возродился

Сейчас мы подходим к периоду после концептуального искусства, когда «концептуализм» стал термином арт-дискурса. Давайте рассмотрим его с точки зрения «теории», которую я выдвинул. Главный вопрос заключается в следующем: идет ли речь об отложенных, или поздних, или же просто особенных, необычных и других примерах (1) и (2) и локальном примере (3), или же это четвертый смысл/тезис/предложение, которое необходимо добавить к трем предыдущим? Мой ответ: да, нет и да. Снова одна и три идеи – и одновременно, и неодновременно. Я собираюсь рассмотреть два случая среди многих произошедших за эти годы по всему миру.

Когда в 1979 году Борис Гройс ввел термин «московский романтический концептуализм», он создал некий речевой артефакт, который, как мне представляется, имел целью держать некую критическую дистанцию (ироничную, но не исключающую вовлеченности) как по отношению к международному арт-дискурсу, так и к обстоятельствам собственного возникновения; и на этой дистанции, по его пониманию, находилось также и само это искусство. Гройс писал для русских читателей (зная, что его эссе будет распространяться подпольно) и для читателей во Франции, которые, скорее всего, прочтут текст на английском; он хотел привлечь внимание к тому, насколько глубоко эти произведения укоренены в самих условиях создания «квартирного искусства» в Москве, и к неловкой, ироничной замкнутости их творчества (художники мечтали быть где угодно, только не в Москве, но это было невозможно). В обществе, которое игнорировало или вытесняло их, обреченное на скептическую покорность, свойственную «русской душе», художники могли лишь мечтать о том, чтобы их, как немецких и английских романтиков, считали образцами высокого субъективизма. И они продолжали мечтать. В результате их художественная школа намеренно дистанцировалась от проблем и особенностей американского и европейского концептуального искусства, которые мы уже упомянули. Таким образом, под «концептуализмом» Гройс имел в виду то, что это искусство было похоже на концептуализм своей саморефлексивностью, но противоположного толка, – то есть своим целенаправленным стремлением быть интуитивным, иносказательным, эмоциональным – неконцептуальным. Иначе говоря, в каждое слово в сформулированном Гройсом термине была вложена его противоположность – отсюда его острота́ как артефакта художественной критики.

В переведенном на английский эссе Гройса, опубликованном в журнале А-Я в 1979 году, присутствовали определенные странности. В нем было представлено два определения, первое из которых гласило, что «слово „концептуализм“ можно понимать и достаточно узко, как название определенного художественного направления, ограниченного местом и временем появления»[178]. В отредактированном переводе, появившемся позже в его книге История становится формой, к этому предложению было добавлено «…и числом участников»[179]. Это отсылка к американскому и европейскому концептуальному искусству. Второе определение было сформулировано так:

При широком понимании «концептуализм» будет означать любую попытку отойти от делания предметов искусства как материальных объектов, предназначенных для созерцания и эстетической оценки, и перейти к выявлению и формированию тех условий, которые диктуют восприятие произведений искусства зрителем, процедуру их порождения художником, их соотношение с элементами окружающей среды, их временной статус и т. д.[180]

Более поздний перевод меняет последние два понятия на «их размещение в определенном контексте и их исторический статус». Это теснее увязывает описание с деятельностью московской группы и искусством об искусстве, но всё же остается расплывчатым.

Прилагательное «романтический» отбрасывается после 1989 года, когда это искусство (в отличие от модернистского, неформального, протестного искусства) начинают воспринимать как предвестие распада Советского Союза и как основу для последующего русского искусства любого уровня серьезности. Прагматизм Гройса дает нам возможность увидеть, что другие художники продолжают действовать в духе московских романтических концептуалистов и столь же нестандартным образом. К ключевым примерам Гройс относит Андрея Монастырского и группу Коллективные действия, обостряющую специфику будничной жизни, при этом почти не выделяясь на ее фоне. Группа Инспекция «Медицинская герменевтика» создавала свои «работы» из дискуссий о том, являются ли такие действия искусством или жизнью.

На мой взгляд, в таких работах, как Ответы экспериментальной группы (1971) Ильи Кабакова, – исходной точки «московского концептуализма», по мнению Мэттью Джесси Джексона, – можно заметить параллели с аналитическими произведениями Джонса, Раушенберга и Уорхола конца 1950-х – начала 1960-х, которые, как уже упоминалось, я считаю концептуальными в широком смысле слова[181]. Точнее, это соотносится с моим первым пунктом о том, что всё разнообразие изначальных вариаций концептуализма представляло собой набор практик для выяснения того, что для воспринимающих субъектов и воспринимаемых объектов значит существовать в мире, и попытку анализа тех редких ситуаций, в которых может быть создано искусство. Московский концептуализм не согласуется с моим вторым пунктом, примером которому служит негативная критичность в духе Адорно, исходящая от Кошута и других, однако он весьма определенно является примером третьего пункта. Московский концептуализм появился после институционализации концептуального искусства, а значит, в него заложено отрицание этого искусства, осознание того, что его методы неприменимы к локальным вопросам и аудитории. На мой взгляд, ни один работающий в советском пространстве художник не создает классического концептуального искусства – более того, нет причин ожидать, что кто-то захочет этим заняться. Впрочем, такие группы, как «Коллективные действия» и «Инспекция „Медицинская герменевтика“», и многие независимые деятели искусств 1970-х и 1980-х годов работали, зная о концептуальном искусстве до и во время его широкого распространения, а также будучи современниками концептуализма уже после его пика, и их произведения являются плодами вопросов, перечисленных в моем третьем тезисе. Я бы сказал, что это направление ближе всего к европейскому Флюксусу.

Обзор Джексона, превосходный во всех остальных отношениях, тем не менее не ставит под сомнение сам термин «московский концептуализм». В недавно вышедшей книге Московский концептуализм в контексте под редакцией Аллы Розенфельд этот термин обсуждается обстоятельно, как и многие другие, использовавшиеся в то время и появившиеся позднее[182]. Самое подробное внимание термину уделяет Марек Бартелик в своей обзорной статье Баннер без слогана: толкования и источники Московского концептуализма, которую завершает предупреждением об опасности, исходящей от тех, кто будет распоряжаться политикой памяти:

Поэтому крайне важно убедиться, что история движения не будет сведена к нескольким хрестоматийным фамилиям художественных деятелей за счет других, по какой-то причине выпавших из общей картины. Иначе говоря, наша история московского концептуализма должна охватить как можно больше художников, а не только избранных. Ведь именно нематериальность, рассредоточенность и фрагментарность московского концептуализма – в противоположность официальности, целостности и постоянности социалистического реализма и его аналогов – способствовала развитию и сохранению этого направления в течение более чем двадцати лет, и именно эти черты представляют уникальную ценность московского концептуализма для сегодняшних зрителей как в России, так и на Западе.[183]

Всё это очень правильно, но не решает вопроса последствий. Сходная политика надежды лежала в основе кураторского проекта, оказавшего наибольшее влияние на определение термина «концептуализм» в арт-дискурсе в последние несколько десятилетий. Во введении каталога выставки Глобальный концептуализм: точки отсчета. 1950-е – 1980-е Луис Камнитцер, Джейн Фарвер и Рейчел Вайс обозначили два временных отрезка, «два относительно несхожих всплеска активности»: с конца 1950-х до примерно 1973 года, когда общемировые политические изменения побудили художников критически пересмотреть основополагающие идеи искусства и его институциональное устройство, а также промежуток с середины 1970-х до конца 1980-х годов, когда художники, в основном находящиеся за пределами Европы и Америки, отказались от формалистских или традиционных художественных практик в пользу концептуалистского искусства[184]. Авторы пишут:

Важно провести четкое различие между концептуальным искусством, как термином, который используется для обозначения по существу формалистской практики, возникшей вслед за минимализмом, и концептуализмом, который решительно порвал с исторической зависимостью искусства от физической формы и ее визуального восприятия. Концептуализм – более пространное оценочное понятие, обобщающее широкий спектр произведений и практик, которые, радикально уменьшив роль арт-объекта, переосмыслили возможности искусства по отношению к социальной, политической и экономической реальности, в рамках которой оно создавалось. Отсутствие формальностей и тяга к коллективности сделали концептуализм привлекательным для тех художников, которые стремились к более непосредственному взаимодействию с публикой в эти напряженные, переломные времена. Для них уменьшение роли – или дематериализация – объекта стало тем, что позволило художественной энергии перейти от объекта к осуществлению искусства.[185]

Как следствие, евро-американское концептуальное искусство – даже когда оно стало формировать общее определение концептуального искусства – сводилось, по существу, к формалистской критике минимализма. Это было внутреннее изменение стиля мира искусства, в то время как концептуалистские тенденции за его пределами всегда были шире и ближе к социальной и политической жизни, и, усиливаясь, в конечном счете они затмили евро-американское направление. Работы Камнитцера, в том числе серия Уругвайские пытки (1983–1984), подкрепляют эту точку зрения[186]. В целом я поддерживаю такую открытость, однако мы должны не менее бдительно следить – и особенно в наши дни, – чтобы она не превратилась в своего рода обратный редуктивизм, который нивелирует внутреннюю сложность евро-американского концептуализма и отказывается от его прогрессивных изменений, обозначенных в предложенных мною тезисах.

Кураторы выставки Глобальный концептуализм действительно придерживались критической геополитики, отмечая, что важнейшие внутренние изменения концептуализма происходили локально: «…понимание термина „глобализм“, который наполняет содержанием этот проект, весьма дифференцированно: связь регионов играет важнейшую роль, однако они не являются частью обезличенного набора обстоятельств и реакций. Мы хотим представить мультицентровую карту с различными исходными точками, в которых локальные события обладают решающей силой»[187]. В эссе каталога появляется ряд заслуживающих внимания альтернативных терминов, в частности термин «необъектное искусство», примененный в 1959 году бразильским критиком Феррейрой Гулларом к подвижным скульптурам parangolés («накидки») Элио Ойтисики, и термин «постобъектное искусство», который в 1968–1969 годах в Сиднее использовал эстетик и скульптор Дональд Брук. Кураторов со всего мира пригласили поучаствовать в выставке, устроив миниэкспозиции, которые соответствовали бы этому пониманию концептуализма. Маргарита Тупицына утверждала, что две советские тенденции – «отсутствие стиля» в духе Кабакова и соц-арт (советский китч в высоком искусстве) – объединились, чтобы создать игру слова-образа, которую, безусловно, породил типичный советский контекст[188].

Возможно, что в некоторых из этих ситуаций «концептуализм» действовал как эквивалент главной, на мой взгляд, озабоченности «локальных» художников: Рейко Томии на примере Японии демонстрирует, что они стремились к признанию своей современности евро-американским художникам, а в некоторых случаях даже их опережения[189]. Принимая во внимание, что в свое время концептуальное искусство воспринималось наиболее радикальным, авангардным, инновационным и самым влиятельным, во многом сохранив этот ореол и сегодня, художники желали расширить его рамки, включив туда свое творчество. Они просто хотели, чтобы их считали современными. Мне кажется, для многих из них это гораздо важнее, чем то, было ли их искусство действительно концептуальным или будет ли воспринято таковым сегодня.

С точки зрения широкого исторического анализа, над которым я работаю в данный момент, я полагаю, что эти художники стремятся к тому, чтобы их считали равнозначными первопроходцами в рамках общемирового сдвига от позднего модернизма к новейшему искусству[190]. И они имеют право на такое признание. Однако любое притязание на значимость влечет за собой ответственность.

Современность

Мел Рамсден назвал концептуальное искусство «нервным срывом модернизма»[191]. Более узкая формулировка – «кошмар Клемента Гринберга» (хотя он воплотился еще в 1959 году, когда Фрэнк Стелла написал свои черные картины и их экспонировал нью-йоркский Музей современного искусства). Или же – кошмар Майкла Фрида. С моей точки зрения, все эти напряженные споры указывали на то, что именно в этот момент позднее модернистское искусство стало новейшим, то есть вынуждено было фундаментально измениться в рамках общего преобразования современности в наше текущее состояние, в котором решающее значение имеет современное существование различности, а не сходящий на нет модернизм или поблекший постмодернизм.

Феликс Гонсалес-Торрес. Без названия (Идеальные любовники). 1991. Часы, краска на стене. 35,6 × 71,2 × 7 см. Дар фонда Даннхайссер. © The Museum of Modern Art / Licensed by SCALA /Art Resource, NY

Постконцептуальное искусство весьма широко использует термин «концептуализм». Теперь мы можем считать его вполне независимым понятием, поскольку он перерос свое первоначальное значение – авангардной группировки или разных групп в разных местах – и прошел две следующие стадии развития. Он стал чем-то вроде движения, равноценного минимализму и развивающегося вместе с ним. Отсюда – значение этого термина в книге Тони Годфри Концептуальное искусство[192]. Кроме того, в последние годы он распространился настолько, что стал почти общей тенденцией. Отсюда широкое применение таких терминов, как «постконцептуальный», при характеристике творчества таких художников, как Герхард Рихтер, и таких фотографов, как Андреас Гурски, а также упомянутый призыв к инклюзивности и практически универсальное применение термина «концептуальный» к любому искусству, основанному на идее (в отличие от того, которое основано на инстинкте, вкусе или материале).

Джозеф Кошут. Часы (Один и пять). 1965. Часы и четыре работы на бумаге, фотография и печатные документы. Современная галерея Тейт, Лондон © Tate, London 2015

Однако инклюзивность, сколь бы желанной она ни была, не означает, что все создавали и создают искусство одного типа, и не предполагает, что то, что они делали или делают, имеет равную степень влияния. Если мы хотим рассмотреть сегодняшнюю уверенность в том, что «после концептуального искусства всё искусство концептуально» (вторя высказыванию Кошута о Дюшане от 1969 года, но в более умеренном, обобщающем ключе), критически, нам стоит сравнить работу Кошута Часы (Один и пять) (1965) (из коллекции лондонской галереи Тейт) и знаменитое произведение Феликса Гонсалеса-Торреса Без названия (Идеальные любовники) (1991). Сейчас мы понимаем, что Кошут находился в поиске своего формата «искусства как идеи»; он еще не до конца принял уже понятную нам теперь идею абсолютной тавтологии, которая движет этим форматом в классической трехчастной презентации. В качестве альтернативы он выстраивает ряд из фотографии, объекта и набора определений, представляющих концептуальную архитектуру часового времени в изобразительном, механическом и лингвистическом аспекте. Один предмет за другим, в духе Джадда, по порядку, минималистично. Так возникает пять способов определения времени. Печатное определение «времени» находится в центре, с одной стороны от него расположены реальные настенные часы, отмеряющие время ритмичным тиканьем, и фотография, которая навсегда заморозила время на запечатленных на ней часах, но при этом сама она напечатана на бумаге и со временем поблекнет. А с другой стороны находятся печатные определения слов «механизация» и «объект», понятий, которые более подробно раскрывают контекст настенных часов и фотокамеры. Идеальный мир времени подвергается исследованию через фактически пространственную компоновку составляющих его концепций. Это – концептуализм за секунду до становления концептуальным искусством, поиск до наступления неподвижности.

Если мы, как заметил Борис Гройс, рассматриваем поп-арт и евро-американский концептуализм как искусство, предполагающее общество, построенное на свободе выбора (каким бы условным, зрелищным и неизбежно потребительским он бы ни был), то для московских романтических концептуалистов сама идея обладания выбором была лишь мечтой (хотя именно недоступность и порождает мечты). Показать эту мысль, но совсем иначе, стремится работа Без названия (Идеальные любовники). Единственным «выбором» для любовников в эпоху СПИДа было то, как они умрут, – и в частности то, умрут ли они вместе, как товарищи по смерти.

В разное время действенность оценивается по-разному. Именно это стоит помнить прежде всего, когда мы гадаем о том, что двигало искусством в момент его создания и на что нам следует обратить внимание в искусстве, которое создается сегодня.

Наблюдения, изложенные в этой главе, сочетают элементы трех лекций. Первая была прочитана 27 ноября 2010 года на конференции, организованной Барбарой Фишер, директором галереи Жюстины М. Барнике Университета Торонто, и приурочена к выставке Трафик: концептуализм в Канаде, проведенной в Художественной галерее Университета Торонто в предшествующие месяцы. Вторая, посвященная памяти Чарльза Гаррисона, была прочитана 8 марта 2011 года в Институте искусства Курто, Лондонский университет, в рамках серии лекций о глобальном концептуализме, организованной Сарой Уилсон и Борисом Гройсом. Третья была представлена 14 апреля 2011 года на конференции под названием Возвращение к концептуализму: русская ситуация в международном контексте, проведенной Борисом Гройсом и организованной московским фондом Stella Art Foundation. Я благодарю всех тех, кто принимал участие в подготовке и осуществлении этих мероприятий.

Первая публикация: Smith T. One and Three Ideas: Conceptualism Before During, and After Conceptual Art // e-flux journal 29. November 2011; воспроизведено в: Moscow Symposium: Conceptualism Revisited / ed. B. Groys. Berlin: Sternberg, 2012. P. 42–72.

Классическим трудом по истории группы Art & Language остается Harrison C. Essays on Art & Language. Cambridge, MA: MIT Press, 2001 и сопроводительный том Harrison C. Conceptual Art and Painting: Further Essays on Art & Language. Cambridge, MA: MIT Press, 2003.

О Нью-Йоркской части коллектива см.: Corris M. Inside a New York Art Gang: Selected Documents of Art & Language, New York. 1996; Conceptual Art: A Critical Anthology / eds. A. Alberro, B. Stimson. Cambridge, MA: MIT Press, 1999. P. 471–485; Gilbert C. Art & Language. New York, Discusses Its Social Relations // The Lumpen Headache; Conceptual Art: Theory, Practice, and Myth / ed. M. Corris. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 326–341; Gilbert C. Art & Language and the Institutional Form in Anglo-American Collectivism // Collectivism after Modernism: The Art of Social Imagination after 1945 / eds. B. Stimson, G. Sholette. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2007. P. 77–93.

О проектах Art & Language, в которых существенную роль сыграл Смит, см.: Art & Language. Blurting in A&L. New York and Halifax: Art & Language Press and the Press of the Nova Scotia College of Art, 1973; Burn I., Ramsden M., Smith T. Draft for an Anti-Textbook // Art-Language 3. No. 1. September 1974; Art & Language Australia / ed. T. Smith. Ban-bury, UK: Art & Language Press, 1976.

Smith T. Color-Form Painting: Sydney 1967–1970 // Other Voices 1. No. 1. June-July 1970. P. 6–17.

Каталог к этой выставке: Smith T., McGillick T. The Situation Now: Object or Post-Object Art? Sydney: Contemporary Art Society of Australia, 1971.

Смит Т. Искусство и Art and Language. Наст. изд. С. 58–83.

Там же. С. 61.

Издание Куна, которое читали в группе: Kuhn T. S. The Structure of Scientific Revolutions, 2nd edition. Chicago: University of Chicago Press, 1970.

Ранние идеи Смита о провинциализме см.: Smith T. The Provincialism Problem // Artforum. September 1974. P. 54–59, а также еще более ранний текст Smith T. Provincialism in Art // Quadrant. April 1971. P. 67–71. Также стоит прочитать эссе, написанное еще раньше коллегой Смита по группе Иэном Бёрном: Burn I. Art Is What We Do, Culture Is What We Do to Other Artists // Dialogue: Writings in Art History. Sydney: Allen and Unwin, 1991. P. 131–139. О историографии провинциализма см.: Barker H., Green C. The Provincialism Problem: Terry Smith and Center-Periphery Art History // Journal of Art Historiography 3. December 2010. P. 1–17.

Ряд стенограмм бесед, записанных в Мельбурне и Аделаиде, доступны в Art & Language Australia / ed. T. Smith. Op. cit.

Смит Т. Задачи перевода: Art & Language в Австралии и Новой Зеландии в 1975–1976 годах. Наст. изд. С 84-113.

Келли М., Смит Т. Беседа о концептуальном искусстве, субъективности и Послеродовом протоколе. Наст. изд. С. 114–131.

Там же С. 115

Camnitzer L., Farver J., Weiss R. Foreword // Global Conceptualism: Points of Origin, 1950s–1980s. New York: Queens Museum of Art, 1999. P. viii.

Смит Т. Периферии в движении: концептуализм и концептуальное искусство в Австралии и Новой Зеландии. Наст. изд. С. 133.

Среди работ Смита о современном искусстве и современности, написанных к настоящему моменту, см.: Smith T. What Is Contemporary Art? Chicago: University of Chicago Press, 2009; Smith T. Contemporary Art: World Currents. Upper Saddle River, NJ: Pearson / Prentice Hall, 2011; Смит Т. Осмысляя современное кураторство / пер. А. Матвеевой. М.: Ад Маргинем, 2015.

Смит Т. Одна и три идеи. Концептуализм до, во время и после концептуального искусства. Наст. изд. С. 160–191.

Там же. С. 164.

О связи между концептуальным искусством и радикальной политикой 1960-х годов см.: Stimson B. The Promise of Conceptual Art // Conceptual Art: A Critical Anthology / eds. A. Alberro, B. Stimson. Op. cit. P. xxxviii-lii; Bryan-Wilson J. Art Workers: Radical Practice in the Vietnam War Era. Berkeley: University of California Press, 2011. О связи концептуального искусства с другими интеллектуальными течениями 1960-х и 1970-х годов см.: с постструктурализмом и психоанализом – Meltzer E. Systems We Have Loved: Conceptual Art, Affect, and the Antihumanist Turn. Chicago: University of Chicago Press, 2013; с теорией информации, кибернетикой и вычислительными процессами – Shanken E. A. Art in the Information Age: Technology and Conceptual Art // Leonardo 35. No. 4. August 2002. P. 433–438; с теорией систем – Skrebowski L. All Systems Go: Recovering Hans Haacke’s Systems Aesthetics // Grey Room 30. August 2008. P. 54–83.

Lippard L. R., Chandler J. The Dematerialization of Art (1968) // Conceptual Art: A Critical Anthology / eds. A. Alberro, B. Stimson. Op. cit. P. 46. Позже в своей книге Six Years: The Dematerialization of the Art Object. New York: Praeger, 1973, занимающей особое место среди первых книг о концептуализме, Липпард развивает идеи, которые впервые были сформулированы в эссе, написанном совместно с Чандлером, при этом рассматривая дематериализацию в ретроспективном ключе.

Lippard L. R., Chandler J. The Dematerialization of Art. Op. cit. P. 46.

LeWitt S. Paragraphs on Conceptual Art (1967) // Conceptual Art: A Critical Anthology / eds. A. Alberro, B. Stimson. Op. cit. P. 12.

LeWitt S. Sentences on Conceptual Art (1969) // Conceptual Art / eds. A. Alberro, B. Stimson. Op. cit. P. 107.

Цит. по: Кошут Д. Искусство после философии [1969] / пер. с англ. А. А. Курбановского // Искусствознание. № 1. 2001. С. 543–563.

Тавтологичность ранних текстов Кошута о концептуальном искусстве неоднократно подвергалась критике. В частности, см.: Buchloh B. H. D. Conceptual Art 1962–1969: From the Aesthetic of Administration to the Critique of Institutions // October 55. Winter 1990. P. 105–143. Также см.: Kosuth J. Siegelaub S. Joseph Kosuth and Seth Siegelaub Reply to Benjamin Buchloh on Conceptual Art // October 57. Summer 1991. P. 152–157, а также Buchloh B. H. D. Buchloh Replies to Kosuth and Seth Siegelaub // October 57. Summer 1991. P. 158–161.

Цит. по: Кошут Д. Искусство после философии. Указ. соч. Курсив присутствует в оригинале.

Питер Осборн и Александр Альберро следуют за Кошутом, проводя внутренние различия в концептуальном искусстве. Разграничения между «инклюзивными или слабыми концептуализмами» и «эксклюзивными или сильными концептуализмами» см.: Osborne P. Conceptual Art and/as Philosophy // Rewriting Conceptual Art / eds. M. Newman, J. Bird. London: Reaktion, 1999. P. 49. Более общие рассуждения Осборна о концептуальном искусстве см.: Osborne P. Conceptual Art. London: Phaidon, 2002. Более структурированная и точная информация об этих разграничениях в Alberro A. Reconsidering Conceptual Art, 1966–1977 // Conceptual Art: A Critical Anthology / eds. A. Alberro, B. Stimson. Op. cit. P. xvi-xxxvii.

Об этих выставках см.: Green A. M. When Attitudes Become Form and the Contest over Conceptual Art’s History // M. Corris. Conceptual Art. Op. cit. P. 123–143; Allan K. Understanding Information // M. Corris. Conceptual Art. Op. cit. P. 144–68; Dereux F. Harald Szeemann: Individual Methodology. Zürich: JRP|Ringier, 2007. P. 91–148; Rattemeyer C. et al. Exhibiting the New Art: «Op Losse Schroeven» and «When Attitudes Become Form» 1969. London: Afterall, 2010. Антологии см.: Conceptual Art / ed. U. Meyer. New York: Dutton, 1972; Lippard L. R. Six Years. Op. cit.; Idea Art: A Critical Anthology / ed. G. Battcock. New York: Dutton, 1973.

Смит Т. Искусство и Art & Language. Наст. изд. С. 81.

Смит Т. Искусство и Art & Language. Наст. изд. С. 60.

Там же.

В связи с этим см.: Art & Language. Comparative Models (1972) // Art & Language. Eindhoven, Netherlands: Van Abbemuseum, 1980. P. 51–62.

За четыре года до этого Терри Аткинсон, который тоже был участником Art & Language, пытался отделить «точку зрения» группы от позиции других концептуальных художников, см.: Atkinson T. From an Art & Language Point of View // Art-Language 1. No. 2. February 1970. P. 25–60.

Кошут Д. Искусство после философии. Указ. соч.

Смит Т. Искусство и Art & Language. Наст. изд. С. 63.

Cм.: Gintz C. L’art conceptuel, une perspective. Paris: Musуe d’Art Moderne de la Ville de Paris, 1989.

Текст формулы Бухло см.: Conceptual Art 1962–1969. Op. cit. P. 107. О подходе Гаррисона см.: Harrison C. Art Object and Art Work // C. Gintz. L’art conceptuel. Op. cit. P. 64. Гаррисон развивает эту идею во второй главе Harrison С. Essays on Art & Language. Op. cit.

Buchloh B. H. D. Conceptual Art 1962–1969. Op. cit. P. 143. Дальнейшие рассуждения об исторических контекстах, в которых работали концептуальные художники, см. Alberro A. Conceptual Art and the Politics of Publicity. Cambridge: MIT Press, 2003, где рассматривается ключевая роль дилера Сета Сигелауба; Richard S. Unconcealed: The International Network of Conceptual Artists 1967–1977: Dealers, Exhibitions and Public Collections. London: Ridinghouse, 2009, где описывается начальная стадия отношений многих концептуальных художников с их меценатами.

Об институциональной критике см. в особенности Institutional Critique and After / ed. J. C. Welchmann. Zürich: JRP|Ringier, 2006; Institutional Critique: An Anthology of Artists’ Writings / eds. A. Alberro, B. Stimson. Cambridge, MA: MIT Press, 2009; Art and Contemporary Critical Practice: Reinventing Institutional Critique / eds. G. Raunig, G. Ray. London: MayFly, 2009. Возможно, что термин «институциональная критика» ввел в 1975 году Мел Рамсден, с насмешкой написав в The Fox следующее: «…неустанно рассуждать об институциональной критике, не решая специфических проблем институтов, – значит лишь обобщать и сводить к слоганам». См.: Ramsden M. On Practice // Institutional Critique: An Anthology of Artists’ Writings. Op. cit. P. 176. См. рассуждения Александра Альберро на эту тему в Alberro A. Institutions, Critique, and Institutional Critique // Institutional Critique: An Anthology of Artists’ Writings. Op. cit. P. 8.

Смит Т. Задачи перевода: Art & Language в Австралии и Новой Зеландии в 1975–1976 годах. Наст. изд. С. 86.

Там же. С. 94.

Burn I. Looking through a Piece of Glass: Some Early Conceptualist Concerns // Now See Hear! Op. cit. P. 209.

Ibid.

Текстовую часть Тихой записи см. в Art & Language. Op. cit. P. 17–18.

Это эссе Смита воспроизведено в этом томе. О Тихой записи также см. в Dolk M. It’s Only Art Conceptually: A Consideration of the Work of Ian Burn, 1965–1970 // Ian Burn: Minimal-Conceptual Work. Perth: Art Gallery of Western Australia, 1992. P. 17–44; Stephen A. Soft Talk/Soft-Tape: The Early Collaborations of Ian Burn and Mel Ramsden // Conceptual Art: Theory, Practice, and Myth / ed. M. Corris. Op. cit. P. 80–97. Энн Стивен весьма критично относится к заявлениям Смита о связи между Тихой кассетой и работой самого Смита в Art & Language, хотя ее критика не всегда подкреплена надежными примерами и цитатами.

Burn I. Looking through a Piece of Glass. Op. cit. P. 209.

Ibid.

Ibid.

Смит Т. Искусство и Art and Language. Наст. изд. С. 64.

Смит Т. Искусство и Art and Language. Наст. изд. С. 65.

Смит Т. Искусство и Art and Language. Наст. изд. С. 74–81.

В начале 1970-х годов участники Art & Language активно читали Пола Фейерабенда и интересовались его идеями о несоизмеримости и эпистемологической анархии. См. в особенности книгу Фейерабенд П. Против метода: очерк анархисткой теории познания / пер. Л. Никифорова. М.: АСТ, 2007. Стоит отметить, что весной 1974 года Смит прошел основной учебный курс Фейерабенда о мыслителях до Сократа в Калифорнийском университете в Бёркли и посетил расположенные там архивы Томаса Куна.

О том, как искусство может существовать без четко сформулированной концепции см. в Shiff R. Same Change // Late Thoughts: Reflections on Artists and Composers at Work / eds. K. Painter, T. Crow. Los Angeles: Getty Research Institute, 2006. P. 37–53, где рассматривается случай Виллема де Кунинга, у которого, возможно, была болезнь Альцгеймера. См. в особенности параграф Studio without Concepts, где автор пишет: «Рука остается, но концепция теряется. Де Кунинг считал концепции абсурдом; полагал, что они ему не нужны, и делал всё, чтобы избавиться от их влияния. Согласно его представлению об искусстве, потеря способности концептуализировать не имела бы особых последствий для его художественной деятельности» (40).

О разнообразных ретроспективных точках зрения нынешних и бывших участников Art & Language об этом периоде истории группы см. многочисленные тексты Чарльза Гаррисона, а в особенности Harrison C. Art & Language. We Aimed to Be Amateurs // Art-Language (new series). № 2. June 1997. P. 40–49; а также: Atkinson T. Indexing, the World War I Moves and the Ruins of Conceptualism. Manchester, UK: Cornhouse, 1992; Burn I. The Sixties: Crisis and Aftermath (or the Memoirs of an Ex-Conceptual Artist) (1981) // Conceptual Art: A Critical Anthology / eds. A. Alberro, B. Stimson. Op. cit. P. 392–408.

См. в особенности заключительный раздел Critical Histories of Conceptual Art в Conceptual Art: A Critical Anthology / eds. A. Alberro, B. Stimson. Op. cit. P. 504–562, а также антологии эссе о концептуальном искусстве, включая Rewriting Conceptual Art / eds. M. Newman, J. Bird. Op. cit. и Conceptual Art / ed. M. Corris. Op. cit.

См.: Photography after Conceptual Art / eds. D. Costello, M. Iversen. Oxford: WileyBlackwell, 2010; The Impossible Document: Photography and Conceptual Art in Britain 1966–1976 / ed. J. Roberts. London: Camerawork, 1997; Light Years: Conceptual Art and the Photograph, 1964–1977/ ed. M. S. Witkovsky. Chicago: Art Institute of Chicago, 2012.

О романтическом концептуализме см. Seifermann E., Heiser J. Romantischer Konzeptualismus / Romantic Conceptualism. Bielefeld, Germany: Kerber Verlag, 2007; Eleey P. The Quick and the Dead. Minneapolis, MN: Walker Art Center, 2009. Сам термин ввел Борис Гройс в одноименном эссе 1979 года, см.: Гройс Б. Московский романтический концептуализм // Б. Гройс. Искусство утопии. М.: Художественный журнал, 2003. Более философское понимание романтизма см. в Osborne P. An Image of Romanticism: Fragment and Project in Friedrich Schlegel’s Athenaeum Fragments; Sol LeWitt’s Sentences on Conceptual Art // Sol LeWitt’s Sentences on Conceptual Art: Manuscript and Draft Materials 1968–1969. Oslo: Office for Contemporary Art Norway, 2009. P. 5–27.

Buchloh B. H. D. Conceptual Art 1962–1969. Op. cit. P. 107.

Harrison С. Art Object and Artwork. Op. cit. P. 63.

Еще один фрагмент разговора, в котором идет речь о созданной Келли в 1992 году работе Gloria Patri см. в Mary Kelly and Terry Smith, Gloria Patri: A Conversation about Power, Sexuality and War // ed. T. Smith. In Visible Touch: Modernism and Masculinity. Sydney and Chicago: Power Institute and University of Chicago Press, 1997. P. 233–251.

О Послеродовом протоколе см.: Kelly M. Post-Partum Document. Berkeley: University of California Press, 1999.

Келли М., Смит Т. Разговор о концептуальном искусстве, субъективности и Послеродовом протоколе. Наст. изд. С. 115–116.

Там же.

О политических связях Art & Language см.: Corris S. Inside a New York Art Gang. Op. cit.

Келли М., Смит Т. Разговор о концептуальном искусстве, субъективности и Послеродовом протоколе. Наст. изд. С. 116.

Camnitzer L., Farver J., Weiss R. Foreword // Global Conceptualism. Op. cit. P. viii.

О географии концептуального искусства см.: Cherix C. In and Out of Amsterdam: Travels in Conceptual Art, 1960–1976. New York: Museum of Modern Art, 2009. В книге рассматривается важная роль Амстердама для сообществ концептуального искусства, и особенно для художников, родившихся не в этом городе. Также см.: Richard S. Unconcealed: The International Network of Conceptual Artists 1967–1977. Op. cit., где показано, как объединенная многонациональная группа участников способствовала институционализации концептуального искусства, организовав его связи с арт-рынком. О концептуальном искусстве и политике идентичности, особенно в том, что касается расы и гендера, см.: Wark J. Conceptual Art and Feminism: Martha Rosler, Adrian Piper, Eleanor Antin, and Martha Wilson // Women’s Art Journal 22. No. 1. Spring-Summer 2001. P. 44–50; Double Consciousness: Black Conceptual Art since 1970 / ed. V. C. Oliver. Houston, TX: Contemporary Arts Museum, 2006; Mercer K. Adrian Piper, 1970–1975: Exiled on Main Street // Exiles, Diasporas, and Strangers / ed. K. Mercer. Cambridge, MA, and London: MIT Press and InIVA, 2008. P. 146–165; Malik A. Conceptualising ‘Black’ British Art through the Lens of Exile // Exiles, Diasporas, and Strangers. Op. cit. P. 166–189; Bowles J. P. Adrian Piper: Race, Gender, and Embodiment. Durham, NC: Duke University Press, 2011; а также Butler C. et al. From Conceptualism to Feminism: Lucy Lippard’s Numbers Shows 1969–1974. London: Afterall, 2012.

Johnson K. Conceptual but Verbal, Very Verbal // New York Times. 7 May 1999. P. 36.

Ward F. Global Conceptualism: Points of Origin, 1950s-1980s // Frieze 48. September-October 1999.

Несколько избранных текстов: Conceptualism in Latin American Art: Didactics of Liberation. Austin: University of Texas Press, 2007; Authentic/Ex-Centric: Conceptualism in Contemporary African Art / eds. S. M. Hassan, O. Oguibe. Ithaca, NY: Forum for African Arts, 2001; Šuvaković M. Conceptual Art // Impossible Histories: Historical Avant-Gardes, NeoAvantGardes, and Post-AvantGardes in Yugoslavia, 1918–1991 / eds. D. Djurić, M. Šuvaković. Cambridge, MA: MIT Press, 2003. P. 210–245; Groys B. History Becomes Form. Op. cit.

Более полная версия эссе: Smith T. Conceptual Art in Transit // Transformations in Australian Art, vol. 2: The Twentieth Century – Modernism and Aboriginality. Sydney: Craftsman House, 2002. P. 122–143.

Смит Т. Периферии в движении: концептуализм и концептуальное искусство в Австралии и Новой Зеландии. Наст. изд. С. 133.

Там же. С. 134.

Там же. С. 137–138.

Там же. О потребности в возникновении авангарда в Австралии см.: Smith T. Propositions (1971) // Conceptual Art: A Critical Antho-logy / eds. A. Alberro, B. Stimson. Op. cit. P. 258–261.

Смит Т. Периферии в движении. Наст. изд. С. 138.

Там же. С. 139.

Книга Osborne P. Anywhere or Not at All: Philosophy of Contemporary Art. London: Verso, 2013 включает следующее утверждение: «новейшее искусство является постконцептуальным» (19). Это представление основывается на том, что концептуальное искусство – это «исчезающий посредник» между новейшим искусством и тем, что ему предшествует, см. также: Osborne P. Conceptual Art and/as Philosophy. Op. cit. P. 64–65; Art after Conceptual Art / eds. A. Alberro, S. Buchmann. Cambridge, MA, and Vienna: MIT Press and Generali Foundation, 2006; Winkel C. van. During the Exhibition the Gallery Will Be Closed: Contemporary Art and the Paradoxes of Conceptualism. Amsterdam: Valiz, 2012.

О московском концептуализме, в дополнение к материалам симпозиума Гройса, см.: Groys B. History Becomes Form. Op. cit.; Jackson M. J. The Experimental Group: Ilya Kabakov, Moscow Conceptualism, Soviet Avant-Garde. Chicago: University of Chicago Press, 2010; Moscow Conceptualism in Context / ed. A. Rosenfeld. New York: Prestel, 2011.

О «концептуализме» Гройс написал следующее: «Многократно повторялось, что я не употреблял этот термин в его точном значении, потому что термин „концептуальное искусство“ в первую очередь отсылает к деятельности группы Art & Language и Джозефа Кошута, а творчество московских концептуалистов не похоже на работы Кошута. Впрочем, я сам именно это отметил в начале статьи Московский романтический концептуализм». См.: Groys B. History Becomes Form. Op. cit. P. 7.

Гройс Б. Московский романтический концептуализм // Б. Гройс. Искусство утопии. М.: Художественный журнал, 2003.

Смит представил более ранние версии своего текста в ноябре 2010 года в Торонто и в марте 2011 года в Лондоне. Впервые в печати он появился в e-flux.

Смит Т. Одна и три идеи. Концептуализм до, во время и после концептуального искусства. Наст. изд. С. 164.

Там же. С. 170.

Там же. С. 176–177.

Там же. С. 178.

Там же. Наст. изд. С. 182–183.

Смит Т. Одна и три идеи. Наст. изд. С. 186.

О конце искусства см.: Danto A. After the End of Art: Contemporary Art and the Pale of History. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1998.

Различные взгляды на новейшее искусство как глобальное см. в The Global Contemporary and the Rise of New Art Worlds / eds. H. Belting, A. Buddensieg. Cambridge, MA: MIT Press, 2013.

О взгляде на переход от модернизма к постмодернизму, опосредованный появлением постмедиального состояния, см.: Краусс Р. Путешествие по Северному морю. Искусство в эпоху постмедиальности / пер. А. Шестакова. М.: Ад Маргинем, 2017; о неоавангарде см.: Бухло Б. Х. Д. Неоавангард и культурная индустрия. Статьи о европейском и американском искусстве 1955–1975 годов / пер. Д. Потемкина. М.: V-A-C Press, 2016; Buchloh B. H. D. Formalism and Historicity: Models and Methods in Twentieth-Century Art. Cambridge, MA: MIT Press, 2015; Foster H. The Return of the Real. Cambridge, MA: MIT Press, 1996.

Кун Т. Структура научных революций / пер. И. Налетова. М.: Прогресс, Обратите внимание на «Дополнение 1969 года».

См.: Gallie W. B. Essentially Contested Concepts // Proceedings of the Aristotelian Society 1955–1956). P. 167–198; Weitz M. Open Concepts // Revue lnternationale de Philosophie 99/P. 86-110.

Например, Atkinson T. From an Art & Language Point of View // Art-Language No. February P. 25–60; Кошут Д. Искусство после философии. Указ. соч.; Pilkington P., Rushton D. Concerning the Paradigm of Art. Zürich: Editions Bischofberger, 1970; Analytical Art July 1971.

Burgin V. Thanks for the Memory // Architectural Design August P. 288–292.

Atkinson T., Baldwin M. Some Post-War American Work and Art & Language: Ideological Responsiveness // Studio International. April P. 164–167.

См.: Гоффман И. Представление себя другим в повседневной жизни [1959] / пер. А. Ковалева. М.: КАНОН-ПРЕСС-Ц; Кучково поле, Глава 2.

В Англии: Терри Аткинсон, Майкл Болдуин, Чарльз Гаррисон, Грэхем Говард, Говард Харрелл, Филип Пилкингтон и Дэвид Раштон. В Нью-Йорке: Иэн Бёрн, Майкл Коррис, Престон Хеллер, Джозеф Кошут, Майкл Крюгман, Эндрю Менард, Мел Рамсден и Терри Смит.

В порядке перечисления: Болдуин, Бёрн, Рамсден, начало 1973.

The Art & Language Institute: Suggestions for a Map // Documenta 5 catalog. Kassel, 1972.

Эти замечания – попытка ответить на комментарии Линды Моррис после того, как первая версия этого эссе была представлена в виде лекции в лондонском Королевском колледже искусств 7 июня 1973 года. Они основаны на теориях Витгенштейна (см.: Лекции и беседы об эстетике, психологии и религии. М.: Дом Интеллектуальной Книги, 1999), идеях Куна (см.: Структура научных революций. Указ. соч.) и Пола Карла Фейерабенда (см.: Против метода / пер. А. Н. Никифорова. М.: Хранитель, АСТ Москва, 2007), а также эссе Поппера, Мастермана, Фейерабенда, Лакатоса и Куна в Criticism and the Growth of Knowledge / eds. I. Lakatos, A. Musgrave. Cambridge: Cambridge University Press, 1970) и других. См. важные возражения в Trigg R. Reason and Commitment. Cambridge: Cambridge University Press, 1973.

Например, Collins J. Things and Theories // Artforum. May P. 32–36.

Celant G. Book as Artwork. London: Nigel Greenwood, 1973.

Wartofsky M. W. Art, Action and Ambiguity // Monist No. April P. 327-Идея «оппортунизма» в таком контексте подробно рассматривается в A Dithering Device / eds. I. Burn, M. Ramsden. Nova Scotia School of Art and Design, 1973 (A Dithering Device – название неопубликованного манускрипта Бёрна и Рамсдена, который периодически экспонировался как произведение искусства. Однако группа A&L действительно обращается к понятию оппортунизма в коллективной публикации Blurting in A&L. New York and Halifax: Art & Language Press and Nova Scotia College of Art, 1973 (о ней см. далее) – Ред.).

См.: Lippard L. R. Six Years: Op. cit. P. 151; Collins J. Things and Theories. Op. cit. P. 35.

Devree H. Among the New Exhibitions // New York Times. 25 March Section P. 8.

См. в особенности главу 3 в Ziman J. Public Knowledge: The Social Dimension of Science. Cambridge: Cambridge University Press, P. 30–62.

Bruce Boice on Art & Language // Artforum. March P. 86.

Lippard L. R. Six Years. Op. cit. P. 263, 151 (выражение «страна Куайна и Рроз» отсылает одновременно к именам философа и математика позитивистского направления Уилларда Куайна, важного для ранних концептуалистов, Ррозы Селяви – аватара Марселя Дюшана, столь же важного для них художника, и к сентиментальному шлягеру Фрэнка Синатры «Дни вина и роз» о скоротечном счастье любви. – Ред.).

Например, Borden L. Three Modes of Conceptual Art // Artforum. June P. 68–71; Kozloff M. The Trouble with Art-as-Idea // Artforum. September P. 33–37; Ratcliff C. Notes on the Future of an Esthetic // Art International. November P. 70–74, 95, 100.

Беньямин В. Задача переводчика / пер. Е. Павлова // В. Беньямин. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения. М.: РГГУ, 2012. С. 254–270.

Из эссе Кризис стиха. Пер. И. Стаф.

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости / пер. с нем. С. Ромашко. М.: Медиум. Немецкий культурный центр им. Гёте, 1996.

Деррида Ж. О грамматологии / пер. с франц. Н. Автономовой. М.: Ad Marginem, 2000.

Деррида Ж. Письмо и различие / пер. с франц. Д. Кралечкина. М.: Академический проект, 2007.

Деррида Ж. Диссеминация / пер. с франц. Д. Кралечкина. М.: У-Фактория, 2007.

Барт Р. Смерть автора / пер. с франц. Г. Косикова // Избранные работы: Семиотика: Поэтика. М.: Прогресс, 1989; Фуко М. Что такое автор / пер. с франц. // М. Фуко. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. М.: Касталь, 1996.

Lippard L. R. Six Years. Op cit.

Главный текст этой тотализирующей тенденции – Модернистская живопись Клемента Гринберга. Впервые эссе было опубликовано в журнале Art and Literature (№ 4. Spring 1965), а позже в антологии The New Art / ed. G. Battcock. New York: Dutton, 1966. P. 66–77.

Впервые эссе Кошута было опубликовано в отредактированной версии в Studio International magazine. Позже оно было переиздано в Idea Art / ed. G. Battcock. New York: Dutton, 1973. P. 70–101.

Wollheim R. Art and Its Objects. Harmondsworth, UK: Pelican, 1970.

Smith T. Art and Art and Language // Artforum. February 1974. P. 50.

Goodman N. Review of Art and Illusion // Journal of Philosophy. № 57. 1960. P. 599.

Art & Language. Blurting in A&L. Op. cit. P. 81–84.

Baldwin M., Pilkington P. Handbook(s) for Going-On // Art-Language 2. No. 4. June 1974; Burn I., Ramsden M., Smith T. Draft for an Anti-Textbook. Op. cit.

Анонс выставки A&L в Национальной галерее Виктории, Мельбурн, май-июнь 1975; цит. по: Art & Language: Australia 1975 / ed. T. Smith. Sydney: Art & Language Press, 1976. P. 19.

Одна из тем в Draft for an Anti-Textbook.

См. мою статью The Provincialism Problem // Artforum. September 1974. P. 54–59. К последующим обсуждениям относятся публиковавшиеся в журнале Periphery под редакцией Джеффа Левитуса дискуссии, касающиеся регионализма в австралийском искусстве в столицах Восточного побережья и за его пределами, а также дискуссии между мной и Бёрнис Мёрфи, имевшие место после биеннале в Сиднее в 1988 году и публиковавшиеся в Art Monthly в августе, октябре и декабре 1988 года.

Lippard L. R. Notes on Seeing Some Recent American Art in New Zealand // Auckland City Art Gallery Quarterly 59. 1975. P. 2–3.

Smith T. Fighting Modern Masters // The Fox 2. 1975. P. 15–21; Art & Language: Australia 1975. Op. cit. P. 1–4.

Burn I. The Sixties: Crisis and Aftermath // Art & Text 1. Autumn 1981. P. 49–65.

Подробные расшифровки обсуждений см. в Art & Language: Australia 1975. Op. cit.; О моей позиции см. в Smith T. Art Criticism / Self Criticism // 6th Mildura Sculpture Exhibition. Mildura, Australia: Mildura Art Centre, 1975. P. 1–10.

См. мой текст: Art Criticism in Australia: The Mid1970s Moment // Art Papers: The Present and Recent Past of Australian Art and Criticism, supplement to Agenda 2 / ed. R. McKenzie. August 1988. P. 12–13.

Реакцию современников на экспозицию см. в The Independent. November 6. 1976. Мой взгляд на описываемые события и отрывки из обсуждений см. в The Great Divide / eds. C. Merewether, A. Stephen. Melbourne, 1977. P. 48–53, и Left Curve 7. 1978. P. 66–72. Я бы хотел поблагодарить Джона Мейнарда за его ключевую роль в этом процессе, а также Брюса и Полин Барбер за их поддержку.

Barr J., Barr M. When Art Hits the Headlines. Wellington, New Zealand: National Art Gallery, 1987. P. 13.

В описании последних постмодернистских художественных стратегий термин «перевод» вытеснил «присвоение»: The Life-Motif, Interview with Imants Tillers // Imants Tillers: Works 1978–1988. London: Institute of Contemporary Art, 1988. Но Имантс Тиллерс по-прежнему связывает его со старыми мифами о художнике как об избранном творце и главном авторе дискурса, пусть и много раз уже сказанного. Более актуальные идеи о переводе, особенно в «посткультурных» ситуациях, в которых необходим более тонкий анализ, нежели присущий культурному империализму столицы и провинции, см. Meanjin 4. 1984. в особенности эссе During S. What Was the West? (также опубликованное в более полной версии в Sport 4. Autumn 1990), которое включает любопытный анализ сложностей общения между новозеландскими культурными группами.

Полное название Шапольски и другие холдинги недвижимости Манхэттена. Общественная система в реальном времени, состояние на 1 мая 1971 года. 1971. – Примеч. ред.

Скандал вокруг выставки в Институте современного искусства в 1976 году и факта покупки галереей Тейт минималистской работы Эквивалент VIII Карла Андре, состоящей из 120 кирпичей. – Примеч. ред.

«Упражнения для ума» – отсылка к семинарам Ж. Лакана. – Примеч. пер.

Обыгрывается выражение «отлучение от груди» и «диада мать – дитя». – Примеч. пер.

Тексты общего характера на эту тему: Smith B., Smith T. Australian Painting, 1788 to 1990. Melbourne: Oxford University Press, 1991; Allen C. Art in Australia. London: Thames and Hudson, 1997; Docking G. Two Hundred Years of New Zealand Painting, 2nd ed. Glenfield, New Zealand: Bateman, 1990; Kirker A. New Zealand Women Artists: A Survey of 150 Years. Tortola, Virgin Islands: Craftsman House, 1993.

См. Plant M. Irreverent Sculpture. Melbourne: Monash University Art Gallery, 1985; и статью Annandale Imitation Realists // Dictionary of Art. Vol. 2 / ed. J. Turner. London: Macmillan, 1996. P. 120.

См.: Smith B., Smith T. Chapter 13 // Australian Painting. Op. cit. Cramer S. Inhibodress. Brisbane, Australia: Museum of Modern Art, 1989.

В австралийском контексте этот вопрос я рассматриваю в интервью с Еленой Стоянович, см.: Conceptual Art Then and Since // Agenda Contemporary Art Magazine. № 26. November – December 1992; и приложение в № 27. January – February 1993.

См. эссе Лоренса Эллоуэя в Pop Art / ed. L. R. Lippard. New York: Praeger, 1966.

Цит. по: Arts Council of Great Britain, From Barrie Bates to Billy Apple, 1960–1974. London: Serpentine Gallery, 1974. P. 11. Примечательно, что и Дэвид Хокни (а также Энди Уорхол) обесцветил волосы в то же время, но на статус произведения искусства не претендовал.

Burn I. Minimal-Conceptual Work, 1965–1970. Perth: Art Gallery of Western Australia, 1992.

Крэри Д. Техники Наблюдателя. Видение и современность в XXI веке / пер. Д. Потемкина. М.: V-A-C press, 2014; Jay M. Downcast Eyes: The Denigration of Vision in Twentieth-Century French Thought. Berkeley: University of California Press, 1994.

Art & Language: Australia 1975. Op. cit.

См.: Harrison C. Essays on Art and Language. Oxford: Blackwell, 1991.

См.: Dunn Richard: The Dialectical Image: Selected Work, 1964–1992. Sydney: Art Gallery of New South Wales, 1992.

Smith B., Smith T. Australian Painting. Chapter 14. Op. cit.

Brook D. Flight from the Object // Concerning Contemporary Art / ed. B. Smith. Oxford: Clarendon, 1975. См. также: Smith T., McGillick P. The Situation Now: Object or Post-Object Art? Sydney: Contemporary Art Society, 1971; Allen J., Curnow W. New Art: Some Recent New Zealand Sculpture and Post-Object Art. Auckland, New Zealand: Heinemann, 1976.

См.: David Bromfield, Identities: A Critical Study of the Works of Mike Parr, 1970–1990. Nedlands: University of Western Australia Press, 1991.

Spill (англ.) – проливать. – Примеч. пер.

См.: Cramer S. Inhibodress. Op. cit.; Marsh A. Body and Self: Performance Art in Australia, 1969–1992. Melbourne: Oxford University Press, 1993.

Smith B., Smith T. Australian Painting. Chapter 16. Op. cit.

Mclean I. The Art of Gordon Bennett. Roseville East, NSW: Crafts-man House, 1996.

См. Smith T. Conceptual Art Then and Since. Op. cit. и Green С. Peripheral Vision: Contemporary Australian Art, 1970–1994. Roseville East, NSW: Craftsman House, 1995.

Цит. по карточке из каталога выставки Гари Коварда, Артура Бардо и Билла Вазана 45°30’N–73°36’W + Опись, Художественная галерея Уильямса, Монреаль, 1971.

Сonceptualism // The Oxford Dictionary of Philosophy / S. Blackburn. Oxford: Oxford University Press, 1994.

Burn I. Conceptual Art as Art // Art and Australia. September 1970. P. 167–170.

В 1990-х годах Бёрн четко осознал то, что, по его мнению, было усиливающимся расхождением между историями искусства, написанными искусствоведами, и тем, что он считал исторической работой по осмыслению искусства и истории, которая предпринималась в определенных произведениях искусства: «Хотя любое изображение или предмет могут быть вписаны в любой исторический дискурс, это не должно происходить за счет исторического дискурса, присущего самому изображению» (Burn I. Is Art History Any Use to Artists? // Dialogue: Writings in Art History. Sydney: Allen and Unwin, 1991. P. 6.). Бёрн полагал, что художники создают этот дискурс скорее не через изображение (как если бы он был парадом, проходящим на доступном расстоянии), а через композицию произведений, через расположение ее внутренних элементов. Известный пример – Сидней Нолан и Фернан Леже: в одном из своих эссе Бёрн показал, что Нолан использовал некоторые композиционные идеи Леже не для того, чтобы создать локальный модернизм или модернизировать свое собственное искусство при помощи имитации, но чтобы осуществить переосмысление значения пейзажа в австралийском искусстве и истории.

Беседа с Джозефом Кошутом, Нью-Йорк, 27 марта 2011.

Замечание, высказанное Борисом Гройсом на семинаре в Институте искусства Курто Лондонского университета 9 марта 2011.

«Перед полотнами Уорхола нас охватывает ужасное смущение. Это ощущение произвольного цвета и почти стертого образа, настойчиво-назойливое чувство. Где-то в изображении содержится посыл. Но он неясен». Antin D. Warhol: The Silver Tenement // Art News. Summer 1966. P. 58.

Впервые я опубликовал эти тезисы как Теорию концептуализма в Conceptual Art in Transit // Transformations in Australian Art, vol. 2: The Twentieth Century-Modernism and Aboriginality. Sydney: Craftsman House, 2002. P. 127. В еще не оформившемся виде, примененные исключительно к творчеству группы A&L, эти тезисы включены также в мое эссе Art and Art and Language // Artforum. February 1974. P. 49–52.

«„Концептуальное искусство“ – это в первую очередь искусство, материалом которого являются идеи, подобно тому как материалом, скажем, музыки является звук. Поскольку идеи тесно связаны с языком, концептуальное искусство – это искусство, материалом которого является язык». Flynt H. Concept Art // An Anthology of chance operation / ed. Young L. New York: George Maciunas and Jackson MacLow, 1962.

Цит. по: Кошут Д. Искусство после философии. Указ. соч.

Моррис – лишь один из многих художников, чье новаторское творчество в 1960-е и 1970-е годы открыло путь к практике, которая была одновременно оригинальной, откликающейся на передовые идеи молодых художников и ретроспективной по отношению к самой себе и идеям прошлых и настоящих современников. Это (ремодернистский) резонанс в современном искусстве, который требует тщательного анализа и внимательного изучения.

«Поскольку художника ‹…› интересует только то, (1) какие возможности имеет искусство для концептуального роста и (2) как его высказывания способны логически следовать за этим ростом». Цит. по: Кошут Д. Искусство после философии. Указ. соч. Интересно, что среди его примеров подобных предложений есть такой: «Если Полок важен, то потому, что он писал на незакрепленных кусках холста, расстеленных на полу, горизонтально», а не потому, что после этого он вешал их на стены, и его утверждения о «самовыражении» важны менее всего. В беседе со мной Роберт Бейли упомянул, что это высказывание Кошута можно истолковать следующим образом: после того как Дюшан привлек внимание к концептуальной сути искусства, любое действенное искусство, создаваемое или созданное в любое время и где угодно, стало по факту концептуальным. Эта идея открыла дорогу поиску переосмысления, масштабы которого, вероятно, огромны.

Цит. по: Левитт С. Параграфы о концептуальном искусстве / пер. П. Журавской // Художественный журнал. № 69. 2008.

Lewitt S. Sentences on Conceptual Art // Art-Language 1. No. 1. May 1969. Пять версий рукописи воспроизведены в Conceptual Art in the Netherlands and Belgium 1965–1975 / eds. S. Heman, J. Poot, H. Visser. Rotterdam: NAi Publishers for the Stedelijk Museum Amsterdam. P. 48–83.

Среди произведений канадских художников, которые в то время работали в Нью-Йорке, здесь стоит упомянуть Авторизацию (1969) Майкла Сноу, однако зеркало лишает работу тавтологичности: поскольку нельзя увидеть свое собственное отражение полностью, и в этом она отчасти соотносится с фильмами Уорхола. Не стоит забывать, что эта работа также является и реальной метафорой процесса «авторизации» – регистрации уполномоченным лицом, как в случае фотографирования на паспорт. Работа Майкла Сноу От красного к пятому тавтологична: это демонстрационное произведение искусства, которое не оставляет простора для ожиданий, что, насколько я знаю, редкий случай в творчестве Сноу.

Похожий набор инструкций с несколько иными формулировками приведен в Lippard L. R. Six Years: Op. cit. P. 227.

См.: Ian Burn, Art: Critical, Political / ed. S. Kirby. Nepean, Australia: University of Western Sydney, 1996.

См.: Condé and Beveridge: Class Works / ed. B. Barber. Halifax, Nova Scotia: The Press of the Nova Scotia College of Art and Design, 2008.

Цит. по: Гройс Б. Московский романтический концептуализм // Б. Гройс. Искусство утопии. М.: Художественный журнал, 2003. С. 168.

Groys B. History Becomes Form: Moscow Conceptualism. Cambridge, MA: MIT Press, 2010. P. 35.

Гройс Б. Московский романтический концептуализм. Указ. соч.

Jackson M. J. The Experimental Group: Ilya Kabakov, Moscow Conceptualism, Soviet AvantGardes. Chicago: University of Chicago Press, 2010. P. 110.

Moscow Conceptualism in Context / ed. A. Rosenfeld. Op. cit.

Bartelik M. The Banner without a Slogan: Definitions and Sources of Moscow Conceptualism // Moscow Conceptualism in Context. Op. cit. P. 16.

Camnitzer L., Farver J., Weiss R. Foreword // Global Conceptualism. Op. cit. P. vii.

Ibid. P. viii.

Выставка в Музее Баррио даже более показательна, но и каталог весьма показателен, см.: Herzog H.-M., Steffen K. Luis Camnitzer. Ostfildern, Germany: Hatje-Cantz for Daros Museum, Zürich, 2010.

Camnitzer L., Farver J., Weiss R. Foreword // Global Conceptualism. Op. cit. P. vii.

Tupitsyn M. About Early Soviet Conceptualism // Global Conceptualism. Op. cit. P. 98–107.

Tomii R. Historicizing ‘Contemporary Art’: Some Discursive Practices in Gendai Bijutsu in Japan // positions 12. No. 3. 2004. P. 611–641.

См.: Smith T. Contemporary Art: World Currents. London: Laurence King, 2011.

Цит. по: Harrison C. Conceptual Art and Painting: Further Essays on Art & Language. Cambridge, MA: MIT Press, 2001. P. 27.

Godfrey T. Conceptual Art. London: Phaidon, 1998. В освещении вопросов центральноевропейского и западноевропейского концептуального искусства самый всеобъемлющий сборник: Šuvaković M. Konceptualna Umetnost. Novi Sad, Serbia: Muzej Savremene Umetnosti Vojvodine, 2007.