Книга издана при поддержке Музея AZ и лично Наталии Опалевой

© Margarita Tupitsyn, 2022

© Фотографы, 2022

© Андрей Кондаков, макет, 2022

© Музей современного искусства «Гараж», 2022

В контексте гендерного равенства, провозглашенного в период большевистской революции и последующего появления «великих художниц» в авангардных кругах, вопрос, поставленный американским историком искусства Линдой Нохлин в ее нашумевшем эссе «Почему не было великих художниц?», казался неуместным. Однако в 1971 году, когда эта статья была напечатана, политический климат и социальная атмосфера в Советском Союзе кардинально изменились, делая заданный Нохлин вопрос более релевантным. К тому времени в официальном арт-мире женщины-художницы могли обрести голос, будь они готовы принять или взять на вооружение маскулинную позицию, препорученную трудящимся женского пола вышестоящими инстанциями. Возникшие в результате этих усилий режимы сигнификаций сделали советский художественный мир еще более непривлекательным для женщин и вернули их к дореволюционной ситуации. Как рассказывала авангардистка Валентина Кулагина в своих дневниках, охота высокопоставленных чиновников от культуры за художницами продолжалась даже в 1930-е годы[1]. В послевоенный период отстоять свою позицию представлялось возможным, только будучи членом неофициальных кругов, принадлежность к которым, по словам художника Свена Гундлаха, требовала определенной смелости: «Быть альтернативным художником – редкая и опасная профессия. Это как охота на львов»[2]. Лидия Алексеевна Мастеркова выбрала именно эту редкую профессию и в результате обрела особенный статус в истории послевоенного русского искусства. Этот статус убедительно демонстрируют исторические групповые фотографии московских неофициальных художников, где Лидия неизменно нарушает (или подвергает сомнению) тотальность мужского контингента, демонстрируя, что «альтернативная художественная среда [была] столь же фаллократична, как и официоз»[3]. [Илл. 1]

Илл. 1. Участники выставки в павильоне «Пчеловодство» на ВДНХ. 1975.

Фото: И. Пальмин. Архив Игоря Пальмина

Несмотря на такие сложные социокультурные условия, Лидия была замечена на ранней стадии своего творчества, как ни странно, официальным искусствоведом Ильей Цырлиным, который в 1961 году устроил ее первую персональную выставку в бывшем особняке Федора Шаляпина. Парадоксально, но вторая и последняя ее выставка «Из Франции в Россию» прошла в Москве только в 2006 году, за два года до смерти, и не в музее, а в коммерческой галерее «Кино». Реакция критиков, которая по понятным причинам отсутствовала в случае неофициальной выставки у Цырлина, заслуживает внимания. В основном газетные журналисты реагировали на выставленные в «Кино» работы французского периода в привычном постсоветском формате героизирующих, но, как правило, бессодержательных эпитетов в адрес нонконформистов. В случае Лидии коллекция заголовков включает в себя «революционерку-эмигрантку», «раскольницу», «убежденную маргиналку», «ярчайшую звезду» своего поколения, которая, несмотря на все регалии, малоизвестна «для профессиональной критики и для широкого зрителя». Как ни странно, но ее французский период, доступный специалистам (в отличие от московских работ и архивов, раскиданных по всему миру), еще более близок к нулевой степени познания. Его называют «белым пятном спрятанного от нас творчества», которое обещают «ликвидировать»[4]. Сразу напрашивается вопрос: почему спустя двадцать лет после начала перестройки в стране с достаточным количеством искусствоведов, набивших руку на абстракциях русского авангарда, отличающегося талантливыми и сильными художницами, не нашлось желающего написать книгу «о ключевой фигуре, единственной художнице которую можно назвать великой применительно к той эпохе [1960-1970-е] <…> [и которая] держит канон на своих плечах»[5]. К этому можно прибавить мнение Ильи Кабакова, назвавшего Лидию (вместе с Владимиром Немухиным) «крупными художниками <…> [которые] очень важны для понимания атмосферы 1960-х годов»[6].

Илл. 2. Владимир Немухин и Лидия Мастеркова на открытии выставки Лидии Мастерковой «Из Франции в Россию» в галерее «Кино», Москва. 2006.

Фото: В. Алексеев.

Архив Маргариты Мастерковой Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына (далее – архив М.М.-Т. и В.А.-Т.)

Акцентирование в пресс-релизе галереи «Кино» особенностей характера Лидии, таких как «бескомпромиссность, последовательность, честность и твердость», может служить предупреждением о знакомой всем искусствоведам сложности писать о живых классиках.

Журнальный анонс выставки позиционирует художницу не как тему для «поиска утраченного времени», а как «утраченную» тему для исследования: «Уже с трудом угадываются этапы бескомпромиссной, а иногда даже и героической жизни автора – вторая половина прошлого века слишком быстро уходит в историю… Из легенд, конечно, слова – в том числе и имени Мастерковой – не вычеркнешь»[7]. Ключевым здесь является слово «легенда», сигнализирующее, что творчество нонконформистов вообще и Лидии в частности теряет шанс когда-либо вписаться в мейнстримную историю русского искусства XX века и навсегда останется мифом. Перефразируя название статьи Виктора [Агамова] Тупицына «“Тело-без-имени”: герой своего времени или своего пространства?», могу сказать, что здесь мы имеем дело с именем без тела, где тело, конечно, надо понимать как body of oeuvre[8]. Одним из результатов этого является невозможность составить каталоги-резоне большей части художников-нонконформистов.

Частично это можно объяснить тем, что возрождение свободной арт-критики в России произошло в период процветания на Западе постмодернистского дискурса, сменившего герметичную методологию модернизма и отличавшегося более демократичным интердисциплинарным прочтением культуры. Для критиков-неофитов, мало знакомых с генеалогией модернизма, переход от навязчивого соцреализма (над которым можно было иронизировать) к актуальному и ориентированному на деконструкцию постмодернизму был более логичным и даже авантюрным, чем выяснение болезненных для российских модернистов отношений с авторитарными структурами МОСХа[9]. Тот факт, что критики концентрировались не на форме, а на содержании работ Лидии, подтверждает укоренение именно такого синтезированного подхода в российской арт-критике, и как результат этого генеалогия бескомпромиссного творчества диссидентских модернистов осталась без компенсации.

Будучи воспитанной в лианозовском кругу художников и поэтов, я уехала в США и, получив там искусствоведческое образование, переметнулась в лагерь концептуального искусства и соц-арта. Многие художники 1960-х, включая Лидию и Немухина, были этим разочарованы, а абстракционист Эдуард Штейнберг (которого Вадим Захаров жестко назвал в своей блестящей фотографической серии «Я приобрел врагов» (1982) «припудренным Малевичем») вынес приговор, что Лидия и Немухин меня «плохо воспитали». Можно ли тогда сделать вывод, что, написав эту книгу, я перевоспиталась, в результате чего произошло возвращение блудной племянницы (в соответствии с библейской мифологемой)? Но, если говорить серьезно, то нонкоформисты-шестидесятники практически не имели шансов сделать карьеру в Нью-Йорке в 1970-х и 1980-х. Вот как я это объяснила в одном из интервью: «[В то время модернистское искусство] вышло из моды, а [его] лучшие образцы уже были канонизированы на музейном уровне. Я даже не говорю о минимализме и поп-арте, которые казались более современными, но тоже считались “классикой”. Соц-артисты и концептуалисты имели шанс вписаться в местный контекст, тогда как работы [российских] шестидесятников были музейным искусством, упустившим свое время»[10].

Но изменилась ли ситуация сегодня? С глобализацией мира искусства эпоха западного изоляционизма поствоенного периода закончилась, поставив под сомнение непоколебимые до этого структуры устоявшихся генеалогий и дискурсов. С одной стороны, такой коллапс устоявшихся канонов не пошел на пользу тем художникам, которые уже были вписаны в историю искусства. Тогда как с другой стороны, именно в эту новую волюнтаристскую эпоху расширенных национальных и вкусовых границ каждый может заново без оглядки на мнение коллег определить или сформировать свою «конюшню» художников. Попасть в последнюю стало больше шансов и у московских нонконформистов калибра Лидии.

Безусловно, в этом процессе аффирмации и игнорирования тех или иных художников нельзя не учитывать роль персональных интересов критиков и историков искусства и их временных флуктуаций. История, связанная с написанием Розалинд Краусс (профессора, у которого я училась в аспирантуре) книги о Виллеме де Кунинге в 2016 году, чью картину «Эшвилл II» Лидия видела на Американской выставке в Москве в 1959 году, продемонстрировала именно такой сдвиг в пристрастиях историка искусства, известного своими многолетними твердыми преференциями, касающихся выбора художников и тем для исследования. Реакция коллег была незамедлительной. Бывший редактор легендарного журнала Arts Magazine Барри Швабски написал: «Что может быть более неожиданным, чем книга Краусс о де Кунинге?»[11], имея в виду то, что раньше она его игнорировала, ставя на пьедестал Джексона Поллока как единственный пример радикального канона в абстрактном экспрессионизме, а теперь, согласно Швабски, рассыпается в комплиментах де Кунингу. Однако в конце рецензии Швабски отвечает на свой вопрос «Что объясняет это изменение? Возможно, Краусс ностальгически возвращается к своим корням. Отрывок с благодарностями удостоверяет, что де Кунинг был предметом ее дипломной работы в колледже Уэллсли. Это был 1962 год: прошлое тяготеет к повторам»[12]. В этом заключении, касающемся «поисков утраченного времени», знаменательно название рецензии Швабски «Я живу в собственном мире», так как это наводит на мысль, что глобализация искусства и его институций на самом деле выявляет не общность интересов, а склонность к личностной ориентации, и приводит к зацикливанию на своем микрокосмосе даже в случае тех, кто всегда стремился к созданию универсальных художественных структур и теоретических конструктов. Другими словами, спасение утопающих дело рук самих утопающих. Похоже, что именно такой импульс сыграл роль и в моем решении развернуться в сторону прошлого и написать книгу о Лидии Алексеевне Мастерковой. Ведь ее канон абстрактного искусства был моим первым домашним университетом, инициировавшим меня в мир искусства с конца по системе русского футуризма.

Нью-Йорк, 2020

Выражаю благодарность Виктору Агамову-Тупицыну, Сергею Александрову, Джо Викери, Наталии Волковой, Ольге Дубицкой, Александру Извекову, Андрею Кондакову, Саше Обуховой, Александре Трацевской-Смык, Маше Тупицын, Игорю Цуканову, Марии Чуйковой, Айгуль Юсуповой и Антонине Трубицыной.

Лидия Алексеевна Мастеркова родилась в историческом 1927 году, когда Иосиф Сталин отделался от своего главного врага Льва Троцкого, расчищая дорогу к единоличному правлению. В не менее драматичном (военном) 1943 году она вступила на стезю «редкой и опасной профессии» альтернативного художника – вскоре после того, как ей прислали извещение об открытии художественной школы на улице Чудовской. В своих дневниках авангардисты Александр Родченко и Валентина Кулагина описывают начало 1940-х годов как период «умеренный и переломный», имея в виду не только ход войны, но и ослабление контроля МОСХа над инакомыслящими коллегами. Комментируя атмосферу на собраниях членов МОСХа, Кулагина пишет: «Вопросы ставят остро и открыто, года 2 тому назад, наверное, [Борис] Дейкин бы не выступил со словами, что художники берут и выполняют заказы, к которым относятся так, что это является самоубийством художника»[14]. Несколькими днями позже она добавила: «Люди недовольны художественной политикой, критикуют систему заказов»[15]. Для Кулагиной такой поворот был особенно неожиданным, так как в недавнем 1938 году был арестован и расстрелян ее муж, художник Густав Клуцис, а Родченко в том же году с ужасом констатировал: «Ходят слухи, что люди страдают от доносов невинно… Рассказывают невероятные случаи… Значит, я тоже не гарантирован от того, что кто-нибудь напишет ложный донос и все рухнет… Семью высылают, и делу конец…»[16].

Лидия и ее сестра Нина [Илл. 3], старше на два года, родились «в семье высококвалифицированного рабочего в Москве <…> Родители неизменно поощряли всякие творческие начинания и очень всегда помогали. Отец [Алексей Михайлович Мастерков] страстно любил пение и собирал пластинки дореволюционных певцов. Мать моя [Мария Павловна Иванова-Мастеркова] очень тонко понимала музыку и живопись, обладала безупречным вкусом»[17]. Продолжая описание своих родственников, Лидия подчеркивает близкие ей качества: «В моем семействе люди были эстеты, они любили все красивое. Какие были замечательные платья у моей матушки! Моя тетка была простая женщина, но вкус на такой высоте: зеленое шерстяное платье с бархатом, камея на пальце. Тогда любили красоту, без нее ничего не делалось. А у мамы братья были золотых и серебряных дел мастера, дядя – какой-то знаменитый бас по всей округе»[18]. Отец Лидии не принял советский строй и воспитывал детей на примерах дореволюционной культуры. Одна из самых ранних сохранившихся фотографий Лидии с букетом сирени снята в мрачном 1939-м. [Илл. 4] Безмятежное выражение лица двенадцатилетней девочки подсказывает, что репрессии не затронули ее семью. Также она, вероятно, не в курсе, что в этом же году умер Исаак Бродский, один из главных идеологов социалистического реализма, и скорее всего не видела новоиспеченный холст Александра Герасимова «И. В. Сталин и К. Е. Ворошилов в Кремле» (1938), заразительный пример гулливеровского станковизма и экстатической верноподданности в советском стиле. Именно этот портретист Сталина «удостоился» бескомпромиссной и крайне негативной реакции со стороны Родченко, причем в том же умеренном 1943 году: «Хочу быть тем же, чем был. Не быть мне Герасимовым никогда!»[19].

Букет сирени, частично закрывающий лицо Лидии на фотографии 1939 года, предполагает неожиданную (в контексте того времени) социальную аллегорию. Крупные грозди сирени гармонировали с возможностью писать обширными и свободными мазками, погружаясь в живописный экстаз, как в случае с подсолнухами Ван Гога. Писавшие в конце 1930-х годов натюрморты с сиренью Кулагина и Владимир Татлин как будто прятались за пышностью этих букетов от тяжелых реалий жизни, напоминая персонажа «Сирени» Врубеля. Один из натюрмортов Кулагина посвятила поэту Алексею Крученых, который часто к ней заходил: оба жили во вхутемасовском доме на Мясницкой улице, 21. В результате откровенных разговоров Кулагина окрестила Крученых «интересной фигурой, одним из последних левых могикан»[20]и, посвятив ему букет сирени, назвала этот сюжет символом свободного мышления и инакомыслия. [Илл. 5] В этом незатейливом натюрморте (скромном по сравнению с формальными достижениями авангарда) Кулагина ориентировалась на предписания Казимира Малевича Ивану Клюну, сделанные за год до его смерти, а именно: бороться с натурализмом с помощью импрессионизма[21]. Возможно, эта миссия практиковать свободный живописный стиль объясняет, почему после окончания войны и возвращения к жесткой цензуре «<…> усилились нападки на таких крупных мастеров этого жанра, как П. Кончаловский, которые пишут никому не нужные яблоки и сирени, отвлекая сознание масс от актуальных проблем построения социалистического общества»[22].

Илл. 3. Нина (слева) и Лидия Мастерковы. 1933. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 4. Лидия Мастеркова. 1939. Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

Илл. 5. Валентина Кулагина. Сирень. 1948. Бумага, графитный карандаш, акварель. Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

Движение в сторону «борьбы с натурализмом» (завершившееся присягой к абстракции) началось у Лидии именно в период, когда была сделана фотография с сиренью: «Примерно в 12 лет во мне произошел внезапно перелом, не помню, чем это было вызвано, но я начала рисовать. Рисовала большие портреты, копировала старых мастеров, вообще я рисовала целыми днями и на уроках общеобразовательной школы. Писала акварелью, маслом. Пропускала занятия в школе и это время проводила в Третьяковской галерее»[23].

Когда началась война, Лидия не только не утратила непоколебимую волю к свободному творчеству, но и обрела уверенность, а также упрямство мятежного подростка: «Мы не ощущали всего ужаса войны, а я была совсем еще девчонкой. При свечке, при лампе керосиновой, в шестиградусном холоде, даже при замерзших лужах на полу я все время продолжала рисовать, даже начала писать маслом»[24]. Подобный накал творческой эйфории в военный период резонирует с тем, что описывает Родченко, который в то же самое время возрождал абстрактный стиль для сохранения левой идентичности. В результате он сделал работу на полу шириной около двух метров в технике дриппинга, который в истории модернизма ассоциируется исключительно с Джексоном Поллоком[25]. [Илл. 6] Родченко назвал этот ультраэкспрессионизм «левой живописью», трактуемой художником в формате катарсического переживания после эпохи террора: «Быть самим собой после всех мучений и вопреки здравому смыслу. Не ломать себя, писать с наслаждением!! Будь что будет!!! А я умру левым и оставлю хорошие вещи»[26]. Этим призывом к творческой свободе и неподчинению репрессивным институциям Родченко устанавливает шкалу художественных ценностей для следующего поколения и позиционирует абстрактное искусство как антидот соцреализма.

Пробуждение интереса к независимому поведению в строго контролируемом властями социуме предвоенных времен предопределило готовность Лидии к учебе в неожиданно открывшейся «альтернативной» художественной школе. Она вспоминает: «Был сорок третий год, немцы уже отошли, и мне прислали открытку, что открывается новая школа, и я отправилась на Крымскую площадь, на Большую Чудовку. Школа была образована чудом, все преподаватели – [Михаил] Перуцкий, [Моисей] Хазанов, [Роберт] Фальк состояли в черных списках и не могли найти работу, кроме как там. Директором этой школы стала Нина Николаевна Кофман, уникальная женщина. Это были люди другого времени, из 1920-х годов, и отношения между профессором и учениками были другие, была замечательная внутренняя связь»[27].

Илл. 6. Александр Родченко. Экспрессивный ритм. 1943–1944. Бумага, тушь, акварель. 62,4 × 172,5 см.

Собрание Музея искусства модернизма – коллекция Костаки, Салоники

Вышеназванные наставники были не знаменитые в прошлом авангардисты уровня Родченко, а классические в западном понимании модернисты, многие из которых в 1920-е годы учились у авангардистов или преподавали во Вхутемасе. Учителем Лидии стал Михаил Семенович Перуцкий, бывший член групп НОЖ (Новое общество живописцев) и ОСТ (Общество художников-станковистов), чьи названия шифровали протест против отрицания живописи в авангардных кругах. Перуцкий привил Лидии любовь к французской школе живописи, которая сразу принесла результаты. Она вспоминает: «Помню, мой первый натюрморт акварелью был настолько удачен, что его застеклили и повесили в кабинете директора <…> Музей нового западного искусства был уже закрыт в это время, и я старалась узнать об импрессионистах все, что только было возможно. Я покупала книги и репродукции в букинистических магазинах <…> моим кумиром стал Сезанн, но я не подражала ему, а как бы старалась глубже проникнуть в творчество великого художника, в его концепцию и понимание сущности вещей, в его живописную основу»[28].

С учетом насильственной системы советского образования ценнейшим качеством Перуцкого было то, что он «никогда ничего не навязывал, стараясь выявить творческую индивидуальность»[29]. Тот факт, что Лидия, с ее слов, стала «любимым учеником» Перуцкого и что он относился к ней как к «младшему товарищу», помогло ей сформировать сильный характер, необходимый для будущей непростой судьбы неофициального художника.

Хотя «альтернативная» художественная школа закрылась в последние годы войны, в 1946-м на той же улице, но уже в новом двухэтажном деревянном здании открылось Московское городское художественное училище (МХУ), в которое вернулась и Лидия. Запись, сделанная ею в то время, демонстрирует усвоение формалистических канонов живописи с акцентом на субъективизм и нивелирование приоритетности содержания – наперекор соцреализму: «Живопись должна быть не такой, чтоб можно было хватать предметы, а более трепещущей, и чтобы трепетала, жила каждая линия, сочеталась в цвете, гармонии. Свет струился и распространялся пятнами, валёрами, холодными и теплыми. Содержание совсем не имеет значения. Важно, чтобы произведение захватывало исполнением, глубиной, даже некоторой тайной, которая манит еще больше, чтобы в произведении жила душа художника»[30].

«Старуха» (1947) и «Автопортрет» (1948), сохранившиеся со времени учебы в МХУ, отражают восхищение Лидией Рембрандтом, у которого «тоже форма достигалась живописным моментом, а не рисунком <…> [Илл. 7, 8] Когда я смотрю на работы Рембрандта, то, как ни странно, совершенно не думаю о том, кого изобразил художник, а думаю и чувствую, как все полотно пропитано духом Рембрандта. Кажется, он весь живой тут. Очень важно, чтобы предметы в картине были окутаны воздухом, как бы тонули в нем»[31]. В «Старухе» живописная смелость с акцентом на незаконченность свидетельствует о поддержке на уроках Перуцкого – «Посмотрите, как у Лидочки!» – и о влиянии его антиакадемического автопортрета. [Илл. 9] Однако свой «Автопортрет» Лидия выполняет в классическом жанре с использованием рембрандтовского колорита и светотеней.

Семейная фотография, датированная двумя годами позже, констатирует портретное сходство, включая прическу: волосы уложены в традиционный пучок с пробором впереди. [Илл. 10] Романтический образ молодой художницы, созданный в формате саморепрезентации, трансформируется к середине 1950-х годов, с одной стороны, в femme fatale, а с другой – в независимую личность, уверенную в своем творческом выборе.

Илл. 7. Лидия Мастеркова. Старуха. 1947. Холст, масло.

Фото: Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 8. Лидия Мастеркова.

Автопортрет. 1948. Холст, масло. Фото: Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 9. Михаил Перуцкий.

Автопортрет. 1945.

Картон, масло. 39 × 29 см. Собрание Максима Отчерцова, Дмитров

Илл. 10. Слева направо: Мария Иванова-Мастеркова, Игорь Холин, Лидия, Алексей и Нина Мастерковы. Лето 1950. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Лидия скорее всего писала себя, будучи беременной: ее сын Игорь Холин родился 10 февраля 1949 года. Отец Игоря, Владимир Холин, был одноклассником Лидии по художественному училищу, где отличался виртуозными рисунками животных с натуры. Стесненные бытовые условия в коммунальной квартире № 10 на улице Горького, 45, в одной комнате с родителями и сестрой, стали одной из причин их быстрого развода. «Старуха» и «Автопортрет» закрепили за Лидией приверженность к синтезированию старого и нового, позиция, которую она пронесет через всю траекторию творчества. Позднее «Автопортрет» висел в отдельной квартире Лидии на Смольной улице, 71, кв. 64, вплоть до ее эмиграции на Запад в конце 1975 года, как пример живописного мастерства, который всегда мог быть предъявлен тем, кто обличал абстракционистов в дилетантстве. [См. илл. 119]

Илл. 11. Лидия Мастеркова. 1957. Фото: В. Немухин. Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

После развода Лидия временно отстранилась от живописи, так как училище, куда она ходила «как к себе домой», закрылось в 1950 году за «левый уклон»[32]. Начав работать в Московской филармонии, она вошла в круг классических музыкантов и певцов и, таким образом, вернулась в мир, который любила с детства. В пятнадцатилетием возрасте она сочинила признание в поэтической форме: «Музыка – восторг души. Грезы, надежда и радость. Сочетание всего прекрасного. Иллюзия. Гимн жизни… Сопутствие. Восхищение. Забвение»[33]. В начале 1950-х годов мир, связанный с классической музыкой, многим казался убежищем от суровой цензуры в изобразительном искусстве. Тем не менее возвращение в художественные круги все же произошло. Причины – разбитое сердце в результате неудачного романа и эмоциональная поддержка, оказанная Лидии художником Владимиром Немухиным, другом семьи (который в ранней юности был возлюбленным двоюродной сестры Лидии). Лидия вспоминает: «<…> он поступил в один год со мной на скульптурное отделение. Но он тогда был женат и почти туда не ходил, был такой маститый, много знал, уже любил французов – и как раз мне их открыл»[34]. К тому времени уже разведенный, он пригласил разочарованную в личной жизни Лидию в свой дом на Оке, в деревне Прилуки, предложив – по его словам – «вылечить парным молоком», что в скором времени и положило начало их гражданскому браку. [Илл. 11]

Илл. 12. Лидия Мастеркова. Прилуки. 1956. Холст, масло. 66 × 48,5 см. Собрание Ивана Филонова, Москва. «Лидочка Мастеркова написала… цветы как-то изумительно… совершенно особенно… [ее] букет меня просто поразил». В. Кропивницкая в беседе о Лидии Мастерковой с Я. Горбаневским

В 1956 году Николай Вечтомов, с которым Лидия училась в МХУ, познакомил ее и Немухина с художником и поэтом Евгением Кропивницким и абстракционисткой Ольгой Потаповой (Вечтомов был их соседом по Лианозову), а также с их дочерью и зятем – художниками Валентиной Кропивницкой и Оскаром Рабиным и сыном Львом Кропивницким. Последний вернулся из лагеря в 1956 году и, будучи абстракционистом, часто посещал Лидию и Немухина, когда они жили на улице Горького[35]. [Илл. 14] То, что контингент лианозовского содружества включал в себя трех художниц, вызывает ассоциацию с авангардными кругами. Присоединившиеся поэты Генрих Сапгир, Игорь Холин и Всеволод Некрасов усиливают эту аллюзию[36]. Несмотря на то что Вечтомов жил далеко от центра, у него был отдельный, хотя и невзрачный, дом, а потому все шумные вечеринки, особенно новогодние, происходили именно там. В этом барачном районе, воспетом в искусстве Рабина, художники веселились, танцуя под зажигательную музыку – Rock around the clock в исполнении Билла Хейли.

Илл. 13. Лидия Мастеркова и Владимир Немухин в квартире на ул. Горького, 45. 1959. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 14. Лидия Мастеркова и Лев Кропивницкий в квартире на ул. Горького, 45. 1959.

Фото: В. Немухин. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Тем не менее Лидия не принимала полностью понятие «лианозовская группа»:

«Я думаю, в этом названии есть что-то натянутое и неприятное, потому что ни я ни Володя [Немухин] не считаем себя последователями Кропивницкого Е. Л <…> С 1958 года – это я, Володя, Оскар [Рабин], Лев Кропивницкий, Коля Вечтомов, Е. Л. Кропивницкий, Ольга Ананьевна Потапова, но я думаю, что это как предисловие [к «Бульдозерной выставке»], потому что в это время мы мечтали сделать выставку на открытом воздухе и у нас не было главаря»[37]. Другими словами, Лидия с самого начала выступала против вождизма как в политике, так и в искусстве.

Илл. 15. Слева направо: Елена Вечтомова, Муза Вечтомова, Лидия Мастеркова, Валентина Кропивницкая, Оскар Рабин, Николай Вечтомов. 1959.

Фото: В. Немухин. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Как бы ни было, этот дружеский союз художников дорожил своим антиинституциональным статусом и отказом подчиняться канонам официального искусства. Это сблизило их с диссидентами Александром Гинзбургом и Андреем Амальриком, которые стали их первыми коллекционерами, пропагандистами, а также дилерами (в случае последнего), благодаря связям с иностранцами. Но до того, как эти и другие неофициальные художники начали в начале 1960-х годов продавать свои работы иностранцам, раздвоение на творчество и халтуру стало обычным явлением. Лидия выражает отношение к этой дилемме: «Я никогда не думала о том, что мне нужно вступить в Союз художников, узаконить свою положение, а значит, приходилось зарабатывать деньги оформительской работой, чтобы потом работать, какое-то время, не думая о деньгах. Было, конечно, очень трудно сочетать заработок с творчеством, иначе тогда еще не получалось»[38].

Один из таких ранних примеров ее оформительской работы был связан с павильонами ВДНХ во время их перестройки в первой половине 1950-х. Аналогичным примером заказной продуктивистской практики, предпринятой экспериментальными художниками, был исторический прецедент в творческой биографии Кулагиной и Татлина, которым по сходной причине неприятия их авангардного искусства пришлось работать в только что построенных павильонах того же помпезного комплекса, основанного в 1939 году под аббревиатурой ВСХВ[39]. Однако, как ни странно, Лидия вспоминает работу на ВДНХ как место для возобновленных экспериментов, прерванных после закрытия МХУ, и вступления на необратимый маршрут – стезю к абстрактному искусству: «Когда мы работали на ВДНХ, я пробовала писать гуашью какие-то красивые по цвету фигуры – розовые, фиолетовые и белые вещи, которые потом стали абстрактными. На следующий год я уже начала их мастерить»[40].

Подобный вопрос задал себе Родченко после того, как в 1940-х годах вернулся к абстрактному искусству, предсказав, таким образом, что США станут эпицентром этого стиля живописи[43]. До Американской национальной выставки, открывшейся в Москве летом 1959 года, Родченко не дожил два с половиной года и так и не увидел работы тяжеловесов нью-йоркской школы абстрактного экспрессионизма, включая вертикальный «Собор» (1947) Поллока, вторивший стилем дриппинг горизонтальному примеру «левой живописи» Родченко и подтверждающий его право на роль главной антитезы соцреализму. [Илл. 16] Уклон в сторону абстрагированной «художественной идентичности» произойдет у Лидии с Немухиным после Американской выставки и распространится за пределы сферы искусства. Посещение банкета в посольстве США в честь дня независимости 4 июля в скором времени станет традицией (каждый раз по этому случаю Лидия шила новый наряд), и в их доме в Прилуках появится портрет Джона Кеннеди. [См. илл. 120] Все это Немухин описал как «вкусную сказку об американском рае, отчего и наш собственный раешный мирок становился вполне пригодным для проживания»[44]. В 1970 году, находясь все еще под впечатлением от убийства американского президента, он посвятит ему работу с американским флагом, тонущим в перьях распотрошенного петуха. [См. илл. 121]

Вестернизация нонконформистских художественных кругов усилилась благодаря выставке Пабло Пикассо, открывшейся в Пушкинском музее осенью 1956 года. Родченко, который умрет в декабре того же года, был уже слишком болен для ее посещения, да и присутствие бюрократов, еще недавно клеймивших модернизм, не могло его не раздражать после фрустраций, пережитых в сталинский период. В любом случае искусство Пикассо, хорошо известное русским авангардистам начала века, не стало бы для него событием. То же самое можно сказать о Лидии, которая в отличие от других неофициальных художников, например Михаила Кулакова, называвшего Пикассо «наш[им] кумир[ом] тех времен»[45], в своих текстах и интервью не упоминает выставку Пикассо и высказывает мнение, что кубизм всегда объявлялся центральным влиянием в творчестве модернистов, что мешает «России быть первой» в каких-либо формальных открытиях[46]. Судя по ранним работам Лидии, процесс декомпозиции предметного мира и человека, или, выражаясь словами Кулакова, «робкой деформацией под Пикассо», не был ей близок, так как скорее всего ассоциировался с пароксизмами разрушения и антиэстетики. Но была еще одна причина, которую затрагивает Рабин: «Тогда [в середине 1950-х] большинство художников считало, что по-настоящему написать что-то можно только с натуры. <…> Я даже не представлял, как можно хоть мазок положить так, выдумывая от себя, не видя перед собой предмета, который я хочу нарисовать»[47]. Главное здесь противопоставление подходов к репрезентации предмета: через жест живописного абстрагирования натуры (то есть то, что констатирует Рабин как изначальную практику многих неофициальных художников) или, во что верили «пикассовцы», через деформацию и концептуализацию предмета в рамках ограниченного пространства холста (лучший пример – ранние работы Владимира Янкилевского), где власть мазка и цвета значительно ослаблена.

Вдогонку выставке Пикассо летом 1957 года открылся VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов, где была представлена выставка современного искусства. [Илл. 17] Хорошо известная история Немухина о том, как они с Лидией молчали, возвращаясь домой с фестиваля, констатирует, что на них первая встреча с искусством послевоенного периода оказала воздействие, воспринятое как «целительный шок»[48]. Но тут же он добавляет, что чувствовал себя «раздавленным и потрясенным»[49]. Именно эта двойственная реакция сыграла важную роль в «преодолении барьера, который многие годы мешал русским художникам работать в современном стиле»[50]. Известно, что на фестивальной выставке было в основном европейское искусство, а оно, несмотря на высокий эстетический уровень и демонстрацию формальных возможностей абстрактного искусства (его показ был разрешен советскими цензорами, чтобы дать возможность «доказать жизнеспособность [этого] направления»[51]), все же не обладало масштабностью и оптимистической энергией победителя.

Илл. 16. Зрители около картины Джексона Поллока «Собор» на Американской национальной выставке в Москве. 1959. Фото: Ф. Гоесс. Смитсоновский институт, Вашингтон

Илл. 17. Зрители на Международной художественной выставке, приуроченной к VI Всемирному фестивалю молодежи и студентов в Москве. 1957

Абстрактные работы, показанные на Американской выставке, несли именно эти качества, способные создавать накал для «страстного порыва» и раскрепощения. Как становится ясно из каталога, создание эффекта свободы было интенцией устроителей выставки, которые, как ни странно для периода холодной войны, были весьма расположены по отношению к советскому зрителю. В своем предисловии к каталогу Ллойд Гудрич, директор Музея американского искусства Уитни в Нью-Йорке, одной из причин бурного развития абстрактного экспрессионизма, вместо, например, «классического формализма», считает факт присутствия в культурном пространстве Америки разных национальных элементов, включая русские, «которые, каждый по-своему и в особой, свойственной ему индивидуальной форме, особенно склонны к свободному выражению чувств»[52]. Такое мнение сближало независимых русских художников с американскими (многие из них были эмигрантами из России), причем даже в большей степени, чем со сдержанными французскими коллегами, и указывало на «перемещение художественной столицы из Парижа в Нью-Йорк»[53].

Американская выставка была также важна для тех художников, которым наскучила стилистическая сингулярность советского официального искусства. В противовес она акцентировала «множественный характер» экспозиции и, будучи «выражением демократического образа жизни, представляла полную свободу индивидуализму и экспериментированию»[54]. Это ставило во главу угла «право на эксперимент»[55] и констатировало преемственность и связь с довоенным авангардом[56]. Однако тактика стилистической множественности иногда приводила к гротескным результатам, как, например, в случае соседства «Басни пастора Вимса» (1939) Гранта Вуда, посвященной интерпретации жизни отца-основателя американского государства Джорджа Вашингтона, в стиле примитивизма и ранее упомянутого «Собора» Поллока. Не исключено, что в сознании устроителей выставки обе картины в равной мере передавали свободолюбивый дух американцев независимо от того, политики они или творческие люди.

Тем не менее в предисловии Гудрича абстрактный экспрессионизм все же занял особое место как наиболее современное и, что важно, интернациональное течение[57]. Гудрич пишет: «Сознательная композиция уступила место методам более интуитивного характера <…> Композиция стала открытой, без каких-либо традиционных… форм или… центров»[58]. На выставке эти черты и отличительные признаки нью-йоркской абстракции демонстрировались ее лучшими представителями включая Марка Ротко, Поллока, Роберта Мазервелла, Филипа Гастона, Аршила Горки, Виллема де Кунинга, Уильяма Базиотиса и единственного представителя геометрической абстракции Фрица Гларнера[59]. Возможность увидеть воочию такой набор шедевров американской абстрактной живописи через несколько лет после завершения эпохи культурной изоляции, безусловно, имела эффект разорвавшейся бомбы для тех художников, что «уже совершенно не могли работать в реалистическом плане»[60]. Цитата из автобиографии Лидии демонстрирует, что устроители Американской выставки успешно выполнили поставленную перед ними «освободительную»[61] миссию применительно к инакомыслящим художникам: «Какая-то волна как будто несла меня, не было сомнений, была удивительная устремленность и восторженность перед открывшимся новым путем, раскрепощение духовное, цвет, открытая композиция, духовная свобода, энтузиазм – окрыляли душу»[62]. Теперь в творчестве Лидии, которая, «занимаясь в училище, очень интересовалась современным искусством», «обнаружилась твердая платформа, чтобы перейти к современным формам. К более четкому пониманию современности в искусстве»[63].

Хотя Лидия датирует «внезапный»[64] переход к абстрактному экспрессионизму 1958 годом, ее первые зрелые (лишенные «дилетантизма»[65]) абстрактные работы датируются 1959–1960 годами. С самого начала она избегала любых нарративных названий для своих картин не без идеи противостоять удручающей литературности официального искусства и выбрала термин «композиция» как общее название для своих живописных абстрактных произведений. Некоторые из них она нумеровала. Одна из ранних композиций, написанная преимущественно в светло-зеленых тонах, сохраняет композиционный метод «центральных форм», хотя и абстрагированных. [Илл. 18] Ярко выраженная вертикальность холста напоминает о «Соборе» Поллока и резонирует с упоминанием Лидии, что она «часто работала с Перуцким над натюрмортом, [плюс] пейзажем в Донском монастыре»[66]. Возможно, название «Собор» (хотя и не поллоковское)[67]стало импульсом, позволившим репрезентировать эту памятную юношескую практику в абстрактном стиле, тем более что разрушение соборов продолжалось и при Никите Хрущеве. Лидия осознает, что «стремление к прекрасному несовременно», но для нее это тот самый «необходимый в современном произведении» ингредиент, благодаря которому «понимание прекрасного прошлого и современного рождает другое отношение к предмету» и формирует «абстрактно-устремленный» склад мышления, «стремление ввысь к тому, что недосягаемо реально – реально абстрактно»[68]. Таким образом, с учетом трагической истории России концепция современности не может быть сформирована без ментальной реституции духовного образа прошлого.

Демонстрируя свою веру в «многогранность абстрактивизма»[69], Лидия в это же время делает работу, в которой она переходит от централизованной к «открытой» (в ее в терминологии) композиции, типичной для абстрактного экспрессионизма. [Илл. 19] Множество цветовых мазков переплетаются в пространстве квадрата. Ритмичность, смелость и даже брутальность выбора и наложения краски демонстрируют связь с музыкой и в данном случае вызывают ассоциацию с джазом («звучанием негритянских певцов»)[70], столь же близким (по духу) многим американским художникам. «Без музыки не может быть великого искусства, потому что музыка везде, повсюду»[71], – убеждена Лидия. Углубление в разные музыкальные формы, включая «современную, вплоть до крайних течений»[72] освобождало от рефлекса подражания (мимесиса) окружающего мира в искусстве, в то время ассоциируемого с соцреализмом, а использование прямого красного цвета в абстрактной живописи выполняло функцию его возвращения из идеологической в формальную сферу[73]. В цветовых контрастах с активным присутствием агрессивной и «неблагодарной» черной краски работа Лидии напоминает «Пассаж» (1957) Филипа Гастона (родился в семье эмигрантов из России), показанный на Американской выставке. Но, если жестикуляция Гастона ориентирована на вертикальный вектор, у Лидии она движется по кругу, инициируя длительную концептуальную связь с этой формой. «Круг начался в картинах»[74], [а не в графике] – напомнит Лидия много лет спустя.

Илл. 18. Лидия Мастеркова. Композиция. 1960. Холст, масло. 160 × 80 см. Tsukanov Family Foundation, Лондон

Илл. 19. Лидия Мастеркова. Композиция. 1960. Холст, масло. 98 × 106 см. Tsukanov Family Foundation, Лондон

Однако работа с высветленной белилами цветовой гаммой (датированная следующим годом) ассоциируется с импрессионистской трактовкой влияния натурального света на предметный мир (в духе Клода Моне), а также вступает в диалог с «Голубым днем» Немухина. [Илл. 20, 21] Написав эту композицию летом, по возвращении обоих художников с Американской выставки в Москве на дачу в Прилуках (о чем свидетельствует его записка, адресованная Лидии [Илл. 68]), Немухин, а за ним и Мастеркова продемонстрировали переход от импрессионистской палитры и предметных мотивов к тотальной абстракции. Решетка в «Голубом дне», которая приводит голубую воду и небо к «общему знаменателю», плюс разбросанные по всей композиции желтые пятна (напоминающие чистые песчаные пляжи Оки, освещенные ярким солнечным светом) убеждают нас в том, что художник концептуализировал образ абстрагированного ландшафта с позиции сверху вниз, которую Родченко называл (наряду с позицией снизу вверх) «самыми интересными точками современности»[75].

Впрочем, не прошло и года, как Немухин в своих более масштабных абстракциях, написанных в маленьких комнатах, где он прикреплял холсты к стене (хотя мог работать и на полу), полностью, как и Лидия, освобождается от каких-либо ассоциаций с фронтальной натурой. [Илл. 22, 23] Оба художника достигают в работе автоматизма, присущего классикам абстрактного экспрессионизма, а в случае Немухина напоминают о знаменитых живописных перформансах Джексона Поллока[76].

Илл. 20. Лидия Мастеркова. Композиция. 1960. Холст, масло. 70 × 79 см.

Собрание Рувима Бессера, Ратинген

Илл. 21. Владимир Немухин. Голубой день. 1959. Холст, масло. 108 × 156 см. Собрание Евгения Нутовича, Москва

Илл. 22. Лидия Мастеркова. Композиция. 1962. Холст, масло.

106 × 156,5 см. Собрание Государственной Третьяковской галереи

Инициатива искусствоведа Ильи Цырлина, предложившего провести в 1961 году выставку Лидии в доме Федора Шаляпина[77](расположенном рядом с посольством США и гармонировавшем с ее отношением к музыке), позволяет понять, что к тому времени у нее было достаточно много ярких работ для такого публичного, хотя и неофициального события. Фотографий экспозиции у Цырлина не сохранилось, но в своей автобиографии Лидия охарактеризовала выставленные работы так: «Это был как бы первый этап в плане абстрактного самовыражения. Картины были яркие и чувственные. Клод Дей имеет несколько моих картин того периода»[78]. Одним из важных аспектов этой персональной выставки стало то, что Лидия уже на ранней стадии творчества получила возможность экспонировать свои работы вне мастерской (редкая возможность для нонконформистов, как тогда, так и в дальнейшем), обозревать их на дистанции и показывать незнакомым зрителям, а не только друзьям. Этот шанс не мог ее творчески не окрылить и не вдохновить на дальнейшие эксперименты.

Илл. 23. Владимир Немухин. Композиция. 1961. Холст, масло. 157 × 107,5 см. Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

Значительное влияние на формальные поиски и находки в контексте новых экспериментов оказало знакомство с Георгием Дионисовичем Костаки. «Когда открылась моя первая выставка в Доме-музее Шаляпина, – вспоминает Лидия, – Костаки приезжал туда не один раз. Он стал первым моим покупателем»[79]. В это же время у Лидии появились и другие коллекционеры, которые были почти исключительно иностранными дипломатами и корреспондентами, что в советские времена считалось беспрецедентным. «Чтобы общаться с иностранцами, нужна была, безусловно, смелость, так как для властей это было совершенно новое явление, когда сов[етские] люди так свободно приглашали к себе в дом иностранных граждан <…> Понятно, что положение наше было в некоторой степени опасным, но при этом ставило нас в особое положение, т. к. мы уже могли надеяться на защиту в лице западной общественности. Иностранные дипломаты, журналисты, корреспонденты сыграли огромную роль в развитии изобразительного искусства в СССР после сталинского режима. Во-первых, они обеспечивали материальную основу “неофициальным” художникам, и во-вторых, нередко являлись их защитниками»[80].

После посещения выставки Лидии Костаки, как и следовало ожидать, пригласил ее в свою квартиру, «оккупированную» работами русских авангардистов: «Костаки был для нас отдушиной, неотъемлемой от нашего Бытия <…> В его доме, как в итальянском палаццо, все было завешано картинами сверху донизу: таков был мощный аккорд искусства! Экспозиций, какие он устраивал в своих квартирах, я никогда и нигде не видела. Попова была прибита к потолку, потому что для нее уже не осталось ни единого кусочка <…> Фанера, покрытая желтовато-охристым цветом, с какими-то красными формами»[81].

В свою очередь, Немухин описывает впечатление, которое Лидия произвела на Костаки: она «буквально [его] чаровала своей резкой, экспрессивной живописью в красно-зелено-черных тонах. Во всем облике Мастерковой он видел обобщенный образ русской художницы от авангарда. В ее напористом характере, холодновато отстраненной красоте и какой-то сумрачной жажде творчества Костаки чудилось собирательное отражение тех духовных состояний, что были присущи Наталии Гончаровой, Любови Поповой, Ольге Розановой и Александре Экстер»[82].

Скорее всего под впечатлением от множества формальных инноваций, увиденных ею в квартире Костаки, Лидия смогла более объективно оценить свои достижения в абстрактном искусстве и продвинуться вперед. «Повторяться и делать одно и то же» она не хотела: «Мне нужно было углубляться в творчество, я искала свою форму, а сильным цветом я отличалась всегда»[83]. Действительно, вскоре после выставки у Цырлина в ее работах наблюдается определенная смена стиля, на который также оказало влияние знакомство с русским авангардом. Если сравнить несколько композиций 1962 года, то нельзя не заметить переход от стихийного экспрессионизма к значительно более выверенному структурированию абстрактной композиции в картине того же года. [Илл. 24] Круговая жестикуляция, о которой я писала выше, сохраняется, в то время как «по соседству» появляются цветовые плоскости, покрытые одиночным цветом и выполненные ровными мазками. Как демонстрирует еще одна работа, тоже из частной коллекции, Лидия в этот период помышляет о геометрической абстракции – антитезе экспрессионизма, в чем при ближайшем рассмотрении обнаруживаются следы впечатления от работ Поповой, которую она называла «ослепительной»[84]. [Илл. 25] В результате Лидия создает композицию, синтезирующую «живописные архитектоники» и «пространственно-силовые конструкции» Поповой. Цветовое поле геометрических форм устремляется вместе с силовыми линиями к центральному ярко-красному монтажу фрагментированных плоскостей, на которые наложены два черных (без модуляций) прямоугольника из супрематического лексикона[85]. Здесь Лидия погружается в лабораторию абстрактного авангарда, чтобы, прочувствовав его формальные правила, создать свой абстрактный словарь в пространстве того, что она называет «многогранность абстрактивизма»[86].

Илл. 24. Лидия Мастеркова. Композиция. 1962. Холст, масло. 70 × 75 см. Tsukanov Family Foundation, Лондон

Илл. 25. Лидия Мастеркова. Композиция. 1963. Холст, масло. 65 × 76 см.

Собрание Владимира Антоничука, Москва

В сдвиге от экспрессионизма к геометризму Лидия повторяет классический в истории модернизма пример конфликта между экспрессионистами и геометристами, имевший место как в России, так и в Баухаусе в 1920-х годах. Последние упрекали первых в высоком градусе спонтанности, блокирующем рациональное использование элементарных форм за пределами станкового искусства. Лидия утверждает, что ее опыты в абстрактном искусстве начались в конце 1950-х именно с «простых по форме квадратов»[87], то есть с тех самых форм, которые она дерзко наложила на красную плоскость в «поповской» композиции. Ее слова подтверждает работа 1958 года с лабиринтом (написанным на фанере маслом), выстроенным из преимущественно многооттеночных желтых прямоугольников. [Илл. 26] Две «индексные» линии указывают на возможный выход за раму, что, по словам Краусс, означает «дематериализацию поверхности», решетка становится «лестницей к Универсальному без интереса к тому, что происходит в Конкретном мире»[88]. В таком случае можно предположить, что Американская выставка «сбила ее с пути» универсального геометризма, а знакомство с искусством русского авангарда вернуло к нему интерес.

Илл. 26. Лидия Мастеркова. Композиция. 1958. Фанера, масло. 79,5 × 60 см. Собрание Сергея Александрова, Москва

Однако в творчестве Лидии начала 1960-х годов геометрические композиции были редкими, и на смену экспрессионизму пришел промежуточный стиль, находящийся между этими двумя каноническими абстрактными тенденциями. В каком-то смысле этот выбор созвучен со стилистическими трансформациями, происходившими в то же самое время в американской абстракции. Находясь также под влиянием довоенного европейского авангарда (включая и русский), Моррис Луис, Кеннет Ноланд, Барнетт Ньюман и Клиффорд Стилл инициировали отход от абстрактного экспрессионизма и объединились под лозунгом «живописи цветовых полей» и повторяющихся форм. В 1964 году арт-критик Клемент Гринберг назовет эту стилевую перемену «постживописной абстракцией». Важно отметить, что книга Камиллы Грей The Great Experiment: Russian Art 1863–1922 («Великий эксперимент: Русское искусство 1863–1922») вышла именно в 1962 году, сделав русский модернизм и авангард более доступными для западного арт-мира. Это означает, что одновременно русский авангард повлиял на поствоенных абстракционистов не только в России, но и за границей, хотя в США российское влияние игнорировалось Гринбергом, стремившимся установить гегемонию своей версии формальной школы в живописи[89].

Илл. 27. Лидия Мастеркова. Композиция (Триптих). 1962. Оргалит, масло. 50 × 105 см.

Собрание Евгения Нутовича, Москва

Подобно художникам «постживописной абстракции» Лидия обратилась к принципу серийности и вскоре сделала первые триптихи. [Илл. 27] В них она создает сложное переплетение изогнутых цветовых форм с «органичным переходом от картины к картине»[90]. И все же есть важные различия между ее работами и работами американских художников. В случае американцев речь идет о больших размерах картин, каких в то время не могли себе позволить неофициальные художники, и об использовании акриловых, а не масляных красок. Акрил сохнет быстро, ему не нужен грунтованный холст, а потому он требует незамедлительных формальных решений, благодаря которым живопись смотрится транспарентной, а композиция – флюидной. Масляная краска наносится на грунтованный холст, сохнет долго, и картина может писаться по заранее сделанному на холсте рисунку или эскизу, а также меняться в процессе. [Илл. 28] В результате – более глубокий и модулированный цвет и тщательно прописанные плоскости, что вместе создает компактное и контролируемое пространство.

Илл. 28. Лидия Мастеркова. Композиция. 1962. (ректо илл. 33). Бумага, гуашь. 13 × 12,7 см. Собрание Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына, Нью-Йорк

В работах, сделанных в 1963–1964 годах, формы становятся более объемными и как бы «плавучими», создавая метафизическое пространство, куда можно мысленно погружаться. [Илл. 29, 30] Эти формы поразительно похожи на живописные имитации мрамора в итальянских храмах. Не исключено, что Лидия видела эти образцы сакрального творчества в книгах о старом искусстве, которые она любила приобретать, когда жила с Немухиным. Возможно, влияние на работы этих лет также оказали художники «не-геометрического лагеря» в русском авангарде, яркая и органическая живопись Бориса, Марии и Ксении Эндер (находившихся под влиянием теорий композитора и художника Михаила Матюшина). Их работы были в коллекции Костаки. Целью этих художников было объединять живописные, музыкальные и природные ассоциации, что резонировало с интересами Лидии. К увлечению музыкой и заботе о животных – как проявлению «любви ко всему, что ходит, летает, ползает»[91], прибавилась очарованность природой в Прилуках, где она и Немухин проводили каждое лето и где Лидия создала великолепный сад из роз и ее любимой розы «ругозы» и – с видом на него – построила собственными руками застекленную террасу. [Илл. 31] Стремление к синтезированному творчеству диктовалось необходимостью быть «не оторванной от Вселенной», достигать состояния, где «дух… соприкасается с Целым»[92]. Аналогию своим энергично переплетенным формам Лидия разглядела в корнях деревьев, которые она собирала в прилукском лесу, обрабатывала и объявляла скульптурой, что было поразительно созвучно с серией работ Матюшина из корней, выставленных в 1924 году в отделе органической культуры в Гинхуке.

Илл. 29. Лидия Мастеркова. Композиция. 1964. Масло, холст. 89, 5 × 69,5 см.

Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси.

Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

Илл. 30. Лидия Мастеркова. Композиция. 1963. Холст, масло. 50 × 40 см. Tsukanov Family Foundation, Лондон

Илл. 31. Лидия Мастеркова в Прилуках. 1966.

Фото: В. Немухин. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

В противоположность использованию скульпторами стволового дерева, форма корней со своей разветвленностью, нецентричностью и «имманентной подвижностью», ассоциируемой с креативным потенциалом, воспринималась как радикальная альтернатива монолитному, статичному и линейному образу официального «творчества». Такая ризоматическая (корневая) структура наиболее эффективно воссоздается в рисунках графитным карандашом, так как отсутствие в них цвета передает нерукотворность природного явления. [Илл. 32, 33]

Илл. 32. Лидия Мастеркова. Композиция. 1963. Бумага, карандаш. 15 × 12,5 см.

Собрание Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына, Нью-Йорк

Илл. 33. Лидия Мастеркова. Композиция. 1962 (версо илл. 28). Бумага, карандаш. 13 × 12,7 см.

Собрание Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына, Нью-Йорк

Лев Кропивницкий, прямой свидетель развития ранних абстрактных тенденций Лидии, блистательно суммирует их главные характеристики: «<…> Все время с неослабленной силой в ее абстрактных композициях то горят и сверкают, то мерцают притухающим огнем волшебные краски. Кажется, она подходит все время с разных сторон к магической поверхности полотна. Иногда жизнерадостная яркость пламенеющих звучаний, извивающихся и несущихся ввысь странных очертаний заставляет вспомнить органные аккорды Баха, а иногда зеленовато-серые сплетенные плоскости, ассоциирующиеся с биологическими формами, связываются с “Сотворением мира” Мийо. Рисунком Мастеркова говорит многое. Он организует пятна на плоскости и характер красочных акцентов. Он своеобразен и очень выражает [идеи] автора»[93].

Илл. 34. Лидия Мастеркова в квартире-мастерской ул. Смольной, 71.1964. Фото: В. Немухин. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

В 1964 году Лидия и Немухин переезжают из восьмиметровой комнаты в коммуналке на улице Горького в купленную ими кооперативную однокомнатную квартиру на Смольной улице, 71, кв. 64. [Илл. 34] Можно сказать, что к этому времени они в духе русских авангардистов сформировали творчески равноправный союз продуктивного сосуществования художника и художницы.

Фотограф Игорь Пальмин запечатлел Лидию в квартире на Смольной улице в 1968 году, сразу после расставания с Немухиным, что объясняет вольготно расставленные работы последних лет. [Илл. 35] Бросается в глаза радикально новый формальный язык с аппликацией object trouve в виде старинных тканей. В истории модернистского коллажа ткани встречаются крайне редко, скорее всего из-за их ассоциации с женскими ремеслами и, соответственно, с гендерной идентичностью. Это позволяет позиционировать новую серию Лидии как вызов мужскому доминированию в неофициальном искусстве. Позже она признается: «Ко мне было пренебрежительное отношение потому, что я художник женского рода»[96]. Отстранившись от стиля, сформированного маскулинной энергией, как в случае с абстрактным экспрессионизмом, и создав новый феминизированный медиум, Лидия восстановила границы, стертые в советский период, между гендерными различиями в искусстве[97].

Свою статью о возникновении кубистического коллажа Климент Гринберг назвал The Pasted-Paper Revolution («Революция наклеенной бумаги»), акцентируя бумажное происхождение и радикальность данной техники. Там же он объяснял возникновение коллажа желанием кубистов «возобновить контакт с “реальностью”»[98]. Появление материальных предметов в абстрактных работах угрожало статусу этого жанра как чистого искусства, особенно когда бумажный коллаж трансформировался в фотоколлаж на пути «от фактуры к фактографии». В этом контексте выбор Лидии именно церковных тканей, которые по определению воссоздают духовную и мистическую ауру, решал эту дилемму и уводил историю коллажа от фактографии (последней стадии освобождения искусства от ауратического заряда) с последующим возвратом к индивидуализированной фактуре. Таким образом Лидия приобщалась к генеалогии «специфически русской концепции фактуры… чтобы вообразить искусство, основанное на семантическом кодировании чистого материала»[99]. Парадоксально, что в советском контексте церковная утварь обладала и политической значимостью, так как стала мишенью для брутальной деструкции со стороны власти. С учетом такого статуса религиозной символики, вызывающей ассоциации с государственным насилием, введение церковных тканей в систему репрезентации являлось, как и абстрактное искусство, эффективным методом обструкции иконографии официального реализма.

Илл. 35. Лидия Мастеркова в квартире-мастерской на ул. Смольной, 71. 1968.

Фото: И. Пальмин. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд Игоря Пальмина

Карандашный рисунок 1963 года с подписью: «На смерть… моей учительницы пения», фиксирует первый шаг в направлении к новой серии. [Илл. 36] В каноническое для своего творчества пространство переплетающихся абстрактных форм она поместила фигуру молодой женщины. Соединение беспредметного и фигуративного ради акцентуации трансцедентального содержания вернуло для Лидии возможность думать о творчестве на языке не только абстрактных форм и цвета, но и вещей (реифицированных[100] образов) разрушенного и исчезающего мира. Вскоре благодаря дружбе с коллекционером Феликсом Вишневским такое мироощущение подкрепилось доступом к антиквариату и тактильными с ним отношениями. [Илл. 37]

Илл. 36. Лидия Мастеркова. На смерть Е. И. Панкратовой. 1963. Бумага, карандаш. Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

«В литературном музее Пушкина я работала год, не больше, но получила целое образование под руководством самого Вишневского. Научилась реставрировать картины, декоративные вещи пушкинской эпохи. Бегала к нему каждые две минуты и спрашивала: “Феликс Евгеньевич, как это, как то?”. Он меня очень полюбил, и мы стали большими друзьями. Вишневский собирал все. Но его главная заслуга была в собирании западного искусства, мебели, церковной утвари, которую он находил под снегом»[101].

Илл. 37. Коллекционер Феликс Вишневский. Начало 1960-х.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 38. Лидия Мастеркова. Середина 1960-х. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Результатом стало осознание, что «стремление к прекрасному несовременно, но необходимый компонент в современном произведении»[102], то есть концепция современного искусства необязательно связана с деструктивными интенциями. Археологический подход Вишневского к старинным объектам и желание их воскресить сформировали у Лидии «другое отношение к предмету»[103]и подключили ее к процессу собственных «раскопок». Уцелевшие от большевистских погромов провинциальные церкви оставались без государственной защиты и охраны и даже подверглись разрушению в результате антирелигиозной кампании, развернутой Никитой Хрущевым в конце 1950-х и начале 1960-х. При посещении некоторых из них во время походов с друзьями Лидия собирала брошенные церковные атрибуты, «символы враждебного быта и чужеродности[104]. [Илл. 38] Хотя плоды ее поисков находили пристанище на холсте, новые произведения, как правило, не соответствовали традиционным канонам станкового искусства, а скорее подпадали под определение «картины-вещи», то есть пограничного произведения искусства

в «полосе неразличения» между станковой картиной и предметом. Лидия описывает их создание с использованием конструктивистской лексики и концентрируется исключительно на процессе их «изготовления» без упоминания присутствующего в них живописного ингредиента: «[Я] делала коллажи, применяя старые ткани, кружево, парчу, прошивала холсты веревкой, клеила заплаты, разрывала, сочетала старое и новое воедино»[105].

Илл. 39. Лидия Мастеркова. Композиция. 1965. Холст, масло, коллаж. 99 × 106 см. Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси.

Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

В одном интервью Лидия сказала, что «авангард мог случиться только в России – он имеет отношение к иконам и простору российскому»[106]. Ее новый стиль сформировался именно в атмосфере слияния этих двух вдохновляющих воздействий, персонифицированных в двойном образе «вдохновителей» русского авангарда, во время посещения храмов на просторах провинциальной России. В этом контексте неудивительно, что одна из ее первых работ с парчой имитировала религиозную живопись, повторяя ранние опыты многих русских авангардистов, обнаруживших там «приемы, альтернативные по отношению к исчерпанным формулам западного искусства»[107]. [Илл. 39] Обрушившиеся в конце 1950-х на московских нонконформистов тенденции, которые превалировали в западном искусстве, в 1960-х становились для них обузой. Создавая свою траекторию отношений с религиозным искусством, Лидия в данной работе наклеила по периметру кусок парчи со старославянскими буквами (что привносит в работу дополнительную семантическую загадку) и, таким образом, вошла с ним в тактильные отношения. Написанный по парче квадрат в центре с группой святых внутри акцентирует первичность «сакральной геометрии», а также воздействие центрально расположенного трансцендентального образа. Посредством земляных тонов Лидия изощренно имитирует потускневшие и частично стертые церковные фрески в запущенных храмах. В том же году она тестировала в живописном триптихе атипичную для ее абстрактной живописи снежно-землистую палитру с антропоморфными и призрачными формами. [Илл. 40] Будучи сделанным на деревянной основе, триптих проложил мост к иконному сюжету композиции со святыми. Картину со святыми (вместе с вышеупомянутым рисунком на смерть учительницы пения) можно определить как мистический реализм, ориентировавшийся не на репрезентацию материального (как его антипод – соцреализм), а на улавливание неосязаемого. Ее можно воспринимать как предупреждение художницы, что прочтение серии с коллажами из церковной утвари не должно происходить только на формальном уровне; эта работа трубит «о духовном в искусстве» в понимании Кандинского, ранние работы которого по определению Дмитрия Сарабьянова (подходящего и для композиции со святыми), несли «дух иконного образа, исполненного сурового напряжения и просветленности»[108].

Илл. 40. Лидия Мастеркова. Композиция. 1965. Фанера, масло. 50 × 104,1 см.

Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси.

Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

Илл. 41. Лидия Мастеркова. Композиция. 1965. Холст, масло, коллаж. 69,9 × 85,3 см. Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси.

Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

Вначале Лидия наклеивала куски церковных тканей как есть, со всеми атрибутами – бахромой, узорами, инкрустацией, буквами и крестами. [Илл. 41] Пастозная живопись окаймляла текстиль или переплеталась с ним, имитируя его форму, фактуру и цветовую гамму. Таким образом, в процессе формообразования «рукотворное» уступает «культуре материалов», что активизирует заложенную в этом материале семантику специфического исторического момента. Именно это качество проницательно отметил в работах Лидии Илья Кабаков: «<…> особое сочетание фактурной или текстурной техники с “живописной” картиной <…> благодаря тому, что все это было погружено в атмосферу 1960-х годов – такого пыльного, повторяю, непроясненного томительного состояния, – все насыщалось психологизмом, атмосферой и напряжением, которые с этих работ так и не ушли <…> Они как бы сделали какой-то слепок, оттиск, отпечатали саму атмосферу 1960-х годов»[109].

Такой метод презервации и культивирования целостности object trouve к середине 1966 года сменяется интересом к парциальности, частичности. Композиция, созданная летом того года – яркий пример нового метода аппликации религиозных тканей, где ткань и живопись работают на равных. [Илл. 42] На серо-коричневый живописный фон Лидия наложила тонкие фрагменты золотой парчи, местами оставляя бахрому как наиболее абстрагированный элемент материала. Прошивание холста сохраняется, подчеркивая новый метод «созидать, одновременно разрушая»[110], что повторяло слова дадаиста Рихарда Хюльзенбека: «Эта чья-то деструкция и конструкция в одном»[111]. В этой интенции Лидия удивительно совпадала с интересами интернациональных адептов практики «деструкции в искусстве», собравшихся на симпозиуме в Лондоне именно в 1966 году. Один из художников описал это движение так: «Искусство деструкции – катарсис для художника и трансформация от Разрушения к Творению – подразумевает полное участие и чувство ответственности»[112]. Таким образом, ответственность за сохранность разрушенного материала сменилась переживанием самого процесса его деструкции и трансформации этого переживания в автономное искусство. В этом случае функция означаемого в религиозных тканях сместилась в сторону означающего для обогащения абстрактной «лексики». Лучистые формы золотистой парчи интегрируются в абстрактную живопись, создавая новую версию фактуры, способствующей осознанию того, что можно определить как присутствие божественного и возвышенного, – качества, которыми обладают классическая музыка и искусство[113]. Закрашенный белилами центр усиливает ощущение солнечного сияния, созданное «лучистской» композицией, напоминающей о перефразированном в технике коллажа лучизме Наталии Гончаровой и Михаила Ларионова.

Илл. 42. Лидия Мастеркова. Композиция. 1966.

Холст, коллаж, масло. 80 × 60 см. Архив Музея современного искусства «Гараж».

Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 43. Лидия Мастеркова в Прилуках. 1966.

Фото: В. Немухин. Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

На фотографии, снятой в доме в Прилуках, Лидия позирует в окружении новых работ. Две «картины-вещи» из первой серии на полу плюс композиция с лучами на мольберте – ей возвращен статус станковой картины. [Илл. 43] Скульптуры из корней, установленные на первом плане, хотя и подчеркивают предметность первых работ с коллажами, повторяют траекторию форм в композиции на мольберте, как если бы они вышли за границы холста и обрели третье измерение. Инсталлируя эту мини-выставку через пять лет после экспозиции у Цырлина, Лидия сигнализировала готовность к показу работ с принципиально другим подходом к языку абстракции.

Илл. 44. Лидия Мастеркова. Композиция. 1966. Холст, масло, парча, коллаж. 99 × 82,5 см.

Собрание Иветы и Тамаза Манашеровых, Москва

Удивительно, но в конце 1966 года в клубе «Дружба» на шоссе Энтузиастов прошла выставка нонконформистов. Среди небольшой группы участников были три художницы: Лидия, Валентина Кропивницкая и Ольга Потапова[114]. По словам Лидии, в экспозицию вошла ее «лучистская» композиция. Было ли там что-либо еще из ее работ, неизвестно. В небольшом списке выставок 1960-х, перечисленных в автобиографии Лидии, это событие тоже упоминается, что подтверждает его важность. [Илл. 45] Как и в случае с экспозицией у Цырлина, показ работ в клубе «Дружба» позволил Лидии не ждать годами, чтобы увидеть свои новые работы в публичном пространстве, где «час открытия еще не наступил, но зал был уже битком набит <…> и непрерывным потоком шел народ»[115], а сделать это почти сразу и, как и в первом случае, обрести вдохновение для новых экспериментов.

Илл. 45. Список выставок Мастерковой, написанный Лидией и включенный в ее автобиографию.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Можно себе представить, как трудно было работать в небольшой однокомнатной квартире двум амбициозным художникам. Фотографирование друг друга передает тесность общения и документирует впечатляющую производительность каждого. На одном из снимков Немухина Лидия сидит рядом с мольбертом, окруженным стеллажами ее работ, повернутых лицом к стене. [Илл. 46] Фрагмент висящей картины с тканью виден слева и служит подсказкой к тематике скрытых холстов. На другой фотографии она запечатлена около мольберта с картиной (местонахождение которой неизвестно) также из серии со старинными тканями. [Илл. 47] Фотографируя Немухина, Лидия предпочла заснять его в процессе работы. Окруженный картинами, повернутыми лицом к зрителю и инсталлированными в виде мини-выставки, художник прерывает живописный сеанс, чтобы посмотреть прямо в объектив камеры. [Илл. 48]

Илл. 46. Лидия Мастеркова в квартире-мастерской на ул. Смольной, 71. Москва, 1964.

Фото: В. Немухин. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

В таких условиях перманентного контакта и пространственных ограничений техника коллажа могла снизить степень зависимости от статичного мольберта. Наверное, можно было бы, например, уединиться с холстом на кухне, тем более что резать и клеить или (в случае работы Лидии с тканями) «кроить и клеить»[116] удобнее, когда картина лежит. Но, с другой стороны, создавшиеся (в силу пространственных ограничений) условия параллельной творческой работы принесли и уникальные результаты взаимного влияния на формальном и психоэмоциональном уровнях. Начну с обсуждения того, как с легкой руки Лидии Немухина увлекла тема игральных карт, возникшая вскоре после переезда на новую квартиру. Это особенно важно, так как сам он всегда уклонялся от выявления первопричины своего интереса к картам и настаивал, что он «не игрок»[117]. И это при том, что по вечерам часто играл в азартного «петуха» с родителями Лидии на улице Горького. Но если, переехав на новую квартиру, Немухин лишился партнеров по карточной игре, то Лидия увлеклась пасьянсом «в целях медитации», как она не раз говорила. Сидя с ней за одним круглым столом из карельской березы, он не мог не наблюдать, как она часами манипулирует картами, масти которых гиперболизировались в его сознании и впервые возникли в виде предметов на столе. То, что он назвал одну из первых работ с картами «натюрморт», проливает свет на его видение игральных карт именно в формате этого классического художественного жанра, известного многообразием скрытых аллегорий[118]. «Я поставил перед собой художественную задачу – <…> вывести ее [игральную карту] из знаковой системы житейских реалий в область чистой практики»[119].

Илл. 47. Лидия Мастеркова в квартире-мастерской на ул. Смольной, 71. 1965.

Фото: В. Немухин. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 48. Владимир Немухин в квартире-мастерской на ул. Смольной, 71. 1966. Фото: Л. Мастеркова. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Действительно, повторные созерцания Немухиным пасьянсных структур с перемешанными мастями вскоре затмили интерес к акцентированию их сингулярности и преобразовались в его версию модернистской решетки, как в случае первых натюрмортов с картами 1965–1966 – х годов[120]. [См. илл. 48, работа на стене] Будучи вплотную расположенными друг к другу, карты – написанные и реальные – пришли на смену живописной динамике абстрактного экспрессионизма, включая сопутствующую ему разноцветную палитру. В «Натюрморте с картами» (1965) сквозь однообразие грязно-коричневого цвета динамично пробивается решетчатая структура, поразительно близкая картине Джаспера Джонса «Серые номера» (1958). Его высказывание, что он «манипулирует мазками, как картами в азартной игре»[121], можно перефразировать применительно к Немухину, указав, что он

манипулирует картами как мазками. Но если, используя цифры или номера, Джонс стремился к имперсональному, то Немухин закодировал в картах именно персональное. Похоже, что «Натюрморт с картами» рассматривался художником как значимый стилистический прорыв, поскольку был зафиксирован на нескольких фотографиях, – на мольберте рядом с Немухиным и Лидией и позже на стене новой квартиры рядом с ее автопортретом. [Илл. 56, 119, 120]

В другой работе само название «Брошенный пасьянс» (1966) выдает влияние пасьянсов Лидии на выбор судьбоносного для Немухина object trouve. [Илл. 49] Плоская карточная решетка как будто высвободилась из двух мебельных ящиков, один из которых – часть горизонтальной полосы, расписанной в стиле, имитирующем паттерн инкрустации французского секретера XVIII века, приобретенного парой для нового интерьера и фигурирующего в различных фотосюжетах. [Илл. 50] Как и в случае композиции с лучами, сделанной Лидией в том же 1966 году, Немухин, репрезентируя ценный антикварный объект в виде фрагментов, совершает упомянутую «трансформацию от Разрушения к Творению». Статичность пасьянсной решетки и динамичность атрибутов мебели визуализируют два эмоциональных режима – созерцательность «пасьянщика» и азартность картежника, дихотомия которых предвещает схизму в их отношениях.

Илл. 49. Владимир Немухин. Брошенный пасьянс. 1966. Холст, масло, коллаж.

96,5 × 110 см.

Собрание Екатерины и Владимира Семенихиных, Москва

Илл. 50. Лидия и Маргарита Мастерковы в квартире-мастерской на ул. Смольной, д. 71. Москва, 1964.

Фото: В. Немухин. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Нежелание Немухина раскрыть референты своей (теперь уже классической) иконографии лишило зрителя возможности осознать, что при всей внешней легкости и декоративности каждый из таких референтов – не пустой знак, а аллегория никогда не законченных его отношений с Лидией, несмотря на их расставание в 1968 году. В этом контексте символично его высказывание сразу после ее смерти в 2008-м: «Я ведь уже несколько раз пытался уйти от карт. Не тут-то было – они меня снова находят <…> Словом, какой-то магический знак образовался, мистическая связь <…> Для меня карты – указание на какие-то особые состояния»[122]. Кульминацией этой «мистической связи», зашифрованной в семантике немухинских повторяемых образов, стало его согласие за год до смерти в 2016 году на выставку в паре с Лидией. К сожалению, ее куратор решил разделить, а не объединить двух художников двойным названием: «Владимир Немухин. Грани формализма. Лидия Мастеркова. Лирическая абстракция»[123]. На самом деле формализм, который по большей части ассоциируется с мужской продукцией, являлся формообразующим механизмом в экспериментах Лидии, а лирическая абстракция, ориентированная на импровизацию и стихийную креативность (и фонетически скорее фемининная), была ближе Немухину. Кроме того, художники, которые основали и принадлежали движению лирической абстракции, такие как Ханс Хартунг и Жорж Матьё, являлись фаворитами именно Немухина. Так или иначе, его дуэт с Лидией под эгидой лирической абстракции мог бы более точно определить смысл их oeuvre и выявить суть их глубинной связи.

Теперь о влиянии Немухина на Лидию. Очевидно, что их первые эксперименты с коллажами кардинально отличались как в стиле живописи, так и в выбранном материале. У Немухина жестовая живопись продолжала быть доминантной, a object trouve был игровым, ироничным и как бы частью повседневной жизни, что совпадало с позициями американских поп-артистов. Как и они, Немухин отказался от чистой абстракции, поняв, что можно создать свой словарь предметов, не опосредованный цензурой. По контрасту ранний коллаж Лидии базировался на самодостаточном трансцендентальном предмете (церковной ткани), а живопись только воспроизводила и дополняла эффекты его богатой фактуры. Другими словами, коллажная продукция Немухина соответствовала тенденции антиискусства, тогда как Лидии – притом что она также использовала нетрадиционный для искусства материал – ориентировалась на метафизический подтекст.

Илл. 51. Лидия Мастеркова. Композиция. 1967. Холст, масло, коллаж. 93 × 78 см. Частное собрание

В контексте этих различий две масштабные и нарочито вертикальные композиции Лидии 1966-го и 1967-го нетипичны и, несомненно, были сделаны как реакция на эксперименты Немухина. [Илл. 52, 53] Можно сказать, что эти два холста являются примерами ее «подглядывания» за ним с камерой (или без нее) и, возможно, попыткой посоревноваться – даже на уровне масштаба – с его безграничным формальным потенциалом и художественной раскованностью. В рассматриваемых композициях Лидия возвращается к жестовой живописи, которую она оставила после выставки у Цырлина и которая, следуя стилю Немухина, становится более раскрепощенной. В смысле коллажа она также вторит ему, включаясь в эстетику поп-арта и смешивая живопись не с «найденными» и бесценными старинными тканями, поднятыми на один уровень с уникальной живописью, а с «тряпками» из повседневной жизни, небрежно «кинутыми» на холсты[124]. Однако в результате своей почти двухметровой высоты и брутальной визуальности эти композиции (особенно та, что из коллекции Третьяковской галереи) поразительно похожи на серию «комбинированных картин» Роберта Раушенберга, а точнее, на его знаменитую «Кровать» (1955). Как известно, в этой «картине-вещи» Раушенберг использовал предметы (атрибуты) своей постели, включая подушку и стеганое одеяло, объясняя это отсутствием холста. Таким образом, как и в случае с русскими неофициальными художниками, постоянно находившимися в режиме нехватки художественных материалов, радикальный жест переноса домашней утвари в формат картины стал возможным благодаря отсутствию конвенционального материала, то есть реализовался в духе дадаистической концепции шанса. У Лидии этот трансфер был заложен в самой концепции ее текстильного коллажа. Недатированное лоскутное покрывало, сшитое ею тогда же из кусков разной материи, соединенных в контрастный паттерн черных форм с вкраплениями розовых фрагментов и разделяющей их такой же розовой полосой, указывает, что этот трансфер был основан на методе реверсивности между станковым и прикладным искусством. [Илл. 54] Действительно, именно в это время у Лидии наступает новый период коллажного творчества, формальная лексика которого была лабораторно тестирована в лоскутном покрывале. Ведь Малевич тоже сначала сделал черный квадрат на белой подушке и только потом перенес его на холст с белыми полями.

Илл. 52. Лидия Мастеркова. Композиция. 1967. Холст, масло, коллаж. 200 × 97,5 см. Собрание Государственной Третьяковской галереи

Илл. 53. Лидия Мастеркова. Композиция. 1966.

Холст, масло, коллаж. 173 × 94 см. Tsukanov Family Foundation, Лондон

Илл. 54. Лидия Мастеркова. Без названия (покрывало). Середина 1960-х. Коллаж из ткани. 130 × 230 см.

Частное собрание

Лидия обозначила 1967 год как переходный, написав: «<…> начинается более зрелый период в работе, когда мои мировоззрения как бы определились в четкое конструктивное начало»[125], то есть то, что Родченко в случае с живописью называл «стремлением к конструкции»:

«Чтобы достичь конструкции в живописи, материалы должны всегда использоваться с максимальной чувствительностью по отношению к свойствам материала»[126]. Так же, как дружба с Вишневским повлияла на возникновение коллажей со старинными тканями, знакомство с учениками Малевича, Зеноном Комиссаренко и Иваном Кудряшовым, свидетелями разрушительных процессов по отношению к авангардному искусству в сталинскую эпоху, безвозвратно поставило живопись Лидии на стезю геометрии и аскетической палитры.

«Художник Зенон Петрович Комиссаренко познакомил меня с великим художником Кудряшовым, супрематистом чистого вида, учеником Малевича… Кудряшов шел до конца. Он выстраивал пространство под влиянием Малевича. В его картинах было зарождение форм и понимание этого пространства. В 1926 году (думаю, она имеет в виду 1938 год. – Примеч. авт.) Кудряшов должен был дать письменное отречение от своего искусства, его нигде не выставляли. Но его натура не могла существовать без творческого процесса, он мыслил, дошел до абстрактного сюрреализма, делал очень интересные формы. Все работы Кудряшова – очень сильные и по цвету, и по композиции, а также по качеству исполнения»[127].

Илл. 55. Лидия Мастеркова. Без названия. 1967. Холст, масло, коллаж. 100,5 × 83,4 см. Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси.

Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

Кудряшов и Комиссаренко не могли не рассказать Лидии о знаменитом в неофициальных художественных кругах «Черном квадрате» их учителя. Действительно, в композиции 1967 года она реагирует конкретно на это знаковое произведение и в результате создает свою версию, в которой помещает серый квадрат в центр черного прямоугольника и рассекает каждый из них посередине. [Илл. 55] Лидия не принимает концепцию «Черного квадрата» как инструмента «затмения» канонов классического искусства и упразднения станковой картины. Скорее она возвращает его в позицию «частичного затмения», заявленную Малевичем в «Композиции с Джокондой» (1914), где черный прямоугольник навис над Моной Лизой, но не затмил ее.

В одном интервью Лидия вспоминает, что Кудряшов рассказывал ей, как «создавал свои картины, грунтовал холсты, а также о глубине цвета, о лессировках»[128]. Ее собственный метод лессировки основан не на наращивании градаций черного цвета, как делал Родченко в серии «Черное на черном» (1918), а на накладывании кружев на немодулированную черную плоскость, что смягчает, как в случае вышеупомянутой композиции с черным прямоугольником, плоскостной эффект «самой неблагодарной»[129] краски. Кружева вошли в искусство Лидии благодаря увлечению старинными вещами, а в данном случае в связи с приобретением феноменального черного кружевного платья, которое она примеряла на себя или использовала для домашних инсценирований любимых сюжетов из европейских фильмов[130]. [Илл. 56] Нуар-фильмы, безусловно, повлияли и на потемнение ее палитры.

Илл. 56. Лидия Мастеркова в квартире-мастерской на ул. Смольной, 71. 1964. Фото: В. Немухин. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Нагруженная религиозным символизмом церковная ткань сменяется на материал, который, по словам немецкой художницы Анни Альберс, традиционно считался «девичьим», то есть эксплицитно манифестировал гендерное различие. На эту тему Виктор Агамов-Тупицын пишет: «Использование кружев (что в контексте тех лет можно считать антитезой “мужскому” отношению к фактуре и выбору материала) обособляло позицию художницы в патриархатном мире московского альтернативного искусства»[131]. Таким образом через мягкий материал Лидия выражала жесткую реакцию на дискриминацию ее искусства на почве гендерной идентичности, с чем ей, как ни странно, приходилось сталкиваться, и особенно часто – в общении с западными исследователями русского искусства[132].

Илл. 57. Лидия Мастеркова. Композиция. 1967. Холст, масло, коллаж. 99 × 81 см. Собрание Тимофея Гриднева, Москва

В некоторых работах композиции состояли исключительно из черных кружев, наклеенных на холст, густо покрытый белилами для контраста. [Илл. 57] Однако самым радикальным применением кружев было решение обратить их в инструмент рисования посредством погружения в тушь с последующим прикосновением к сырой бумаге в горизонтальной позиции. [Илл. 58] Такая техника позволяла в одной и той же композиции синтезировать элементы (они же «следы») автоматизма и контроля над формой. Лидия мастерски следила этим культурно нагруженным материалом, как если бы абстрагировала богатую в классическом искусстве иконографию кружев, конвертируя ее в уникальные паттерны текстильного текста.

Илл. 58. Лидия Мастеркова. Без названия. 1967. Бумага, тушь. 45,7 × 56,8 см. Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси.

Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

Если применение кружев как коллажа и рабочего инструмента придавало картинам мягкую пластичность и фемининность, то в других случаях использование неэстетичных или грубых тканей увеличивало градус жесткости и маскулинности. В станковом искусстве конца 1960-х годов Лидия продолжает «рассекать плоскость»[133] квадрата и накладывать заплаты на его фрагменты. [Илл. 59, 60] Если раньше она сшивала разрушенное, то теперь залатывает, «залечивает» нанесенные модернизму увечья, о которых она узнает все больше и больше благодаря дружбе с авангардистами. При взгляде на эти композиции возникает ощущение не гармонии, а напряжения и даже конфликта между живописным и материальным. Концепция заплат перекликается с философской концепцией «складки», являясь «знаком различия» и возможностью позиционировать себя «другой» среди своих. Теперь она не «реставрирует» старину, а реанимирует дух современности, разрушенной кондовым традиционализмом официального искусства. Любопытно, что в это же самое время Нонна Горюнова и Франциско Инфанте осуществили серию акций под названием «Спонтанные игры на природе» (1968), в одной из которых они заменяют прием Лидии – наложение заплат – расширением и углублением дыр (сделанных в снежной стене), через которые просматриваются лобок и ягодицы Горюновой. [Илл. 61] Их провокация в стиле основателя модернизма Гюстава Курбе откровенно нарушала нормы поведения советских людей хотя и в руральном, но при этом публичном пространстве, ориентируясь на дестабилизацию антимодернистских диктатов советского реализма.

Илл. 59. Лидия Мастеркова. Композиция. 1968. Холст, масло, коллаж. 109,8 × 99,7 см. Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси. Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

Илл. 60. Лидия Мастеркова, Композиция. 1970. Холст, масло, коллаж. 109,8 × 99,7 см. Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси. Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

Илл. 61.

Франциско Инфанте и Нонна Горюнова. Акция «Спонтанные игры на природе». 1968. Фото предоставлено художниками

Концепцию Лидии штопать разрезы (шрамы) также интересно сравнить с практикой разрезания и прокалывания холодным оружием монохромных холстов Лучо Фонтаны. Возникает бинарная оппозиция между ее фемининным врачеванием исторических ран и его маскулинной агрессией по отношению к ним. Независимо от столь разных видов экспрессии оба художника указывают на пространство за пределами плоскости холста, только вектор Лидии направляет зрителя в пространство вне картины, а вектор Фонтаны – вовнутрь, в глубину ранения. Кроме того, оба художника напоминают о приобретенном статусе абстрактного искусства как «опасной»[134] практики с точки зрения авторитарных режимов (тем более что оба с этим сталкивались). Именно такая политизация абстракции властями (по их же инициативе) провоцировала художников-авангардистов довоенного периода на деструкцию своей собственной продукции, примеры которой в Советском Союзе множественны. Хирург Фонтана театрализует свою реакцию на рецидивы исторической несправедливости посредством вмешательства «скальпеля», тогда как Лидия предпочитает быть терапевтом.

Илл. 62. Лидия Мастеркова. Композиция. 1969. Холст, масло, коллаж. 110 × 110 см. Собрание Елены Жуковой, Москва

Лидия не была бы классическим модернистом, если бы (как и Немухин) не «сгенерировала собственный пример решетки» в качестве «предиката» или формального приема, который, появившись «в первые годы XX века сначала во Франции, а затем в России и в Голландии… стал квинтэссенцией модернистских устремлений для всех визуальных искусств»[135]. Лидия приобщилась к этой структуре через увлечение супрематизмом. Серия картин 1968–1969 годов удовлетворяет таким характеристикам решетчатых композиций, если учесть, что они «плоскостные, геометризованные и упорядоченные» и, что немаловажно, «противостоят… мимесису»[136]. То, что теоретически «решетка – путь к Всеобщему»[137] – аспирация, наиболее приемлемая для Лидии. В работах 1968 года устанавливается режим решетки в «горизонтальном развитии» центральных плоскостей. Но Лидия множит ее посредством решетчатых фрагментов: это может быть фактура заплат, рисунок в виде сетки мастихином на белом фоне холста или небольшие квадраты, написанные внутри центральных форм. Как и в случае с кружевами, она находит уникальный подход ко всему, что мнилось концептуально и формально амортизированным, и в том числе – к «исчерпанной» в XX веке форме решетки, когда наклеивает на часть или на весь холст грубый сетчатый материал, как будто бы желая довести эту магическую форму до конца, до самоубийства.

Илл. 63. Лидия Мастеркова. Композиция. 1969. Холст, масло, коллаж. 199,5 × 97,5 см. Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси.

Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

Дырка на сетке в нескольких работах – сигнал этой интенции, а холст с рваной, грязной сеткой, наброшенной на столь же «руинированный» черный квадрат, доводит до гротеска метафору раненого модернизма. [Илл. 62, 64] Увеличивающийся к концу декады градус фактуры через живописное импасто, сделанное в некоторых композициях в виде горизонтальных складок, успешно конкурирует с брутальным коллажем. В композиции 1969 года, выставленной на внеочередной биеннале в Венеции в 1977 году[138], Лидия собирает ранее расщепленный квадрат в единую плоскость, и здесь о его фрагментации напоминают только узкие щели наверху и внизу. [Илл. 63] Заплата – социоформальное изобретение Лидии – приклеена на цветовую плоскость рядом с решеткой из ткани с намерением узаконить новаторскую равноценность этого изобретения с эмблематичной для модернизма структурой.

Илл. 64. Лидия Мастеркова. Композиция. 1968. Холст, масло, коллаж. 104,2 × 86,9 см. Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси. Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

Коллажная продукция Лидии демонстрирует справедливость постулата Ролана Барта об «исторической ответственности форм» и развенчивает мнение, будто у «формализма врожденная антипатия к истории»[139]. В генеалогии модернизма техника коллажа зарекомендовала себя в качестве триггера радикальных трансформаций как в художественных направлениях, так и в индивидуальных карьерах. Случай Лидии не стал исключением. В процессе создания «картин-вещей» она открыла для себя различие между живописной и концептуальной картиной. Последняя зависит одинаково от деяний у мольберта и за его пределами. Пользуясь лексиконом Малевича, можно предположить, что Лидия стала «председателем пространства» истории, которое для нее было более реальным, более желанным и современным, чем окружающая реальность, что позволяло ей «дышать свободнее»[140]. Другими словами, она не ностальгировала по прошлому, а засучив рукава работала над его реконструкцией: искала, реставрировала, строила, разводила сады, шила, и все это по собственной инициативе (без указаний сверху) – трансгрессивное действие в Советской России того времени.

Илл. 65. Лидия Мастеркова в квартире-мастерской на ул. Смольной, д. 71, Москва. 1968.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 66. Лидия Мастеркова в квартире-мастерской на ул. Смольной, д. 71, Москва. 1968.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 67. Лидия Мастеркова в квартире-мастерской на ул. Смольной, д. 71.1968. Фото: И. Пальмин. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд Игоря Пальмина

Возвращаясь к идее концептуального потенциала картины, интересно заметить, что на некоторых фотографиях зафиксировано как Лидия намеренно ставит работы на мольберт в «неправильной» позиции. На одном из таких снимков композиция 1967 года с черным рассеченным прямоугольником стоит на боку. [Илл. 65] На другом в той же позиции запечатлен холст 1968 года, составленный из основных элементов ее коллажей, включая заплаты, полосы разрезанной ткани, кружева и решетки из квадратов. [Илл. 66] Фотографирование картин в режиме свободы от установленной позиции низа и верха выявляет разницу между станковой живописью, с ее фиксацией на этом константном принципе, и картинами, открытыми пространственной «реверсивности» и расширенному полю интерпретации[141]. По словам Эль Лисицкого, «содержание [такого] холста перестает быть живописным и начинает крутиться, пусть даже на мгновение»[142]. Так и Лидия могла предугадать или предвидеть потенциал для «реверсивного» режима своих холстов в процессе их «кручения» в момент показа домашнему зрителю. В свою очередь, зритель, вглядывающийся в такие «пространственно-дезориентированные» фотографии, тоже их мысленно крутит, пытаясь решить, хочет ли он видеть картину и/или ее автора в канонической позиции обзора. «Планетарное творчество», овладевшее Лидией с начала 1970-х годов, могло утвердиться именно в этом импульсе подчиниться не земному, а космическому порядку неразличения низа и верха[143].

После развода с Немухиным Лидия все чаще фотографируется у мольберта, что символизирует ее победу над их общим рабочим пространством. Одна из таких фотографий сделана Игорем Пальминым в 1968 году. [Илл. 67] Она запечатлевает художницу в тельняшке, то есть в амплуа «мужественности», которая, как заметила Кропивницкая, «Лиде шла». По мнению французского дизайнера Жан-Поля Готье, «тельняшка больше, чем предмет гардероба, это самая свободолюбивая и соблазнительная вещь». Такая редкая саморепрезентация женщины-художницы, выступающей в роли промоутера своего творчества, а не мужнего, как, например, в случае художниц Эллен де Кунинг и Ленор Краснер (жены Поллока), исторически нагнетала атмосферу опасности для художника-мужчины, сравнимую с метафорой женщины на корабле. Друг Лидии поэт Генрих Худяков описал подобный сюжет в стихотворении «Женщинам на корабле»:

Женщина на Корабле + + ни Корабля, ни Матросов

Женщина на Корабле + + значит, пропало пиши

Женщина на Корабле + + иль от Акул, иль Торосов

Женщина на Корабле + + Бизнес насмарку, пшик.

Как я уже писала, переехав в однокомнатную квартиру на Смольной улице, вначале Лидия и Немухин поставили свои мольберты в нескольких метрах друг от друга, но со временем он ретировался на кухню, уступив жене-коллеге пространство. В этом контексте расставание двух художников может рассматриваться как приемлемое и для Немухина, который, сам того не желая, совершил акт спасения своего творческого пространства. Ведь в его случае работа без мольберта становилась насильственной, а не сознательной, как в случае, например, с Поллоком, который утверждал: «Моя живопись никак не связана с мольбертом»[144].

В ранее упомянутой записке, приложенной к адресованной Лидии фоторепродукции картины «Голубой день», Немухин констатировал: «Этот голубой день, написанный в Прилуках, постепенно заволакивали тучи жизни». [Илл. 68] Используя цветовую семантику своей первой абстракции применительно к воспоминаниям о личной жизни, Немухин настаивает, что последняя влияет на формальные аспекты творчества художника. Хотя Лидия и была инициатором их развода[146], потеря такого близкого по духу партнера не могла не отразиться на ее эмоциональном состоянии и не усилить чувство изоляции, высказанное в письме-манифесте к Эрнесто Валентино и процитированное в эпиграфе. Стихотворение «Сон», написанное в начале 1970-х, откровенно и даже с горечью транслирует чувство вины:

Илл. 68. Записка Владимира Немухина Лидии Мастерковой. 1978.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Темная цветовая гамма, появившаяся в работах Лидии в конце 1960-х годов, «постепенно заволокла» яркую палитру ее прежних абстракций, как бы намекая на разочарования и пертурбации в личной жизни. Тем не менее на переходе в следующую декаду Лидия решила не поддаваться эмоциям на 100 % и вступила в новую фазу своего творчества, балансируя между (1) импульсивным и (2) церебральным. Первая позиция вернула Лидию к «жестикулярной» абстракции с мастерскими модуляциями и расширенным спектром цветов, включая фиолетовый, синий, зеленый и даже красный. Вторая означала продолжение структурированной абстракции и формирование новой концепции коллажа.

Как я уже писала, история довоенного модернизма богата примерами «схваток» между экспрессионистской и конструктивистской платформами во всех формах искусства, и такие идиоматические конфликты всегда разделяли художников и теоретиков на два непримиримых лагеря[147]. Лидия разыгрывает свой сценарий этого модернистского диспута между упомянутыми идиомами, разрабатывая и практикуя их параллельно. Работа над двумя сериями происходила с учетом истории искусства. В письме Эрнесто Валентино Лидия пишет: «Очень много сделано в XX веке, хотя не раз произойдет переоценка ценностей, но останется ли для этого время <…>» Там же она упоминает Гойю, Эль Греко и Рембрандта и, таким образом, мысленно (и не только) встает в один ряд с художниками XX века, пытавшимися переосмыслить перечисленных классиков в контексте современности, то есть по принципу строк поэта Некрасова. «Нет ты не Гойя ⁄ Ты ⁄ Другое»[148]. Увлечение Лидией Рембрандтом я обсуждала в первой главе. Она восхищалась воздушностью его живописи, которая для нее нивелировала значимость предмета изображения. Из письма ясно, что Лидия ассоциируется с этими художниками не только на художественном, но и на этическом уровне. Например, она спрашивает: «Был ли Гойя человечным? Эль Греко? Рембрандт?»[149], ключевой вопрос – с оглядкой на рецидивы бесчеловечности в истории многих стран, включая СССР.

Пересечение интересов Лидии и Гойи прослеживается в «черных картинах», которые он написал на стенах своего дома, окружив себя, как и она, довольно пессимистической атмосферой. Однако, как и в случае Делакруа, Мане, Пикассо, и Поллока, «ни с кем не сравнимая индивидуальность Эль Греко»[150] поражала Лидию больше всего. Тот факт, что он был иконописцем и продолжал византийскую традицию, усиливал ее интерес. Она также видела связь между Сезанном, своим первым кумиром, и Эль Греко. Производя реверсирование истории искусства и создавая в этом «лабиринте» собственную траекторию, нить Ариадны, она написала: «Мой путь как бы от Сезанна к Эль Греко и от Эль Греко к абстрактному самовыражению. Порой трудно разобраться, почему идешь таким путем и не иначе»[151]. Но на самом деле это высказывание Лидии вторит Гринбергу, который не уставал повторять, что «модернизм никогда не имел в виду <…> что-либо похожее на разрыв с прошлым. Он может означать инволюцию, разрушение традиции, но это также означает ее развитие»[152]. Поллок, главный протеже Гринберга, транслировал, как и Лидия, сюжеты Эль Греко на язык абстрактного экспрессионизма. Как и у Рембрандта, у Эль Греко живопись доминировала над рисунком; к этому прибавлялась фантасмагорическая пигментация, экспрессия, антинатурализм, а также странность – качество, сопри-родное отчуждению, которое разделяли и испытывали художники-нонконформисты. Дезавуируя строгие каноны религиозных сюжетов, Эль Греко показал пример инакомыслия, что совпадало с интересами радикально настроенных западных модернистов и было особенно близко неофициальным художникам, над которыми навис гнет официальной цензуры. Во имя достижения революционной оригинальности Эль Греко руководствовался интуицией, что резонировало с абстрактным искусством вообще и с творчеством Лидии в частности.

Илл. 69. Лидия Мастеркова. Композиция. 1971. Холст, масло. 153 × 108 см. Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси.

Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

Влияние эль-грековских формальных канонов становится очевидным в ее масштабных композициях 1972 года. Одна из них в своей крестообразной форме может быть интерпретирована как собирательный, абстрагированный образ его распятий. [Илл. 69] Здесь Лидия демонстрирует эксцентричность и динамизм форм, мозаичную палитру, создавая накал экспрессии, близкой к шедеврам испанского художника. Статичные композиции конца 1960-х годов с жесткими контурами превращаются в подвижные, аморфные формы с нарочитыми неровностями и стремлением нарушить границы «туго натянутого холста». В других работах, также вдохновленных картинами Эль Греко, Лидия ориентирована на достижение его экстравагантных цветовых корреляций, которые в ее случае оборачиваются соседством черных, фиолетовых, серых, голубых и светло-коричневых тонов. [Илл. 70] Мелкие мазки в композиции, выполненной в форме креста, заменены в этой работе широкими цветовыми полями с характерным для них жестикулярным раскрепощением, навевающим ассоциации со стилем Немухина в некоторых его работах второй половины 1960-х годов. [Илл. 71] Подобные параллели (и возвращение к экспрессии как таковой) можно интерпретировать как проявление ностальгии по утраченному сообществу и контакту. Присутствие обширного белого фона противоречит ключевой для экспрессионистов идее сплошных композиций, практикуемых в прошлом и Лидией. Возвращение экспрессионизма в ее творчестве нашло успешную реализацию в работах на бумаге, применительно к которым она использует термин «графика», что стало продолжением серии, сделанной с помощью кружев. Только теперь фактурный «след» использованного материала размыт и нейтрализован. Результат – черно-белая графика, сравнимая по стилю с черными рисунками Роберта Мазервелла. [Илл. 72] Так же как и он, Лидия всегда стремилась к механическому воспроизводству своей продукции на бумаге, что было невозможно в условиях недоступности печатных станков. В результате еще в самом начале своего творчества она использовала технику монотипии[153], что, конечно, создавало рукотворную (а не механическую) версию оригинала.

Илл. 70. Лидия Мастеркова. Композиция. 1972. Холст, масло. 155 × 106,5 см. Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси.

Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

Я уже писала о дружбе Лидии с Кудряшовым, Тимофеевой и Комиссаренко и о том, как эти отношения повлияли на ее осведомленность о геометрической абстракции круга Малевича. Эти же художники заразили Лидию темой космоса. Как известно, Кудряшов вкладывал космическое содержание в свое беспредметное творчество уже в 1920-е годы. К концу жизни он повторил свои ранние работы, дополнив их коллажами, что особенно импонировало Лидии. Она вспоминает: «Когда мы познакомились, его [Кудряшова] уже интересовал космос, он хотел туда лететь»[154]. Идея космоса как возможное укрытие от советской власти была заявлена в одном из первых в новой стране мультипликационных фильмов «Межпланетная революция» (1924), сорежиссером которого был Комиссаренко[155]. Спасаясь от мировой пролетарской диктатуры, представители русской буржуазии улетают на Марс, но и там их настигает «красный воин Коминтернов» и устанавливает свою вездесущую диктатуру. В 1960-е Комиссаренко, коррелируя с интересом советских ученых к Красной планете, вернулся к сюжету полета на Марс как эскапистской метафоре, выражая ее в данном случае не в жанре политической иконографии, а в абстрактном стиле, как, например, в композиции «Семь ступеней на Марс», выполненной белой гуашью на ярко-красном фоне.

Илл. 71. Владимир Немухин. Покер на пляже. 1966. Холст, масло, коллаж. 87,5 × 108,6 см. Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси. Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

Илл. 72. Лидия Мастеркова. Без названия. 1974. Бумага, тушь. 50,1 × 70 см. Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси.

Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

Неофициальный поэт и друг Лидии Всеволод Некрасов уже в 1959 году продемонстрировал похожий интерес к теме космоса как эскапистского пространства: «Полечу или нет, не знаю. До Луны или до звезды»[156]. Успешный полет в космос в 1961 году в какой-то степени разрушил ауру этого пространства как утопического места для побега от идеологического давления. При ощущении себя «инопланетянином» в собственной стране ассоциация с такой моделью утопии позволяла «чувствовать себя не одинокой, не оторванной от вселенной»: «<…> и дух мой соприкасается с Целым»[157]. В письме-манифесте она продолжает эту тему: «Предчувствие гибели планеты и нравственное совершенство – ведут ли художника к вершинам? <…> Постоянное чувство великой силы вселенной и, если хотите, рока наполняет сознание и становится неотъемлемой частью существования»[158].

Космическая тематика в работах Лидии перекликалась с прочитанной литературой, формируя синтезированное мышление, типичное для неофициальных кругов того времени, так как доступность информации и книг часто определялась внешними факторами, а не выбором самих художников. Например, книга Леонида Сабанеева «Воспоминание о Скрябине» скорее всего стала ей доступной благодаря кругу Комиссаренко, так как известно, что он находился под влиянием скрябинской концепции цветомузыки и космизма. Пульсация «цветного звука» давала о себе знать в ранней абстракции Лидии до того, как она нашла этому теоретическое обоснование в книге Сабанеева. С учетом того что Лидия с юности занималась музыкой, такая связь между звуковыми и визуальными языками существовала в самом начале ее творчества. Подтверждение этому можно найти в реакции Некрасова на ее раннюю абстракцию: «Лида Мастеркова пишет оркестрово»[159]. Неологизм Некрасова указывает на то, что он слышал оркестр в переплетениях ее цветовых форм. Космизм Скрябина помог ей транслировать музыкальные ассоциации и звуковой подтекст абстрактной живописи в другое измерение и продолжить свой проект создания моделей микрокосма, противодействующих непроницаемой тотальности советской реальности.

«Ключ к теософии» Елены Блаватской (1888) с подзаголовком «Синтез науки, религии и философии» также был в списке прочитанных Лидией книг. Интерес к теософским идеям помог познакомиться с многими абстракционистами начала XX века, среди которых был и Кандинский. А он, в свою очередь, восхищался Скрябиным, так как тоже видел в музыке потенциал для расширения поля референций абстрактного языка, используя выражение «хор красок». Термин «композиция», заимствованный Кандинским из музыкального лексикона и вызывающий у него «внутреннюю вибрацию», стал ключевым и для Лидии. В одном из писем она ставит знак равенства именно между живописью и композицией[160]. До того как Лидия стала делать исключительно черно-белые рисунки тушью, для которых объединяющим термином стало слово «графика», ее работы на бумаге также назывались композициями, и их номера коррелировали с номерами картин, для которых они служили эскизами.

Серия экспрессионистских работ начала 1970-х годов, помимо связи с вышеупомянутыми классическими художниками, демонстрирует влияние Кандинского, узнаваемого в характерной для него размашистости цветовых пятен. Но восприятие Кандинским духовности как апогея творческого усилия можно считать главной причиной возникновения у Лидии чувства общности с этим модернистом. Ведь «раскрепощение духовное <…> духовная свобода и энтузиазм – окрыляли ее душу»[161], тем более что «сущность высокохудожественного произведения – высокая духовность»[162]. В этом плане к авторитету Кандинского добавлялась репутация философа Николая Бердяева, которого Лидия упоминает в письме к Эрнесто Валентино: «Постоянный духовный творческий процесс, о котором говорил Николай Бердяев»[163], подразумевая под духовностью столь близкие для нонконформистов понятия, как «свобода», «инициативность» и «целостность».

Возвращаясь к Гринбергу, для которого «Модернизм <…> покрывал почти все, что является воистину живым в нашей культуре»[164], можно сказать, что в первой половине 1970-х годов серия, созданная параллельно экспрессионистской, которую Лидия окрестила «планетной», сформировалась именно на почве синтеза доступных тогда для нее фрагментов «умерщвленной» культуры. Это произошло сразу после смерти Кудряшова в 1972 году и двух персональных экспозиций Комиссаренко[165]. Лидия описала свою новую концепцию с учетом аккумулированных знаний и со считыванием формальных и этических аспираций: «Круги с цифрами, которые не складываются пока в числа, – это планеты, выстроенные в схему. Величины бесконечно малые, или бесконечно великие, или 0. Раньше у меня были средние величины, было все еще хаотично. Сейчас нет средней величины – это кредо моей жизни, моего мышления, моего восприятия, нет компромисса. Формы черные еще превалируют, их много. Еще много чувственного восприятия, но все в чистоте принципа. Светлые формы – устремление к высшей духовности. Сама плоскость картины для меня не является приведением ее к общепринятым традиционным понятием картины вообще. Это ограниченное пространство, в котором я выстраиваю свой мир. Круги и цифры я наклеиваю пока из картона, применяя синтетический клей»[166].

Имеет смысл разобрать это «выстраивание» или суммирование более детально. Очевидно, что Лидия отказалась от повторения существующих парадигм визуального космизма, предложенных, например, Кандинским и Комиссаренко в виде схватки ярких и активных форм. Также она решила не следовать полностью геометрическому космизму Кудряшова, позаимствовав у него только форму круга, универсальной маркировки космического содержания[167].

[Илл. 73] Выбор круга также может быть опосредован платоновской идеей связи геометрии с идеальными объектами (эйдосами), лежащими в основе мироздания и его предметного осмысления. Новый коллаж состоит из конфигураций кругов, всегда расположенных в нижней части холста, и его целью, в отличие от тканевого коллажа, не является создание новых фактурных эффектов.

В данном случае главную роль играет значение наложенных на круги чисел, которые, в отличие от цифр, несущих конкретную количественную информацию, позволяют абстрагироваться от банальной конкретности. В своем описании Лидия подсказывает, что в планетах с цифрами она пытается уйти от хаоса и создать эквилибр в мироздании. Чтобы найти ключ к расшифровке трех использованных чисел – единицы, девятки и нуля, – приведу ее описание своего характера и списка этических постулатов: «Я всегда стремилась быть последовательной и не терпела двойственности ни в себе, ни в других. Видимо, это качество отразилось и в моем творчестве, и на всю мою жизнь, отсюда изоляция. Органичный переход от картины к картине, тут у меня даже фанатизм, и мне порой очень трудно, так как я не преступаю норм своего жизненного пути. Компромисс – шаг в сторону совершенно неприемлем для меня. Жизненные ситуации порой нарушают целостность творческого состояния, что очень мешает реализации творчества, но через все это приходишь к истине»[168].

Илл. 73. Лидия Мастеркова. Композиция. 1973. Холст, масло. 109 *100 см. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Применяя пифагорейскую нумерологию, можно интерпретировать девятку как страсть к свободе, единицу – как символ независимости, а большое число единиц – как манифестацию сильной личности, индивидуальности и прямолинейности. Присутствующий в коллаже нуль известен не как число, а скорее как знак или даже дух – логичный для Лидии выбор. Соединение нуля и единицы, которое происходит естественным образом в кругах, привносит значения других чисел, а встреча единицы и девятки создает крещендо сущностных качеств художницы.

Илл. 74. Квартира-мастерская Лидии на ул. Смольной. 1975.

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

Повторение одних и тех же элементов коллажа создает ощущение бесконечности, а фрагментирование кругов отсылает к невидимому и неосязаемому пространству. В решетку облегченных и слегка посветлевших (в противовес прежним) живописных форм, расположенных над коллажем[169], иногда вторгаются числа, уплощая и в то же время делая их более ритмичными (особенно вертикальные единицы), в связи с чем возникают ассоциации с музыкой и даже с музыкальными инструментами, например органом[170]. Особенно это ощутимо в триптихах, с которыми согласуются и гармонируют музыкальные аллюзии художницы: «Первый удар колокола. Григорианский хорал, прикосновение и полет смычка, опять музыка, слияние немецкого языка с гениальными творениями немецких композиторов. И. С. Бах»[171]. [Илл. 76] Взаимодействие звука языка, музыки и живописи в духе гезамткунстверка практиковалось Лидией и в реальной жизни: помимо верности визуальному искусству, она играла на фортепиано, пела и сочиняла стихи.

Илл. 75. Лидия Мастеркова. Композиция. 1973. Холст, масло, коллаж. 117 × 90 см. Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси.

Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж.

Возвращаясь к прочтению смысла нуля в «планетной» серии, напомню о популярной в нонконформистских кругах тех лет концепции пустотной атмосферы советской жизни. Среди художников Кабаков был особенно этим увлечен и позднее позиционировал «пустотность <…> места, в котором мы постоянно живем» в роли (или функции) «антипода всякому живому бытию»[172]. Эту позицию можно считать созвучной с вышеупомянутой моделью модернизма Гринберга, а также с проектом Лидии по воскрешению погибшей культуры. Однако в своих рассуждениях на эту тему Кабаков отказывается назначить нуль знаком этой кондиции: «Пустота, о которой я говорю, – это не нуль, не простое “ничего”, а пустота, о которой идет речь, – это не нулевая, нейтрально заряженная, пассивная граница»[173]. Таким образом, для него нуль не несет ни негативную ни позитивную энергию, а потому, как, похоже, и у Лидии, может быть прочитан бинарно: как нечто положительное (сакральное), так и негативное («пустотная бытийственность»).

Такую же многосмысловую концепцию несет в «планетной» серии белый цвет, что опять же совпадало с интересами Кабакова, отраженными в серии «По краям» (1974). В ней три масштабные панели почти полностью закрашены белой эмалью, но не в качестве цвета, а как «непрерывный, ровный поток излучения яркого, эманации яркого, почти слепящего света, но действующего не как вспышка, а как постоянное излучение ровной энергии»[174]. По периметру белые панели расписаны образами «бытийственности»: это «противоположная сторона <…> подкладка… противопоставленная подлинному бытию подлинной жизни <…> всегдашнее “нет”»[175]. В «планетной» серии, где белая часть картины «белей белил», белизна также наделена символической нагрузкой, как апогей позитивности – по Кабакову, а по Пастернаку – как благодатная эйфория вселенского «белого света». На языке Лидии это «светлые (курсив мой. – М.М.Т.) формы – устремление к высшей духовности». Все эти метафоры создают впечатление, что «живопись не принадлежит земле исключительно»[176] – фраза Малевича, сказанная незадолго до создания его картины «Белое на белом» (1918). На эту же тему рассуждает Немухин: «В России <…> в живописи властвует “цвето-тон”, т. е. свет из цвета родится…“Русское белое поле” – тоновое, многооттеночное, ~ стихийное, в нем нет окончательности, строгой определенности»[177].

Илл. 76. Лидия Мастеркова. Композиция (триптих). 1974.

Холст, масло, коллаж. ПО × 302,5 см. Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси.

Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

В «По краям» Кабаков также отрицает законы перспективы и устраняет понятия верха и низа, то есть «вертит» живописью как хочет – в духе Малевича и его студентов. Но если Лидия сделала этот шаг с целью отрицания константной позиции холста, «не отходя от мольберта» (как было описано в прошлой главе), то Кабаков с самого начала не планировал «По краям» как станковое искусство, называя данную продукцию, выполненную на оргалите, «псевдокартиной». В «планетной» серии Лидия также отказывается от восприятия плоскости холста в традиционном понимании, используя ее, выражаясь языком Кудряшова и Тимофеевой, для «беспредметного построения» четко продуманной картины мира. В этом процессе не приветствуются эмоции и переживание удовольствия от живописи, которые источает параллельная экспрессионистская живопись. На этой стадии Лидия выходит из дискурса «картины как модели» со свойственной ему концентрацией на специфичность медиума. Холст, от которого Лидия так и не сможет отказаться, перестает быть плоскостью, где генерируются и фиксируются формальные инновации. В данном случае формы и композиционные приемы не должны быть всегда оригинальными и могут повторяться, так как являются лексикой для «теоретических демонстраций»[178].

Редкие, но все же существующие публичные показы нонконформистского искусства в 1960-е годы испарились в начале 1970-х, что погрузило независимых художников в тотальную изоляцию. С другой стороны, многие из них, включая Лидию, обрели финансовую независимость за счет продажи своего искусства иностранцам и больше не нуждались в оформительских заказах[179]. Лидия могла передвигаться по Москве на такси, общалась только со старыми друзьями (Немухин, Рабин, Кропивницкая, Вечтомов, Нина Стивенс и Худяков) и иностранцами («инопланетянами» для большинства советских людей), одевалась в одежду своего дизайна и производства или приобретала ее у иностранцев[180]. Но даже при вполне успешном функционировании вне советской действительности жизнь «вне общества», вне «реального мира», один на один с работами, в основном повернутыми лицом к стене, начала давить на психику. В такой ситуации избегаемое и даже опасное пространство улицы стало представляться единственным возможным выходом из выставочной «блокады»[181]. «Художник одинок в своих устремлениях, и часто он совершает подвиг. И никакие силы не могут остановить в нем этого устремления»[182], – написала Лидия за несколько лет до «Бульдозерной выставки», состоявшейся 15 сентября 1974 года. [Илл. 77, 78]

О выставке на открытом воздухе лианозовцы «мечтали <…> с 1960 года»[183], но описание «Бульдозерной выставки», сделанное Лидией, явно не совпадает с тем, как могла ей представляться реализация этой мечты: «На “Бульдозерной выставке” я первой вышла на пустырь! Я пришла вся обвешанная треножниками – должна была их раздать всем, чтобы поставить картины. Потом стали подходить другие, кто-то разворачивал картины, Володя Немухин со своей картинкой стоял, так и не развернул, Надя Эльская схватила мою картину, взлетела на какие-то бревна, развернула ее стала выкрикивать какие-то слова, что мне, мягко говоря, не понравилось – я не собиралась так себя вести. Это было глупое хулиганство – но, в общем-то, ничего особенного. Суматоха началась, когда стали всех разгонять и поливать водой, люди бежали и кричали. Но тут возник бульдозер, который пошел на нас. Оскар [Рабин], его сын Сашка [Александр Рабин] и мой Игорь [Холин] тут же вскочили на него, ухватились за капот и стали что-то говорить шоферу. Эдмонд Стивенс вспрыгнул на подножку, залез рукой в кабину и повернул ключ зажигания, остановив бульдозер. Это Игорь видел своими глазами. Мою и [Валентина] Воробьева картины бросили в костер. Свою я оттуда выхватила, а потом отреставрировала и продала. Мы пошли обратно на улицу Островитянова к моей племяннице Маргарите [Мастерковой-Тупицыной], где ночевали, но по пути Сашку, Надю, Оскара, Витю [Агамова-Тупицына] и [Евгения] Рухина схватила милиция – не знаю, почему именно их. Витю били. Потом всех выпустили. Мы были наивными, опасность нам была как море по колено – мы чувствовали, что ничего плохого не делаем. Нас не выставляли, мы пришли и хотели поставить свои картины – политической акции мы не предусматривали. Хотя, возможно, за выставкой и стояла какая-то организация. Там нужно очень хорошо “расшить нитки” и посмотреть, что и как. Но этим никто серьезно не занимается, правда людям не нужна»[184].

Илл. 77. «Бульдозерная выставка» 15 сентября 1974 года, Москва. Виктор Агамов-Тупицын (первый справа) и Владимир Немухин (с картиной у бульдозера). Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 78. «Бульдозерная выставка» 15 сентября 1974 года, Москва.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Оскар Рабин, инициатор и «режиссер» этого события, произошедшего на неприглядном пустыре на пересечении улиц Профсоюзной и Островитянова, также констатирует, что перед выставкой «жил в изоляции» и подтверждает: «Выставка была организована как политическая акция против репрессивного режима, а не художественное событие. Я знал, что у нас будут проблемы, что мы можем быть арестованы, избиты. Может быть, будут публичные процессы. Последние два дня перед событием были очень страшными, мы нервничали по поводу нашей судьбы. Страшно осознавать, что с тобой может случится практически что угодно»[185].

Неожиданные для Лидии крики на баррикадах Эльской и героические попытки Рабина «оседлать» бульдозер отражали заранее предвиденную и осознанную готовность особенно близких к нему участников (таких как Рухин), учеников (Эльской) и сына Рабина Александра именно к революционному сценарию. В этом контексте предположение Лидии и Немухина о возможности нейтрального восприятия городскими властями выхода художников на пустырь было сверхнаивным. Убежденность в том, что они «ничего плохого не делали», то есть вера в справедливость и законность своих намерений, заслоняла им глаза и препятствовала своевременному осознанию того, что отчуждение от каждодневной урбанистической реальности сделало их неспособными адекватно оценить, на что они шли. Кроме того, долгая дружба с Рабиным стерла понимание, что он всегда был политическим художником, открыто критикующим в своих сюжетах советскую жизнь, тогда как абстракции Лидии и Немухина были политизированы властью благодаря Хрущеву, назвавшему этот стиль «мазней» на выставке в Манеже в 1962 году.

Многие разногласия между художниками, а также между ними и властями были сглажены вторым официально разрешенным и мирным показом работ на открытом воздухе, который прошел 29 сентября в Измайловском парке. Его неизбежность была закодирована в приглашении художников на «первый (курсив мой. – М.М.-Т.) осенний просмотр картин на открытом воздухе». Однако второй просмотр не мог бы состояться без серьезного давления на власти со стороны западной прессы, а также в результате самого худшего сценария – фейковой посадки деревьев, – выбранного московскими властями для того, чтобы сорвать первый просмотр. Пригнанная на пустырь спецтехника (бульдозер, трактор, грузовик) в сопровождении группы рекрутированных властями активистов гарантировала брутальное столкновение с художниками, включая аресты и разрушение работ. Эти действия превзошли даже гонения на художников русского авангарда, картины которых отправляли в запасники, продавали западным коллекционерам, но все же не подвергали публичному вандализму. На пустыре власти пересекли эту красную линию и, как показала история, вступили на путь потери тотального контроля над художественной жизнью столицы, над установлением и удержанием которого с конца 1920-х годов работали сначала ахровцы, а потом мосховцы[186].

Фотографии зрителей, с интересом и без опасения рассматривающих модернистское искусство на выставке в Измайловском парке, напоминают реакцию на картины, показанные на Национальной американской выставке в парке «Сокольники» в 1959 году. Уже тогда мог бы возобновиться образовательный проект применительно к модернизму, прерванный в конце 1930-х годов. Потенциал для этого процесса опять забрезжил, угрожая дальнейшему сохранению однополярной модели мосховского визуального производства. Особенно с учетом огромного количества заинтересованных посетителей и их энтузиазма, благодаря которому уже невозможно было притворяться, что протестного искусства не существует или что оно ненавистно советской публике.

Восторженная оценка Лидии четырехчасового события в Измайловском парке демонстрировала ее заинтересованность и открытость к контакту со зрителями, а также осознание того, что без публики художник замыкается на себе и в себе, тогда как влияние его или ее искусства на внешний мир в режиме короткого замыкания ничтожно мало.

Илл. 79. Работа Лидии Мастерковой, поврежденная на «Бульдозерной выставке». Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 80. Приход художников на выставку в Измайловском парке, 29 сентября 1974 года, Москва. Слева направо: М. Одноралов, А. Тяпушкин, Л. Мастеркова и ее подруга Т. Кашина.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 81. Лидия Мастеркова на выставке в Измайловском парке, 29 сентября 1974 года, Москва.

Фото: И. Пальмин. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд Игоря Пальмина

Илл. 82. Лидия Мастеркова на выставке в Измайловском парке, 29 сентября 1974 года, Москва. Рядом с ней художник Александр Дрючин.

Фото: В. Сычев. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

«Это было грандиозное событие не только в жизни художников, которые могли свободно показать свои картины, но и тех, кто пришел на выставку и смог посмотреть эти картины. Это был удивительный день, когда царила необыкновенно дружественная атмосфера между художниками и зрителями. За четыре часа в Измайлове побывало более пятнадцати тысяч человек»[187].

Фотографии, на которых запечатлено (в деталях) участие Лидии в этой выставке на открытом воздухе, позволяют сформировать слайд-фильм. Она прибывает в Измайловский парк, держа в руках картину из «планетной» серии, в компании художников Михаила Одноралова и Алексея Тяпушкина и направляется к уже установленному треножнику. Далее активно общается со зрителями, среди которых художник Александр Дрючин. Лидия также позирует для триумфального портрета крупным планом и временно передает родственникам опеку над своей работой. [Илл. 80–84]

Несмотря на то что выставка в Измайлове произошла с разрешения властей, неугомонная верхушка официальной культуры не сразу смирилась с провалом своей кампании против санкционированного правительством показа чуждых им тенденций в искусстве. Другими словами, провокация против модернистов, которую они смогли устроить в Манеже в 1962 году, теперь не удалась. В этой новой ситуации, когда нонконформисты засветились и заняли позицию публичного присутствия на арене искусства, оставаться непричастным к той или иной официальной организации означало подвергать себя риску судимости по статье о тунеядстве[188]. Такая перспектива вынудила Лидию пойти на компромисс и вступить в горком художников-графиков. При этом, чтобы пройти через приемную комиссию, Немухин одолжил ей свои рисунки, так как у Лидии не было фигуративных работ, не считая ранее обсуждавшихся «Портрета старухи» и «Автопортрета».

Илл. 83. Лидия Мастеркова на выставке в Измайловском парке 29 сентября 1974 года, Москва.

Фото: В. Сычев. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 84. Маргарита-Мастеркова Тупицына и Виктор Агамов-Тупицын на выставке в Измайловском парке с работой Лидии Мастерковой.

29 сентября 1974 года, Москва.

Фото: В. Сычев. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Членство в горкоме позволило ей участвовать в выставке, состоявшейся в павильоне «Пчеловодство» на ВДНХ, которую она считала ключевой в истории нонконформизма и которая стала последней в ее биографии доэмиграционного периода: «В 1975 году состоялась первая принципиальная выставка на ВДНХ <…> Сами художники отбирали работы и сами делали экспозицию. Выставка вызвала огромный интерес. За один день приходило несколько тысяч человек, стояла огромная очередь. Я считаю, это было большой победой, а также началом разобщенности среди художников, так как возникло много обид. Были отважные люди, которые участвовали в выставках на открытом воздухе, что, безусловно, требовало большой смелости, но недостаточно хорошие художники, чтобы выставляться в павильоне “Пчеловодство”»[189]. [Илл. 87] Как и в случае с выставкой в Измайловском парке, для Лидии было важно осознать, что публика не только не была враждебно настроена по отношению к модернистскому искусству, но и оказалась способной к его адекватному восприятию. Это, в свою очередь, подтверждало, что консенсус, будто народ сам «невзлюбил» авангард, насаждался на ложных основаниях функционерами и идеологами начиная с 1920-х годов, а затем поддерживался кондовыми реалистами и работающей на них прессой. Такой вывод (он же приговор) можно считать расплатой за трагическую судьбу авангардистов, что, в свою очередь, усиливало у нонконформистов победоносное чувство возобновленного контакта с публикой. Комментарий Лидии о возникшей разобщенности среди нонконформистов также заслуживает внимания. Декадами они жили и контактировали с себе подобными по схеме пчелиного улья, объединяясь для сохранения своей независимости под лозунгом «Против», но не вырабатывали общих эстетических моделей под эгидой «За». До выставки на ВДНХ градация хороший/плохой художник была неуместна, так как любой творческий человек, отказавшийся от канонов соцреализма, автоматически приветствовался как борец с цензурой. Однако в случае публичного, недельного (с 19 по 26 февраля 1976 года) показа нонконформистской живописи на ВДНХ демократичный отбор работ переставал иметь смысл и заменился категорией качества и объективной аттестации. Фраза Лидии «сами художники отбирали работы и сами делали экспозицию» также нагружена смыслами. Слово «сами» в то время имело исключительно положительный смысл и означало: без вмешательства властей, без отбора на московских худсоветах и подобных цензурирующих механизмов. Однако, как покажет выставочная историография нонконформистов в постсоветской России и за рубежом, такая «независимость» продолжала быть действенной, но иногда становилась болезненной, особенно в тех случаях, когда выставки были организованны кураторами, претендующими на свою версию репрезентации художника[190].

Илл. 85. Лидия Мастеркова. Композиция. 1973. Холст, масло, коллаж. 155 × 105 см.

Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси.

Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

Илл. 86. Лидия Мастеркова около своих работ на выставке в павильоне «Пчеловодство» на ВДНХ. 1975.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

На ВДНХ Лидия выставила три работы из «планетной» серии. [Илл. 86] Они экспонировались рядом с абстрактным сюрреализмом старого друга Николая Вечтомова, который давно замечал: «Если бы нас не объединяло неприятие власти, мы были бы непримиримыми оппонентами». Трудно поверить, что «планетная» (и в то же время инопланетная) серия Лидии могла обрести разрешение на публичный показ после столь продолжительной категоризации абстрактного искусства в лучшем случае как «кубиков <…> и других трюков»[191]. Групповая фотография участников снята на фоне масштабного «Триптиха № 7. Песнь песней» (1967) Владимира Янкилевского, чей голубовато-розовый тон соответствовал оптимистическому настроению позирующих художников[192]. [См. илл. 1] Стилизованные женские и мужские образы, константная модель гендерной бинарности в творчестве Янкилевского в данном случае коррелируют с участью Лидии быть всегда одной среди «своих» мужчин[193]. Такой гендерный дисбаланс не мог быть комфортным даже для сильной и независимой личности, и возможно, поэтому Лидия всегда ценила женскую дружбу и любила воспитывать девочек. Чувство удовлетворенности от достигнутых выставочных успехов было омрачено злобными рецензиями. Одна из них была написана главным редактором журнала «Творчество» Юрием Нехорошевым, который, учитывая либеральный настрой власти, не призывал не показывать это искусство, а приглашал «поговорить о сути “авангардного” творчества»[194], то есть вернуться не к тотальному запрету, а к практике публичного обличения своих соперников посредством аргумента, что они всего лишь копируют западные течения. Полвека назад точно так же Родченко был обвинен в журнале «Советское фото» в плагиате по отношению к европейским фотографам[195]. Выставляя себя тонким знатоком модернистских стилей, Нехорошев пишет: «<…> словом, с миру по нитке – авангардисту рубашка». Этот саркастический эпитет относится к выставленной работе Рабина «Рубашка» (1971), которую Нехорошев охарактеризовал как «бредово-эротическое изображение женских форм» (критика, как ни странно, совпадающая с феминистической теорией роли в искусстве «мужского взгляда»). Упомянув Лидию с неправильным инициалом «А», он включил ее работы в список «“гвоздевых” экспонатов» только для того, чтобы бросить в ее адрес уничижительный комментарий: «Мастеркова нарисовала полосы и круги с цифрами». Использование слова «нарисовала» вместо привычного «написала» намекало, что она недостойна традиционно мужского титула живописца. Вторя раннему лексикону основателей АХРРа, неистово боровшихся с беспредметным искусством Малевича[196], Нехорошев использует фразу «беспредметные сочинения» как знак бессмыслицы и, подобно самому последовательному ненавистнику этой практики Евгению Кацману, не верит, что «к революции больше всего подходит черненький или красненький квадратик, что станковое реалистическое искусство ей не нужно»[197]. Но разве знаковый холст Эрика Булатова «Революция. Перестройка» (1988) не ратифицирует нонконформистское искусство, включая его абстрактное крыло, как самую жесткую антитезу соцреализма и не подрывает непоколебимый (казалось бы) авторитет официальной визуальной продукции? Из статьи Нехорошева становилось ясно, что дорога Лидии к «большой победе» будет тернистой и что одна женщина в поле не воин. Исходя из этого, она сделала выбор: «Атмосфера накалялась, работать было почти невозможно. Несмотря на то что в жизни художников в СССР произошли большие перемены, создаются новые трудности. Я выбрала для себя один-единственный приемлемый вариант, 21 декабря 1975 года вместе со своим сыном покинула Советский Союз, тем более что всегда мечтала жить на Западе»[198].

Илл. 87. Открытие выставки в павильоне «Пчеловодство» на ВДНХ, 1975.

Фото: И. Пальмин. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд Игоря Пальмина

Илл. 88. Проводы в эмиграцию Лидии Мастерковой. Декабрь 1975 года.

Слева направо: Генрих Сапгир, Анна Хрущева, Лидия Мастеркова, Игорь Холин.

Фото: И. Пальмин. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд Игоря Пальмина

Илл. 89. Стихотворение Лидии Мастерковой «Сон». 1970.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

На фотографии ее проводов в эмиграцию Лидия запечатлена в компании Сапгира и Холина, поэтов лианозовской группы. [Илл. 88] Первый был завсегдатаем вечеринок в восьмиметровой комнате на улице Горького, а магнитофонная запись его стихов постоянно звучала в квартире Лидии на Смольной, помогая (благодаря его едкой иронии) понижать градус фрустрации по отношению к советской реальности. Присутствие именно поэтов на проводах Лидии порождает вопрос: была ли возможность адаптации художников на Западе заведомо перспективнее в силу общих с ним формальных методов или индивидуальные смыслы, выраженные этими методами, оборачивались серьезным препятствием на пути к полноценной культурной интеграции? Следующая глава и письма Лидии помогают ответить именно на этот вопрос. Однако в конце 1975 года, когда она решилась на разрыв с родиной, инакомыслящие художники (инопланетяне) в своей стране, считали себя «друзьями» западной сферы земного шара, и переселение туда обретало в их сознании исключительно спасительную силу[199].

В письме Лидии из Москвы в Париж[202] Немухин отмечал: «Важно очень, что ты такая и ребята тобой довольны. За твою непримиримую принципиальность <…> тебя любят ребята за твою смелость, чистоту и искренность»[203]. Эти слова поддержки полны этического подтекста, хотя в них также звучат отголоски коммунальной ментальности неофициальных художников, с которой они переселялись в мир индивидуализма западного образца[204]. В то время каждый из них становился эмиссаром коллективных аспираций своего круга и персональный успех рассматривался как общий. Другими словами, Лидия, как и Валентина Терешкова, «командированная» Политбюро в космос, отправилась на планету «Запад» как бы от имени и по поручению всей неофициальной среды. При всем внимании к этической составляющей главной целью оказавшегося за границей художника было добиться того, чтобы к нему (и каждому из его коллег) «относились как к художнику»[205], а не как к политическому диссиденту, то есть без учета советского контекста[206]. На Западе, где искусством, как им казалось, заведуют настоящие его знатоки, они хотели быть оценены и ценимы на основании художественных достоинств, а не одних только политических жестов.

Подобная точка зрения не совпадала с пафосом продвижения неофициального искусства под лозунгом борьбы с советской властью – лозунгом, взятым на вооружение московским коллекционером Александром Глезером в Европе, куда он эмигрировал с огромной коллекцией неофициального искусства в феврале 1975 года. Позиция Глезера остро воспринималась Немухиным как угроза антиполитическому курсу не только на Западе, но и дома, где после разрешенных выставок в Измайлове и на ВДНХ нонконформисты наконец-то обрели статус художников. В письме Лидии он резко критикует деятельность Глезера: «Я сейчас ничего не хочу и особенно “забот” Глезера <…> Кто и что его толкает на политическую истерику? Его передачи [на радио] и высказывания меня уже не касаются, если он и другие не могут ко мне относиться как к художнику <…> Не сдавайся Глезерам»[207]. По ходу дела Немухин вспоминает «Бульдозерную выставку», используя такие сравнения и эпитеты, как «лихачи, которые катаются на бульдозере» и «хотят получить политическую взятку». «В этой ситуации мне особенно тяжело», – пишет он[208]. Знаменательно, что недовольство Немухина резонировало с точкой зрения тогдашнего главного редактора журнала Artforum Джозефа Машека, призывавшего «рассказать о работах [неофициальных] художников таким способом, который представит их посредством серьезного критического анализа как искусство (а не только как социальный феномен). Я нахожу, что слишком много рассказов о советском диссидентском искусстве сосредоточено только на сентиментальном, неразборчивом восприятии искусства обделенных – подход, который не имеет ничего общего с защитой достойного искусства из серьезной, изощренной модернистской страны (Малевич, Родченко, Татлин и т. д., и т. д.). Хватит уже этой сентиментальности»[209].

Замечу, что в письмах Немухина демонстрируется не только коллективное отождествление с отъездом Лидии как коллеги, но и его личная привязанность к ней. Он обращается к ней с теплыми словами: «Прижимаю тебя к сердцу, друг мой дорогой!» – и, упоминая проходящую в Москве выставку его «ранних абстрактных работ», отмечает, что они производили ощущение «особенной чистоты» и «жизнерадостности», и ностальгически добавляет: «Вспомнил я и <…> совместно прожитые годы»[210]. В свою очередь Лидия в письмах сообщала о переживаниях Немухина в связи с ее отъездом, упоминая, что он обращался к психиатру и собирался эмигрировать. Сама она признается, что иногда думает, что не должна была «уезжать ради него»[211]. Таким образом, даже после эмиграции Лидии (события, психологически сравнимого по тем временам со смертью, так как никто не мог предположить возможность возврата в СССР) ни тот, ни другой не захотели и не смогли совершить трансгрессию по отношению к прошлому и преодолеть внутреннее восприятие совместной жизни как Абсолюта. «Такого уж не встретить во всем мире, и это самое ужасное, что мы потеряли именно его»[212], – пишет Лидия через месяц после эмиграции.

Сначала в карьере Лидии все складывалось благополучно. Известная в то время галеристка Дина Верни хотя и посоветовала ей ехать в США, но все же предложила персональную выставку, как только художница перебралась из Вены в Париж. Приезжая в СССР в начале 1970-х годов, Верни покровительствовала «сретенской» троице Булатов – Кабаков – Янкилевский, а также лианозовцу Оскару Рабину. Последний всегда опекал Лидию, и скорее всего именно он познакомил ее с Верни, когда та в очередной раз приехала в Москву. Будучи популяризатором таких абстракционистов, как Серж Поляков (по мнению Лидии, он был «прекрасен»[213]), Верни не могла не обратить внимания на творчество Лидии. Кроме того, она разбавляла мужскую компанию фаворитов галеристки и создавала тандем двух сильных и независимых женщин. В каталоге она описала Лидию так: «Она была художником, вовлеченным в Советском Союзе в борьбу за свободное творческое самовыражение <…> Вопреки всем ожиданиям Лидия Мастеркова оставляет за спиной Россию без сожалений. Глядя на венскую архитектуру, она ощущает себя на другой планете. В результате подобного внутреннего путешествия по свободной планете рождается ее сегодняшний творческий стиль. Она не хочет испытывать каких-либо иных чувств и предпочитает творить лишь в рамках этой манеры <…> Сейчас Лидия стремится отразить лишь это сильнейшее потрясение. Она целиком поглощена своей новой планетой, которую она с деликатной нежностью изображает с помощью туши… Вдали от России, в Париже, Мастеркова, как во сне, смело встречает свою судьбу. Слишком русская, движимая эмоциями и верующая, она притягательна, и ей хочется помочь»[214].

Илл. 90. Часть экспозиции выставки Lidia Masterkova: Adieu a la Russie, в галерее Дины Верни. Париж, 1977.

Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Для персональной выставки в небольшой галерее на улице Жакоб у Лидии уже было достаточно работ западного периода: «До Парижа мы жили в Вене, но уже там буквально через несколько дней [после приезда] я начала работать, купила бумагу. У нас ведь тогда [в Москве] было время – и бумагу не купишь! Члены МОСХа покупали, но там не было такой, чтобы на ней работать тушью, чтобы можно было мочить эту бумагу <…> а там [в Европе] чего только не было <…> Когда [Дина Верни] пришла, у меня уже было достаточно работ из Вены, так что она взяла новую графику с кругами»[215]. [Илл. 90]

Выставка последних графических работ могла только радовать Лидию, которая, несмотря на свойственную ей скромность, высоко оценивала эти вещи: «Сделала 22 листа отменной графики, прошу прощения за похвальбу, но я довольна»[216]. Общее название «Планеты» означало продолжение московской темы космизма, но вместо того, чтобы отягощать новую серию излишним символизмом, Лидия наслаждалась техническими возможностями новых материалов. В ее новой графике коллаж занимает верхнюю часть листа белой бумаги, в отличие от ее живописи, где коллаж располагался внизу холста. Коллаж осциллирует между геометрическими и органическими формами, как бы суммируя формальные приемы московского периода. Его белизна и плоскостность контрастируют с серо-черными пространственными кругами, плавающими под коллажем.

Связи Верни (модели Анри Матисса и Аристида Майоля) в художественной среде гарантировали успех выставки, названной с политическим подтекстом Lidia Masterkova: Adieu a la Russie («Лидия Мастеркова: прощай, Россия») и открывшейся 25 января 1977 года. Лидия охарактеризовала свой дебют так: «Выставка устроена прекрасно. Хороший каталог, афиши и много посетителей. Покупают известные люди, даже барон Ротшильд. Кажется, правительство собирается приобрести несколько работ для музеев, только это пока между нами. Я рада, что все это Дина сделала и что все вещи – ее, а то я бы чувствовала себя в 10 раз более зависимой. Порой кажется, что я здесь в какой-то мере превращаюсь в машину. Отошли московские] заботы и надрыв московский, и все хочется побольше наработать. Наверное, это нормально, когда есть что сказать»[217].

Несмотря на всю важность теплого приема первой персональной выставки Лидии в колыбели модернизма, письменное поздравление Немухина было не менее значимым. Оно не являлось внеконтекстуальной оценкой западного зрителя, основанной на чисто эстетическом восприятии, а позиционировало ее экспозицию у Верни как историческое событие, символизирующее общую победу после долгой борьбы за право выставляться. «Действительно, если все вспомнить, то это [выставка] больше похоже на сон, а для меня тем более, – писал он. – Но, с другой стороны, ты этого давно заслуживаешь. Нам немногим в этом году – 1977-м – исполнится ровно 20 лет. 20 лет сердце наше билось… в смутной надежде на признание. Признание – это особая глава в жизни художника»[218]. В сжатой форме Немухин фиксировал генеалогию московского нонконформизма, отсчитывая его начало от интернациональной экспозиции на VI Всемирном фестивале молодежи и студентов 1957 года, где произошло первое прямое (а не книжное) знакомство будущих нонконформистов с западным искусством. Немухин также подчеркнул, что именно выставки являются высшей точкой признания художника и что право на эксперимент должно сопутствовать праву на показ результатов эксперимента. Двадцать лет спустя именно выставка на Западе, а не дома, воспринималось им как высшая точка вознаграждения за многолетний стоицизм первых нонконформистов[219].

Несмотря на явную удовлетворенность Лидии выставкой у Верни, в ее словах все же прослеживается ощутимая, но пока мягкая критика слишком структурированной и коммерчески ориентированной художественной жизни на Западе. Это позволяет найти ключ к пониманию ее будущих проблем, связанных с интеграцией в этот новый для нее мир. Если независимость Лидии играла положительную роль в сохранении творческой свободы в Советском Союзе, то на Западе обособленная жизнь с ожиданием, что галеристы и коллекционеры сами придут в мастерскую, только усложняла и тормозила карьеру художника. Уже в первых письмах из Парижа Лидия часто сообщала о неблагоприятных новостях из жизни московских коллег: «И вообще в Москве скверноватенько, так что жалеть не о чем. Хотя привыкать нужно, работать нужно и жилье нужно – вот так»[220]. Таким образом, через несколько месяцев после эмиграции она пришла к выводу, что планета Запад не была утопическим пространством, и начала балансировать это непредвиденное и отягощающее чувство напоминанием самой себе об оставленном позади репрессивном режиме. В процитированных выше высказываниях видно, как Лидия мыслит в рамках парадигмы «там» (в Советском Союзе) и «тут» (на Западе). Такой конструкт «там/тут» может быть в данном случае интерпретирован с точки зрения концепции Фрейда fort/ da как уместной применительно к «невосполнимой» (как ей тогда казалось) утраты родины-матери. Компенсация этой утраты происходила за счет регулярного упоминания о неприятном «там», что помогало освобождению от страхов и получению удовольствия от «тут». Однако в этой психологической игре формирования творческой позиции в пространстве «тут» она осознавала, что политические преграды, существовавшие «там», «тут» заменены социальными обязательствами, продиктованными индустрией культуры. В случае нежелания или неумения приспособиться к этим карьерным механизмам неофициальный художник-эмигрант обрекал себя на изоляцию, уже пережитую в Советском Союзе.

В новой жизни Лидия решила использовать свое качество целостности в презервацию и нарабатывание уже созданных в России художественных канонов и особо не заботиться о их популяризации. Фактически этот выбор она делает сразу после пересечения границы. Жалуясь на то, что Толстовский фонд «не дает на краски и холсты денег», она соглашается принять помощь от венской галеристки, но не из карьерных соображений и не ради обретения финансового благополучия, а по причине того, что «ничегонеделание измотает вконец. Ведь для меня даже не очень важно, сколько я получу за свою работу, а главное, чтобы я могла работать»[221]. Таким образом, она присягает на верность своим московским принципам (и отчасти привычкам) «писать в стол»[222], выбирая свободу творчества, даже если это вредит карьере и мешает обретению финансовой независимости. Временами парадигма «межпланетной» бинарности трансформируется в ментальную «полосу неразличения»: «Вчера была в Париже, чуть не написала: “в Москве”. Тут очень странное ощущение – не знаешь, где живешь, так как все постройки новые, и вроде бы и не уезжал никуда. Вот и казалось мне, что еду я не в Англию, а в Ленинград, и несколько раз ловила себя на этом»[223].

Илл. 91. Лидия Мастеркова с котом Масютой в квартире-мастерской на ул. Смольной, 71. 1962.

Фото: В. Немухин. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Я уже отмечала, что в своей новой графике Лидия продолжала тему космизма, начатую в Москве. Но если раньше эта концепция базировалась на метафоре сновиденческой мечты о побеге на другую планету, то теперь пространственные круги, деликатно выполненные китайской тушью, в основном отражали состояние невесомости, навеянное новым социальным устройством. Египетскую тему Лидия также не переставала развивать. Позже она вспоминала, как «когда-то ужасно увлекалась Египтом, вводила разные астральные элементы, атрибуты фараонов»[224]. Всегда окруженная кошками, она часто фотографировалась с ними. На одном из таких снимков с сиамским котом Масютой крупный план ее головы почти сливается с головой животного по аналогии с образом богини-кошки Бастет, то есть женщины с кошачьими чертами и атрибутами[225]. [Илл. 91] Вдохновленная египетскими коллекциями в Вене, Лидия написала «работу с мумией Египетс[кой] кошки, которую мечтала сделать в Москве, но как-то не получалось»[226]. [Илл. 93] Реализация проекта, задуманного в Москве и осуществленного на Западе, – еще один пример задействования психологического механизма «там/тут». «Там», где Лидия задумала этот сюжет, она была окружена любимыми кошками, которых не смогла взять с собой в эмиграцию. [Илл. 92] «Вася, Чана тоже остались без меня, так мне грустно без них»[227], – сетует Лидия из Вены. «Там/тут» и навсегда покинутые животные мумифицировались в сознании Лидии, и именно этот трансфер из реального в символическое позволил воплотить задуманный ранее сюжет. Живописная композиция, однако, не изменилась, оставаясь плоскостной, геометрической и насыщенной модуляциями темных красок. Египетские мотивы проявились и в графической «планетной» серии в виде коллажа в образе мумии, а также в формате масштабных горизонтальных свитков с кругами, тотально обрамленными геометрическим коллажем из белой бумаги в виде солнечных лучей. [Илл. 94]

Илл. 92. Лидия Мастеркова в квартире-мастерской на ул. Смольной, 71. Москва. 1964.

Фото: В. Немухин. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 93. Лидия Мастеркова. Композиция с кошкой. 1975.

Фото: Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

Илл. 94. Лидия Мастеркова около своего триптиха «Планеты № 9» (1978) на выставке в Гран-Пале, Париж. 1979.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

До сих пор в обсуждении своих работ Лидия использовала термин «абстракция», хотя, безусловно, была знакома (возможно, от Кудряшова) с альтернативным термином «беспредметность». Только на Западе, возмущенная тем, что Глезер предпочитает фигуративную живопись Рабина и Михаила Шемякина, она написала: «Самым главным и важным тогда [в советские годы] было именно беспредметное искусство – почти немыслимое в то время»[228]. Бифуркация этих двух терминов для нерепрезентативных практик началась с текста Малевича «От кубизма и футуризма к супрематизму. Новый живописный реализм» (1916), в котором он констатировал: «Я преобразился в нуль форм и вышел <…> к <…> беспредметному творчеству»[229]. В отличие от абстрактного искусства, ориентированного на индивидуалистскую стилевую парадигму и на отрицание ассоциации с предметностью, беспредметное творчество (и даже мышление) интересуется процессом трансформации предмета в идеальные формы.

Отсюда такое понятие как «новый живописный реализм» – уникальный синтез беспредметной предметности, созвучный с использованием Лидией реальных предметов, таких как старые ткани, для создания беспредметных композиций. Идея нулевого режима форм, выраженная посредством включения нуля в семантику коллажа, также ей близка. В Париже к концептуальному прочтению супрематизма добавляется практика прямой апроприации его форм (в основном в прикладном искусстве и коллажах, но существует по крайней мере один пример такого подхода и в живописи) в соответствии с позицией Малевича о свободном доступе к супрематическим «реди-формам», результатом которого должно было стать беспредметное творчество без границ. [Илл. 95] В западном периоде Лидия тоже мечтает о выходе искусства в «расширенное поле». «Это – улица, площадь, город и весь мир»[230], – вторил Родченко витебскому Малевичу, а Лидия – им обоим: «Когда Земля перестанет быть исправительным домом, люди построят себе прекрасные светлые дома из слоновой кости и на них напишут супрематические композиции»[231].

Илл. 95. Лидия Мастеркова. Композиция. Первая половина 1980-х. Холст, масло. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Видение супрематизма как коллективного визуального языка было продемонстрировано Малевичем на примере повторения «Черного квадрата» – эмблемы его стиля, сделанной около 1923 года вместе с учениками Анной Лепорской, Константином Рождественским и Николаем Суетиным. А в 1932 году последний создал «Черный квадрат» уже сам, констатируя, таким образом, что в супрематизме не может быть плагиата, так как форма в нем не является конечной целью. Именно поэтому Гринберг считал, что «Черный квадрат» «неинтересен на уровне эстетики»[232]. Любопытно, что в 1933 году, когда марксист Николай Бухарин атаковал в прессе «Черный квадрат», спровоцировав Малевича заключить, что это «наш конец»[233], Суетин перестает позиционировать эту композицию как коллективный знак левой идентичности (то есть в его начальной ипостаси) и начинает интерпретировать «Черный квадрат» как нечто мумифицированное и иконическое[234]. Для Лидии авангардисты, разочаровавшиеся в революции, становятся особенно близкими в период ее собственного разочарования в Западном полушарии планеты Земля. Называя их (авангардистов) «пришельцами с другой планеты»[235], она имеет в виду и себя, что реверсирует ее идентичность от западного вектора (который привел ее к эмиграции) к восточному (русскому). Ближе к концу своего творческого пути Лидия уже с твердостью скажет: «Я живу для России» и задаст вопрос: «Почему России нельзя быть первой?»[236].

В Париже Лидии удалось воочию увидеть «Черный квадрат» летом 1979 года. «В Бобуре, – пишет она, – выставка сейчас советская “Париж – Москва”. Много хороших работ из Москвы понавезли»[237]. Некоторые из них (или подобные вещи) она могла видеть в московской квартире-музее Костаки, но не «Черный квадрат», который ее и заинтриговал, и вдохновил на размышления. Неслучайно Малевич предупреждал, что эффекта квадрата невозможно избежать. «Самое главное, – пишет она через несколько месяцев после посещения выставки, – это начать работать как-то так, чтобы было интересно, хотя мне трудно сейчас понять, что меня вообще волнует. Меня волнует квадрат, но почему и зачем, я еще не понимаю. Форма квадрата волнует меня, т. е. пространство в квадрате, но еще я не понимаю его значения. Если удастся сводить концы с концами, может быть, набреду на что-то интересное»[238].

В этих словах Лидия повторяет реакцию на «Черный квадрат» не витебских учеников Малевича, а его московских коллег. Варвара Степанова, например, размышляла: «Вот квадрат, что он этим хотел выразить? Абстракцию всего?»[239]. Не понимая смысла этой картины, они тем не менее не смогли ее проигнорировать и сделали заключение, что «опередить Малевича очень трудно»[240]. Отсутствие пространства в «Черном квадрате» и его давящая плоскостность в сознании Лидии противоречили не только форме круга, которая в понимании Родченко была антитезой квадрату, но и открытому, космическому пространству ее «планет»[241]. Такая же оппозиция по отношению к пространственной закрытости черной плоскости наблюдалась и в ее композиции 1967 года, тогда выраженная посредством рассечения прямоугольника на две части, как будто напоминая, что форма черного квадрата впервые возникла не на холсте, а на театральном занавесе, который обязательно должен раскрыться. Наличие тканей в этой работе усиливало этот эффект. [См. илл. 55] Заключение Родченко, что «Черный квадрат» – это «философия живописи»[242], резонирует со смыслом живописной планетной серии как именно философского, а не станкового проекта, который, подобно супрематизму, не боится повторений.

Встреча с «Черным квадратом» tete-a-tete, как в свое время коллег Малевича, вдохновила Лидию на новые эксперименты: «Я должна <…> сделать работы маслом <…> графику маленького формата я тоже не делаю больше, а приготовилась делать совсем огромные, а где взять деньги».[243]. Следы влияния «Черного квадрата» наблюдаются в двух графических триптихах «Метеориты» (1981–1982) – самых значительных в ее творчестве. [Илл. 96] Триптихи составлены из девяти квадратов, в каждом из которых присутствует масштабный и агрессивный пятнисто-черный круг, охваченный (снова приведу слова из уже процитированного стиха Некрасова «И я про космическое») «белым светом» или «белым снегом» коллажа. Здесь форма квадрата бумаги и пространство круга внутри суммируется в то самое «пространство в квадрате», которое волновало Лидию после того, как она увидела «Черный квадрат» в Центре Помпиду. Название «Метеориты» также указывает на ее мысли о работе Малевича как «космическом пришельце», что естественно, так как Малевич у нее ассоциируется с космизмом Кудряшова и Комиссаренко, обсуждавшимся в предыдущей главе. В контексте космической символики, выработанной самой Лидией, очевидно, что в «Метеоритах» она заменяет образ недостижимых и безграничных планет заземленным космическим предметом, выражая эмоциональный сдвиг от эйфорического парения в облаках, навеянного чувством свободы в момент приезда в Вену, до ощущения «затемнения» и «войны»[244], выраженного в ее фразе: «Вот куда мы заехали»[245].

Илл. 96. Часть экспозиции выставки Lydia Masterkova: Striving Upward to the Real. Центр современного русского искусства в Америке (CRACA), Сохо, Нью-Йорк. 1983.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Действительно, «Метеориты» сделаны в период, когда творческая лодка Лидии начинает «разбиваться о быт», повторяя московскую ситуацию. «Там» она тоже мечтала о работах больших размеров, но недоступность материалов и ограниченное пространство квартиры-студии тормозили их реализацию. Бытовые проблемы усугублялись раздражением по поводу устройства западного арт-мира и разочарованием в арт-дилерах, зацикленных на коммерческом аспекте искусства и делающих на нем «деньги, и немалые»[246]. В противовес этому материалистическому подходу к творчеству Лидия выдвигает мессианскую концепцию художника как «некоего мотора вселенной, направляющего человечество», хотя и признается, что «миссия художника оскудела, обнищала, пошла по другому пути»[247]. Годом позже Лидия приходит к заключению, что «в России художник, какой бы он ни был, в почете. А здесь [“тут”] каждый учит и советует идти работать»[248]. Другими словами, авторитарный советский закон о паразитизме заменен на элементарное безразличие общества к творческому человеку и к его на то время старомодной претензии на исключительность.

Ситуация в эмигрантских художественных кругах вызывала у Лидии еще более воинственную реакцию. В дополнение к уже упомянутому возмущению политизированной деятельностью Глезера, она критикует актуальное искусство, особенно скандальные, а потому разрушительные интенции художников. «Во времени голые задницы и унитазы не только потеряют какое-либо значение, но бессильно повиснут в астрале»[249], – утверждает она, демонстрируя одинаковое неприятие как Марселя Дюшана, так и провокативного акциониста Владимира Котлярова (Толстый), чрезвычайно активного в русскоязычных кругах Парижа в 1980-е годы. И это при том, что альтернативная глезеровской деятельность Игоря Шелковского, редактора журнала «A-Я», также не вызывала одобрения у Лидии. Так, например, она была шокирована его решением экспонировать портрет Брежнева на одной из выставок (где была и ее картина) в углу – по примеру «Черного квадрата» Малевича на выставке «0,10» (1915). В ее сознании такой жест унижал беспредметное искусство, даже если образ генсека подавался в ироническом, соцартном ключе[250]. Также Лидия возмущалась материалами, напечатанными в журнале «A-Я», особенно «бесконечными анекдотами Кабакова»[251]. В противовес концептуальному искусству Лидия хвалила творчество Немухина, говоря о нем как «о великом художнике, единственным и неповторимом», и ее приводило в полное замешательство, что Шелковский об этом «и слушать не хочет»[252]. По всей видимости, предпочтение образа Брежнева (неважно как изображенного) абстракциям Немухина напоминало ей стилистические преференции советских времен. Настаивая на подобной позиции, Лидия оставалась верной самой себе, даже когда это касалось самого Малевича. Впервые увидев его поздние фигуративные работы в коллекции Музея Стеделик летом 1984 года, она выразила следующее мнение: «Для меня все картины Малевича, находящиеся в голландском музее, а до этого где-то замурованные, очень сомнительны. Невероятное обилие фигуратива <…> его свели к солдатикам, крестьянам, точильщикам, пионерам. Я такого Малевича не воспринимаю»[253]. [Илл. 97]

Илл. 97. Лидия Мастеркова в Музее Стеделик рядом с работами Казимира Малевича. Амстердам, 1984. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

В этой беспокойной реальности Лидия не перестает создавать масштабные произведения: «Я работаю все время, но не очень быстро все идет. Закончу на днях триптих и большое полотно»[254]. Именно в этот период образ мумии, который она впервые (перед самой эмиграцией) включила в нижнюю часть живописных композиций «планетной» серии, трансформируется в форму парашюта как метафоры ее подвешенного состояния. Вероятно, не имея собственного жилья, Лидия остро ощутила, что ее эмиграционный проект потерпел фиаско, так как именно тогда она решилась сопроводить свое настроение наиболее безнадежными возгласами: «Куда бежать? Да некуда!»[255]. Как и в случае графической серии «Метеориты», в одной из первых композиций с парашютом доминирует земное, а не космическое пространство. Работа содержит ряд одинаковых нефактурных статичных плоскостей, написанных градациями крайне темных цветов. В свою очередь, решетка, образуемая этими плоскостями, нависает над шеренгой коллажей из планет, на которые наложены исключительно единицы. [См. илл. 174] Как было замечено прежде, единица символизирует сильную и уникальную личность, а потому именно это число, со всей его динамикой в диагональной позиции по контрасту с неподвижной живописной композицией, становится индексом господства характера, а не таланта, над успехом или неуспехом ее искусства в западном арт-мире. Объемное изображение парашюта, которое также конфликтует с плоскостностью живописной решетки, предполагает наличие в этом объеме человека, неудачно катапультированного с одной планеты на другую или из «там» в «тут»[256].

Фотография картины «Афганистан» (около 1981–1982), запечатленная Лидией на мольберте в просторной мастерской в Траппе, транслирует ее «удовольствие от пространства». [Илл. 98] В этой работе она использует редкий для нее фигуративный образ – изображение убитого в Афганистане солдата, что ставит эту композицию в один ряд с коллажем из тканей со святыми и композицией с мумией кошки. Поверженный воин, завернутый в парашют, создает несвойственный Лидии сюжет эксплицитной политической иконографии. Техника гризайль, использованная ею по примеру Пикассо в «Гернике», позволяет художнице создать образ, лишенный излишней конкретизации. Вопрос: можно ли подобный сюжет считать жестким ответом Лидии на выставку, где фигурировал портрет Брежнева? Другими словами, в «Афганистане» Лидия изобразила жертву политики упомянутого правителя: ведь именно этот советский «вождь»[257] ввел войска в Афганистан. Над образом солдата Лидия выстраивает в три ряда и по всей горизонтали холста (в технике коллажа) артиллерию ослепительно белых планет, покрытых все теми же «единицами». Созерцание неустранимого контраста между земным и космическим наводит на мысль, что во время правления Брежнева Алексей Леонов, космонавт под номером 11 (две единицы) совершил первый выход человека в космос[258]. Над планетами нависают разорванные формы с модуляциями от серого до густого черного цвета, что создает ощущение сгущающихся красок в ее новой жизни. В первый раз формы написаны не в каноническом для Лидии вертикальном, а в диагональном направлении. Другими словами, мы здесь имеем дело с «поверженной» формой решетки. Она больше не упорядоченная и не может противостоять реальности. Возможно, диагонализация форм возникает не без влияния динамического супрематизма Малевича, интерес к которому наблюдается именно в это время в украшениях, одежде, объектах и коллажах. Однако, в отличие от устремленной и направленной энергии, в композициях Малевича динамизм темных форм в «Афганистане» производит мятежное ощущение, как будто иллюстрирует ее возмущение, что портрет Брежнева был повешен «наискосок», как икона «в алтаре церкви»[259] или как «Черный квадрат», икона беспредметности. Пошатнувшиеся абстрактные формы свидетельствуют о чувстве проигрыша в этой исторической битве между официальным реализмом и абстрактным искусством.

Илл. 98. «Композиция (Афганистан)» в студии Лидии Мастерковой в Траппе. 1981. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Оказавшись «тут», как и «там», в позиции неприятия культурной атмосферы, Лидия констатирует: «Приспособляемость моя равняется нулю» – и, таким образом, стирает границы между двумя географическими и социальными мирами и фиксирует возвращение в нулевой уровень. Теперь, когда бежать некуда, ее захватывает воображаемый мир романа «Сон в красном тереме», в котором она находит отзвуки своих чувств и принципов и с восточными героями которого (вместо своих западных современников) Лидия предпочитает идентифицироваться. Она позиционирует себя как инсайдера (своего человека) этого альтернативного и иллюзорного мира: «Читайте “Сон в красном тереме”, передавайте привет всем им, которых я оставила на полпути, и Ба-о-юя, еще не ушедшего в горы. Мечтаю закончить эту историю. Если бы деньжонок Бог послал на дорогу через океан»[260].

Последняя фраза маркирует США как пространство для еще одного побега. В этом ощущении Лидия частично руководствуется мыслями об Америке как острове «другого» в пространстве «там». Все началось с Американской выставки 1959 года, которая способствовала творческому раскрепощению небольшой группы художников – тех, у кого позднее появилась возможность общения со свободомыслящими американцами, включая ежегодное празднование Дня независимости в посольстве США. Первый раз Лидия приехала в Америку в 1977 году и с тех пор возвращалась туда несколько раз. Последние ее приезды в 1983-м были связаны с персональной выставкой в Центре современного русского искусства в Америке (CRACA) – некоммерческой организации, открывшейся в Сохо на 11-м этаже здания на Бродвее, 599, в декабре 1981 года выставкой концептуального искусства и соц-арта Russian New Wave («Русская новая волна»). Коллекционер и директор CRACA Нортон Додж к тому времени обладал большим количеством работ Лидии, и именно он стал инициатором ее персональной выставки. «Сообщи мне подробно о выставке, какие работы предполагаются. Для меня не представляет интереса и возможности смешивать старые и новые вместе[261], – писала Лидия, и одновременно выражала претензии: – Почему не спросили, хочу ли выставляться??? <…> Давай работы новые, а мы сами с усами, и все сделаем как надо»[262]. Не имея институционального опыта, русские художники всегда болезненно относились к вмешательству в их выставочные проекты. Они сами хотели быть их кураторами, дизайнерами, соавторами или редакторами каталогов и оскорблялись, когда им отказывали в полном контроле над подготовкой экспозиции[263]. Их память о невозможности показывать свои работы в Советском Союзе ввиду отсутствия галерей и некоммерческих пространств, выполняющих функцию экспонирования актуального искусства на Западе, приводила к накоплению и стагнации работ в мастерских и вырабатывала, с одной стороны, чувство усталости от собственного искусства, а с другой – ощущение полного над ним контроля, который в контексте рыночных отношений западные художники постепенно теряют. Как любой коллекционер, Додж стремился показать вещи, ему принадлежащие, еще и потому, что его, пожалуй, единственным принципом было покупать искусство, созданное вопреки «установкам» тоталитарного режима, а не в атмосфере свободного (или безразличного) Запада. При этом, будучи классическим либералом, Додж не возражал против желания Лидии показать работы, сделанные в эмиграции.

В результате выставка Lydia Masterkova: Striving Upward to the Real[264] соединила ее московский и европейский периоды и таким образом сформировала мини-ретроспективу, а не показ новых работ вне контекста ее предыдущего, неизвестного в Нью-Йорке творчества. [Илл. 99] В своей вступительной статье в каталоге американский искусствовед Маргарет Бете определяет Лидию как «самого последовательного и смелого абстракциониста своего поколения русских художников»[265]. Бете делает экскурс в историю абстрактного авангарда, объясняя смысл названия выставки: «Абстракция представляет себя <…> единственной правдой, т. к. передает реальность более надежную, чем материальная»[266]. Она подчеркивает, что полную ретроспективу творчества Лидии скорее всего никогда не будет возможности сделать, так как «часто [художница] <…> знала только, что ее покупатель был канадец или француз»[267]. Это справедливое замечание имеет отношение ко всем художникам-нонконформистам, продававшим свои работы, как правило, иностранным дипломатам и корреспондентам из множества стран. По понятным причинам они не стремились распространять информацию о себе, да и для художников тогда было немыслимо предположить, что заграничный адрес может когда-либо им понадобиться. В любом случае продажа своей картины за границу была равнозначна ее отправке в рай, который, как известно, адреса не имеет.

Две положительные рецензии, написанные о выставке Лидии в таких ключевых для современного искусства журналах, как Artforum и ARTnews, в контексте того времени означали большой успех. Ведь, как заметил Машек в вышепроцитированном письме, нонконформистское искусство рассматривалось как политическое, а не художественное явление, и, хотя он к тому времени уже не был главным редактором Artforum, его интерес к русской абстракции еще не выветрился. Критик Рони Коэн начинает с утверждения, что Лидия «стремится к глубокому самовыражению, выявлению эмоций и самопознанию через искусство, не превращая его в форму пропаганды официального советского стиля и эстетики социалистического реализма»[268], и продолжает: «Настоящая ретроспективная выставка ее работ <…> указывает на несомненно высокий профессиональный уровень художницы, ее страстную преданность искусству и поразительную индивидуальность ее самовыражения[269]. Коэн подчеркивает «любовь Лидии к материалам» и «сильный интерес к тематически экспрессивному потенциалу коллажа» и, таким образом, реферирует к традициям конструктивизма и роли коллажа в достижении эффектов фактуры. Ее описание композиций Лидии конца 1960-х – начала 1970-х годов как решеткоориентированных (grid-oriented) напоминает, что структура решетки стоит на страже противодействия миметической репрезентации, а замечание, что форма куба – «главный повторяющийся мотив в ее последних работах», подтверждает связь с Малевичем. В одном из писем Лидия сетует на реакцию на ее новую графику: «А что мои круги? Кому они нужны? Практически никому, кроме меня самой, т. к. иногда и мне вроде бы видится в них что-то дельное и даже порой вдохновенное – Божественное свечение, прости за нескромность»[270]. В этом контексте анализ Коэн «кругов» Лидии звучит как веское подтверждение необоснованности сомнений художницы: «В ее черно-белых работах, выполненных тушью размывкой, поверхность кругов усеяна вспышками световых паттернов, напоминающих фотографии планет, сделанных с борта космического спутника. Создается впечатление, будто эта точно очерченная сфера и столь же ярко окружающие и дополняющие ее структуры купаются в ярчайших излучениях духовного света»[271]. «Мастеркова <…> заслуживает быть больше чем именем для нью-йоркской публики», – констатирует критик в заключение[272].

Илл. 99. Фрагмент экспозиции выставки Lydia Masterkova: Striving Upward to the Real, Центр современного русского искусства в Америке (CRACA), СОХО, Нью-Йорк, 1983.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Синтия Надельман, внучка скульптора Эли Надельмана, начала свою рецензию в журнале ARTnews так: «Эта художница… должна быть кем-то вроде героини как для феминисток, так и для независимых по духу и действиям»[273]. Это мнение контекстуализирует Лидию в рамках универсальных модернистских принципов и в то же время указывает на ее значимый вклад в историографию женщин-художников. Желание ассоциировать Лидию с идеями феминизма, непопулярными среди неофициальных русских художниц, было вызвано еще и тем, что одновременно с ее ретроспективой в CRACA проходила выставка послевоенного женского искусства[274]. [См. илл. 169] Для большинства художниц этого времени феминизм был одним из конструктов ненавистной для них советской идеологии и лживых соцреалистических клише типа «женщина-героиня», «героиня труда», «мать-героиня» и т. п. Парадоксально, что именно это словосочетание использовала и Надельман, но в отличие от советских «героинь» труда, аттестованных государством, она «трудоустраивает» это понятие на уровне акцентуации маргинального (минусового) статуса женщин-художников. Быть художницей среди художников – это героизм. Несколько фраз из рецензии Надельман особенно проницательны: «Ее [Лидии] убежденность проявляется в полном отсутствии серых зон и в уверенности, куда и зачем наложить краску… Картины, основанные на квадратных формах, немного напоминают Малевича, но более изысканные»[275]. Композиции с коллажами из старых тканей Надельман охарактеризовала как «открытие, рожденное изобретательностью, а не, как может показаться, результатом необходимости разорвать любую психологическую привязанность к швейной машинке»[276]. Результат придает «своего рода формальное величие ее суровым, но восхитительным композициям»[277]. Интересно, что, с точки зрения Надельман, картины Лидии с тканями отражают интерес к изобретательству, а не к шитью оригинальной одежды[278]. В этом смысле Лидия предвосхитила таких японских дизайнеров, как Ёдзи Ямамото, который придумывал и кроил одежду не с помощью выкроек, а на ходу – не на манекене, а на манекенщице[279]. Такое понимание дизайна одежды как коллажа и привело Лидию к созданию коллажей из тканей. В своих письмах Лидия плавно переходит от моделирования одежды к обсуждению новых художественных идей: «3-я картина движется медленно, что-то как-то не то <…> Я думаю, что тебе можно сшить из бабушкиной серой юбки хорошую юбочку и кофточку для школы. Я приеду, и мы этим займемся. Или приезжай в пятницу и привези все это с собой [в Прилуки]»[280]. Незадолго до эмиграции Лидия писала из Москвы в Нью-Йорк, предполагая, что ее изобретения одежды будут оригинальны и на Западе: «Риточка, я хочу сшить тебе жакет с… коричневым мехом, со скунсом… с хвостиками и воротником, а жакет тоже коричневый… я работаю, делаю графику, пишу картину. Когда приеду с юга, начну работать, осуществлять тот план, который задумала. На первом плане как бы лежащие фигуры, покрытые пеленой, а моя картина смотрится в пространстве как окно. Размер только надо большой»[281]. [См. илл. 75] Видение картины как окна реферирует к еще одной более ранней модели «решетки», ассоциирующейся с западными символистами и, соответственно, близкой Лидии в связи с ее интересом к культуре Серебряного века. Краусс пишет: «Решетка появляется в символистском искусстве в форме окон… в руках художников и поэтов-символистов этот образ разворачивается в явно модернистском направлении. Окно воспринимается одновременно как прозрачное и светонепроницаемое. Будучи прозрачным, окно – это то, что пропускает свет – или дух – в исходную темноту комнаты. Но, пропуская свет, оно его способно отражать. И поэтому окно переживается символистом как зеркало – нечто, что замораживает и запирает “я” в пространстве его собственного дублированного бытия»[282].

Другими словами, с середины 1970-х годов в искусстве Лидии решетка перестает быть чисто формальным приемом и служит символом как просветления, так и застоя. Такая «оконная» концепция картины дает возможность радикально не менять живописные формы, тогда как символический ресурс такой модели представляется безграничным. Но применительно к графической серии «Планеты», придуманной по приезде в Вену, можно добавить аспект, о котором не говорит Краусс. Это то, что решетчатые створки окна могут быть распахнуты, и вместе с этим человек освобождается от рестрикций оконной структуры и катапультируется в космическое неограниченное пространство. В случае Лидии это может также быть интерпретировано как акт прорубания окна в Европу.

Как и Коэн, Надельман сравнивает работы из серии «Планеты» с «космическими фотографиями» и называет триптих «Метеориты» «мистическим и мощным»[283]. В конце она задает вопрос в духе советских критиков в адрес неофициальных художников, но отвечает на него, в отличие от последних, двузначно. «Полезна ли такая деятельность обществу? Нет и да! Мастеркова – оригинальный феномен, и ее работы стоит увидеть», – рекомендует Надельман искушенному нью-йоркскому зрителю. Другими словами, оригинальность художника в понимании Надельман здесь вступает в диалектические отношения с социальной пользой искусства, что, в свою очередь, выявляет важное историческое различие между довоенной («полезной») и послевоенной («бесполезной», а потому и критикуемой в те времена в Нью-Йорке) абстракцией как в России, так и на Западе.

Летом 1983 года Лидия посетила знаменитый богемный курорт Провинстаун в штате Массачусетс, который она охарактеризовала как самое прекрасное место из всех, которые она видела на Западе. Уникальный песчаный пляж Херринг Ков с кустами ее любимой розы «ругозы» напоминал ей о деревне Прилуки, которую она так и не смогла забыть. «В Прилуки бы сейчас, в лес»[284], – писала она из Парижа в 1978 году и через год, получив от Немухина фотографии прилукской природы, сделанные специально для нее, констатировала: «Красота необыкновенная, но и тоска тоже»[285]. Несмотря на положительную реакцию нью-йоркских арт-критиков, Лидия так и не смогла найти галерею, которая захотела бы ее представлять и таким образом стабилизировать ее финансовое положение. В то время нью-йоркским арт-миром верховодили ироничные постмодернисты и архисерьезное абстрактное искусство малоизвестной и немолодой художницы из страны, не существующей на карте современной культуры 1970-х годов, было для них чужим по форме и содержанию. Однако после выставки в CRACA все же произошло важное событие: с подачи друзей она приобрела большой старинный, но запущенный, а потому дешевый дом во французской деревне (по аналогии с Прилуками) Сен-Лоран-сюр-Отен. [Илл. 100] Это создало ощущение причала, ведь для Лидии «перемещение с одного места на другое рождает суету и всякие недоразумения, порой непредвиденные»[286].

Илл. 100. Дом Лидии Мастерковой в деревне Сен-Лоран-сюрОтен, Франция. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

До горбачевской перестройки оставалось недолго, и она стала судьбоносной не только для граждан Советского Союза, но и для эмигрантов, особенно тех, кто был связан с неофициальной культурой и считал статус Adieu a la Russie необратимым. Первое, что случилось в этом новом политическом климате, была долгожданная встреча Лидии с Немухиным в Париже в 1989 году, где они даже жили вместе в квартире общих друзей. [Илл. 101] Будучи под впечатлением этого казавшегося несбыточным события, Лидия посвятила Немухину рисунок карандашом, выполненный в стиле своих композиций начала 1980 – х годов. [Илл. 102] В стабильных, а не пошатнувшихся, и детально прорисованных решетках проглядываются разные масти карт, те самые символы их творческой и личной связи, о которых я писала раньше. Лидия хотя и завуалировала эту символику, но все же как-то ее маркировала. Образ парашюта, здесь удаленного в глубину рисунка, символизирует – перефразируя Марселя Пруста – состояние вечного «поиска утраченного времени». Но в новом настоящем дружеские отношения продолжались, и, как и во время их гражданского брака в Москве, Немухин, обладавший более дипломатичным и практичным характером, начал по мере возможностей помогать Лидии, знакомя ее с коллекционерами и галеристами, а также вдохновил ее на дизайн и производство авторских тарелок. Теперь она могла чаще вырываться из деревни, больше путешествовать по Европе и в дальнейшем приехать в Россию. С исчезновением Adieu a la Russie как первосцены эмиграции пропало и ее дуальное восприятие мира в соответствии с конструктом «там/тут».

Илл. 101. Лидия Мастеркова и Владимир Немухин в Париже. 1989. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Это, безусловно, повлияло на формальные и смысловые предпочтения Лидии, отраженные в работах, сделанных в последней декаде XX века. Бунтарская диагонализация живописных форм, начатая в картине «Афганистан», берет курс на то, что можно назвать динамическим маньеризмом. Четыре композиции, показанные на выставке «Лианозовская группа: истоки и судьбы» в Третьяковской галерее в 1998 году, «пугающе» напоминают экспозицию Малевича в том же музее в 1931 году. [Илл. 103, 104] Тогда он плотно повесил вертикальными рядами семь работ в каноне динамического супрематизма и добавил в виде купола «Черный квадрат», указав на маньеристичность первого супрематизма по отношению ко второму. Четыре работы Лидии с энергично наложенными одна на другую плоскостями, движущимися по диагонали, как бы обгоняя друг друга, обладают таким же, как у Малевича, градусом формального раскрепощения и блеска. Не менее интересно было бы включить (для сравнения) в горизонтальной экспозиции Лидии один из ее ранних статичных квадратов. Ведь в каком-то смысле и они, и «Черный квадрат» сигнализируют антиутопию, а динамический формализм «держит» футуристический (утопический) вектор. Более перспективная постперестроечная жизнь Лидии также возвращает ее к оптимистичному видению будущего. Вспоминается ее фраза, что в своих поздних работах Немухин «вернулся к какому-то футуризму в живописи»[287], то есть не исключено, что появление формальной легкости и «лучистости» в ее композициях произошло не без его влияния.

Илл. 102. Лидия Мастеркова. Посвящение Владимиру Немухину, 1989.

Бумага, карандаш. 75 × 55 см.

Собрание Наталии Опалевой, Москва

Илл. 103. Работы Лидии Мастерковой на выставке «Лианозовская группа: истоки и судьбы» в Государственной Третьяковской галерее. 1998.

Кадры из видео. Архив Музея современного искусства «Гараж»

В следующей серии решетка коллажа начинает превалировать над живописью, тогда как цветовая гамма последней высветляется и пишется экспрессивными мазками. Единицы все больше активизируются и наклеиваются в избыточном количестве поверх всего поля живописных форм, выступая за границы холста, тем самым создавая гиперактивное пространство и ощущение тотальной фрагментации. [Илл. 105] Позже она признается, что в прошлом «делала более простые вещи, чем сейчас»[288]. Продолжение диалога с Малевичем наблюдается в новых белых работах, где белое накладывается на белое, как и в его серии «Белое на белом», – Лидия создает собственную антитезу прежней аскетической палитре и пристрастию к черному цвету. Такой поворот в ее искусстве напоминает «конфликт» между белыми картинами Малевича и черными картинами Родченко, выставленными на 10-й государственной выставке «Беспредметное творчество и супрематизм» в 1919 году. Позже упомянутые работы оказались в Музее современного искусства в Нью-Йорке (который Лидия посетила впервые весной 1977 года), где их традиционно экспонируют бок о бок, сохраняя оригинальный контекст разногласия художников по поводу формальных аспектов абстрактной живописи[289]. Однако в отличие от Малевича, подвергавшего белый цвет модуляциям, она (в данном случае) отклоняется от своей излюбленной техники, позволяя предположить, что белое здесь – аллегория света или «Божественного свечения»[290]. Подтверждение этому можно найти в посвящении одной из «белых работ» священнику, служившему в церкви недалеко от ее дома. На церковном кладбище, расположенном поблизости, Лидия будет похоронена в 2008 году.

Илл. 104. Фрагмент экспозиции Опытной комплексной выставки искусства эпохи капитализма в Третьяковской галерее. Ноябрь 1931 – февраль 1932. Научно-исследовательский отдел кинофотоматериалов Государственной Третьяковской галереи, Москва

На этом позднем этапе карьеры ее ранний термин «мастерить», а не писать картины все больше и больше уместен, так как живопись начинает подчиняться принципам дизайна и прикладного искусства.

Это видно в формальном сходстве холстов и, например, дизайна тарелки или подсвечников. [Илл. 106, 107] Деревянная объемная основа последних частично закрашена белым цветом, вызывая ассоциацию с архитектонами Малевича. Но к чисто формальному сходству можно добавить значимое для Лидии присутствие в них космических коннотаций. Поверх этих конструкций она наложила множество супрематических форм, мастерски вырезанных из дерева и покрашенных в разные цвета. В результате простые геометрические формы превращаются в пульсирующий ассамбляж, который в принципе мог бы быть реализован в масштабе монумента, гармонирующего с уличными декорациями в Витебске, осуществленными Малевичем с его учениками из группы «Уновис», включая Кудряшова. Похоже, что, как и они, Лидия периодически чувствует себя стесненной рамками «станковизма», но не в состоянии от него отказаться, а потому начинает его «декорировать» по принципу прикладного искусства.

Илл. 105. Лидия Мастеркова. Композиция № 120. 1995. Холст, масло, коллаж. 81 × 61 см.

Собрание Наталии Опалевой, Москва

Илл. 106. Лидия Мастеркова. Тарелка, 1995. Фарфор.

Собрание Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына, Нью-Йорк

Илл. 107. Лидия Мастеркова. Подсвечники. 1987. Смешанная техника.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Как и многие художники и искусствоведы, Лидия выразила свое тревожное отношение к грядущему новому веку в графической работе «Апокалипсис» (2000), выполненной в комбинированной технике рисунка тушью и коллажа. [Илл. 108] В ней присутствуют и уже классические для ее искусства образы планет, и формы, напоминающие космические корабли или станции, для которых в теории Малевича могли использоваться его модели архитектонов. При обзоре этой эмблематической графики вспоминаются слова художницы, сказанные декаду назад: «Я сделала графику фантастическую. Вышла за черту формата и в пространство»[291]. В переводе с греческого «апокалипсис» означает «неожиданное (непредвиденное) откровение», что дает возможность объяснить, почему Лидия решила использовать именно этот формальный прием (который она ассоциировала с «божественными происхождением и смыслом») применительно к работе с таким символическим названием.

Илл. 108. Лидия Мастеркова. Апокалипсис. 2000. Бумага, тушь, коллаж. Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

В этом же году она делает работу, посвященную Ольге Потаповой, – композицию в форме квадрата, написанную в широком спектре цветов от черного до едкого бирюзового и розового, и покрытую ослепительно-белым коллажем из кругов, супрематических треугольников и единиц, вместе рвущихся в реальное пространство, или акцентирует – в буквальном смысле – «внерамочное отношение», которое, как я писала раньше, имеет символическую подоплеку[292]. [Илл. 109] Дата около подписи редуцирована до двух нулей – знака нулевой степени истории. В лианозовском кругу Лидия творчески солидаризировалась именно с Потаповой, а не с ее дочерью Валентиной Кропивницкой, с которой дружила много лет, но чей константный фантастический фигуративизм был ей неблизок. Потапова, как и Лидия, была предана абстрактному искусству, против которого больше всего выступала московская «мафия». Однако в отличие от независимой Лидии Потапова работала в тени своего мужа – фигуративного художника и поэта Евгения Кропивницкого, общепризнанного мэтра лианозовцов. Посвящая работу Потаповой, Лидия интегрирует ее в «мужскую» историографию московского нонконформизма, где она сумела обрести относительное гендерное равенство.

Илл. 109. Лидия Мастеркова. Посвящение Ольге Потаповой. 2000. Холст, масло, коллаж. 70 × 70 см.

Собрание Наталии Опалевой, Москва

Илл. 110. Лидия Мастеркова. Посвящение Марине Цветаевой. 2001. Бумага, тушь, коллаж. 80 × 64 см.

Собрание Наталии Опалевой, Москва

В XXI веке формула композиции в память о Потаповой останется композиционным темплетом в станковом искусстве, хотя старые мотивы, такие как парашют с более статичным и даже механическим коллажем, также присутствуют[293]. За год до смерти Лидия была занята повторением композиции 2002 года, как если бы занималась педагогическим искусством, основанным на имперсональном его понимании, то есть по методике Малевича-педагога и конструктивистов[294]. По контрасту с этой позицией ее последняя графическая «планетная» серия, будучи формально посвященной русским поэтам начала XX века, наполнена личностным содержанием. [См. илл. 113]. В ней Лидия скрещивает судьбы поэтов со своей и в формате этого синтеза транслирует свои мысли, а также выводы о культуре и политических пертурбациях ушедшего века. Особенно ее привлекали поэты, сочетавшие мужество со страданием (Цветаева, Есенин, Гумилев), а также внесшие лепту в «серебряный» фонд формальных поэтических инноваций (Андрей Белый). Чтение их поэзии и размышления об их судьбах обострились в эмиграции по причине сложившегося ощущения, что она стала жертвой новой реальности. Тогда она размышляла: «Есенин в 23 года написал свою замечательную статью “Ключи Марии” <…> А открыто ему было много, и мир обрушился на него. “Увял, как цветок прекрасный, и закрылись его синие очи” <…> Такая же судьба у Марины Цветаевой»[295]. Там же она вспоминает рисунок Немухина под названием «Небо ищет убитую птицу!» рядом с цитатой из Есенина «Птицы, милые, в синюю дрожь передайте, что я отскандалил»[296]. Последняя фраза скорее всего напоминает Лидии о своих «поединках» с представителями из художественных эмигрантских кругов. «Но почему я говорю о них?» – спрашивает Лидия, как бы обращаясь к будущим зрителям еще не существующей серии, посвященной поэтам. И отвечает: «Потому что многое дали людям и одарили мир, хотя принесли сами себя в жертву: не могли более выносить мучений»[297] – то есть опять идентифицируется с ними не только в страдании, но и в позиции, что «художник [это] некий мотор вселенной, направляющий человечество»[298]. Строки Белого «Золотому блеску верил, ⁄ А умер от солнечных стрел», которые, как считается, предсказали его смерть от солнечного удара, удивительным образом созвучны стихотворению Лидии, написанному ею в 1968 году на обратной стороне картины с коллажем из золотой парчи, вырезанной в форме «солнечных стрел». [Илл. 111] Слова «Под стать тебе дворец построит мастерица, лишь тень от наших встреч в нем может поселиться» посвящены ее возлюбленному, диктору Всесоюзного радио Георгию Шумакову, и отсылают к их секретным встречам, а также к самоидентификации (в стихе) влюбленной Лидии как художницы-волшебницы, а не героини[299]. Стихотворение, посвященное Цветаевой, Лидия начинает со строк: «Я сплету тебе венок парчовый», то есть сакрализует избранных людей посредством материала, по определению несущего религиозный подтекст, тем самым опосредованно констатируя трансцендентальность своего искусства. В свою очередь, фраза Цветаевой «глаза и голос, это слишком много сразу. Поэтому, когда слышу голос, опускаю глаза» релевантна в контексте «предания», что Лидия пленилась голосом будущего возлюбленного, пожелавшего кому-то в соседнем доме в Прилуках спокойной ночи. Другими словами, влюбилась в голос без тела или в означающее без означаемого, тогда как именно последнее в данном случае было сверхважным по причине того, что носитель голоса являлся рупором власти. Это парадоксальный пример слепой седукции, если учитывать неприязнь Лидии к советским СМИ. В данном случае она восприняла не звук голоса, а его метафору, описанную музыкантом-футуристом Луиджи Руссоло как «нечто священное и находящееся в ведении жрецов». Отсюда – использование ею слова «мастерица» и «понимание звука как феномена в себе… независимого от жизни. И от этого произошла музыка, фантастический мир, наложенный на реальный»[300]. Фотография в Прилуках (1967) вторит одному из таких сюжетов: Лидия запечатлена возле мольберта с потупленным взором, как будто она ловит тот самый голос. [Илл. 112] Жак Деррида в книге «Голос и феномен: введение в проблему знаков в феноменологии Гуссерля», изданной по совпадению в том же 1967 году, подчеркивает, что «феноменальность [голоса] не имеет мирской формы», поскольку он не выходит за пределы субъекта, а потому совмещает в себе «идеальность и присутствие»[301]. В контексте такого понимания феноменологии голоса Лидия могла бы удовлетвориться услышанным без увиденного, и, таким образом, избежала бы акта двойной измены – личной и идейной. Эмоциональный заряд, персональный и генерированный этим прошлым, как будто влился в последнюю графическую серию, состоящую из поэтов-персонажей, каждому из которых Лидия дарует свою планету. [См. илл. 110, 176, 177] Трансформируя строго геометрический формат бумаги прежних графических серий и упорядоченный внутри нее коллаж в бесформенные (1’informe) в терминологии Жоржа Батая) объекты, Лидия наделяет их статусом работ, сопротивляющихся экспозиционному контролю, включая показ на стене. Техника работы с тушью по мокрой бумаге, которую Лидия инициировала во второй половине 1960-х годов, и здесь (как и прежде) обуславливает работу в горизонтальной позиции для фиксации желаемых форм. Но на выставках, как и в случае картин Поллока, ее графика экспонировалась в вертикальной позиции. В одной из фотографий, сделанных во французской мастерской, она нащупывает свою собственную (противоречащую галерейной) концепцию показа этой серии в виде «сползания» работ с вертикали стены на горизонталь пола. [Илл. 112] Но делается это не для напоминания о формальных эффектах искусства, рожденного в режиме горизонтальной поверхности (поллоковский случай), а для передачи (выражения) «жестокого» контента этого проекта, связанного с трагической жизнью поэтов. Их судьбы можно охарактеризовать латинским словом abjectus, что значит «отверженные» в эпоху, которая приносила страдания и находилась в градусе безнадежности. Цель советского официального искусства была именно в том, чтобы нивелировать осознание кошмарной реальности, и те, кто этому мешал, беспощадно наказывались. Поэты чаще, чем художники, становились жертвами власти, а потому Лидия стягивает их символические портреты на пол, как тех самых «убитых птиц, которых ищет небо». Именно с этой позиции она представляет возможность их катапультирования в космос, в то самое утопическое пространство свободы, к которому апеллировали русские художники XX века от значимых абстракционистов и единомышленников Лидии, как Кудряшов, до таких московских концептуалистов, как Кабаков.

Илл. 111. Лидия Мастеркова. Композиция. 1968.

Холст, масло, коллаж. 110 × 98,5 см. Собрание Марка Курцера, Москва

Илл. 112. Лидия Мастеркова в Прилуках. 1967.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 113. Лидия Мастеркова в своем доме в деревне СенЛоран-сюр-Отен. Франция, 2002

Илл. 114. Лидия Мастеркова. Посвящение Данте. 1989. Бумага, карандаш, 75 × 55 см. Собрание Наталии Опалевой, Москва

Перекидывая мост к сегодняшнему дню, поражаешься количеству выставок, посвященных абстрактному искусству. Некоторые из них чествовали достижения классических модернистов – Джозефа и Анни Альберс (oeuvre этой последней особенно перекликается с творчеством Лидии в своих переплетениях станкового и прикладного искусства)[302]; другие, как в случае выставки Continuities, 2000 Years of Abstract Art («Преемственность: 2000 лет абстрактного искусства»)[303], лишали абстракцию модернистского контекста, низводя этот революционный визуальный язык до уровня генеалогии паттернов в истории мультикультурных творческих практик. Но особенно привлекали внимание пресс-релизы, заимствовавшие термины из компьютерного лексикона. Пример: групповая выставка Abstraction Reload («Перезагрузка абстракции»)[304]. Независимо от кураторских интенций все эти выставочные проекты выявляют (часто без осознания того) ключевую характеристику абстрактного языка, который в действительности, невзирая на упреки в эскапизме, эффективно противостоял «китчевой» (по Клементу Гринбергу) и идеологизированной иконографии, снова обрушившейся на современную арт-сцену. Позыв к абстрагированию (как стиранию) от «невыносимого» мира (выраженного альтернативным абстракции термином «беспредметный») испытал Кандинский в период Октябрьской революции, Малевич и Родченко – во время Гражданской войны, Лидия и ее московские коллеги-абстракционисты – в эпоху советского режима с его неугомонной кампанией против абстракционизма. Так или иначе все сводится к тому, что в XX веке на подмостках политического дискурса абстрактное искусство выработало свой арсенал означающих и означаемых, для «перезагрузки» которых теперь настало самое подходящее время. Особенно это важно в культурном пространстве России, где мнение локальных кураторов сегодня гласит, что модернистский язык, в котором абстракция является его основой, до сих пор остается некомфортным для российских зрителей. Другими словами, как я уже заметила в предисловии, наследие модернизма продолжает, согласно терминологии московской концептуальной школы, оставаться в «полосе неразличения». Применяя и перефразируя определение этого термина (придуманного для акций группы КД), можно сказать, что модернистское искусство находится в зоне экспозиционного знакового поля, в котором визуальные объекты не могут быть опознаны зрителями как принадлежащие к какой-либо конкретной эпохе[305]. Похоже, что возможность компенсации за прерванный культурный эксперимент проблематична, и тем не менее искусство Лидии Мастерковой после русского авангарда является одним из наиболее эффективных средств для приобщения современного зрителя к модернистской оптике и художественной идентичности модернизма.

Илл. 115. Обложка книги А. Лебедева Против абстракционизма, 1959

Архив Музея современного искусства «Гараж».

Фонд Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына (далее – фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.)

Авторская орфография и пунктуация сохранены не полностью.

Нужно ли говорить о надрыве русского человека?

О глубине мысли. Столько сделано в искусстве. Столько написано картин, столько музыки разнообразной и пр., но есть недосягаемые и досягаемые вершины – вот мое кредо.

Письмо-манифест Лидии Мастерковой к Эрнесто Валентино, 14 декабря 1969 года Часто вижу Риммулю, она просто прелесть, жаль ее покидать, но шаг нужно делать. Она очень увлечена пением, совсем не бывает дома, все поет. Она получила твои письма[306].

Вероятно, 21/XII-75 выезжаем. Очень много разных хлопот.

Настроение среднее. Напишу из Вены. Посылаю фото[307].

Илл. 116. На проводах Лидии Мастерковой в Вену в аэропорту Шереметьево. 21 декабря 1975 года.

Слева направо: Валентина Талочкина, Лидия Мастеркова, Римма Заневская. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Конец декабря 1975-го. Вена – Нью-Йорк

Дорогие мои!

Мы в Вене[308]. Устроились хорошо. У меня прекрасная комната: светлая, высокая, свободная. Начинаю работать, Игорь[309] тоже. Поживем здесь. Возможно, будет выставка в январе. Я привезла 7 картин, 3 больших. Надеюсь еще написать парочку или троечку.

Очень переживаю за Володю Немухина[310], что он остался совсем один, не считая, конечно, семьи. Может, я излишне сентиментальна. Чита, Вася, Чана[311] тоже остались без меня, так мне грустно без них, я надеюсь, что кто-нибудь привезет Читу. Чану и Васю возьмет Володя Нем[мухин] в мастерскую. Поскорее хочется вас увидеть <…> Не скучайте, пишите.

1040 Wien

Schleifmiilgasse 1А

Tur 22.

Целую и обнимаю вас.

Ваша Лида.

Илл. 117. Лидия Мастеркова с собакой Читой и котом Васей в квартире-мастерской на ул. Смольной, д. 71. Москва, 1965.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 118. Владимир Немухин с котом Чаной в квартире-мастерской на ул. Смольной, д. 71. 1965.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 119. Владимир Немухин и Маргарита Мастеркова в квартире-мастерской на ул. Смольной, д. 71. Москва, 1964.

Фото: Л. Мастеркова. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

26.01.1976. Вена – Нью-Йорк

Дорогие Витенька и Риточка,

<…> получила ваши письма – большое спасибо. Очень хочу вас видеть и ничего больше, но придется еще набраться терпения. По всей вероятности, поедем в Париж на какое-то время – посмотрим, что там происходит, и думаю, что можно будет получить там временный паспорт, с которым можно путешествовать, во всяком случае, я знаю людей, которые прожили с такими паспортами всю жизнь, живя в эмиграции. Жили в USA и возвратились в Европу. Надеюсь, из France поехать в Италию посмотреть хотя бы. Вообще будет видно, что как. К тому же у меня есть причины ехать во Францию – это связано с моим имуществом. Будет ли в Вене выставка, я еще не знаю, но работы уже находятся в Kiinstlerhaus. С работами большая проблема – нужно платить за их хранение на аэропорте или таможне, поэтому надо было забирать их срочно. И так заплатили огромную сумму за то, что лежали там наши вещи. Нас никто не предупредил, что за каждый день с 1 места 7 шилл[ингов]. Набралась большая сумма за 24 дня. Насилу получили картины. Нужно было доказать, что это авторские вещи, хорошо, что у меня сохранилась бумага из московской] таможни, что мною уплачено 270 руб [лей] за 7 картин. Очень помогла Ольга Разумовская[312], без нее не знаю, что бы делали. Я написала 1 работу с мумией Египетск[кой] кошки, которую мечтала сделать в Москве, но как-то не получалось. [См. илл. 93]

Что касается Беттины, я считаю, что ту помощь, которую она предлагает, игнорировать нельзя, т. к. иначе сиди и ничего не делай, потому что фонд[313] не дает на краски и холсты денег, а ничегонеделание измотает вконец. Ведь для меня даже не очень важно, сколько я получу за свою работу, а главное, чтобы я могла работать. К тому же здесь очень дорогие краски. Игорь тоже работает: пишет маслом. [Илл. 122]

Сейчас мы ждем разрешения на въезд во Францию, а также приглашение. Мне очень хочется побывать в Лувре и в других местах, но все же хотелось бы поскорее к вам, потому ведь цель нашего выезда все же зависит от вас <…> Рядом с нами в этой же квартире живет В[асилий] Ситников[314] – забавнейший человек. [Илл. 123] Хитроватый, странный, но по-своему оригинальнейший человек. Иногда, конечно, трудновато, но в общем ничего, есть у кого занять деньги и продукты, т. к. забываем купить на субб[оту] и воскресенье <…> Я давно не курю, и у меня, кажется, восстанавливается голос. В Москве я взяла несколько уроков у Надежды Ивановны, она гениальный человек, совершенно неповторимый, и я думаю, что это чисто российское явление <…> Я очень довольна своим магнитофоном, все же это неотъемлемая часть моей жизни – как ни странно. Здесь передают замечательные передачи, певцы отличные, я все записываю, т. к. сама пленка дешевая, а с записями очень дорого. Получил ли Витя [книгу] Заболоцкого[315]? Я, кажется, опять начинаю учить английские слова, только память отвратительная, надеюсь, постепенно привыкну. Написала Немухину 25 дней назад письмо, но он не получил его. Игорь звонил на улицу Горького[316]. Володя очень как-то переживает. Мне его так жалко, я часто плачу о нем. Такого уж не встретить во всем мире, и это самое ужасное, что мы потеряли именно его. Но, может быть, Бог даст, увидимся. Будем в Вене, наверное, до конца февраля, но до 20-го точно <…>

Пишите чаще. Очень рада получать ваши письма.

Целую вас крепко

Ваша Лида.

[На полях] Посылаю пять фотографий: 3 Немухина, 2 мне дали в Kiinstlerhaus с выставки Глезера[317]. [Илл. 124]

Илл. 120. Лидия Мастеркова в Прилуках с котом Чаной около своих работ.

Слева внизу – портрет Джона Кеннеди, Композиция 1966 года из коллекции Художественного музея Зиммерли, справа наверху Композиция 1966 года [Илл. 42]. Ксерокопия фотографии. Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

Илл. 121. Владимир Немухин. На смерть президента Джона Кеннеди. 1970.

Бумага, акварель, гуашь. 51 × 64,1 см. Художественный музей Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси.

Собрание нонконформистского искусства СССР Нортона и Нэнси Додж

Илл. 122. Игорь Холин около «Композиции»

Лидии Мастерковой 1973 года [см. илл. 85] в ее квартире-мастерской на ул.

Смольной, 71. Москва, 1973.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 123. Лидия Мастеркова и Василий Ситников на выставке Lydia Masterkova: Striving Upward to the Real в Центре современного русского искусства в Америке (CRACA), Сохо, Нью-Йорк, 1983. Фото: В. АгамовТупицын.

Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 124. Страницы из каталога к выставке Sammlung Alexander Glezer. 1975.

Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В-А.-Т.

09.02.1976. Вена – Нью-Йорк

Дорогие мои птахи!

Получила, наконец, письма, очень беспокоилась. Хорошо, что были у Саттеров[318], очень было интересно читать, как вы веселились, но огорчили, что Элли как-то не так. Насчет Шемякина[319] все учту и напишу ему обязательно. Сделать слайды очень дорого, но я что-нибудь придумаю. Живем хорошо. Работаем с утра до ночи, как мне всегда хотелось. 24-го будет выставка в Kiinstlerhaus. Генриху[320] я послала письмо до востребования, получил ли он? Я очень рада за Генриха, он этого достоин. За Витю тоже очень рада, но Витя не один, а это уже много. Хорошо, что встретились с Астраханами[321], очень большой им привет – они хорошие люди. Я писала Элли письма, почему-то нет ответа <…> Ситников человек тяжелый и, конечно, больной. Бывает трудновато, но неплохо, что мы живем в одной квартире русские, еще два мальчика, которые тоже едут во Францию. Пока не чувствуем оторванности. В Вене есть очень хорошие люди из старых эмигрантов: графы Разумовские, 2 дочери Маша[322] и Ольга – прелестнейшие люди, очень нам помогают. Семья Дергочиных – совершенно замечательные люди, еще одна женщина, болгарка, наполов [ину] русская, очень славная <…>

Обнимаю и целую вас крепко.

Ваша Лида.

Посылаю 4 графики новые, делаю больше размер.

Это для Вити подарок, в день рождения.

Середина февраля 1976. Вена – Нью-Йорк

Дорогая моя крошечка!

Получили твое фото – очень красиво! Получили ли вы мою маленькую графику 4 шт[уки]? Я делала больше листы, но послать трудно, т. к. не скрутишь – формы, боюсь, отлетят. Я не знаю, какой здесь клей. 25-го вечером откроется выставка. Не знаю, как все будет выглядеть. Компания не очень подходящая. Пришлю каталог. У меня 8 масел и 9 график. У Игоря 5 работ, у остальных, у Ситникова все незаконченные и, конечно, не подходящие для нас, но ничего уже не поделаешь, так получилось. Живем мы хорошо, все работаем – наверное, хорошо. Говорили по телефону с Володей Немухиным в день рождения Игоря (поздравления ваши получили). На улице Горького было много народу. Володя Немухин, Таня Кашина[323], Андрей Хрущев[324], твоя мама [Илл. 126], Миша[325], Леня Талочкин[326], со всеми говорили <…> Выставка будет до 14 марта. Потом во Францию, надеюсь оттуда поехать в Италию, но нужны деньги. Пиши, как ты себя чувствуешь, как Витя? От Генриха ничего не получила <…> Фотография очень красивая, как законченная картина, Ситникову очень понравилась. Он рассказывал, что, когда он тебя увидел первый раз в Москве, ты произвела на него такое сильное впечатление своей красотой, что ему было стыдно; очень много рассказывал нам о своей жизни. Много трагического и комического тоже <…> Получ[или] ли вы от Володи Немухина письмо?

Обнимаю и целую.

Ваша Лида. Витеньку поцелуй и скажи, что мы его очень любим.

Илл. 125. Лидия Мастеркова. Портрет Маргариты Мастерковой. 1975.

Бумага, гуашь. 19 × 14,5 см. Собрание Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына, Нью-Йорк

Илл. 126. Нина Мастеркова в квартире-мастерской Лидии Мастерковой на ул. Смольной, 71. 1975. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 127. Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т. с рисунками. 1971.

Бумага, карандаш 11,5 × 9,5 см (ректо/версо). Собрание Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына, Нью-Йорк

16.03.1976. Вена – Нью-Йорк

Дорогие мои!

<…> Много писать сейчас нет времени, очень тороплюсь: в четверг уезжаем в Париж. Нужно собираться. Вещей куча, картины все нужно собирать. Берем бумагу от французского] консульства], чтобы ввезти картины бесплатно во Францию. Пока все хорошо.

Очень надеюсь, что скоро увидимся. Я думаю, что во Франции долго не выдержу. Сразу напишу и сообщу, куда писать. Если знаете адрес Толст[овского] фонда в Париже, пишите сразу на фонд.

Очень люблю вас, крепко целую. Желаю Рите легких родов.

Молюсь все время. Ваша Лида.

31.03.1976. Париж – Нью-Йорк

Дорогая Риточка!

<…> Парижа еще не знаю, и он меня совсем не радует, т. к. все, что я видела, люди, кроме телевидения, картины – все скучно и бездарно. В Лувре еще не была. Надеюсь на скорую встречу с вами. Сейчас живем с 19 марта у Натальи Горбаневской[327]. У нее очень хорошая квартира, но очень далеко от центра. Я приехала из Вены совсем больная и Игорь тоже. Он много хлопотал, чтобы вывезти мои картины.

У него уже в Париже очень сильно болело ухо. Видела на выставке Шапиро[328], была, если помнишь, такая художница, которую лечил Марат[329]. Она вернулась из Израиля и сейчас в Париже <…> Видели Шемякина, очень противный, в какой-то дурацкой одежде, и вообще все это мерзко. Думаю, что много здесь не проживу. С кварт[ирой] очень трудно, с 1-го числа будем жить в отеле, еще придется приплачивать за комнату. Мне предлагают сделать выставку в одной галерее, наверное, соглашусь. А вообще было бы неплохо получить здесь временный паспорт, а потом уже ехать в USA, но для этого нужно время. Видела Глезера, но в Монжероне[330] не была еще. [Илл. 128] Еще плохо себя чувствую. Я написала Немухину 2 письма, но за три месяца не получила от него ни одного ответного, и вообще я думаю, он не хочет писать – трусит. Настроение у меня не очень-то. В Вене было намного лучше, и люди там были прекрасные.

Здесь, кроме Наташи и еще одной знакомой, пока никого не знаю, да и не стремлюсь, а всякие Шемякины, Зеленины[331]и прочие мне совершенно не интересны: кроме меркантилыцины, ничего у них нет за душой.

Дину[332] увижу в пятницу. Я ей звонила, она сказала, что лучше мне ехать в Америку, как будто я от нее что-то хотела, хотя она сама просила меня позвонить. У Глезера спросила телефон Шуры[333], но он мне сказал, что с собой у него нет <…> Бог с ними! В пятницу пойду смотреть галерею, что к чему.

Пиши срочно, какие у тебя дела. Обнимаю и целую тебя крепко. Вите большой привет.

Я рада, что у него так блестяще с правами.

Твоя Лида.

Илл. 128. Буклет выставки Лидии Мастерковой в «Русском музее в изгнании», Монжерон, Франция, конец 1970-х.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

07.04.1976. Париж – Нью-Йорк

Дорогой Витенька!

<…> Мы живем пока ничего. Переехали в отель. Я не работаю уже две недели, и жизнь моя мне не в жизнь. Надеюсь, что все устроится. Сейчас, конечно, для меня трудная проблема с жильем и помещением для работы. Как это все решить, просто еще не знаю. Хотела бы знать ваше мнение и планы. Собираетесь ли вы жить все время в Штатах? Я помню твое письмо еще в Москве, где ты сообщал, что хотел бы жить в Европе. Я думаю, но не знаю, что из этого получится, закрепиться во Франции, т. е. получить бумаги на жительство во Франции, чтобы можно было потом поехать в USA и при желании вернуться назад. Я почему-то не уверена, что смогу осесть в USA. Хотя мне уже надоели все эти переезды. Нет дома – это очень трудно. Люди разные. Эмигранты в основном довольно неприятные люди, если не сказать больше. Мне очень нужен твой совет, Витя. И многое для меня зависит от ваших с Ритой планов. Думаю, что, если бы у нас было прибежище во Франции – было бы неплохо, хотя я не уверена в этом. Дина выпустила пластинку «Блатные песни», и я ее пришлю вам. Написала Элли письмо, но не получила от нее ничего. Сегодня получила назад письмо свое Худякову, которое было в USA, но он не удосужился сходить на почту и получить его. Оно блуждало с 19 января <…> Целую, Лида.

[Письмо, написанное Маргарите Мастерковой-Тупицыной и посланное вместе с предыдущим]

Дорогая моя крошенька!

Поздравляю тебя с новорожденной[334] и желаю вам пребывать в хорошем здоровье и настроении. Я надеюсь, Бог даст, так и будет. <…> Живем мы неплохо, но пока здесь не работаю: нет помещения подходящего. Живем в отеле очень скромно. Париж красивый город, но я еще не очень его знаю и мало где была. Видела Дину Верни, в субб[оту] едем с ней к ней в деревню. Насчет выставки еще не знаю, как будет. Я вообще не тороплюсь, хотя нужны деньги. Жить на 20 франков совершенно невозможно. Но у нас есть пока деньги, и мы живем неплохо. Я продала в Вене картину и 3 графики, но с переездом много ушло денег. Во Франции нужно было оплатить машину, перевоз картины 140 франков и проч[ие] расходы, покупки. Здесь все очень дорого. К тому же мне нужно доплачивать за квартиру. Нина сказала, что Володя Немухин очень переживает наш отъезд, даже обращался к психиатру. Я очень беспокоюсь, как он там, и не знаю, как ему помочь. И вообще в Москве скверноватенько, так что жалеть не о чем. Хотя привыкать нужно, работать нужно и жилье нужно – вот так <…> Целую тебя крепко… Твоя Лида.

Лето 1976. Париж – Нью-Йорк

Дорогие мои Красы Ненаглядные!

Наконец, получила письмо, открытку и ваши карточки. Очень была рада и целый день, только и вынимала из конверта письмо и читала, и смотрела карточки <…> Ритульчик так много написала для меня приятного, что прямо слов нет, чтобы все объяснить, могу сказать одно, что если все это так, то все труды российские не пропали даром. Передайте большой привет Завалишину[335], когда приеду к Вам, буду рада познакомиться с ним… Я очень рада, что вы взяли с собой Генриха, не бросайте его одного[336]… Начала учить французский, но ничего не «прет» в меня. Много работала в этот месяц. Сделала 22 листа отменной графики, прошу прощения за похвальбу, но я довольна. [Илл. 137] Я всем довольна, порой я просто парю в облаках от ощущения свободы, что никто не постучит в дверь и не спросит: «Работаете вы или нет, а то устроим на завод», как тогда после выставок. Я знаю, что некоторые люди хотели бы написать книжку про выставки[337]. Я думаю, что это хорошо можете сделать вы, тем более <…> что у других нет фотографий, которые у вас <…> можно сделать это очень интересно. С Глезером не общаюсь: как-то мне противно все это, да и не нужно. Человек он не серьезный. Сейчас его, по-моему, используют в определенных целях для рекламы Шемякина <…> Не видели ли Андреевну[338]? Генрих, по-моему, поседел очень, но выглядит хорошо, маечка модная, ремешок, все о’кей. Передайте ему теплые пожелания… Получила письмо от Володи Немухина. Вам большой привет. Я очень его жалею и хотела бы как-то ему помочь, но как? Думаю, ему там не сладко. Иногда я думаю, что я и Игорь не должны были уезжать ради него – но теперь единственная возможность это ему приехать к нам в гости. Мы уже сделали для него вызов.

Жду вашего ответа как можно скорее. Целую вас крепко. Ваша Лида.

Илл. 129. Вид выставки во дворе московского особняка Эдмунда и Нины Стивенс. Работа Лидии Мастерковой третья слева, 1970. [Илл. 53]

Фото: И. Пальмин. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд Игоря Пальмина

Илл. 130. «Бульдозерная выставка». 15 сентября 1974 года. Слева направо: Маргарита Мастеркова-Тупицына, Владимир Немухин, Виктор Агамов-Тупицын (с работой Юрия Жарких), Сергей Бордачев. Фото: В. Сычев.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 131. Генрих Худяков около своей работы. Нью-Йорк. 1980. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Конец октября 1976 года. Париж – Карбондейл, Иллинойс[339]

Дорогая моя любимая девочка!

<…> У нас все пока не плохо. Я работаю, все графику добиваю. Уходит много бумаги и денег, но ничего не поделаешь – надо трудиться. Очень хочу поехать к вам, я на днях получу уже бумаги и смогу ездить, куда я хочу, кроме СССР, а по Европе можно без визы! – представляешь? Чтобы поехать, нужны, конечно, деньги, а мне пришлось потратить много денег, чтобы снять квартиру, и я еще должна, но это подождет. Нам помогают все армяне – милейшие люди. Вообще армяне прекрасный народ, замечательный. Вы должны гордиться своей нацией, и к тому же ты и Витя считаетесь армянами, т. к. ваши отцы армяне, а у них считается по отцу <…> Вчера приезжала ко мне одна моя знакомая француженка из Москвы. Видела Володю Немухина перед отъездом. Он сейчас много работает. Ездил в командировку, посылал горком[340], и остался очень доволен. Начал там работать. Сдвинулся с мертвой точки. Живет он не плохо, у него хорошая мастерская. Мне ничего так и не написал очень все же странно. Я хочу послать ему вызов французский, чтобы он приехал на какое-то время, он сказал, что приехал бы. Сейчас будет выставка в Париже в здании Конгресса[341], устраивает Шемякин – хитрая бестия, и Татищев[342]. Я мало что знаю об этом и не хочу участвовать, хотя меня все уговаривают, но у меня свои планы и мне надоело быть в общей куче. У меня в феврале или начале марта намечается выставка в первоклассной галерее, поэтому я не очень-то жажду продолжать московские дела. Они мне и там надоели, зачем я тогда уехала? <…> Сообщаю вам печальную новость. Лешка Паустовский[343] умер от каких-то наркотиков. [Илл. 132] Алиска[344] [Илл. 133] и он решили покинуть этот мир, т. к. в нем все не прочно, и оставили в таком духе записку, и еще, что любят друг друга. Насколько я знаю, мне написала Риммуля [Заневская-Трипольская] про это, Алиска жива, подробностей не знаю. Другая знакомая, которая недавно приехала из Москвы, рассказ[ала], что Хвост[345] теперь с Риммой Городинской[346]. [Илл. 134] Последнее время Алиска с кем только не связывалась, и все один хлеще другого, к тому же и Риммочка Гор[одинская] там же. Я теперь думаю, что надо бы было ей написать, хотя бы на Риммочкин Трипольской адрес. Немного ее поддержать, мне очень жаль Алиску, наверное, написать ей нужно было давно, впрочем, Ритуля, решай сама, я ведь не знаю многого: что к чему, что касается всей этой публики, мне так кажется, а может быть, я и ошибаюсь. Выставка в Лондоне будет в январе[347]. Я получила письмо от них, меня приглашают, просят приехать. Из коллекции Глезера и других, мне это, правда, не очень-то все нравится. Я теперь могу поехать в Лондон хоть на 2 дня за 180 франков со всеми обслугами, а опять эта общая каша <…> Общаетесь ли вы с Худяковым как-то[?] Я получила от него письмо, но еще не ответила. И Элли [Саттер] тоже, и Эвелин[348]. Витеньку поцелуй и Машеньку поцелуй. Жду ваших писем и фотографий.

Обнимаю и целую вас крепко.

Ваша Лида.

[На полях] Недавно звонила Кашина Таня, она никакого вызова не получила, буду делать ей француз [ский].

Илл. 132. Алексей Паустовский на выставке в Измайловском парке. Москва, 29 сентября 1974 года. Фото: И. Пальмин. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд Игоря Пальмина

Илл. 133. Слева направо: Аида Хмелева, Алиса Тилле, Анатолий Брусиловский и Маргарита Мастеркова. Москва, 1973.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 134. Алексей Хвостенко.

Москва, 1973. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 135. Римма Заневская. Композиция со сдвигающимися овальными формами. Середина 1960-х. Бумага, темпера. 30 × 40 см.

Собрание Наталии Опалевой, Москва

Конец октября 1976 года. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогой Витенька! Получили твою открытку. Чувствуется, как ты торопишься уже скорее бежать <…> Ни с какой эмиграцией] не общаюсь. В основном все прохиндеи и мечтатели разбогатеть, а к тому же ведь художников я не люблю, за редким исключ[ением]. Глезер совсем уже становится нулем, Шемякин его совсем подмял под себя, как

я думала, так и вышло. Сейчас будет выставка русс[ких] нонконформистов в здании Конгресса. Шемякин там сгибается артистическим директором, а Глезера совсем хотели отстранить, но кто-то вмешался. Но я не хочу участвовать в этой выставке, т. к. у меня будет выставка в марте, и я не хочу больше вариться в этом общем котле, но, наверное, они повесят мои работы, которые у Глезера. Что касается настроения, то оно вполне не плохое, правда, теперь время стало золотом и тем более для меня, когда надо торопиться, и все время у меня такое чувство, что я не успеваю <…> В общем, все очень неплохо – есть полная возможность жить и работать. Квартира у нас великолепная – много денег надо платить, но главное для нас – это где работать. Я считаю, на Западе, когда никто тебе не мешает – делай что хочешь, главное – где все это делать, поэтому все другое ни к чему. Жилье для нас очень важно <…> Что касается книги <…> Я думаю, что нужно начинать очень просто и прямо с того, что ты и Рита оказались на Западе или USA благодаря выставкам, и все описать подробно, как было. Все-все, начиная с того, как вас вызвал к себе Оскар[349] и предложил это. Надо все делать быстрее, и не надо много текста – только главные моменты. Я не знаю, читаете ли вы «Русскую мысль». Глезер пишет статьи все время самые дурацкие <…> то предупреждает о том, что все надо забывать о выставках, то об уступках властей, когда Оскара тоже приняли в горком и его молодого сына-художника[350] <…>

Пишите быстрее.

Целую вас всех крепко.

Ваша Лида.

Декабрь 1976 года. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогие мои братцы! Я прямо в отчаянии. Я так мечтала, это была единственная моя мечта поехать к вам и наконец увидеть вас, и вот все не так, как хочешь, получается, но я не имею другой возможности сделать выставку, т. к. ничего не предпринимала в других галереях. У меня договоренность была на февраль-март, а теперь переносят на январь – осталось мало времени. Если у вас есть финансовая возможность приехать к нам, я думаю, что имеет смысл, т. к. побывать во Франции все же не плохо <…> Выставка прошла в зале Конгресса в Париже. Устраивал ее Шемякин, и [выставлялась] почти вся колл[екция] Глезера, но были и картины из др [утих] коллекций. Выставка была похожа на московскую, т. к. была сделана людьми, которые ничего в этом не понимают. Сами знаете, что, если делать выставку на Западе, это должен быть очень высокий уровень. Я не участвовала с ними, но они повесили мои картины, которые были у Глезера. Приедете, все расскажу подробно, но могу сказать одно, что они прямо-таки разбойники. Глезер ведет себя немыслимо, орет, и бесконечный К.Г.Б. у него не сходит с языка. Я с ними не хочу иметь никакого дела. Мою выставку устраивает Дина Верни, я надеюсь, что все будет в порядке, а если нет, то меня совершенно это не волнует, т. к. я потеряла всякое желание быть известным художником или что-то в этом роде. Хочется спокойно работать <…>

08.01.1977. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогая моя крошенька, ребенок мой главный и неповторимый! Как я хочу вас всех видеть и не дождусь, когда придет этот день. Живу в суете какой-то и чего-то все жду, а чего? Выставка должна открыться 25/1-77 г.[351]. Осталось не так много времени, и хоть я уверена, что все должно быть хорошо, но кто знает. Здесь такая злоба и ненависть вокруг – не лучше Москвы. Я ни с кем не общаюсь. Глезер – жуткая дрянь, сказал, что ничего мне не должен, т. к. когда он уезжал и брал у меня за полцены картины – мой триптих, то я в то время не собиралась уезжать. Как тебе это понравится? Вашу картину с замком направил в неизвестном направлении и не собирается отдавать. Всех называет К.Г.Б., орет и судорожно рвется вперед. Дину Верни тоже оскорбил К.Г.Б. и торговкой, хотя это в высшей степени понимающий человек и так много помогает русским, но получает одни пощечины. Хотя бы взять Шемякина или Гюзель[352], которая была на выступлении Андрея[353], я была с Диной, так она на ее приглашение, глядя в потолок, сказала, что они должны вернуться в тот дом, где остановились – была, вернее, очень суха и непочтительна. Я, например, даже не подошла к Андрею, чтобы не получить еще одной оплеухи. Бог с ними. Они мне совсем не нужны, но хочу сказать, что дряни понаехало столько, что сил нет никаких.

Хорошо, что вы не встречаетесь с русскими.

[На полях] Встретила на аэродроме Асю Муратову[354], она сказала мне: как поживают ваши? Я сказала: хорошо. Она сказала, что регулярно получает от Вити письма. Я хотела сказать: что тогда спрашивать? Она сказала мне, хотя я ее не спрашивала, что приехала с туристической группой. Я ее не приглашала <…> [Илл. 136] Из Москвы никаких особенных вестей нет, только Оскар все воюет. Я послала ему с одним знакомым письмо весьма, весьма, но не очень, а он сказал, что это письмо передаст Глезеру, – совсем выжил из ума парень. Завтра пойду заказывать билет. Напиши, с какого числа у вас каникулы в марте. У меня выставка до конца февраля, а потом я собираюсь к вам. Очень вас люблю и крепко целую 3-х.

Ваша Лида.

Илл. 136. Ксения Муратова в гостях у Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына на улице Островитянова, Москва. 1973.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Февраль 1977 года. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогие мои птички!

<…> Я совсем не могу отдышаться, все куда-то тороплюсь и не могу остановиться. Конечно, мне все время надо думать о делах <…> Мне не придется заниматься продажей самостоятельно, и поэтому я должна ждать, как все это будет в дальнейшем. Ведь выставку, которую мне устроила Дина, никто бы так не сделал. Она очень довольна и говорит, что выставка пользуется большим успехом. Она затратила на все это очень большие деньги, и конечно, мне бы хотелось, чтобы она не была в убытке, поэтому я не тороплю события. А работы на выставке – это уже не мои, а ее. Но меня это тоже устраивает, т. к. она покупала у меня их, и я могла жить, не нуждаясь и снимать хорошую квартиру <…> Я устала от всего и хочу только работать, а все это утомительно, т. е. делать выставки, поэтому [этим] здесь и занимаются специальные люди. Приходит много народа. Вернисаж был очень многолюдный, и даже из правительства были люди, но я спряталась во втором зальчике и старалась как можно меньше общаться, и настроение у меня было вшивое. В этот день, т. е. 25 января, было тридцатилетие галереи и Динин день рождения, и после в ресторане был банкет на 150 человек <…> удивительны французы, которые очень внимательно смотрят на искусство и серьезно очень относятся [к нему]. В России все так, мимо глаз, кроме простых людей, которые были в Измайлово. Пресса пока задерживается. Я довольна всем этим

Целую вас крепко и желаю всего самого счастливого.

Ваша Лида.

Илл. 137. Фрагмент экспозиции выставки Lidia Masterkova: Adieu a la Russie в галерее Дины Верни, Париж. 1977. Справа: Дина Верни.

Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Февраль 1977 года. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогие мои!

Давно не писала вам – все не было времени, совсем замоталась с выставкой. Очень устала и все куда-то тороплюсь, не сбавляя темпа. По идее, все хорошо. Выставка устроена прекрасно. Хороший каталог, афиши, билеты и много посетителей. [Илл. 137, 138] Покупают известные люди, даже барон Ротшильд, кажется. Правительство купит несколько работ для музеев, только это пока между нами. Я рада, что это устроила Дина и что это все ее вещи, а то бы я себя чувствовала в десять раз более зависимой. Я надеюсь, все будет хорошо. Напишите мне, когда у вас каникулы, с какого числа, чтобы мне ориентироваться. Мне кажется порой, что здесь я превращаюсь отчасти в машину. Отошли московские] заботы и надрыв московский, и все хочется побольше наработать. Наверное, это нормально, когда есть что сказать. Напишите, понравились ли вам мои работы, когда увидите каталог. Посылаю вам каталог, билеты и две афиши отдельно <…>

В Лондоне открылась выставка, но я не поехала, дабы не встречаться с Глезером и др[угими], и правильно, а то бы был скандал. Они врут безбожно, теперь Зеленин участвовал на «Бульдозерной выставке», а его и духу там не было, и другое, хотя бы что Глезер был организатором Бульдоз[ерной] и Измайл[овской] выставок, а ведь он просто приклеился ко всему этому. Напишу обо всем более подробно. Целую вас крепко.

Ваша Лида.

Илл. 138. Обложка каталога выставки Lidia Masterkova: Adieu a la Russie в галерее Дины Верни. Париж, 1977.

Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Февраль 1977 года. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогая Ритуленька! Девочка моя прелестная, дорогая, несравненная!<…>

У меня все по-старому. Таскаюсь на выставку каждый день, кроме воскресенья и понедельника, и мало времени для работы. Дина мне сказала, что мне не нужно добиваться этой стипендии, т. к. у меня есть все же возможность существовать так. Наверное, она права. Нина мне написала, что ты написала ей о моем приезде в USA, если я добьюсь стипендию. От этого совсем не зависит мой приезд. Теперь она там всем рассказывает про это, а мне бы не хотелось выглядеть такой бедной, хотя пока я еще не имею достаточно денег <…> Ритульчик! Я должна приехать в марте, так намечено. Сейчас у меня загвоздка с собакой, наверное, придется отвести ее к Игорю. Когда именно точно я приеду, я напишу. Надеюсь, что каникулы мы проведем вместе, но мне необходимо поехать в Вашингтон за своими вещами. Надеюсь, что-то продать в USA. Получили ли вы мой каталог? Я получила пленки, сначала 3 шт., потом еще одну. Все эти пленки я посылаю Володе Немухину, т. к. при безденежье можно продать. Я получила от него письмо. <…> Видела «Альманах» Шемякина[355]. [Илл. 139] Я считаю, дрянь, другим нравится. Поэты многие в неглиже. Витиных стихов почему-то нет совсем, или я не увидела, о Худякове 3 строчки и о всяком дерьме полно, и его же (Шемякина) иллюстрации. Мне все противно. Когда же вы пришлете мне говорящее письмо? Но теперь осталось уже совсем недолго. Я надеюсь, мы увидимся. Напиши, какая погода в марте у вас. Посылаю фотографии с выставки, снимала сама, а печатать отдавала. Передай огромный привет Вите и Матючке. Очень вас люблю.

Целую крепко.

Ваша Лида.

Илл. 139. Обложка и титульный лист литературного альманаха «Аполлон-77» под ред. Михаила Шемякина.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Начало марта 1977 года. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогие мои!

<…> я 17 марта вылетаю в Нью-Йорк. Буду вам звонить, как приеду, чтобы договориться о дальнейших действиях. Надеюсь, что все будет хорошо. Я написала Худякову, чтобы он меня встретил, т. к. я везу его машинку. Наверное, остановлюсь в отеле, если не дорого, т. к. денег у меня вообще нет, надеюсь на то, что, может быть, удастся продать [картины]. Потому что билет дорогой, 2400. Квартиру еще оплатила за февраль, 1600, и электричество] 500, вот уже сколько франков <…> Мне нужно будет поехать в Вашингтон, чтобы забрать свои вещи <…>

Целую вас крепко.

Ваша Лида.

Илл. 140. Слева направо: Лидия Мастеркова, Маша Тупицын и Маргарита Мастеркова-Тупицына. Карбондейл, Иллинойс. 1977.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 141. Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т. Нью-Йорк – Карбондейл, Иллинойс.

Апрель 22, 1977. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Май 1977 года. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогие мои братцы!

Что же вы совсем пропали без вести? Я жду каждый день ваших писем, но увы! <…>

Я работаю, но очень устаю. Осень всегда на меня действует удручающе. Все представляю Прилуки[356], какие они осенью бывают. И так ясно и четко все представляется. До листьев, опавших у колодца, но странно, что вспоминаю Фрокин[357] дом, а не немухинский, и даже сад свой куда-то отдалился. Володя мне рассказал по телефону, что совсем все там заросло и дом совсем обветшал, а я представляю свою мастерскую наверху и стол, который там остался, и все-все, что там есть. И очень грустно. Москву никогда не вспоминаю, но в Москве я также думала о Прилуках, точно так же <…> У меня есть доклад Филонова[358], который я получила в Вашингтоне, м. б. выслать его вам, т. е. для Риточки? Я жалею, что не купила слайды в музее Метрополитен с выставки, но я думаю, что они еще есть. Там есть Малевич, Кандинский, Попова и др. Я узнаю в музее здесь, можно ли купить слайды двадцатых годов. Сейчас большая выставка конструктивистов в Муз[ее] современного] искусства <…> Посылаю слайд Малевича. Очень красивая вещь. Надо написать Володе Немух[ину], чтобы он поискал в Москве что-то для Риты <…>

Целую вас крепко. Л.

26.5.1977. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогие мои птички!

<…> Мне Генрих прислал статью Завалишина о выставке русского искусства в Нью-Йорке, где называет Плавинского[359]и Немухина притихшими диссидентами. Я думаю, что он прав, т. к. я узнала недавно, что Немухин и др[угие] собираются опять в творческую командировку – посылает союз или горком, точно не знаю. Я в ужасе и не знаю, как его спасать. Очень обидно, что много лет быть принципиальным – и вдруг ради чего? Хотя, если бы не я в самом начале вытащила его из комбината[360]и направила, а то ведь пейзажи [писал], хотя и красивые, а вся эта шобла советская, с которой он дружил, – страшно вспомнить. Их обманули, все это было провокацией, и я думаю, что выставки, т. е. идеи этих скандальных выставок были продиктованы КГБ <…> Потому что логики нет, но есть результат, который можно раскручивать <…> Как [Рабин] мне тогда сказал, когда были выставки: «Ну как, играем?» «Я не играю!» – ответила я ему. Вот так. Думаю написать Володе письмо, может быть, он что-то поймет <…> Целую вас и крепко и очень люблю. Ваша Лида.

Илл. 142. Слева направо: Картины Евгения Рухина, Надежды Эльской и Лидии Мастерковой, поврежденные на «Бульдозерной выставке».

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

04.07.1977. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогие мои братцы!

Действительно, давно не писала, как-то все не получалось. Пребываю в своих дурных настроениях. Все не могу приступить к работе. Порой кажется, что я уже ничего не смогу сделать. Были все те же проблемы, связанные с Игорем.

Вообще много всего неприятного для меня, т. к. он много говорит о принципах в искусстве, а делать ничего толком не может, я уже не говорю о том, чтобы заработать себе на хлеб <…> Дело в том, что он тоже теперь решил ничего не делать на продажу и вообще ничего бы не делал, так как нет у него стимула к жизни – так он говорит. Но мне все эти детские разговоры о принципах надоели. Я устала. Потому что жрать-то надо. И квартиру снимать надо <…> Получила чековую книжку в середине июня. Много было долгов. Пришлось отдавать, и квартира, и расходы с приездом Игоря, и его отъезд. Вообще боюсь, что даже машину будет не на что покупать. Собираюсь поступить в автошколу <…> Юре[361] скажите или напишите, т. к. я его адреса не знаю, чтобы он выслал мне то, что я ему дала, т. е. права, с которыми он ничего для меня не делал, хотя прошло уже 2 месяца. И к тому же лучше, если я пройду эту школу. Хотя очень трудно без языка и как-то уже не по силам, но знаю, что надо это преодолеть и пойти, т. к. без машины очень трудно. Очень рада, что у вас много животных и Манечка-Манюня их любит и вы тоже. А у меня расстройство ужасное. Недалеко от нашего дома нашла 2 котят. Они уже большие и в руки не даются, в ужасном виде, как 2 старичка, все в блохах. Ужас как переживаю. Хожу кормить каждый день, может быть, привыкнут, но дело продвигается туго. Сегодня отправила по почте, для Каш[иной] Тани вызов гостевой французский, а второй экземпляр] отправила по другой почте. Для Немухина еще не получила вызова – все обещают <…> Я часто вспоминаю Carbondale и считаю, что жить там очень хорошо. Сама бы переехала. Надеюсь, что все же начну писать картину, т. к. холст уже готов – безумно дорого все это стоит. Звонил Глезер: предлагает участвовать в выставке в Швейцарии художников, которые участвовали в 2-х выставках в Москве[362]. Я еще не знаю, буду ли это делать. Скорее всего, что нет.

Дорогая Риточка! Что касается твоей просьбы в смысле книжки[363], я считаю, что писать надо, но очень осторожно, и лучше писать постепенно. Вот пришло тебе что-то в голову, какие-то мысли по поводу этого всего – садись и пиши: заведи специальную] тетрадь или на листах, а потом соберешь все вместе, т. к. по плану писать трудно – надо к этому привыкнуть. Что напишешь, частично второй экземпляр] пришли мне, я буду дополнять или давать советы, т. к. я хочу, чтобы это было все точно. Напиши мне свои соображения насчет всего этого. Не тяни долго и не трусь. Я ведь не чужой человек. Целую вас крепко.

Жду писем.

Ваша Лида.

Илл. 143. Лидия Мастеркова рядом с автомобилем М.М.-Т. и В.А.-Т., на котором она училась водить. Карбондейл, Иллинойс, 1977.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

12.07.1977. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогая моя краса!

<…> Иногда очень хочется в Америку, и когда по телеку говорят в фильме по-английски, вспоминаю сразу вашу квартиру, диван, Витя на полу лежит, и ты спишь уже на диване, замученная тяжелой неволей. И так хочется поехать опять, и кажется мне порой, что USA все же где-то ближе, т. е. люди лучше, нежели здесь. Я слышала, что многие из Москвы собираются уезжать, например, Целков[364] уезжает со всеми картинами по гостевому вызову. [Илл. 144] Собираются Борух[365], Калинин[366], Плавинский, Оскар с Надькой[367]и Нюшкой[368] и др. И наверное, все в Париж, а кто из них друг? Никто! Да и не надо <…> Пишет ли вам Генрих? Что-то мне не пишет. Я послала письма Элли [Саттер]. Ты написала бы ей тоже, все же они очень милые люди. Я очень рада, что кепка пришлась как раз. Все не могу довязать Манюне кофту. Кажется, начинаю потихоньку осмысливать свою картину, но очень трудно приступить к натуре, когда такой большой перерыв. Странно, что вы не получили мои письма и слайды, которые я вам послала. Пишите чаще. Для меня большая радость получать ваши письма. Игорь уехал в лагерь. Писала я, кажется, уже.

Целую вас крепко.

Ваша Лида.

Илл. 144. Маргарита Мастеркова-Тупицина (на фото слева) в квартиремастерской Олега Целкова (на фото справа) в Париже. 1978.

Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

18.07.1977. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогие мои пташечки!

В тот день, когда вы звонили, я должна была ехать в гараж смотреть машину. И что же вы думаете – купила. Заплатили очень дорого, вернее, дорого, т. к. последние деньги пришлось отдать, но я довольна. Во-первых, машина, которую я хотела – «Мерседес», так как все другие машины, особенно французские, мне кажутся очень неосновательными. Эта машина 1968 года, но для «Мерседеса» это не столь важно, т. к. эта модель мне нравится куда больше современной <…> Моя очень красивого серого темного цвета и в идеальной сохранности, как новенькая. Может быть, можно было бы купить и дешевле, но так уж вышло, и к тому же будет сделана полная профилактика. Я думаю, что это все неплохо, т. к. деньги все равно бы вылетели в трубу, а так хоть машина.

Сейчас я срочно должна идти в школу, чтобы иметь права. Опять мандраж с деньгами. Я хотела написать насчет Доджа[369], но я напишу ему сама, т. к. я должна отправить для него графику и картину. М. б., он сможет продать в Вашингтоне мою старую графику и еще одну картину, если я пошлю ему с теми, которые должна. Хотя неудобно его эксплуатировать <…> Я подобрала двух котят в жутком виде, больных и блохастых, такого бедственного положения я не встречала даже в Москве. Сейчас им лучше. Один коточек вот примерно такой, худой и длинный, и к тому же шелудивый. Не знаю, как справиться со всем этим. Но переживала я, когда они были на улице, соверш[енно] страшно. Сначала поймала одного, вернее, уже у него сил не было двигаться. 2 раза были у доктора, делали уколы. Ничего не взяли с меня.

[На полях] 3-й раз, когда надо было идти, уже не могла поймать косченку, а потом поймала братика, совсем дошедшего. Сейчас лучше, но с ним еще много хлопот. Напишу еще скоро. Прямо завтра. Целую вас крепко, Манюню особенно, нежно.

Очень вас люблю.

Ваша Лида.

17.08.1977. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогая Ритуленька!

<…> Интересно, как у Вити дела на поприще художника и получить бы хотелось что-нибудь из его творчества. [Илл. 145] К тому же он обещал мне прислать свои стихи и не шлет. Очень трудно так писать, обращаясь только к тебе, и ко всем вам сразу тоже трудно, поэтому я прошу извинить меня, если это как-то не так выглядит. Но я думаю, что, если бы мы жили вместе, мы проговорили бы все дни напролет, и работать не было бы времени, а хорошо бы поговорить все дни напролет, а Манюню в кровать закрыть, как мы это делали, бессовестные. Время идет быстро, я надеюсь, что вы приедете на рождество. Напиши, с какого числа у вас будут каникулы и когда реально вы можете приехать. Надо заказать заранее билеты <…> Я написала Dodg[e] письмо, в котором уведомляла, что могу попытаться отправить ему картину и графику через американское] посольство, и спрашивала, интересует ли его еще одна моя картина, репродуцированная в венском каталоге, а также старая графика, т. к. тогда я могла бы послать все сразу. Но он мне пока ничего не ответил, что весьма странно. Моя графика, которая у него стоит по 500 долл[аров] за большие листы, а меньшего разм[ера] – по 400 болл [долларов], а за сколько он сам хочет продавать – это его дело. Было бы неплохо, если бы он заплатил мне за них. Деньги нужны ужасно. Узнай, получил он мое письмо или нет, и, если получил, почему не отвечает <…> Что касается его отношения к тебе и всему, что связано с выставкой[370], то ты, я думаю, можешь если не устно, то письменно высказать ему свою точку зрения и мягко объяснить, что тебя такое положение не устраивает. Я думаю, что он поймет <…> Надо во что бы то ни стало предостеречь его от Глезера, чтобы он ни в коем случае с ним не связывался, иначе он все ему испортит <…>

Дорогой Витенька!

Я случайно прочитала письмо, которое ты написал Игорю, т. к. не прочла на конверте, кому это предназначено. Очень верно все сказано. У меня сейчас есть некоторый план, может быть, немного неверный <…> Надо, я думаю, все же говорить правду. В каталоге [венском] статья, написанная Глезером, – самая мерзкая и подлая ложь. Во-первых, меня удивило, когда я просмотрела эту статью, что в России были художники Шемякин, Рабин и его <…> [сын], который тогда ходил под стол пешком. Вообще, все дело в том, что Глезер – советский деятель и он им остался, и методы у него советские, т. к. в основе всего ложь. У Шемякина так же, тем более что он никогда не был диссидентом. Меня, оказывается, вообще не было, и я как бы не существовала, хотя самым главным и важным тогда было именно беспредметное искусство – почти немыслимое в то время. Надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сказать. Прохиндеи на Западе – зачастую советские, отпетые в доску. У тебя прекрасный слог, и я хотела, чтобы ты написал статью в «Русск[ой] мысли»[371] или в «Новом русском слове» по поводу всего этого. К тому же ведь Глезера даже не приглашали на выставку на пустырь, а он все это использовал и присвоил. Надо о таких вещах говорить, т. к. мало кто знает правду. Выставка состоялась на [улице] Островитянова, потому что вы там жили. Это первое, а второе – то, что я и Володя Немухин дали согласие участвовать в этой выставке. Вот два важных пункта, а Глезер тут ни при чем. Если ты сможешь написать про все эти дела, пришли мне, пожалуйста, я, может быть, что-то уточню. Целую крепко вас, мои дорогие птички.

Ваша Лида.

Илл. 145. Виктор Агамов-Тупицын. Без названия. 1976. Бумага, гуашь. 18,9 × 8,5 см. Собрание Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына, Нью-Йорк

20.09.1977. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогие мои птички!

Наконец я получила ваши письма. Пишете мне очень редко, и мне грустно не получать ваши письма. Додж прислал чек за картину, которая в венском каталоге. Теперь я не знаю, как отправить ему картину, т. к. мой знакомый американец не смог отправить их через посольство. Ехать в октябре самой все же очень дорого, и пока на это нет денег, даже если он вышлет мне второй чек на тысячу долларов, я, видимо, не смогу сразу получить эти деньги. К тому же туда на выставку едет Глезер и др[угие] персонажи, включая всяких художников, а у меня встречаться с ними нет никакого желания, поэтому я еще не решила эту проблему. Деньги, которые я получу по присланному чеку, придется заплатить за 2 месяца квартиры, и еще у меня есть долг, который надо отдать срочно. Мне бы очень хотелось повидать вас – это единственная цель моей поездки, к тому же если бы можно было договориться о выставке в какой-нибудь галерее. Спросите у математика[372], забыла его имя, который устраивал выставки Комару и Меламиду[373], чтобы он узнал, нет ли возможности сделать мне выставку графики в этой галерее. [Илл. 146] Я бы тогда привезла новую графику. Напишу еще Завалишину и узнаю у него, нет ли какой-либо возможности. Что касается выставки Доджа, то я думаю, что ничего хорошего там не будет. Если бы мне удалось послать ему картины, я бы воздержалась от поездки. Узнайте все поскорее. Что касается статьи о Глезере и его книги, я решила, не стоит этого делать. Тратить время и искать правду – значит судить. Время само решит кто прав, кто виноват. Если вы будете издавать книгу с фотографиями – можно написать, как все было. Извините, что я встревожила вас своими мыслями по поводу статьи, но я поняла, что это совсем ни к чему, только лишняя суета <…> Немухин вернулся из своей поездки и плохо себя чувствует. Я говорила с ним по телефону. Что касается его приезда, то я пока ничего не знаю <…> Игорь еще в лагере, но, кажется, вернется к концу месяца. Пишите, не забывайте.

Целую вас крепко.

Ваша Лида.

Илл. 146. Фрагмент экспозиции выставки Виталия Комара и Александра Меламида «Цвет – великая сила» в галерее Рональда Фельдмана. Нью-Йорк, 1976.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 147. Лидия Мастеркова на персональной выставке в Galerie des Trois Ormeaux в Экс-ан-Прованс, 9 августа – 3 сентября, 1977 года. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т. «<…> 7-го [августа] уезжаю в Aix-en-Provence на открытие моей выставки. Графика и 2 масла. Надеюсь, что-то продать, а то труба». [Письмо без даты, начало августа 1977 года].

04.02.1978. Париж – Карбондейл, Иллинойс

<…> На новой неделе поеду к Глезеру. Я уже говорила с ним по телефону.

Пишу для Антони[374] ответы. Эва[375] переведет ответы на английский. [Илл. 148] Узнаю, что за галерея, чтобы снять Гончарову[376] и др[угих], разве нельзя перепечатать с книги? Я все собираюсь сделать слайды с книги, что получится, интересно. Что с моим триптихом? Отправили ли вы его Доджу? Если еще нет, то хорошо, заклейте коробку клеем, что в пластмассовой бутылке, и еще закрепите клейкой бумагой.

Завяжите хорошенько веревкой… Деньги разлетаются, как перья. Посылаю свою биографию печатную, оставляю себе рукописную. Надеюсь, что ты напечатаешь для меня, а также краткую, что в каталоге, перепечатай ее, т. к. у меня нет второго экземпляра. Фотографии работы, что у Глезера, сделаны в Австрии.

Целую крепко, Лида.

Поцелуй Витеньку и Манюню.

[На полях] Куда мы так торопимся?????

Илл. 148. Страница из журнала The Atlantic Monthly со статьей Энтони Астрахана Alone Abroad: Soviet Artists in Exile.

Архив М.М.-Т. и B.A.-T.

16.02.1978. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогие мои братцы!

<…> Спасибо за посылки. Получила краски и туфли. Жакет еще не получила, но, наверное, получу на днях. Почему прислали так мало слайдов? Наверное, другие очень плохие. Получила чек <…> Я хожу теперь в автошколу и вожу машину, хотя иду на урок с усилием над собою. Звонил Володя Немухин, которому я уже сообщила о книге и статье, что заказали, и он это очень одобряет. Будет собирать слайды. Я еще не просила его насчет Фро и Соколова[377], но с Соколовым, мне кажется, ничего не выйдет. [Илл. 149, 150] Если только я сумею получить фото или слайды из Италии, куда я собираюсь написать, – это Альберто [Сандретти, итальянский коллекционер] <…> Приходил Оскар, Валя[378], Сашка. Все было неплохо. Они поехали сейчас в Лондон на Валину выставку, которую устроил Глезер. Оскар все вещает и думает, что он очень умный. Первый раз в этот день выпал снег в Париже. Мы ходили их провожать, играли в снежки. Сашка и Игорь напились. Интересно, что же за картины у Вити и не бросил ли он это занятие <…> Хорошо бы получить 2-й чек за триптих, т. к. первая половина уже вся истрачена – почти, но хотелось бы не отдавать его в банк, т. к. неизвестно, что будет с Францией после выборов в марте. М. б., придется еще уезжать в Англию или еще куда-нибудь. Квартира пожирает очень много денег. Может быть, удастся получить мастерскую – будет легче. Тогда я сдам эту квартиру, т. е. отдам <…> Пишите чаще. Я теперь совсем одна осталась, и письма для меня большая радость.

Целую вас крепко.

Ваша Лида.

Р. S. В[ладимир] Немухин сказал, что в это лето приехать не сможет, м. б., их пошлют в Японию.

Илл. 149. Ефросиния Ермилова-Платова. Без названия. 1936. Частное собрание (ранее находилась в коллекции Лидии Мастерковой).

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 150. Петр Соколов. Судак, Крым. 1937. Бумага, акварель. 36 × 43 см.

Собрание Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына, Нью-Йорк

Илл. 151. На пляже на Оке в Прилуках. 1971. Слева направо: Игорь Холин, Лидия Мастеркова, Оскар Рабин, Кира Сапгир.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

01.03.1978. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогие мои пташечки!

Как хочется иногда ужасно быть у вас в незапертом доме хотя бы днем. (Запирайте на ночь!) <…> Немухин прислал очень интересное письмо. Я должна ему скоро ответить и буду просить его обо всем, что он должен сделать. Он уже начал снимать работы, не только свои. Имеете ли вы каталог Биеннале[379]? По-моему, ужасная чушь. Напихали слишком много всего, и опять получается лажа. Немухин говорит о «московской» школе. Я попрошу его подробнее обо всем написать и раскрыть свои идеи. Он говорит, что давно мечтает о серьезной книге. В общем, я буду держать его в известности и побольше выведать из него, а также фотографии или слайды. Я получила жакет и рубашку. Было все открыто, как и другие посылки, и никаких Presentov [подарков], а платила 8,50 F [франков] за каждую. Краски тоже получила. Спасибо большое, также за подписку на ARTNews — очень признательна. Статьи пока нет как нет. Завалишин тоже хотел прислать свои гранки, но до сих пор ничего нет. Игорь с Евой уехали в Лондон. Возможно, им дадут дом – как жилье и как мастерскую. Я надеюсь, что у них все будет О.К. <…>

Илл. 152. Оскар Рабин. Мадонна Лида. 1964. Бумага, фломастер. 28 × 23 см. Собрание Александра Кроника, Москва. «Лида всегда была очень красивой, поэтому возник образ Леонардо да Винчи». В. Кропивницкая

07.03.1978. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогие мои птички!

У меня все по-старому. Я писала вам уже, что Игорь и Ева уехали в Лондон. Им дали дом из пяти комнат – платить мало. Теперь посмотрим, на что способен наш Игорь, обзаведясь семьей. Как он будет трудиться. Я пишу Немухину письмо и прошу его обо всем, а также о его соображениях и планах насчет книги <…> позвоните Доджу и скажите, что у меня труба полная и пусть высылает чек! Мне написал Завалишин и прислал свои гранки. Он, конечно, очень милый человек, и мне хотелось бы послать для него графику, но, если бы вы могли запечатать надежно в коробку, можно побольше, повыше, как я запечатала для Тони[380]. Он мне написал, что кто-то заинтересовался вроде бы моими работами, но кто, я толком не знаю. Было бы неплохо позвонить ему и узнать. Он так неразборчиво пишет, что просто беда. Я все учусь водить машину, а код здесь такой, что свихнуться можно. Не знаю, что получится. Почему нет статьи еще на русском языке? Витя хотя бы прислал фото своих работ. Не забывайте все же, что вы вместе, а я одна. Сегодня была в церкви – поминали родителей. Целую крепко вас всех,

Манюню больше еще.

Ваша Лида.

31.03.1978. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогие мои!

Хвастаться нечем. Денег нет, и все плохо. Незнание языка все время заставляет обращаться к людям, и это очень неприятно. Я работаю, но нужно думать о заработке <…> А я просто голову сломала, что делать с моим жильем. Конечно, надо подождать до лета, а потом что-то придумать, т. к. сил нет платить такую сумму. Что касается той пары, что в «Русской мысли», это и думать нечего, чтобы узнать. Я думала, что, может быть, в Нью-Йорке Юрка [Ярмолинский] знает что-нибудь, или, может быть, как выставку устроить в Чикаго или еще где-нибудь, хотя бы в Carbondale [Карбондейле], а то труба полная. Додж деньги не прислал и подрубил меня на корню. Сегодня послала ему письмо, т. к. ждать больше не могу. Почему нет известий о статье и книге? Немухин очень заинтересован книгой, какие новости? <…> Оскару продлили поездку на 1 месяц, что, конечно, не очень приятно, т. к. все время как бы сидишь на вещах. Он вполне нашел общий язык с Шемякиным и Глезером, Целковым, Жарких[381] <…> Глезер сегодня организовал собрание художников. Был в USA, тоже устраивал собрание. Стоило уезжать из России, чтобы посещать собрания общин, как их называет Глезер. Мне звонил и приглашал, но я, конечно, никуда не пойду. Я дала ему 2 картины и 4 графики для выставки в Германии, где будет продажа, но не знаю, что из этого выйдет. По-моему, ничего, так как меня всегда используют как пешку, только для имени и не более того, как раньше в Москве. Немухин пребывает в той же роли. Вспомните выставки [ «Бульдозерную» и в Измайлово], а также то, что Оскар в Париже, тогда как Немухину дали понять, что никуда не пустят. Он сейчас вышел из правления горкома[382], т. к. на него вешают собак и все его благие или благотворительные] намерения превращают в ничто. Хотелось бы побольше получать ваших писем. Витя хотя бы что-нибудь написал. Мне очень без вас скучно, и я очень жду вас в мае

Целую крепко. Ваша Лида.

04.04.1978. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогие мои птички!

Как редко вы пишете. А какое большое удовольствие получать ваши письма. Но что делать? Ничего не поделаешь. Все забывала написать, что штатив я так и не получила и журнал тоже, а получила только открытку, где натюрморт, кажется, Пикассо. Наверное, нужно спросить на вашей почте, почему ничего нет. М. б., украл кто-нибудь. Додж ничего не прислал до сих пор. У меня полная труба: 2 месяца квартиры, телефон – 1360 F [франков], еще 2-я половина от суммы, которую назвонил Игорь. Электричество] 400 F. <…> я просто не знаю, что делать. Пока еще не придумала, что предпринять, чтобы зарабатывать деньги. Одна надежда на Бога <…> Я надеюсь, что у вас все хорошо.

Пишите побольше.

Адрес Игоря с Евой.

У. Holin

70 Bruce Road

London E 3. England.

тел. № 98119.19.

Я буду ждать ваших писем с нетерпением.

Целую крепко.

Ваша Лида.

04.05.1978. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Христос Воскресе!!!

Дорогие мои! С праздником вас!

С самыми наилучшими пожеланиями!

Я послала вам письмо уже давно, после ваших писем, где я писала о всех проблемах, т. е. о своих работах, о пленках и многое другое, но не знаю, где это мое письмо.

1. Пленки для слайдов, нужны Аса [ASA] 200 цветные дневные и вечерние. Здесь стало все очень дорого. Одна пленка стоит 26 F [франков], это получается около 5 долларов. Мне кажется, что мы не платили столько в Carbondale [Карбондейле].

2. Привезите, пожалуйста, мою графику, т. е. мою папку – обязательно. 3. Икона, что получили посылкой, Богородица – что без эмали. Это подарок Дмитриева[383], который я бы ему вернула. Обязательно сделайте себе международные водительские права, а то получится полная лажа: у меня экзамен в июле – код, а вождение – не знаю, и то, если сдам код. Нет помощников никаких. Я надеюсь, что Додж пришлет последний чек на 1000 дол[ларов], но это слишком мало, т. к. квартира сжирает почти все и доллар упал неимоверно. Если еще надо будет что-то напомнить, я напишу <…> Ирония судьбы! Завалишин прислал письмо и радостно сообщает, что статью свою дал переводить известному знатоку и обладателю великолепного английского языка Дж[ону] Бо[у]лту[384]. Смех и только. Последнее время я как привидение смеюсь про себя на всю округу, а смех вроде Майкла Гленни[385]. Ха-ха-ха-ха!!! И нет желания что-либо исправлять. Надоело все на свете. В Прилуки бы сейчас, в лес.

Поскорее приезжайте, а там все как-нибудь устроится.

Будем уповать на Бога <…>

Целую вас крепко.

Ваша Лида.

Илл. 153. Лидия Мастеркова. Иисус Христос. 1977. Темпера. 36 × 25 см.

Собрание Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына, Нью-Йорк

16.10.1978. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогая Риточка!

Очень странно, что ты не получила моего письма, я давно уже отправила его. Также я послала тебе слайды Майоля[386] для переснятия. Надеюсь, что получила их. У меня ничего нового. Додж уже давно выслал чек, уже почти ничего не осталось. За квартиру придется просить у Норика[387] из денег, что он должен за машину. Было много возни, пока она завелась. Масло в моторе высохло, и надо было все долго отмачивать другими маслами. Я только вчера подала свою анкету в английское консульство. Сколько ждать, еще не знаю, а может быть, и совсем не нужно. Вчера случайно проходила (из консульства шла) мимо галереи и видела Купермана[388] работы. Мне хотелось плакать от горя и просить Бога, чтобы он ему помог, ведь это жалкое зрелище, полное непонимание и полное отсутствие чего бы то ни было. Это даже хуже того, что я говорила вам. Желание обрести в мире положение через вуаль грязной краски. Подумай, стоит ли соединять такое искусство с другим, более интересным <…> Ведь, как говорят, дружба дружбой, а табачок врозь. Немухин ничего не прислал пока. Я ему написала недавно два письма, где упоминаю о тебе и твоей работе. Я думаю, что он авторитет для тебя, не как другие. Интересно, как Маня? Неужели еще выросла? Босоножки на пробке купили на каблуках, я видела на карточке. Я ей скоро пришлю сарафан, который осталось немного дошить. Пленки я купила и скоро пойду в Бобур, не могла, потому что болела – простудилась. Кошки замучили, не знаю, что и делать. Витя молодец, поздравь его от меня и поцелуй. Что же матушка твоя не напишет? Худяков прислал письмо: очень удивился, что прислали графику без сопроводительного] письма – он уже хотел ее отдать на выставку Глезера <…>

[На полях] Пиши почаще, а то ведь скучно и грустно, и некому руку подать. Всем своим привет.

Целую тебя крепко,

твоя Лида.

Илл. 154. Конверт для пластинки армянского певца Норайра Мнацаканяна, который оформила Лидия Мастеркова. 1977. Собрание Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына, Нью-Йорк

Илл. 155. Лидия Мастеркова. Поздравительные коллажи для М.М.-Т. и В.А.-Т. 1978. Бумага, тушь. 21,5 × 10 см каждый.

Собрание Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына, Нью-Йорк

07.11.1978. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогие мои братцы!

Не успела отгреметь одна гроза, как пришла другая. Надя Эльская умерла в прошлое воскресенье в ночь на понедельник, а точнее в 4 ч[аса] утра. [Илл. 156] Завтра будет уже 9 дней. Не могу опомниться. Сил уже не осталось совсем. Хочу Нюшеньку взять к себе, но Андрей одну ее не отдаст, у него свои интересы, как бы уехать с ее помощью! [См. илл. 88] Конечно, я все сделаю, что могу, чтобы вызволить его оттуда, но не знаю, что получится. Не едет ли у вас кто в Москву, чтобы жениться с ним? Рита, если тебе нужно что-то от Немухина, то напиши обстоятельное письмо, и я перешлю ему его. Я недавно получила от него письмо. Он много работает, и настроение у него неплохое. Надьку хоронили в воскресенье на Ваганьковском кладбище, где похоронены ее мать и отец. Что теперь скажешь по этому поводу? Говорят – я звонила Люде в Москву, – что она сильно пила последнее время и головой билась об стену. В воскресенье они, т. е. она и ее муж были где-то в гостях и напились сильно. Она упала по дороге, а может быть, и он ей поддал, кто знает. Только ночью он, проснувшись, увидел, что ее нет на постели. Он нашел ее на полу уже мертвой. При вскрытии оказалось кровоизлияние внутреннее. Позвал он соседа-врача, потом скорую вызвали, а там и милиция вмешалась. Его арестовали, квартиру опечатали. Нюшку взял Андрей и поместил ее у своих родителей <…> Когда звонил Андрей, то сказал, что будет с ней жить на Дмитровском, хотя там жуткий бедлам, т. к. был обыск. Валерку [мужа Эльской] отпустили на 10 дней под расписку о невыезде. Неизвестно, чем кончится все. Девочку жалко ужасно. Я уж и пишу, не знаю, как писать слова. Васю пришлось усыпить, т. к. он заболел и у него паралич, он не мог ходить. Ну, кажется, и все пока. Что-то ни Генрих, ни Завалишин не пишут. Получил ли Генрих мое письмо, [объясняющее] для чего графика. Пишите, не забывайте, только пишите, а не отписывайтесь, а то как-то от этого грустно. Дела – хорошо, но не надо забывать, что есть куда более важное дело – человек. Целую крепко, Лида.

Илл. 156. Надежда Эльская на выставке в Измайловском парке, 29 сентября 1974 года.

Фото: И. Пальмин. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд Игоря Пальмина

27.11.1978. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогая Риточка!

<…> У меня все по-старому. Никакого результата не имело в смысле Англии. Работаю не продуктивно. Могу написать для Джадсона и Rous [Rose][389] картину за 1000 долл [аров] <…> Спроси их, что они хотят. Деньги нужны все время. Получила письмо от Андрея и Тани Кашиной. Нюша живет у Андрея. Танька[390] приходит готовить обед им. Кажется, все налаживается, но ему нужно найти человека, который мог бы его вывезти из России. Дело трудное, и я не знаю, что придумать <…> Еще одно событие. Умер Пятницкий[391]. Вот вам все новости. Каждый раз одно и то же. Риточка! Если бы ты могла написать письмо Саше Шумакову[392], как-то оказывать ему внимание, конечно, если есть на то хоть маленькое желание <…>

[На полях] Я не могу понять, почему Завалишин ничего не пишет. Не поняла, графика у него или у Худякова. Что с пленкой Майоля? Пиши почаще. Целую тебя крепко.

Твоя Лида.

Илл. 157. Владимир Пятницкий на выставке в Измайловском парке, 29 сентября 1974 года.

Фото: В. Сычев. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

15.12.1978. Париж – Карбондейл, Иллинойс <…>

Риточка, ты не написала мне, что со слайдами.

Сделала ли ты копии? Потом я писала, что могу сделать картину для Джадсона за 1000 долл[аров], говорила ли ты с ними? Деньги нужны как воздух. Проживаю машину. Завалишин продал 2 графики за 300 долларов, прислал чек. Я очень рада, т. к. за все надо платить. С Англией еще ничего не известно. Напиши мне обязательно про все это. Я послала Манюнечке к Рождеству костюмчик. Белая кофточка, рукава, наверное, длинны, попроси Нину сделать несколько складочек на рукавах, чтобы пригнать по длине. Потом красный сарафан, у которого тоже надо пришить сзади плечики, я заколола булавочками. Вообще померяйте, где должна быть кокетка, может быть, на талии, так думала я, потому что к этому сарафану я сшила фартучек, чтобы она была нарядная, который идет от талии. Все легко соразмерить. Хорошо бы красивые туфельки и белые или красные колготочки. Я надеюсь, что тебе понравится. Жалко, что я не могу для тебя сшить роскошное платье.

Пиши побольше, м. б., Витя напишет что-нибудь. Всем нравятся его стихи в «Эхе»[393], но я еще не имею этого номера. Надеюсь, что он у меня будет. Все это время, пока Хвост был в Америке, дружила с Риммой [Городинской]. Она на редкость милая и умница, добрая очень. Целую крепко, твоя Лида.

[На полях] Володе я уже послала письмо с твоей просьбой, еще напишу самому Ваське [Василий Ситников], может, он пришлет <…>

Илл. 158. Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., 15 декабря 1978 года. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

28.01.1979. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогая Ритуленька!

<…> Сейчас в Париже много прескверных событий произошло. Во-первых, должна 3.II.79. открыться выставка в Германии в г. Бохум[394]. Это музей, в котором выставляют искусство восточных стран, т. е. под игом коммунистов. Дирекция музея послала всем художникам приглашения принять участие в выставке, кроме Сашки [Александр Рабин], Вали [Валентина Кропивницкая] и еще кого-то. Не знаю, по каким причинам, м. б., по незнанию. Нусберг[395] как бы друг этого директора, т. к. у него была там большая персональная выставка (группа)[396]. [Илл. 159] Он давал все адреса и фамилии. Но, видимо, не мог дать всех, т. к. просто не знал, хотя указывал, если не знал адреса, как найти, т. е. через кого. Я сама видела это его письмо. Определилась много долгожданная группа, т. е. выявилась полностью. Глезер, Шемякин, Рабин, Марамзин, Буковский[397], Некрасов[398], Максимов[399], Жарких (Жаркбе, как зовет его Воробьев[400]) и др. Написали письмо директору музея, что не желают участвовать в выставке, т. к. все будет не так, как надо, и что Нусберг такой-сякой, и много всего такого, в чем именно они, т. е. Глезер и Шемякин виновны всегда, если иметь в виду их желание дискредитировать русское искусство. Ход конем по методу К.Г.Б. 2. Шемякин написал письмо директору на нескольких печатных страницах, где рассказывает, какой он несчастный, и как его преследовала советская власть, и потом в Париже, где против него все плюс Дина Верни – так называемая галерейщица – «воровка, которая обокрала его на 300 тысяч новых марок. Выгнала на улицу с семьей и пр., и пр.». Грязь, уму непостижимая. Письмо Щелкова тоже против Нусберга – хотя это письмо я не читала. Директор все письма послал другим художникам, которые не против этой выставки. Скандал. Ответил Максимову, чтобы он не вмешивался в дела художников. Максимов ответил каким-то скверным письмом. Маразм. Кстати, Марамзин поставил подпись Хвостенко на коллективном их письме, не спросив его, но Хвостенко не протестует, хотя раньше он подписал совсем иное письмо других художников, которые поддержали приглашение музея. Кутерьма. Я видела директора музея[401]. Очень милый чех. Культурный и западного типа человек. Но самое противное это то, что такие, как Шура и Ольга[402], не дали свои картины на выставку. Еще примкнувшие к той кучке. Шура, когда-то набравшая картины у художников, как бы оказавшая нам честь, тогда в «захудалой» России мы рады были за вшивый каталог дать свои муки и радости <…> только Дина дала всю свою коллекцию на выставку, включая и мою графику, т. к. я в выставках вообще не участвую лично (в японской я тоже не участвую). Хотя я получила от музея приглашение тоже и, м. б., поеду на выставку, т. к. они прислали приглашение, что оплатят дорогу и отель. Не знаю, чем это еще кончится. Оскар сказал, что подожжет Динину галерею. Идиот. Ну вот, подробнее все могу сообщить, если интересно. У меня все по-прежнему пока <…> Целую крепко.

Твоя Лида.

Илл. 159. Каталог выставки в Музее Бохума Lew Nussberg und die Gruppe Bewegung. Moscow: 1962–1977 с автографом Л. Нуссберга. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

22.02.1979. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогие мои братцы!

Извините, что не смогла ответить сразу после получения письма, все как-то не получалось. Я очень устала, чувствую себя очень плохо, все надоело, и силы мои иссякли. В Париже как будто советская власть, Глезер, Шемякин, Оскар продолжают хулиганить вовсю <…> вспомните выставки [ «Бульдозерную» и в Измайлово] и все предшествовавшие разговоры и пр[очее]. Как нас выгнали в другую комнату, этого забыть нельзя, да и нет сейчас объяснений по поводу всех теперешних событий. Дела мои с Англией пока никак. Я тоже все надеюсь на других, что кто-то сделает для меня, а надежда должна быть только на Бога и на самого себя. Сейчас я в полной трубе. Почему не высылаете слайды Майоля? Мне они очень нужны. Посылаю слайды: 2 – мои и 2 – Анны[403]с родителями. [Илл. 161] Въехать в Англию непросто. Я могла бы ехать как турист и остаться там и уже просить кого-то помогать, но мои вещи и животных куда деть <…> Машина прожита, денег нет и неоткуда ждать. Но буду надеяться, что все образуется. Возможно, я отравилась клеем, т. к. нужно очень много выклеивать листов.

Что-то плоховато, слабость и бросает в жар ужасно

Целую крепко. Ваша Лида.

Илл. 160. Виктор АгамовТупицын и Лидия Мастеркова около работы В. Немухина 1974 года на выставке в Измайловском парке, 29 сентября 1974 года. Фото: Ю. Трусевич.

Архив Виталия Комара

Илл. 161. Ева, Игорь и Анна Холины. Лондон, 1978.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

15.03.1979. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогая Риточка!

Получила поздравления и письмо – большое спасибо!

<…> Я хочу тебя попросить об одной услуге: это, я думаю, конечно, трудно для тебя, но для меня еще труднее. Позвони, пожалуйста, Доджу и спроси его, не сможет ли он купить мою большую работу, которая была на биеннале, он должен ее помнить, т. к. спрашивал, сколько она стоит, когда был в Париже. [См. илл. 63] Ты помнишь эту работу. Тогда я сказала, что я хочу 4 тысячи с половиной. Сейчас я готова продать за 3 тысячи, т. к. нет никакого выхода, если он не захочет, спроси, не сможет ли он одолжить мне какие-то деньги <…> Делаю новую графику и решила сейчас проблему «живописи», т. е. композиций. Кажется, все четко определилось. Надо начинать, невзирая ни на что <…> Если сделаешь все быстро, буду очень тебе благодарна. Пиши быстрее. Одна надежда на тебя.

Целую тебя крепко, твоя Лида.

Всем большой привет.

[На полях] Я попробую сделать фотографии черно-белые со своего триптиха и других работ новых. Ситникову написал Воробьев и дал ему твои координаты, чтобы выслал на твой адрес. Думала, поскорее бы перебраться в Англию и потом к вам. Хотя без денег никуда не двинешься.

Илл. 162. Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., 15 марта 1979 года.

Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

10.04.1979. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогая Риточка!

Получила твое письмо – спасибо. Спасибо за приглашение, но ведь ты и сама понимаешь, что это почти невозможно, разве что если окажусь совсем на улице, но я надеюсь, что Бог меня все же не оставит и что-то образуется <…> Мне хотелось бы получить мои слайды и все о баден-баденской выставке Майоля, а ты мне прислала плохие копии и так мало. Я ждала их 7 месяцев и не могла пригласить Дину, чтобы показать ей. У меня развито чувство благодарности все же, а для тебя я сделаю целую пленку около Лувра и пришлю эти, которые ты мне прислала. Извини, но мне это очень нужно. Спасибо что позвонила Доджу, но, к сожалению, мне что-то не везет. Везде ничего не получается <…> И с переездом тоже. Карантин очень дорого стоит, и все пока из рук вон плохо. Немухин давно не пишет. Прислал ли тебе что-нибудь Ситников? Что касается моего триптиха, то я не понимаю, что значит «отснять его в развернутом виде». Ведь завернутые концы – это моя идея «свитка», а не что-то другое, и этот слайд сделан мною в Гран-пале. [См. илл. 94] Я пишу сейчас, как мне кажется, неплохую картину и довольно большую, а если можно будет прислать потом слайд – примерно через месяц, а может даже быстрее, то пришлю обязательно. У вас, наверное, совсем тепло, и даже жарко. Здесь все время шли дожди – и <…> замучили.

Сейчас вроде бы налаживается погода, но что-то грустновато <…>

Целую крепко.

Ваша Лида.

Р. S. Получили ли куклу, которую я послала, а поздравление осталось дома.

22.04.1979. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогая Риточка!

Получила твое письмо – это большая радость для меня <…> Очень мило было со стороны Емили Алексеевны Татищевой[404] (это Толстовский фонд) собрать для меня 1850 F [франков], которые я заплатила за февраль месяц, и теперь опять еще 2 месяца, не считая надвигающегося мая. Это все надоело, я очень устала. Была надежда снять за Парижем ателье, но ничего не вышло. Сплошное невезение. Я уже давно отправила Завалишину много работ, но получила от него (тоже давно) только 100 долл[аров]. Получается полная лажа. Я понимаю, что он делает все, что может, но это совсем неутешительно. Нужно придумывать что-то, чтобы как-нибудь зарабатывать деньги <…> Что касается парижской жизни, то здесь все мерзко и гадко <…> Недавно они [Рабин и Глезер] и с ними Кирка Сапгир[405] сжигали чучело Брежнева перед советским посольством. Такими вещами здесь не шутят. Не забывай, что 3-х болгар, которые остались на Западе, убили: один, кажется, остался жив, а двух кололи зонтиком в метро со специальными ампулами. Один умер, второму успели извлечь ампулу из ноги, а третьего сбросили с лестницы. По поводу сжигания мне звонил Володя Немухин, он хотел знать, правда ли это. Так как люди, которых они якобы защищали, – прохиндеи, которые мутят воду, и в том числе Киблицкий[406], который заявил: «Отпустите меня в Западную Германию в постель к моей жене, и я брошу всех этих художников». Ты, наверное, знаешь эту историю.

[На полях] Л[юдмила] Кузнецова, та сычевская[407] жена, устроила на дому выставку – ее арестовали, а эти прохиндеи забаррикадировали дверь и не выходили. Немухин даже заболел на нервной почве, т. к. они много делали для них в смысле выставок и пр[очего], а Глезер тут всюду трубит, что получил известия из Москвы от Киблицкого и пр[очая], пр[очая] дрянь. Недавно пришел на выставку «Русские художники в Париже», устроенную Кульбаком[408], с пистолетом и грозился порезать все картины. Меня не пригласили, а его сдали полиции. Что будет дальше, не знаю. Я вдали от этого, но все равно меня это как-то касается.

[На полях] Витю поздравляю с прекрасной статьей[409]. «Нет худа без добра». Думаю, что последние обстоятельства сыграли здесь большую роль. Может быть, я ошибаюсь. Но мне показалось, эта статья что-то вроде некоторого откровения, т. к. не многие могут достичь такого понимания и так выразить. Я очень рада за него. Передавай всем привет.

Целую всех,

ваша Лида.

Весна 1979 года. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогая Риточка!

Спасибо за письмо, но пишете вы очень редко, хотелось бы получать письма почаще. У меня сейчас все неопределенно. Главное, ни гроша, и что делать, как заработать деньги – не знаю. Устала безумно, и ничего меня не волнует, не привлекает, все кажется мрачным и бессмысленно ненужным. Видимо, старость совсем скрутила, и к тому же полная ясность «прекрасного Запада». И главное то, что, пока я жила в России, была надежда и какой-то идеал свободы, а сейчас уже ринуться некуда. Я прекрасно понимаю, что все это от духовной скудности во мне и от усталости. Заботы бесконечные о деньгах и неумение их сберечь. Страх перед будущим, безвыходным положением – все это нарушило мой душевный настрой; что касается творческого настроя, то не могу осуществить то, что задумано и достаточно уже выполнено. Сейчас нет возможности даже работать, какие-то крохи сбираю, хотя есть возможность, но при расхлябанности душевной все трудно. Сейчас пытаюсь делать макет храма, но идет очень медленно все! Я привыкла жить одна, и мне трудно делить свою энергию с другими, но я знаю, надо все терпеть и переносить стойко. Бог поможет, только Бог <…> От Англии я не могу быть в восторге, т. к. вообще не могу быть больше в восторге. Я очень привыкла к Парижу и не знаю, смогу ли жить в Англии, хотя выхода другого почти нет, во всяком случае сейчас никакого. Все мы рассеялись по миру. Неужели все так должно быть? Я послала Нине [Мастерковой] два рисунка Владимира] Немухина и 3 акв[арели] Игоря, с надеждой, что она сможет их продать, м. б., ты сможешь ей чем-нибудь помочь. Напиши мне, будет ли у вас выставка и когда. [Илл. 163] Что касается Бохума, я не знаю, писала ли я тебе об этом, это пустой номер, т. к. все люди только преследуют свою цель, а что касается современного] русского искусства, которое состоит всего из нескольких человек, то политика смешала все в одну кучу и никому нет до этого искусства дела – какая невидаль, подумаешь!

<…> И вообще мой совет тебе – покончить с русской культурой и делать диссертацию о западной культуре: Дюрере, Эль Греко, Сурбаране, Веласкесе и т. д. Но доскональную работу провести, изучая многое, что касается того времени, не ради защиты диссертации, а ради истинного интереса к великому проявлению некоторых людей, которым Бог открывал тайны мироздания, великие тайны, подчас забытые последующими поколениями. Вникай в глубины великих открытий, не отступая ни на шаг от высочайших идеалов. Божественные вершины заслуживают внимания как совершенство, все другое – плевелы, сор, мусор, на который не стоит тратить ни минуты. Извини, что пугаю. Но, видимо, я уж так устроена, что все учу других, не стоя сама ничего <…>

Целую вас крепко.

Ваша Лида.

Р. S. От Немухина ничего не имею, очень волнуюсь, что с ним, все во сне его вижу.

[На полях] Ты мне не написала относительно репродукции Немухина на обложке.

Илл. 163. Афиша выставки Contemporary art from Moscow в музее Университета Южного Иллинойса в Карбондейле. 4-19 декабря 1979 года.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

02.07.1979. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогие братцы!

<…> В Бобуре выставка сейчас советская «Париж – Москва»[410]. Много хороших работ из Москвы понавезли. Сделано все неплохо, но можно бы и лучше сделать. Жаль, не имею денег купить каталог, а стоит он 95 F [франков], для Риты. Погода стоит очень прохладная, а в России, думаю, очень жарко сейчас. Прилуки всегда вспоминаю в связи с погодой. Немухин Володя прислал мне удивительные слайды прилуцкие, которые сделал специально для меня. [Илл. 164] Много снято в лесу. Красота необыкновенная, но и тоска тоже, когда смотришь на это на все. Трудно оторваться от этих диапозитивов. Деревня после дождя – просто чудо, а лес божественный и неповторимый. Здесь очень тесно и мало простора, но ничего не поделаешь. Пока не забыла: я не совсем поняла, о каких слайдах идет речь. Я посылала негативы с новых работ, чтобы Рита могла сделать фото.

И главное – это ни в коем случае не печатать мою работу на обложке, лучше Немухина, а то ведь получится по блату, как у всех прохиндеев, а я совсем этого не хочу, чтобы никто не сказал потом, поэтому слезно прошу удовлетворить мою просьбу <…> Надеюсь, у вас все благополучно <…>

Всех целую.

Ваша Лида.

Илл. 164. Владимир Немухин в своем доме в Прилуках. 1978. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

17.10.1979. Лондон – Карбондейл, Иллинойс

Дорогая Риточка!

Большое спасибо за письмо. Получила ты посылку или нет – неизвестно. У меня все по-прежнему, никаких изменений нет и, видимо, не будет. Глухо все, и пробить трудно, и не пытаюсь, т. к. сплошная лажа во всех галереях. Давай им товар забавный, смешной, душещипательный и щекочущий нервы мещанина <…> А что мои круги? Кому они нужны? Практически – никому, кроме меня самой, т. к. иногда и мне вроде бы видится в них что-то дельное и даже порой вдохновенное – Божественное свечение, прости за нескромность. Но так было однажды, когда мы поехали к одному человеку показывать графику, а он и иже с ним смотрели как бараны на новые ворота, а я вдруг усекла очень новое качество, и была вознаграждена Богом, и поняла, что Бог не оставил меня в эту минуту безразличия, а открыл мне нечто новое, не увиденное мною ранее. На днях получила письмо от Завалишина совершенно ужасное, т. к. Худяков-Нудяков устроил ему выговор на одном коктейле, сказав, что он продал мою графику и на эти деньги издал свою книгу – вот так <…> В конце ноября я должна ехать в Париж продлевать свои документы. У меня еще масса долгов там осталась <…> Получили Витины стихи. Я еще не вникла как следует во все из них, но некоторые хороши очень. Что я могу еще сказать, помимо того, что перемещение с одного места на другое рождает суету и всякие недоразумения, порой непредвиденные. Писала ли я тебе что у Воробьева родилась дочка, назвали Марфой. Анука[411] – прелестная девочка, я уже писала об этом. Начала танцевать, я ее научила петь «Каравай, каравай…» Очень хотелось бы увидеть вас всех. Манюнечка, наверное, очень взрослая.

Целую и обнимаю вас.

Ваша Лида.

Р. S. Недавно говорили по телефону с В[олодей] Немухиным, он был в Крыму – лучше стал себя чувствовать, ему часто звонит Ел[изавета] Мих[айловна][412]. Л.

28.11.1979. Париж – Карбондейл, Иллинойс

Дорогая Ритуленька!

Спасибо за письмо. Для меня всегда большая радость получить твои письма. Я понимаю, как вы рветесь из Carbondale [Карбондейла], но все же надо быть осмотрительней. Хотя сама я поступаю слишком опрометчиво, что не всегда согласуется с моим возрастом, но видимо, не все меняется в человеке со старостью. Я всегда убегаю от того, что меня начинает слишком давить. Наверное, это очень плохо, но что поделаешь. Недавно мне казалось, что я раба искусства, кошек и квартиры. И так хотелось от всего этого освободиться! И вот теперь я совсем ничего не имею, как говорится, ни кола ни двора. Работать негде, но я не могу сказать, что меня это очень угнетает <…> Додж купил у Игоря скульптуру и 4 рисунка. [Илл. 165] Выслал ему чек на 2000 долл[аров] и еще должен платить за рисунки, сколько – не помню. Завтра я его увижу, он сейчас в Париже. Игорь делает красивые кольца и браслеты, интересные по форме, и отдал в один магазин продавать. [Илл. 168] Жаль, конечно, что он не продолжает заниматься живописью и скульптурой. Но ничего не поделаешь <…> Игорь выслал вам много своих акварелей, не знаю, дойдут ли они <…> Что касается Сандомирской[413], то почти ничего о ней не помню – кроме того, что она во время войны перебирала в подвале картошку, т. к. у нее ничего не покупали, и я не знаю точно, не помню, не выгнали ли ее тогда из МОСХа <…> [Илл. 169] Но не давали никаких заказов, это точно. В России есть о ней книга, я видела у Воробьева на обложке другой книги. Напишу Володе, чтобы он ее поискал и прислал. Еще знаю, что она в [19]20 годах делала скульптуру Робеспьера, которая развалилась, как рассказывал Петр Ефим. Соколов и очень смеялся. Еще знаю, как она ссорилась с Платовым[414], который говорил ей, что он скульптор лучше нее <…> И из-за сливочного масла, которое нужно было ставить под пол. Как она купалась в прозрачных трусиках и как смеялась на все Прилуки, и еще, что у нее был человек, которого она любила, но он откуда-то не вернулся. Вот и все, пожалуй. Если вспомню, напишу.

Целую вас крепко.

Лида.

Илл. 165. Игорь Холин. Без названия. 1978.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 166. Лидия Мастеркова. Серебряное кольцо с лазуритом и сердоликами. Начало 1970-х.

Собрание Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына, Нью-Йорк

Илл. 167. Лидия Мастеркова. Пояс из советских монет. Первая половина 1960-х. Собрание Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына, Нью-Йорк

Илл. 168. Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Париж – Карбондейл, Иллинойс, 1978. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 169. Работы Беатрисы Сандомирской (слева и в центре) и Надежды Тимофеевой (справа). Частное собрание (ранее находилась в коллекции Лидии Мастерковой).

Архив М. М.-Т. и В. А.-Т.

27.01.1980. Париж – Фредериксберг, Виргиния

Дорогая Риточка!

<…> Сейчас я должна начинать все сызнова, абсолютно все с ложек, плошек и пр[очее], но самое главное – это начать работать как-то так, чтобы было интересно, хотя мне трудно сейчас понять, что меня вообще волнует. Меня волнует квадрат, но почему и зачем, я не понимаю еще. Форма квадрата волнует меня, т. е. пространство в квадрате, но еще я не понимаю его значения. Если удастся сводить концы с концами, может быть, набреду на что-то интересное, но сейчас будет много трудностей. Я хочу начать шить одежду, чтобы зарабатывать деньги. Не знаю, смогу ли совместить все вместе. Надеюсь! <…> Я приобрела для тебя каталог «Москва – Париж». На днях вышлю, но, конечно, пароходом, т. к., видимо, авиа очень дорого, но еще не знаю, напишу, какой почтой <…> Я пошлю также фото, где мы все вместе на ВДНХ. [См. илл. 1] Я привезла из Англии и еще не послала, забыла, хотя она уже в трубке. Немухин ничего не пишет, к сожалению. Никого здесь не вижу – только Воробьева и Таню Паншину[415], но заходила с Воробьевым в галерею к Глезеру. Была Майка[416], с которой мы сцепились поначалу, а потом ничего. Потом пришел Оскар, бледный и жалкий, и теперь совсем незначительный. Я с ним тоже поговорила строго, а потом ничего тоже <…> Висят картинки Оскара, Сашки, Жарких, Свешников[417], очень плохой, и Шапиро. Все очень низкого качества. Он позорит все искусство, которое могло бы занять определенное положение в мире. Неприличный Оскар инфант[ильный] Сашка [Рабин], Жарких – патологичен мизерно уже, если идти по этому пути. Шапиро подражает Тышлеру[418], но не понимает, что у Тышлера тоже мало хороших картин <…> Пиши быстрее.

Целую крепко. Поцелуй Витю, Манюню.

Твоя Лида.

24.02.1980. Трапп, Франция – Фредериксберг, Виргиния

Дорогие мои братцы!

<…> Сейчас я живу неизвестно где: ни город, ни деревня, а что-то страшное, совсем непонятное, но мне нравится, что-то пустырно-речное-вокзальное. Простора много перед окнами, света много, и квартира просторная, и наверху еще ателье, где я собираюсь начать работать после долготерпимого перерыва по полной невозможности. Плохо, что нет телефона, а так все неплохо, совсем неплохо <…> Русские не подвели: много мне помогали с переездом, и самые бедные дали в долг денег, чтобы оплатить первый взнос, и Ольга Махрова опять привезла мне постель, белье и посуду <…> и Игорь Шелковский[419] помогает вовсю, и Коля Дронников перевозил тоже мой скарб, т. е. жаловаться не на что и не на кого, а надо благодарить Бога за все милости. К тому же я не помню, писала я или нет об этом, но Риточка должна это учесть, т. к. это очень важно. Дело в том, что перед католическим Рождеством, когда я еще жила у Эммы, пришел Костаки Георг[ий] Дионис[ович][420], и мы долго беседовали с ним; он был очень рад, встретившись со мной, и, конечно, много говорилось о России, о том о сем, и разговор коснулся, на мой взгляд, безусловно мерзостной глезеровской писанины в его мерзкой книжке «Человек с двойным дном», где сплошная ложь и где он – Глезер все время проговаривается, все это ужасно и противно. И в этой помойке он пишет о Звереве и говорит о Костаки, что за похлебку обобрал Зверева[421] <…> отсутствие логики и понимания всего того, что происходило и что касается Костаки, то это самое место Майка (редактор якобы этой книги, как указано), показала Цеоргию] Д[ионисовичу], когда он пришел к ним в галерею! Представляете состояние Костаки. Но я это все пишу вот к чему, что касается отношения Костаки к Звереву, то здесь нет ни капли сомнений или чего-нибудь другого, мы все знаем, как Зверев терроризировал семейство Костаки и как они любили его и помогали. Я помню, как Костаки с восторгом рассказывал о том, как Толечка, он и называл его не иначе как только Толечка, «принес утром на даче подарок – сено в ладонях, которое пахло яблоками, и ведь только он, Толечка, мог это придумать» и пр., и пр. Я знаю, что Костаки давал деньги просто так и другим художникам <…> Мы много говорили, и я сказала, что у меня нет совсем денег и что хочу поехать в Англию. И он дал мне 1000 Franc [франков]. Просто так, и сказал, чтобы я снимала эту квартиру, он мне поможет и вышлет еще деньги. Сейчас я получила извещение, что деньги пришли, как никак, а 2000 долларов дадут мне возможность купить холсты и краски и расплатиться с долгами, как и благодарить-то его, не знаю. Я это все пишу к тому, что это удивительно и восхитительно <…> Костаки первый покупал картины у художников Москвы. Кстати, сейчас он тоже покупает что-то у меня, что-то купит в счет долга. Вот так-то господа.

Илл. 170. Справа налево Лидия Мастеркова, Георгий Костаки, Маргарита Мастеркова на праздновании дня рождения Генриха Худкова. 1971. Фото: И. Пальмин. Архив музея современного искусства «Гараж». Фонд Игоря Пальмина

Илл. 171. Лидия Мастеркова. Супрематический коллаж. 1980. 23 × 15 см.

Собрание Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына, Нью-Йорк

20.03.1980. Трапп, Франция – Фредериксберг,

Виргиния

Дорогая Риточка!

<…> получила твое письмо – спасибо. У меня раскачка нескончаемая. Все сложно и трудно. Сейчас надо покупать подрамники, но надо ехать на фабрику, т. к. в магазинах очень дорого. Поэтому надо просить кого-то, у кого есть машина. Собираюсь вроде бы завтра, а что будет, не знаю. Квартира у меня хорошая: три комнаты внизу и ателье наверху, хотя это не Париж, а неизвестно что, но я в основном дома, и поэтому все это не столь важно, хотя и не что-то уже для меня идеальное, но что Бога гневить? [См. илл. 98 и 174] Надо молиться днем и ночью и благодарить Бога, что не оставляет меня в милости своей, а что касается отдаленности и изоляции, то это ведь, как я думаю, так и нужно, потому что суета подальше как бы, хотя я к ней и не стремилась, если Бог даст еще сил и время поработать, то хотелось бы сделать что-то интересное <…> Надеюсь, что как-то справлюсь. Недалеко живет здесь Игорь Щелковский, который выпускает журнал «A-Я», он очень добрый человек и все мне помогает, хотя я совершенно даже не знаю, как его отблагодарить. Недавно я уезжала в Англию и просила его купить для меня деревянные бруски для мольберта, т. к. купить за 1200 F [франков] я не могу. Он купил мне бруски, отстрогал их, и, когда я пришла, чтобы делать мольберт – он все за меня сделал. Я не люблю тех художников, о которых он печется. <…> Он, видимо, надеялся продавать журнал, а тут получилось, что он затратил массу времени на все это, а никто не помогает ему реализовать журнал. Я подумала, что, может быть, можно продать какое-то количество у вас в университете, хотя он стоит дорого, 40 F [франков] Я тебя прошу что-то предпринять в этом направлении, и я вышлю тогда тебе какое-то количество экземпляров. Напиши мне об этом обязательно.

С любовью, твоя Лида.

Р. S. Пиши чаще и побольше, для меня [это] большая радость в моей «высылке».

23.04.1980. Трапп, Франция – Фредериксберг, Виргиния

Дорогая Риточка!

Извини, что не сразу ответила: все дела да случаи. Время летит так быстро, что просто беда. Начала работать, и поэтому с утра трудно оторваться и делать что-то другое, а глядишь – и вечер наступил, да и подустанешь немного, а то и много, а то надо в Париж, подкупить что-то из материала, вот так и кручусь. Денег опять нема. Все то же, ничего не меняется и ни одна птаха не залетит, а придет кто-то, кто совсем не симпатичен, правда, приезжают иногда Эмма и Джорджио[422], тогда мы сидим на кухне и, как в Москве, говорим и чай пьем. Вчера была в Париже, чуть не написала «в Москве». Тут очень странное ощущение – не знаешь, где живешь, так как все постройки новые и вроде бы и не уезжал никуда. Вот и казалось мне, что еду я не в Англию, а в Ленинград, и несколько раз ловила себя на этом. Недавно приезжали с Игорем Шелковским Мишель Брошетан с женой[423], ты его помнишь и ее тоже, они были, когда вы приезжали в Париж, когда он купил у меня несколько график. Они спрашивали про вас, и особенно их интересовала Манюня. Они милые люди, хотя, конечно, дружат с Глезером, Рабиным и пр. Он мне советовал обратиться к Нахамкину[424] насчет принтов, а я, конечно, ты знаешь, как отношусь к нему, но что делать, как существовать дальше, ведь Костаки не будет высылать без конца деньги. Дело в том, что у меня такая сейчас ситуация: я должна, конечно, если Бог даст, сделать работы маслом, как бы для выставки, поэтому продавать не имеет смысла, правда, да и некому пока, но может подвернуться случай. Графику маленького формата я тоже не делаю больше, а приготовилась делать совсем огромные, а где взять деньги, их нет как нет. [См. илл. 96] Вот и получается лажа полная и беспросветная… Если ты можешь мне пособить в этом деле, но сначала хорошенько продумать и обсудить с Витей эту проблему. У меня есть хорошие вещи из новых график, с которых можно делать отпечатки, конечно, я не знаю, может быть, он, т. е. Нахамкин, и не захочет их вовсе делать. Ты подумай и мне напиши пообстоятельнее. Я не помню, писала ли я тебе насчет того, что Володя Немухин просил заказать для него вызов, у него все нескладно в смысле семейной жизни. Мне говорила Галя Махрова <…> что Володя очень несчастный человек, но я не знаю, так ли это. Во всяком случае, ты, Риточка, написала бы ему письмо, даже если он и не пишет тебе и не отвечает, ведь мы тоже бросили его все и уехали навсегда. [Илл. 172] Его адрес: 4-я Тверская-Ямская, дом № 7, квартира 72, телефон 250-80-34. Может быть, твое письмо или Витино доставит ему радость. Если вы можете через кого-то из израильских друзей заказать ему вызов, было бы очень хорошо, потому что сейчас это все очень сложно делать, но, может быть, для Немухина и получилось бы. Конечно, об этом не надо писать или говорить по телефону, если будешь вдруг ему звонить. Насчет Нахамкина подумай и напиши мне, а может быть, он и не захочет ничего делать. Что касается Журнала [ «A-Я»], то я думаю, что, имея номер свой, можно показывать и предлагать подписку, а связываться с пересылкой все очень сложно <…> Получили ли вы платье для Манечки, которое я послала к Пасхе, и годится ли оно ей? Пришлите мне ее размеры и длину от плеча до талии. [Илл. 173] Пиши почаще, а то ведь я здесь совсем одна и телефона нет, так что и грустновато бывает, а письмо как залетная птица вдруг залетит <…> Большой привет Вите и Мане.

Целую крепко, твоя Лида.

Илл. 172. Письмо В. Немухина к М.М.-Т. и В.А.-Т., написанное на обратной стороне его фотографии, начало 1980-х годов.

Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 173. Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т, 23 апреля 1980. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

21.05.1980. Трапп, Франция – Фредериксберг, Виргиния

Дорогая Риточка!

Я все жду твоего письма, а его нет да нет <…>

У меня сейчас есть возможность дерзать, правда, ничего гениального на ум не приходит, но я работаю целыми днями, все то же, все то же, но для меня сейчас это интересно, потому что хочу как бы развернуться пошире, тем более что условия сейчас идеальные в смысле работы. Бог меня не оставляет в милости своей и устроил меня хорошо, так как я хотела, конечно, нет стабильности в смысле денег, но тоже как-то выкручиваюсь, иногда, правда, приходится перебиваться одним супом, но я и так довольна. Недавно получила письма от Володи Немухина и Андрея Хрущева в одном конверте. Проплакала два дня, потом успокоилась.

Ничего не поделаешь. Письмо Володи очень <…> отрывочное и не длинное, нервное. Я бы очень хотела, чтобы ты и Витя написали ему теплые письма <…>

Большой привет Вите и Машеньке.

Целую вас всех крепко.

Ваша Лида.

22.08.1980. Трапп, Франция – Фредериксберг, Виргиния

Дорогие мои братцы!

Что же вы не пишете? Я послала письмо и слайды уже давно, получили ли вы все это? <…> а может быть, письма вы вовсе и не получили и решили ждать, когда же придет от меня что-то, хоть что-то. Учтите к тому же, что живу я в глуши и дикости, стоило ли уезжать из России, где каждое лето можно было ходить по земле прилуцкой, по песочку белому, по лесочку сосновому, собирать Черноголовку. И вот здесь, в глуши, пока еще ни [Иван Иванович] Пущин, ни [Антон Антонович] Дельвиг меня не посетили, только Таня Паншина приезжает коротать со мной время. Недавно мы ходили с ней на природу дивную, нашли луг удивительный с чудными цветами и душистый донник необычной высоты. В России такого донника я не встречала, м. б., на Украине, говорят, там очень его много. Запах, как когда-то на прилуцком лугу, и день стоял чудный, солнечный, очень много ежевики вокруг, но очень много шипов, и ветки. Часто ползут по земле <…> в остальном я одна здесь обитаю среди полудикого населения, которое протыкает мне шины у велосипеда, который, кстати, подарила мне Оля Махрова. Велосипед очень старый, довоенный, но я теперь сделала из него чудо. Очень красивый, дамский. Поменяла седло, педали, ручки. Сделала тормоз для переднего колеса, заменила тросик для заднего <…> Без велосипеда здесь невозможно. В магазин только на велосипеде можно, конечно, я ходила и пешком, но это все же очень трудно. Но я все не кончу мою мысль насчет одинокого пребывания в этом захолустье и радости получения писем – почаще бы. Правда, я, грешным делом, подумала даже, не вынимает ли кто-нибудь письма из моего ящика, т. к. здешние арабы ополчились на меня и шину проткнули гвоздем, т. к. я оставляла велосипед внизу в особом помещении, теперь ношу на пятый этаж, но это редко, всего один-два раза в неделю. Звонила как-то Хвостенко, узнавала насчет Витиных стихов. Он сказал, что номер еще не вышел и еще неизвестно, будут ли они начинать. Я думаю, что в основном не от него зависит, а от его патрона. Я не помню, написала ли я вам, что умер Хазанов Моисей Тевелевич[425], мой второй преподаватель. Я знаю это от Володи Немухина <…> Игорь [Шелковский] меня как-то тут спросил, почему, мол, они [Маргарита Мастеркова-Тупицына и Виктор Агамов-Тупицын] не пишут статьи для журнала <…> ему нужен какой-то материал. <…> Я заканчиваю седьмую картину 195 × 130 [см], хотя ничего нового не произошло, и форма старая, и состояние, но есть и что-то другое, хотя резкого сдвига нет. Не так-то легко сдвинуться <…> Получила письмо от Гали Рухиной-Поповой[426]. У нее какая-то фантастика. Работу предложили, дом подарили с садом и роскошной мебелью, машину новенькую и пр., пр. Что-то никому из нас такого и не снилось, но дай Бог! Обнимаю вас всех и целую крепко. Манюнечку персонально.

Ваша Лида.

[На полях] Если общаетесь или переписываетесь с Бо[у] лтом, напишите ему от меня, что я была очень занята – готовила картины для выставки и не смогла ему ответить, и писать мне трудно. Передайте ему привет и Косте[427].

Илл. 174. Студия Лидии Мастерковой. Трапп, Франция. 1981.

Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

29.02.1981. Трапп, Франция – Фредериксберг, Виргиния

Дорогая Риточка!

Извини, что не сразу отвечаю на твое письмо, которое меня очень обрадовало, но у меня опять все те же проблемы, что были год тому назад. Такое впечатление, что все это делается специально, особенно после скандала на выставке, которую устроил Щелковский[428] при помощи Махровых[429] с портретом Брежнева, для сравнения искусств[430]. Я не знаю, был ли у вас разговор на эту тему, когда вы видели Игоря у себя. Выставка в старинной церкви, приспособленной для разных мероприятий и для выставок тоже, и портрет Брежнева наискосок, как в красном углу, в алтаре церкви, конечно, это их вождь, я понимаю, но это все же бесстыдство и местечковость до противности и отвращения. Конечно, я не могла все это стерпеть и на следующий день, слава Богу, что не в тот вечер, Бог спас, позвонила Игорю и потребовала снять эту мерзость. Он начал говорить, что ему и самому неприятно все это, что портрет привезла Оля [Махрова], а Оля мне сказала, что портрет ей дала ее мама и что он, конечно, снимет его.

Я говорила, конечно, весьма экспрессивно, как и подобает при данных обстоятельствах, все называя своими именами. По прошествии нескольких часов я позвонила ему опять, и он сказал, что снял портрет, но тут же оговорился, что идет снимать, на что я опять наговорила ему любезностей, и он мне сказал, что портрета не снимет. Я сказала, что приеду сейчас и сниму свою работу. Я приготовила бумагу, чтобы завернуть ее (работу), но решила позвонить кому-то, что я еду туда. И позвонила Леонову[431], который тоже участвовал в выставке. Леонов сказал, что, конечно, это ужасно и что он позвонит Игорю и поговорит с ним, и мне сказал, что если он не снимет портрета, то он – Леонов – снимет свою работу. [Илл. 177] Так он сказал мне. Игорю же он сказал так: «Я думаю, что лучше снять портрет, чем лишаться работы хорошего художника»! Вот так! Потом я ездила туда, портрета не было, пришлось ехать дважды, т. к. было закрыто в первый раз. Потом я встретила Шелковского после его приезда из Америки, он как ни в чем не бывало, как будто ничего и не было. Конечно, я понимаю, если хочешь хорошо жить, хотя бы как он, то умей крутиться, чего я никогда не умела и не буду уметь никогда. Вот я и пропадаю в своих долгах <…> Мне бы очень хотелось к вам приехать, но денег нет и нет надежды. У меня опять проблемы с квартирой <…> Сейчас только за один год повысили квартиру на 500 F [франков]. Куда деваться? И за прошлую квартиру за ремонт я должна 6000 F [франков], куда бежать? Да некуда! Какая свобода? Где она? Но надо уповать на Господа, и как-то все образуется… Завалишин прислал мне за проданную работу какие-то квитанции почтовые, по которым нигде не могу получить деньги, и я ему написала уже три письма, и он не получил их. Обложили меня со всех сторон, нагло и в открытую, те, которые выставляют свои голые отвратные задницы с надписями[432]. Если нет ничего высокого и светлого, то, конечно, первое – это задница.

Илл. 175. Слева направо: Александр Леонов, Анна Давид, Валентин Воробьев. Париж, 1978.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Лето 1981 года. Трапп, Франция – Нью-Йорк

Дорогая Риточка!

Спасибо за письмо. И хорошо, что взяла графику у Завалишина, я должна ему написать обязательно. У меня вполне сносно все, если не считать грустных дней после получения писем из Москвы. Недавно получила от Володи Немухина очень сумбурное письмо, а также от Андрея и Нюши <…> А в остальном все неплохо. Я работаю все время, но не очень быстро все идет. Закончу на днях триптих и большое полотно и сделаю слайды, которые вышлю в июле, т. к. у меня большая пленка, а я хочу сделать слайды на день рождения Ануки, на который, я надеюсь, мне удастся поехать. У них все вроде бы неплохо. Одну карточку я посылаю вам, что мне прислал Игорь. Я планирую в конце августа приехать в USA, возможно, с Таней Паншиной. Она часто у меня бывает, мы очень подружились. Мне прислал Бо[у]лт письмо с просьбой что-то написать, 2-е письмо, т. к. Дина Vierny [Верни] против, чтобы текст брали из каталога. А писать для них новый текст мне просто не хватает времени и сосредоточения, но, м. б., я напишу. Если ты знаешь что-то подробно об этом, то напиши мне <…> Также и журнал «А-Я» с бесконечными анекдотами Кабакова[433] и пр[очее], я говорила

Шелковскому о Немухине как о великом художнике, единственном и неповторимом, но он и слушать не хочет. Он мне просто сказал, повторяю его слова: «Заткнись, Лида!» Это было сказано при Тане Паншиной, а потом он стал выкручиваться и говорить: «Лида, вы ведь умная» и пр[очее], но все ясно: все продались, т. к. хотят хорошо жить. Пока хватит об этом <…> Что касается аукциона, что хочет Завалишин, так это просто смешно. Я заранее знаю, что это невозможно, т. к. только идет время, а он очень странный человек, чего не скажешь в глаза, как будто у меня есть время ждать, уже 2 года, и продано только 2 работы, всего 200 doll [долларов], не смешно ли? Что за детская забава? Инфантильность на грани фантастики <…> Я напишу ему что-то <…>

Целую вас крепко.

Ваша Лида.

02.12.1981. Париж – Нью-Йорк

Дорогая Риточка!

Все спешка и неуспевание во всем. Время летит так быстро, неуловимо. Письмо твое, посланное на Trappes [Трапп], я получила недавно, т. к. уже два месяца живу в Париже у знакомых, которые уехали в Марокко. Могу жить до конца июня. Есть туалет, вода, стиральная машина, холодильник, но негде мыться и нет отопления. Приходится топить печку углем, который стоит безумных денег. Имею огромный долг за старую квартиру, потому что были люди, которые хотели въехать в мою квартиру, но потом отказались, а по правилам я должна предупредить за три месяца. В общем, вышла лажа полная, и я должна платить очень большую сумму. Может быть, выйдет что-то с графикой, хотя я не надеюсь. Если б я надеялась, то давно бы уже не существовала на свете. Это не упрек. Так, к слову пришлось. Вот все это время как в тисках. В бесконечных беспокойствах. Сама понимаешь, как я отнеслась к известию о вашем истреблении[434]. Бог спас! Не оставил в милости своей. Вот куда мы заехали. Что же тогда вообще искусство в нашем жизненном пространстве? А то, что ловкачи и прохиндеи всегда делали деньги, и немалые, и спекулируют Майолем, Сезанном, Гогеном, Ван Гогом, Роденом и др[угими], а эти «никчемные людишки» – Божьи отголоски на земле, прозябали и погибали во множестве. Я помню, у Володи был рисунок пером, который назывался: «Небо ищет убитую птицу»! И у Есенина:

Птицы, милые в синюю дрожь передайте, что я отскандалил <…>

Художник как окончание Божеского нерва, и миссия его – вносить порядок и стройность, открывать людям свет, нести свет, взывать к милосердию, короче, художник – некий мотор вселенной, направляющий человечество. Но миссия художника оскудела, обнищала, пошла по другому пути, т. е. паразиты наросли на Божеских нервах, притворяясь творцами, и Бог Всемогущий еще имеет возможность терпеть и не стряхивает этих вшей, развращающих мир и толкающих его в бездну. С[ергей] Есенин в 23 года написал свою замечательную статью «Ключи Марии». Знания имел сокровенные, не в университетах позаимствованные <…> А открыто ему было много, и мир обрушился на него. «Увял, как цветок прекрасный, и закрылись его синие очи» <…> Такая же судьба у Марины Цветаевой, но почему я говорю о них – потому что многое дали людям и одарили мир, хотя принесли сами себя в жертву: не могли более выносить мучений. Казалось, чего ж вам еще, господа? Будьте довольны, свечки погасли, потускнел мир от такой потери, так что продолжайте свое черное дело, никто вам не помешает.

Нет – мы не получили их!!!Кричит вся чернота и чернуха – они у Бога, Бог взял их к себе <…>И Будет нам обеим рай

М [арина] Цветаева.

Потому и воняют всякие Шаховские, издавая зловонные альманахи, обливая грязью великих из величайших, не могут успокоиться, не дает им покоя судьба поэта и конечный результат – возврат в свет, а не во тьму кромешную, откуда вышли они и куда пойдут. Шелуха на Божеских нервах отпадет, во времени голые задницы и унитазы не только потеряют какое-либо значение, но бессильно повиснут в астрале, потеряя всякие очертания и силу… Володя Нем. недавно в письме сказал, что его не интересует авангард ради авангарда…

Читайте «Сон в красном тереме», передавайте привет всем им, которых я оставила на полпути, и Баоюя, еще не ушедшего в горы. Мечтаю закончить эту историю. Если бы деньжонок Бог послал на дорогу через океан… Генрих прислал довольно грустное письмо и блестящие переводы Джексон[435], от которых мороз по коже… На всякий случай попробую сделать визу в USA, м. б., какие-нибудь деньги налетят с ветру, но маловероятно. Если бы можно было продать мою графику по дешевке хотя бы, я могла бы приехать. Надо взять у Завалишина все, что у него осталось.

Пишите мне до 15 декабря, лучше до 12-го.

М-е Hilton pour L.

38, rue de Turenne

75003 Paris FRANCE

Целую крепко всех вас.

Ваша Л.

Илл. 176. Лидия Мастеркова. Семь лотосов для Сергея Есенина. № 1. 2004. Бумага, тушь, коллаж. 80 × 64 см.

Собрание Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина

Илл. 177. Лидия Мастеркова. Посвящение Цветаевой. 2001. Бумага, тушь, коллаж. 80 × 64 см.

Собрание Наталии Опалевой, Москва

12.11.1982. Париж – Нью-Йорк

Дорогая Рита!

Мне очень трудно писать, т. к. не писала очень давно вообще никаких писем и не умею так по-деловому, тыр-пыр, восемь дыр <…> Приспособляемость моя равняется нулю <…> И все переменилось резко. В России художник, какой бы он ни был, в почете. А здесь каждый учит и советует идти работать <…> Как-то позвонила Нина и говорила с Игорем, а не со мною: что-то насчет августа говорили, но я не была в курсе всей этой затеи. Потом <…> Щелковский что-то бросил невзначай – вот и все, а от тебя ни слова, вот только сейчас, но почему не спросили, хочу ли я выставляться[436]??? Ведь я еще жива, слава Богу! И вроде как бы не малый ребенок, которым надо управлять, а тут просто сами все запланировали по своему усмотрению, и БАСТА. Давай работы новые, а мы сами с усами и все сделаем как надо. Вот так и снивелировали художника как личность: он для вас что-то вроде агрегата, «дурачка-машины» <…> Сообщи мне подробно о выставке, какие работы предполагаются. Для меня не представляет интереса и возможности смешивать старые и новые вместе. Какое помещение? М. б., есть фото <…> Сколько кв. метров. Какая высота потолка. Мой теперешний адрес? – Нет у меня адреса и нет телефона.

Пиши на адрес Эммы.

М-llе Р. Molinari (Lidia)

23, rue du Sentier

75002 Paris France

tel. 508-55-78

Я бываю у нее по средам и по субботам вечером с 6 до 9 или до 10, играю на рояле! <…> Всем большой привет и удачи. Жалко, что Нина ничего не пишет. Поцелуй Машу. Лида.

Илл. 178. Каталог и приглашение на выставку Lydia Masterkova: Striving Upward to the Real, Центр современного русского искусства в Америке (CRACA), СОХО, Нью-Йорк. 1983.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 179. Открытие выставки Лидии Мастерковай Lydia Masterkova: Striving Upward to the Real в Центре современного русского искусства в Америке (CRACA), Сохо, Нью-Йорк. 1983. Слева направо: Василий Ситников, Игорь Щелковский, Лидия Мастеркова и Александр Глезер. На фото снизу: Нэнси Додж.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 180. Фрагмент экспозиции выставки Lydia Masterkova: Striving Upward to the Real, Центр современного русского искусства в Америке (CRACA), Сохо, Нью-Йорк. 1983.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 181. Маргарита Мастеркова-Тупицына на открытии выставки Sots Art: Russian Mock-Heroic Style, галерея Semaphore, Нью-Йорк, 1984. Блузка и серьги были придуманы и реализованы Лидией Мастерковой.

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 182.

Лидия Мастеркова. Украшения из цветного пластика. 1983. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

12.10.1984. Сен-Лоран-сюр-Отен – Нью-Йорк

Дорогая Риточка!

Извини, что все просьбы, но что поделаешь, когда мы так далеко друг от друга и поехать просто так в USA не так легко. Дело в том, что я послала Доджу список моей коллекции с ценами, т. к. решила все продать, чтобы упорядочить свою жизнь, т. е. чтобы как-то найти возможность работать, а хорошо это или плохо, нужно это или нет, независимо от всего для меня невозможно, я устала биться как рыба об лед. Я почти уверена, что он получил мое письмо, но мне ничего не ответил, а прошло уже больше трех месяцев. Поэтому я и прошу тебя позвонить ему и спросить, получил ли он мое письмо, и можешь сказать, что ты в курсе дела. <…> Я работаю. Закончила новую серию графики в 32 листа, м. б., удастся выставить, хотя я совсем разочарована в этой деятельности. <…> если ты знаешь адрес Генриха, то пришли мне, пожалуйста. Картину, которая у Эвелин [Баусман], я продала бы за 1000 долл[аров], м. б., ты сможешь кого-то найти. Извини еще раз за все просьбы.

Всех вас целую и обнимаю.

Ваша Лида.

Илл. 183. Лидия Мастеркова около Кёльнского собора. Лето 1984 года. Увидев Кёльнский собор, Лидия сказала: «Ну, теперь можно и умереть».

Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 184. Справа налево: Анна Холина, Ольга Холина и Маша Тупицын в доме Лидии Мастерковой в деревне Сен-Лоран-сюр Отен, Франция. 1984 (на стене работа Владимира Немухина, см. илл. 23).

Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 185. Лидия Мастеркова и Маргарита Мастеркова-Тупицына в музее Стеделик, Амстердам. 1984.

Фото: В. Агамов-Тупицын. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

28.04.1986. Париж – Нью-Йорк

Дорогая Риточка!

Наконец собралась написать тебе. Живу в Париже у Сильви <…> Начала и уже сделала подсвечники для тебя. [Илл. 186] Работала больная, с большим увлечением, но получается слишком сложное сооружение, м. б., начну новое попроще, когда вернусь, но предварительно пошлю слайды с [работ], сделанных раньше. Когда я вернусь – не знаю, а все у меня в деревне. Здесь делаю графику, м. б., последнюю серию в плане круга с новыми элементами. Взяла зеленый твой костюм, который должна здесь сшить, и третий раз начинаю вязать твою кофту. Очень трудно придумать что-то интересное, этот желтый нужно сочетать с другой шерстью – кажется, нашла, что надо <…> Всех вас обнимаю и целую. Твоя Лида.

P. S. Скоро лето!!!

Илл. 186. Лидия Мастеркова. Подсвечники. 1986. Дерево, метал.

Собрание Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына, Нью-Йорк

06.05.1987. Сен-Лоран-сюр-Отен – Нью-Йорк

Дорогая Риточка!

Получила твое письмецо, но ответить сразу не смогла. Писать очень трудно, трудно начать – вышло из привычки совсем. Очень рада, что тебе и всем вам понравились подсвечники, конечно, можно бы было сделать и лучше, но не было другого металла. Свечи могут быть самые разные – и белые, и кремовые, и зеленые, и оранжевые, вот только, думаю я, не красные <…> Всем большой привет. Хочется вас видеть очень.

Обнимаю и целую.

Ваша Лида.

[На полях] Посылаю слайд моих супрематических подсвечников [См. илл. 107].

20.10.1987. Париж – Нью-Йорк

Дорогая Риточка!

Я сейчас в Париже. Много всяких дел накопилось. В прошлый свой приезд я дала Гарику[437] слайды двух своих работ 1971 и 1973 годов, одна из которых есть в Newsweek — не знаю, как пишется[438]. Это фотография с выставки [на] ВДНХ, и эта картина была несколько раз выставлена в Италии и в др[угих] местах. Ее размер 155 × 105 [см]. [См. илл. 85] Посылаю слайд и прошу тебя очень, очень уговорить Н[ортона] Д[оджа] купить ее, т. к. дела плохи. Гарик эти работы не взял, и у меня единственный выход это Н. Д. Видимо, Гарик с него слишком много запросил. Я хочу за нее 8 тысяч долларов, можно немного спустить. И другая работа, немного меньше, 1971 года, 135 × 100 [см]. Эта стоит 6 тысяч долл[аров]. Ты знаешь, куда Г[арик] предлагает работы, м. б., он просил слишком дорого. Взяли ли вы Володин холст? Т. к. у N [Нортона] много моих вещей, то было бы неплохо уже все в одну кучу. Другого слайда у меня сейчас нет, он остался у Гарика. Говорят, цены на русское искусство дико растут, но как жить, если ждать? И чего дождешься? Сейчас дошло до крайности опять, и продать ничего не могу, находясь в Париже. Оставила у Гарика свои подсвечники, но надежды у меня почти никакой. Что касается России, то сейчас усталость моя тормозит мозги. Здесь все серо и уныло, но есть пристанище, из которого порой хочется бежать, а там что? Но безусловно, хотелось бы поехать повидать близких друзей и на кладбище [к родителям], м. б., последний раз. Должна подать все бумаги для ателье, но шанс маленький и цены за квартиру теперь такие, что и думать страшно. Надеюсь, что что-то получится с Доджем. Извини за хлопоты, но другого выхода пока нет. Передавай большой привет Вите и Марусе. Желаю успехов во всем.

Обнимаю и целую, твоя Л.

14.02.1991. Сен-Лоран-сюр-Отен – Нью-Йорк

Дорогая Риточка!

Долго описывать, всю эту, я сказала бы, странную историю со своими персонажами. Постараюсь быть краткой. Года полтора тому назад мне сказали, что одна галерея на [улице] St. Нопогё [Сент-Оноре] в Париже хотела бы мои работы[439]. Я долго медлила, потом все же отправилась [туда] <…> Сначала и как всегда я с большой радостью иду навстречу людям, поэтому и работы свои продала так дешево. Продали они каждую работу за 8000 F [франков]. Делали дорогое оформление и т. д. <…> они хотели делать мою выставку в Нью-Йорке, потом в Париже. Получила письмо, которое прилагаю. Толком не могла понять точно, но мне показалось, что они не отвергли меня. Дело в том, как сказал мне [Юрий] Рябов[440], что он и [Эдуард] Штейнберг[441] очень просили К[лода] Бернара сделать мою выставку и что он согласился. Потом прошло какое-то время, и я позвонила Рябову, чтобы он узнал, что же будет дальше. Он мне сказал, что Мишель Бернар (это американский босс) считает, что мои работы не подходят по характеру галереи. До этого, когда я была в Париже, меня очень озадачил разговор с мадам Болдыревой[442] (галерейщица) о том, что очень легко испортить репутацию художника, стоит только позвонить и сказать, что этот художник нереспектабельный <…> т. е., если художник будет работать с другой галереей. У меня ни с кем не было никакой договоренности работать именно с этой галереей. Никаких контрактов. К тому же эта галерея настолько неинтересная, что я не только не давала никаких обещаний, но и не собиралась складывать оружие около ее ног. Я люблю, чтобы [люди], если хотят заниматься искусством, были честны и серьезны <…> звонила Рябову и просила выяснить, что же происходит с Кл[одом] Бернаром. Он как-то уклонился от точного выяснения, хотя я просила прямо спросить: звонили им мадам или мосье и рвали мою репутацию? Ничего больше не узнала, хотя я в этом не сомневалась. Получилось, что они, Юрий и Эрик, втравили меня в эту историю, до конца ничего не довели. Сама я никого не просила делать мою выставку, хотя работы свои хранила <…> Теперь в письме Нортона опять возник Клод Бернар. Что все это значит, я не понимаю. В Люксембурге сейчас моя выставка, 2 зала[443]. Я сделала графику фантастическую. Вышла за черту формата и в пространство. Господь открывает мне тайны формы, вечной, бесконечной, возникающей время от времени, являя свое божественное происхождение и смысл. Слава Творцу, слава! <…> Посылаю тебе афишу, приглашение и билет на память <…> прилагаю письмо Нортона [Илл. 187] и Клода Бернара[444], т. е. этой галереи.

Всех вас обнимаю и целую. Большое спасибо за помощь.

Ваша Лида.

Илл. 187. Письмо Н. Доджа к Л. Мастерковой, Кремона, Мэриленд – Сен-Лоран-сюр Отен, Франция, 14.02.1991.

Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Илл. 188. Фотоколлаж. Слева Лидия Мастеркова в 1966 в Прилукском саду. Справа сад Лидии в деревне СенЛоран-сюр-Отен. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Кулагина пишет: «<…> странно было, когда раз в Моссовете во время обсуждения вопроса, можно ли спускать из окна стяги, он [Борис Малкин] вдруг встал и поцеловал меня… у меня было такое нелепое чувство – как может “он”, председатель правления ИЗОГИЗа, такой большой коммунист… переходить на “такие” отношения со своими работниками?» Кулагина В. Дневники. 23 ноября 1931. Частный архив.

Тупицына М., Тупицын В. Художники Фурманного переулка: Свен Гундлах, Константин Звездочетов, Вадим Захаров, Юрий Альберт, Владимир и Сергей Мироненко // Тупицын В. «Другое» искусства: беседы с художниками, критиками, философами: 1980–1995 гг. М.: Ad Marginem, 1997. С. 80.

Там же.

Лидия Мастеркова «Из Франции в Россию» // TimeOut Москва. Январь 2006. URL: https://www.timeout.ru/msk/artwork/8081.

Электронное письмо Джо Викери автору от 22 августа 2020. Известно, что книги о других шестидесятниках часто печатались не по инициативе искусствоведов и издателей, а благодаря энтузиазму и контролю со стороны самих художников.

Кабаков. И. 60-70-е. Записки о неофициальной жизни в Москве. Wiener Slawistischer Almanach, Sonderband 47. Wien, 1999. C. 156.

Лидия Мастеркова «Из Франции в Россию».

«Тело-без-имени»: герой своего времени или своего

пространства? // Тупицын В. «Другое» искусства: беседы с художниками, критиками, философами: 1980–1995 гг. М.: Ad Marginem. С. 7.

Соблазн подхода к соцреализму с применением постструктуралистских дискурсов как механизма интерпретации современного искусства и переосмысления исторических эпох, выбивающихся из модернистского эпоса, коснулся и меня (см., например, мою статью «У истоков соцреализма. Государство как автор», опубликованную в журнале «Искусство», 1990, № 3. С. 44–46.). Со временем стало ясно, что такой подход нивелирует негативные аспекты соцреализма и работает на риторику сегодняшних антиформалистов, особенно на Западе. Сделав выводы я, в книге Moscow Vanguard Art: 1922–1992 предприняла анализ противостояния между соцреалистами и модернистами начиная с возникновения Советского Союза.

Художник не должен влиять на куратора, иначе – зачем они нужны друг другу? Маргарита Мастеркова-Тупицына о ревности художников и безответственности историков // Colta.ru. URL: https://www.colta.ru/articles/art/6932-hudozhnik-ne-dolzhen-vliyat-na-kuratora-inache-zachem-oni-nuzhny-drug-drugu?page=4.

Schwabsky В. I Live in my World // London Review of Books, vol. 38, № 18, 22 September, 2016. URL: https://www.lrb.co.uk/the-paper/ v38/nl8/barry-schwabsky/i-live-in-my-world.

Там же.

Алексеев В. Амазонка авангарда // Независимая газета. 20 января 2006. URL: https://www.ng.ru/saturday/2006-01-20/13_amazonka. html.

Кулагина В. Дневники. 5 февраля 1940. Частный архив.

Там же. 10 февраля 1940.

Родченко А. Опыты для будущего [Дневники. Статьи. Письма. Записки]. М.: Грантъ, 1996. С. 306. 10 сентября 1938.

Краткая автобиография Лидии Мастерковой, написанная для каталога выставки Lidia Masterkova: Adieu a la Russie, прошедшей в 1977 году в галерее Дины Верни в Париже. Машинопись. Без номеров страниц. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т. В ней Лидия изменила дату своего рождения с 1927-го на 1929 год.

Плунгян Н. Космос звучит беспрерывно // Русский журнал. 3 февраля 2006. URL: http://www.russ.ru/layout/set/print/Mirovaya-povestka/Kosmos-zvuchit-bespreryvno.

Родченко А. Опыты для будущего. С. 351. 29 июля 1943.

Кулагина В. Дневники. 21 июня 1943. Термин «левые» будет использоваться властями по отношению к нонконформистам, которые хотя и были против коммунистического режима, но ассоциировались с этим понятием посредством своих учителей. Лидия не раз употребляет этот термин в своей автобиографии. Однако, оказавшись в эмиграции, нонконформисты так и не смогли найти общий язык с западными «леваками», подозревавшими их в общности взглядов с консервативными кругами.

Письмо Казимира Малевича Ивану Клюну. 28 июня 1934 года // Малевич о себе. Современники о Малевиче. Письма. Документы. Воспоминания. Критика. В 2 т. ⁄ Авт. – сост. И. А. Вакар, Т. Н. Михиенко. М.: RA, 2004. Т. I. С. 249.

Голомшток И. Тоталитарное искусство. М.: Галарт, 1994. С. 235–236.

Автобиография художницы Л. Мастерковой. С. 2. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Там же.

Интересно, что Поллок, который учился у мексиканского художника, коммуниста Давида Альфаро Сикейроса, также придерживался левых взглядов, когда начал практиковать технику дриппинга в 1947 году.

Родченко А. Опыты для будущего. С. 351. 30 июля 1943.

Алексеев В. Амазонка авангарда.

Автобиография художницы Л. Мастерковой. С. 2–3.

Там же. С. 3.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же. С. 2.

Плунгян Н. Космос звучит беспрерывно. Первую информацию о французском искусстве Владимир Немухин получил от Петра Соколова во время войны. В то время он также начал покупать книги в букинистических магазинах, первой из которых была книга о Сезанне.

Владимир Немухин блестяще описал абстракции Льва Кропивницкого: «Казалось, что он выплескивает на холст ярость, боль, гнев и унижение, накопившиеся в его душе за годы лагерной жизни». Уральский М. Немухинские монологи: портрет художника в интерьере. М.: Бонфи, 1999. С. 53. По мнению Немухина «становясь абстракционистом, художник противопоставлял себя обществу, его казенной идеологии, шел на конфликт с власть имущими». Там же. С. 71. Его позицию интересно сравнить с мыслями об абстракции Александра Родченко, выраженными в 1943 году: «Я пишу абстракции, что бессмысленно и, может быть, глупо, но приятно и интересно». Родченко А. Опыты для будущего. С. 352. 3 августа 1943. Именно такие бесстрашные художники, практиковавшие абстрактное искусство под жерновами соцреалистической мельницы, перемалывавшей всё и вся, смогли продолжить генеалогию русского абстракционизма.

Это сравнение не имеет отношения к стилевым сходствам между авангардистами 20-х годов и лианозовцами, и я не согласна с определением «второй русский авангард», которым в России обозначают послевоенное неофициальное искусство.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Париж – Карбондейл, Иллинойс, 1977 год.

Автобиография художницы Л. Мастерковой. С. 4.

Tupitsyn M. Moscow Vanguard Art: 1922–1992. New Haven and London: Yale University Press, 2017. P. 47.

Алексеев В. Амазонка авангарда. Использование Лидией слова «мастерить», которое имеет очевидный референт к ее фамилии, важно в контексте того, что она в это время раз и навсегда решила не ограничивать свое «право на эксперимент» рамками станкового искусства. С одинаковым энтузиазмом она придумывала и собственноручно воплощала идеи украшений, мебели, одежды – и даже построила террасу в доме в Прилуках.

KozloffM. American Painting During the Cold War // Pollock and After: The Critical Debate, ed. Francis Frascina. New York: Harper & Row, Publishers, Icon Edition, 1985. P. 108.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Париж – Карбондейл, Иллинойс, 12 июля 1977 года. См. с. 217 настоящего издания.

Родченко А. Опыты для будущего [Дневники. Статьи. Письма. Записки]. М.: Грантъ, 1996. С. 366. 4 января 1944.

Уральский М. Немухинские монологи: портрет художника в интерьере. М.: Бонфи, 1999. С. 20.

Кулаков вспоминает открытие выставки Пикассо: «Два маленьких зальчика переполнены людьми, со многими я в недалеком будущем перезнакомлюсь, некоторые еще позже станут диссидентами, часть из них сядут по лагерям, часть отправится в эмиграцию, некоторые приспособятся к советской действительности и остаток своей жизни им придется доказывать свою лояльность перед советским строем. В зале не было воздуха от споров и доказательств… там же… я впервые услышал первые откровения по современной эстетике и о новых западных течениях в изоискусстве». Кулаков М. Встречи и разбегания // Ковалев Г., Кузьминский К. Антология новейшей русской поэзии. Т. 5-А. URL: https://kkk-bluelagoon.ru/tom5a/kulakovl.htm

Плунгян Н. Космос звучит беспрерывно // Русский журнал. 3 февраля 2006. URL: http://www.russ.ru/layout/set/print/Mirovaya-povestka/Kosmos-zvuchit-bespreryvno. Наоборот, Немухин в своих интервью говорит о своем восхищении кубизмом, который он увидел в военные годы в репродукциях у Петра Соколова. Однако он не упоминает выставку Пикассо в Пушкинском музее.

Лидия Мастеркова в воспоминаниях Валентины Кропивницкой и Оскара Рабина. URL: http://wwwl.rfi.fr/acturu/articles/101/article_ 377.asp

Уральский М. Немухинские монологи: портрет художника в интерьере. С. 70.

Там же.

Краткая автобиография Лидии Мастерковой, написанная для каталога выставки Lidia Masterkova: Adieu a la Russia, прошедшей в 1977 году в галерее Дины Верни в Париже. Машинопись. Без номеров страниц. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Флорковская А. «Абстрактное искусство – это хулиганство в мировом масштабе». Современное французское искусство на выставках в Москве (1957, 1961) // Искусствознание. 2016. № 4. С. 196.

Гудрич Л. Современное американское искусство // Американская живопись и скульптура [каталог выставки]. Детройт: Архив американского искусства, 1959.

Kozloff M. American Painting During the Cold War. P. 108. Тот факт, что художественная выставка была приурочена к показу экономических достижений, только усиливал эффект американского искусства как самого прогрессивного.

Состав отборочного жюри тоже был демократичным и включал живописца Франклина Уоткинса, скульптора Теодора Рошака, искусствоведа и директора Музея Уитни Ллойда Гудрича, демонстрируя институциональный статус модернистского искусства.

Так ученик Малевича Густав Клуцис назвал свою статью, которую он не закончил из-за ареста и последующего расстрела в 1938 году.

В своей статье, критикующей претензию американского правительства на глобальное доминирование и соответствующую культурную политику США во время холодной войны, Макс Козлофф подчеркивает, что американское искусство послевоенного периода было использовано «как единственный попечитель духа авангарда, напоминающего видение американского правительства себя как единственного гаранта капиталистической свободы». Kozloff М. American Painting During the Cold War. P. 108–109.

В этом контексте важно упомянуть, что выставка The New American Painting as Shown in Eight European Countries, 1958–1959, организованная в это же время Нью-Йоркским музеем современного искусства (МоМА) для европейской публики, состояла только из произведений абстрактного экспрессионизма. Альфред Барр, первый директор МоМА и апологет Малевича, защищая в период маккартизма современное искусство от ассоциации с коммунизмом и тоталитаризмом, утверждал, что «тоталитаризм и реализм идут бок о бок и что абстрактное искусство – с другой стороны, “пугает” и запрещается Гитлерами и Сталиными». Цит. по: Cockcroft Е. Abstract Expressionism, Weapon of the Cold War // Pollock and After. P. 131.

Гудрич Л. Современное американское искусство.

Интересно, что, живя в капиталистической стране, эти художники получили поддержку от государственной программы WPA, в то время как в Советском Союзе художники, не желавшие подчиняться официальному контролю, были лишены финансовой поддержки от государства. Находясь в разных социальных системах, американские и русские абстракционисты разделяли фундаментальные ценности: не принимали конъюнктурных форм искусства, цензуры, институционального контроля. Уильям Базиотис резюмирует эту непримиримую позицию: «Когда демагоги от искусства зовут вас делать социальное искусство, понятное искусство, хорошее искусство, наплюй на них и уходи обратно в свои мечтания». Цит. по: Kozloff М. American Painting During the Cold War. P. 110. Подобное высказывание есть у Немухина: «Абстрактный экспрессионизм, который доминировал тогда в мировом искусстве, органически привился на новой русской почве, вошел в нашу плоть и кровь… Становясь абстракционистом, художник противопоставлял себя обществу, его казенной идеологии, шел на конфликт с власть имущими» (Немухин В. О времени и о себе // Владимир Немухин: живопись, графика, скульптура, фарфор. Москва: Бонфи, 2012, С. 18). Таким образом, и в Москве, и в Нью-Йорке образовались «радикальные художники, которые в самом начале своего движения очистили себя от радикальной политики» (Kozloff М. American Painting During the Cold War. P. 111). Несмотря на это, искусство нонконформистов постоянно политизировалось властями и иностранцами.

Автобиография художницы Л. Мастерковой. С. 4. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Сегодня подобную претензию Америки на роль всемирного дессиминатора демократических ценностей нельзя воспринимать без скепсиса.

Автобиография художницы Л. Мастерковой. С. 4.

Там же.

Там же.

Письмо-манифест Л. Мастерковой к Эрнесто Валентино. 14 декабря 1969. Рукописная копия. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т. В 1967 году Лидия участвовала в групповой выставке Quindici giovani pittori moscoviti, которая открылась 7 июня в Galleria II Segno в Риме. Валентино был римским художником и куратором и, безусловно, он видел эту выставку или, возможно, курировал ее. В письме к М.М.-Т. из Москвы в Рим от 14 марта 1975 года Лидия писала: «Узнай, где находится галерея “П Segno”. Хозяйка – племянница де Кирико. Познакомься с ней, скажи ей, что ты моя племянница, ее зовут Анжелика. Посмотрела каталог – вот адрес: Via Capo le Case 4. Тел. 671 387».

Автобиография художницы Л. Мастерковой. С. 2.

Поэт и куратор Франк О’Хара дал это название работе Поллока, так как увидел в ней ассоциацию с готическим собором. Интересно, что Лидия после того, как увидела Кельнский собор в 1984 году, сказала: «Ну теперь можно и умереть». См. илл. 183 в письме Л. Мастерковой к М.М.-Т. от 12 ноября 1982 года. С. 267.

Письмо-манифест Л. Мастерковой к Эрнесто Валентино.

Там же.

Автобиография художницы Л. Мастерковой. С. 4.

Плунгян Н. Космос звучит беспрерывно.

Автобиография художницы Л. Мастерковой. С. 1.

По мнению Немухина, переход к абстракции тогда означал, что художник «порывал вообще со всякой советской действительностью». Интервью, записанное Г. Кизевальтером в 2015 году. URL: https://www.youtube.com/watch?v=9plsTD5VBrs.

Плунгян Н. Космос звучит беспрерывно.

Лаврентьев А. Ракурсы Родченко. М.: Искусство. 1992. С. 206.

К сожалению, в отличие от Поллока, запечатленного Хансом Намутом во время создания на полу холстов в стиле дриппинг, рядом с Немухиным фотографа не оказалось. Зато своей экспрессией он впечатлил хозяина комнаты, который решил, что съемщик сумасшедший, и стал спать в соседней комнате с топором. Несмотря на бытовые трудности, Немухин аннотировал, опять же для Лидии, эту работу в особенно оптимистичных тонах: «Это было прекрасное время. Время надежд» (из записки Немухина, приложенной к фоторепродукции работы 1960 года и посланной из Москвы в Париж в конце 1970-х).

Кулаков так описывает этого уникального для своего времени человека: «[Цырлин] был брюнетом, с высоким чистым лбом с ленинскими залысинами, крепкого сложения. Кулаков М. Встречи и разбегания // Ковалев Г., Кузьминский К. Антология новейшей русской поэзии. Т. 5-А. Автор нескольких книг, он читал лекции во ВГИКе и работал зав. ИЗО в редакции «Искусство». В 1960 году организовал в своей квартире выставку Д. Плавинского.

Автобиография художницы Л. Мастерковой. С. 4. Интересно, что в том же году открылась Французская национальная выставка в Сокольниках (15 августа – 15 сентября 1961 года). Судя по высказываниям некоторых посетителей, зафиксированных в книге отзывов, атмосфера на Французской выставке была достаточно свободной и благожелательной по отношению к абстрактному искусству. (Флорковская А. «Абстрактное искусство – это хулиганство в мировом масштабе». С. 192–211). Художник Владимир Слепян, который смог с помощью французского арт-дилера Дэниэла Кордье добраться до Парижа в 1957 г. и анонимно выставиться в его галерее, отмечал, что уже с конца 50-х: «…психологический климат… был очень благоприятный для абстрактного искусства <…> у нас был доступ к современным западным журналам L’Art dAujourd’hui, ARTnews, L’Oeil, появившихся в двух публичных библиотеках Москвы <…> и я понял, что искусство безгранично». Vladimir Slepian, interview with Pierre Schneider «I Was an Abstractionist in the USSR: Interview with “Woks”» // ARTnews. March 1959. P. 29. Клод Дей скорее всего приехала в Москву в связи с Французской выставкой и с тех пор покупала работы неофициальных художников.

См.: Лидия Мастеркова. Авангард, остановленный на бегу // Московские новости. 20.01.2006. № 2.

Краткая автобиография Лидии Мастерковой, написанная для каталога выставки Lidia Masterkova: Adieu a la Russie.

Алексеев В. Амазонка авангарда // Независимая газета. 20 января 2006. URL: https://www.ng.ru/saturday/2006-01-20/13_amazonka.html.

Диалоги с В. Немухиным. В частных разговорах Немухин рассказывал мне, как Костаки звонил и говорил, что в смысле искусства ему «далеко до Лидочки», повышая таким образом, пусть даже непреднамеренно, градус конкуренции между двумя художниками в сфере внимания к их искусству со стороны первых коллекционеров.

Алексеев В. Амазонка авангарда.

Лидия Мастеркова. Авангард, остановленный на бегу.

К этой серии работ можно отнести и рисунок из коллекции Художественного музея Зиммерли (Университет Рутгерса в Нью-Брансуик, Нью-Джерси), № D08772.

Письмо-манифест Л. Мастерковой к Эрнесто Валентино.

Алексеев В. Амазонка авангарда.

Krauss R. Grids // October, vol. 9. Summer, 1979. P. 52–63.

Гринберг с воодушевлением критиковал соцреализм видя в нем врага авангарда, не обсуждая тот факт, что первой жертвой советского китча стал именно русский авангард.

Автобиография художницы Л. Мастерковой. С. 4.

Письмо-манифест Л. Мастерковой к Эрнесто Валентино. Лидия подбирала беспризорных кошек, которые, как если бы это чувствуя, регулярно появлялись под дверью черного входа на улице Горького. По этому поводу Немухин шутил, что, если бы пришел слон, она бы и его взяла домой. Тематику абстрагирования цветов можно также сравнить с известными работами Джорджии О’Кифф, которые формально удивительно похожи на то, что делала Лидия. Любовь этих двух художниц к животным, запечатленная на многих фотографиях той и другой, также поражают своим сходством.

Автобиография художницы Л. Мастерковой. С. 5.

Алпатова И., Талочкин Л. Другое искусство. Москва. 1956–1988.

М.: Галарт, 2005. С. 30.

Плунгян Н. Космос звучит беспрерывно // Русский журнал. 3 февраля 2006. URL: http://www.russ.ru/layout/set/print/Mirovaya-povestka/Kosmos-zvuchit-bespreryvno.

Уральский М. Немухинские монологи: портрет художника в интерьере. М.: Бонфи, 1999. С. 21.

Алексеев В. Амазонка авангарда // Независимая газета. 20 января 2006. URL: https://www.ng.ru/saturday/2006-01-20/13_amazonka.html

Не исключено, что под влиянием Лидии Немухин разглядел в абстрактном экспрессионизме слишком большую дозу мужской «физиологичности», а потому начал, как и она, двигаться в направлении более синтезированной абстрактной стилистики.

Greenberg C. Collage // Modern Art and Modernism: A Critical Anthology, ed. by Francis Frascina and Charles Harrison with assistance of Deirdre Paul. New York: Harper & Row Publishers, 1982. P. 105.

Rowell M. Vladimir Tatlin: Form/Faktura // October. Vol. 7, 1978. P. 83.

Реификация – термин, означающий «овеществление» и утилизацию умозрительных идей, концепций, верований или чувств.

Алексеев В. Амазонка авангарда.

Письмо-манифест Л. Мастерковой к Эрнесто Валентино. 14 декабря 1969. Рукописная копия. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Там же.

Уральский М. Немухинские монологи: портрет художника в интерьере. С. 26.

Автобиография художницы Л. Мастерковой. С. 4. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Алексеев В. Амазонка авангарда.

Rowell M. Vladimir Tatlin: Form/Faktura. P. 87.

Сарабьянов Д. Кандинский и русская икона. URL: https://rosvos.net/christian-culture/7/kandinsky/l/. Лидия уважала Сарабьянова как историка искусства и, по всей вероятности, познакомилась с ним у Костаки. Когда в 1972 году я работала в Третьяковской галерее, где Сарабьянов часто читал лекции своим студентам, она мне посоветовала их послушать.

Кабаков. И. 60-70-е… Записки о неофициальной жизни в Москве.

Wiener Slawistischer Almanach, Sonderband 47. Wien, 1999. C. 156.

Письмо-манифест Л. Мастерковой к Эрнесто Валентино.

Цит. no: Elayne Н. Varian. Introduction and Acknowledgement // Destruction art; destroy to create, Finch College Museum. New York, 1968.

Там же.

Например, американский критик Роберт Розенблюм писал: «Во время романтической эпохи возвышенность природы давала доказательства божественного; сегодня такие сверхъестественные ощущения передаются исключительно абстрактной живописью». Цит. по: Rosenblum R. The Abstract Sublime // ART-news. February, 1961. P. 56.

Среди других участников группы были Евгений и Лев Кропивницкие, Оскар Рабин, Владимир Немухин, Николай Вечтомов, Анатолий Зверев, Дмитрий Плавинский, Эдуард Штейнберг и Валентин Воробьев.

«Я заметил жену американского посла госпожу Томсон, которая с трудом протискивалась сквозь толпу, чтобы получше рассмотреть картины. Ко мне подошел Глезер и сказал, что на выставку прибыло большое начальство. Они о чем-то поговорили с директором и заперлись с ним в кабинете <…> Просто заявили, что выставка эта провокационная и должна быть немедленно закрыта. Через некоторое время вызвали Сашу [Глезера] и меня. В кабинете находились майор КГБ и двое в штатском – инструктор отдела культуры горкома по изобразительному искусству Абакумов и заместитель заведующего этим же отделом Пасечников. Абакумов, тощий, желчный и нервный мужчина кричал так, что изо рта брызгала слюна: “Пусть кто-нибудь из художников объявит, что осмотр выставки на сегодня окончен! Послезавтра, как и намечалось, состоится публичное обсуждение, дискуссия по поводу картин!..” Я сказал: “Вы хотите, чтобы я сам закрыл выставку. Нет уж! Мы, художники, пишем картины, а выставки закрывать – ваше дело” <…> неожиданно потух свет. Раздался смех и свистки. Свет зажегся вновь. Перед публикой появился директор, осунувшийся, с измученным, постаревшим лицом. Дрожащим голосом он попросил собравшихся разойтись, так как помещение срочно требуется для демонстрации фильма. “Вы не думайте, что выставка закрывается, – заверил он. – Ее продолжат завтра, и все желающие смогут посмотреть ее в спокойной обстановке”. “Держи карман пошире! Дадут они тебе вторник!” – крикнул кто-то. Люди были недовольны, однако направились к выходу. Вскоре зал опустел». Рабин О. Три жизни. Париж – Нью-Йорк: Третья Волна, 1986. С. 50.

Термины «резать» и «клеить» обычно имеют отношение к бумажным и фотографическим коллажам. Сергей Ушакин ввел словосочетание «кройка и клейка», которое я заимствую, так как оно более точно описывает технику коллажирования из тканей и отражает связь этой практики с интересом Лидии к моделированию и шитью одежды. См.: Ушакин С. Медиум для масс – сознание через глаз. Фотомонтаж и оптический поворот в ранне советской России. М.: Музей современного искусства «Гараж», 2020. С. 21–48.

Война с одуванчиками, беседа Виктора и Маргариты Тупицыных с Владимиром Немухиным // Русский журнал. 09.10.08. URL: http://www.russ.ru/layout/set/print/pole/Vojna-s-oduvanchikami.

В художественном музее Зиммерли Университета Рутгерса в Нью-Брансуик, Нью-Джерси есть две работы Немухина 1964 года, которые документируют его первую интерпретацию пасьянсов Лидии. Это «Бубновая десятка» (1995.0690) и «Натюрморт» (1992.0554).

Уральский М. Немухинские монологи: портрет художника в интерьере». С. 71–72.

Свою версию в 1921-м году Родченко назвал «клетка». На тему модернистской эмблемы «решетки» в русском искусстве XX века см. мою статью The Grid as a Checkpoint of Modernity // Tate Papers. № 12. Autumn, 2009. URL: https://www.tate.org.uk/research/ publications/tate-papers/12/the-grid-as-a-checkpoint-of-modernity.

Porter F. The Education of Jasper Johns // ARTnews. February 1964. P. 44.

Война с одуванчиками, беседа Виктора и Маргариты Тупицыных с Владимиром Немухиным.

Выставка прошла в Московском музее современного искусства, 15 апреля – 31 мая 2015. Куратор: Андрей Ерофеев.

Не исключено, что Лидия могла видеть работы Раушенберга, так как постоянно получала от своих иностранных коллекционеров-друзей, многие из которых были американцы, справочники и книги о модернизме и современном искусстве. По ним она посвящала и меня в «измы» искусства XX века.

Автобиография художницы Л. Мастерковой. С. 4.

Цитата А. Родченко по Art of the Avant-Garde in Russia: Selections from the George Costakis Collection, ed. Margit Rowell and Angelica Zander Rudenstine. New York: The Solomon R. Guggenheim Museum, 1981. P. 205.

Алексеев В. Амазонка авангарда. С Комиссаренко Лидию познакомила Мария Вячеславовна Горчилина, с которой она дружила и которая предоставила ему место для работы. В свою очередь, Лидия познакомила Костаки с Иваном Кудряшовым и его женой Надеждой Тимофеевой, которая после революции работала с Александрой Экстер над театральными костюмами. [Илл. 169]. В результате Костаки приобрел работы Кудряшова.

Лидия Мастеркова: Авангард, остановленный на бегу // Московские новости. 20.01.2006. № 2. «Черный квадрат» Малевича, который западные художники в большинстве своем до перестройки не видели в подлиннике, стал для них историческим прецедентом для всевозможных экспериментов с семантикой геометрических форм. Искусствовед Ив-Ален Буа интерпретировал отсутствие доступа к оригиналу как позитивный аспект, утверждая, что «необходимость фантазировать о Малевиче на основании тех немногих фрагментов, которыми они располагали, помогала американским художникам быть смелее в своих претензиях на бесспорность “родства” с Авангардом». Когда вопрос касался послевоенных русских художников, упомянутые критики и искусствоведы не давали им передохнуть от обвинений в провинциализме и в дефиците знаний о модернизме и современном искусстве, и что самое интересное – в «копировании» западных художников, преимущественно тех, кто, в свою очередь, ориентировался на русский авангард. Bois Y.-A. Malevich and the American Legacy // The Availability of Malevich. New York: Gagosian Gallery, 2011. P. 21

Степанова В. Человек не может жить без чуда. Письма. Поэтические опыты. Записки художницы ⁄ под ред. О. В. Мельникова. М.: Сфера, 1994. С. 88.

Например, одевая на меня это платье, Лидия просила разыграть сцену из фильма Федерико Феллини «Дорога» (1954), в котором героиня Джельсомина повторяет фразу «выступает Дзампано».

Агамов-Тупицын В. Коммунальный постмодернизм. М.: Ad Marginem, 1998. С. 41.

Я была свидетелем одного такого примера. В 1967 году Пол Съеклоча и Игорь Мид выпустили книгу Unofficial Art in the Soviet Union, в которой Лидия не была представлена. Встретившись с первым у Оскара Рабина, она спросила, почему он ее не включил в книгу, на что получила ответ: «Мы думали, что вы просто красивая женщина». В этот же вечер Василий Ситников издевался над лакированными ботинками американца, утверждая, что мог бы использовать их в качестве зеркала для бритья. Сам Ситников всегда носил солдатские сапоги. Лидия противилась любым обязанностям «домохозяйки», придумывая занимательные приемы протеста домашнему порабощению. Например, она гладила только переднюю часть и манжеты на рубашках Немухина, т. к. они не были прикрыты пиджаком.

Из письма-манифеста Л. Мастерковой к Эрнесто Валентино.

Термин, позаимствованный из рецензии Холланда Коттера Slashing his Way to the Sublime на выставку Lucio Fontana: On the Threshold в музее Метрополитен в Нью-Йорке. URL: https://www. nytimes. com/2019/01/24/arts/design/lucio-f ontana-met-breuer-el-museo-del-barrio.html. He исключено, что Лидия видела репродукции работ Фонтаны, так как общалась с итальянским критиком и куратором Эрнесто Валентино и коллекционером Альберто Сандретти.

Krauss R. Grids // October. Vol. 9. Summer, 1979. P. 50.

Там же.

Там же. Р. 52.

В 1977 Энрико Крисполти курировал в Венеции выставку La nuova arte sovietica. Una prospettiva non ufficiale («Новое советское искусство. Неофициальная перспектива»). Там была выставлена эта работа Лидии. Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Париж – КарГлава 3. От фактографии к фактуре бондейл, Иллинойс, 1 марта 1978 года. См. с. 226 настоящего издания. Информацию об этой выставке см.: Kemp-Welch К. Networking the Bloc. Experimental Art in Eastern Europe 1965–1981. Cambridge, Mass.: The MIT Press, 2018. P. 383–396

Цит. по: Bois Yve-Alain. Painting as Model. Cambridge, Mass.: The MIT Press. P. xxii.

Письмо К. Малевича к М. Матюшину, 10 ноября 1917 года // Малевич о себе. Современники о Малевиче. Письма. Документы. Воспоминания. Критика. В 2 т. ⁄ авт. – сост. И. А. Вакар, Т. Н. Михиенко. М.: RA, 2004. Т. I. С. 107.

Среди первых примеров таких работ «Черный квадрат» Малевича, «Проуны» и «Абстрактный кабинет» Эль Лисицкого (1926) и «Динамический город» Клуциса (1919).

Цит. по: Bois Yve-Alain. El Lissitzky: Radical Reversibility // Art in America 76. April 1988. P. 170.

Важно заметить, что в это же самое время Э. Булатов размышлял над идеей пространственной живописи, описываемой двумя словами – «верх» на потолке и «низ» на полу. В идеале эти слова должны быть написаны в пространстве, гарантирующем движение людей. Такая авторитарная пространственная стабилизация сознательно позиционирует себя в оппозиции к демократизированным пространствам Лисицкого в «Абстрактном кабинете» и Клуциса в «Динамическом городе», в которых человек изображен вверх ногами. Проект Булатова был реализован на выставке под названием Malevich and Film, которую я курировала в Fundagao Centro Cultural de Belem в Лиссабоне в 2002-м. См. Tupitsyn М. Malevich and Film. New Haven and London: Yale University Press, 2002. P. 116.

Pollock J. My Painting // Possibilities 1. Winter 1947–1948. P. 79.

Электронное письмо Виталия Комара к автору от 8.01.2021 года.

Немухин и Мастеркова расстались из-за ее романа с Георгием Шумаковым – актером и диктором Всесоюзного радио.

На эту тему см.: Tupitsyn М. Against Kandinsky. Ostfildern: Hatje Cantz Verlag, 2006.

Некрасов В. Стихи. 1956–1983. Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2012. С. 25.

Письмо-манифест Л. Мастерковой к Эрнесто Валентино. 14 декабря 1969. Рукописная копия. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Там же.

Там же.

Greenberg C. Modernist Painting. 1961. URL: https://cpb-us-w2.wpmucdn.com/voices.uchicago.edu/dist/9/177/files/2007/10/Greenbergmc

Например, в коллекции В. Некрасова (Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина) есть по крайней мере пять работ Л. Мастерковой, выполненных в технике монотипии в 1959 году.

Плунгян Н. Космос звучит беспрерывно // Русский журнал. 3 февраля 2006. URL: http://www.russ.ru/layout/set/print/Mirovaya-povestka/Kosmos-zvuchit-bespreryvno.

Зенон Комиссаренко в 1923-м вместе с выпускниками Вхутемаса Юрием Меркуловым и Николаем Ходатаевым основал при Государственном техникуме кинематографии первую в стране экспериментальную мастерскую мультипликации. В ней была осуществлена съемка «Межпланетной революции». Еще до того, как Малевич решил сотрудничать с Хансом Рихтером в реализации супрематического фильма, он планировал поручить этот проект Комиссаренко. См. Tupitsyn М. Malevich and Film. New Haven and London: Yale University Press, 2002, и письмо к H. М. Суетину и Б. В. Эндеру от февраля 1927 года: «Приедет Комиссаренко, мультипликатор, нужно с ним хорошо построить фильм супрематический» // Малевич о себе. Современники о Малевиче. Письма. Документы. Воспоминания. Критика. В 2 т. ⁄ Авт. – сост. И. А. Вакар, Т. Н. Михиенко. М.: RA, 2004. С. 183. В 1934 году Комиссаренко отошел от кино, сосредоточившись на живописи.

Некрасов В. Стихи. 1956–1983. С. 38.

Автобиография художницы Л. Мастерковой. С. 5. Архив М.М.-Т. и В.А.-Т.

Письмо-манифест Л. Мастерковой к Эрнесто Валентино.

Алпатова И., Талочкин Л. Другое искусство. Москва. 1956–1988.

М.: Галарт, 2005. С. 30.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Париж – Карбондейл, Иллинойс, 15 марта 1979 года. См. с. 239 настоящего издания.

Автобиография художницы Л. Мастерковой. С. 4.

Письмо-манифест Л. Мастерковой к Эрнесто Валентино.

Там же. Позиционирование духовности как главного стержня творчества подверглось деконструкции со стороны московских постмодернистов конца 1970-х – начала 1980-х годов, иронически окрестив эту, с их точки зрания, старомодную творческую ценность «духовкой».

Greenberg C. Modernist Painting.

О Зеноне Комиссаренко см. Калмыкова В. Звучащий космос. Зенон Комиссаренко (1891–1980). URL: https://www.openklub.ru/ events/582/.

Автобиография художницы Л. Мастерковой. С. 5. В первоначальной рукописной версии автобиографии этот кусок изложен по-другому: «Круги с цифрами – это небесные светила, выстроенные в схему. 1, 9, 0 – это как бы прошлое небесных светил, их совершенство».

В 1920 – х годах Кудряшов создал живописную и графическую серию «Рождение солнца. Полет», где форма круга занимала главное место. Лидия могла также быть вдохновлена работами с формой круга из коллекции Костаки, включая композицию «Два круга» (1918) А. Родченко, «Проуны» Эль Лисицкого (1919–1920) и «Динамический город» (1919) Г. Клуциса.

Автобиография художницы Л. Мастерковой. С. 5.

Только в графических работах из этой серии круги и цифры могут располагаться в верхней части.

Интересно также интерпретировать наложение коллажированных единиц на оригинальную живопись в контексте высказывания Н. Гоголя в письме к В. Белинскому, написанному в 1847 году: «<…> общество слагается из единиц. Надобно, чтобы каждая единица исполнила должность свою», т. е. единица – это символ уникальности и миссии Лидии в репрессивном советском обществе.

Письмо Л. Мастерковой к Эрнесто Валентино.

Kabakov I. Zhizn’ much. Das Leben der Fliegen. Life of Flies. Ostfildern: Hatje Cantz Verlag, 1992. P. 82.

Там же.

Кабаков. И. Можно ли писать на «белом» слова? 29 ноября 1983 года, машинопись. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Kabakov I. Zhizn’ much. Das Leben der Fliegen. Life of Flies. P. 82–83.

Письмо К. Малевича к М. Матюшину, 10 ноября 1917 года // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1974 год. Л., 1976. С. 182. Фраза «белей белил» взята из стихотворения Б. Пастернака «Не трогать», которое также написано в 1917 году.

Уральский М. Немухинские монологи: портрет художника в интерьере. М.: Бонфи, 1999. С. 85.

Greenberg C. Modernist Painting.

Как я уже писала, с конца 1950-х и до середины 1960-х годов Лидия вместе со своими друзьями-художниками периодически выполняла декоративные заказы для выставок или клубов, оставаясь при этом (в отличие, например, от Кабакова, Булатова и Васильева) вне членства какого-либо официального объединения.

Особенно любили Лидию американцы, с которыми она знакомилась на приемах в американском посольстве. Дома она нередко устраивала для них приемы, что всегда сопровождалось «топтанием» сотрудников К.Г.Б. у ее подъезда. Некоторые из них следили за гостями после того, как те уезжали на машинах с иностранными номерами. Однажды после одного из таких приемов я поехала с Игорем (сыном Лидии) на другую вечеринку, и когда на следующий день пришла на работу в Третьяковскую галерею, меня вызвали в отдел кадров и рассказали в деталях о местах моего времяпрепровождения, включая разговоры с иностранными гостями у моей тети. В результате я была уволена.

Знаменательно, что в начале 1970-х годов Э. Булатов написал несколько картин, в которых отразил общую для нонконформистов экзистенциональную дилемму выхода из изоляции и привычного для них психологического режима опасности. Среди них «Вход» (1971), «Лыжник» (1971–1974), и «Вход – Входа нет» (1974–1975). Тот факт, что Булатов не участвовал в «Бульдозерной выставке», означает, что он предпочел разрешать свое ощущение изоляции на уровне дискурса, а не реального «входа» в «опасную» зону.

Письмо-манифест Л. Мастерковой к Эрнесто Валентино.

Краткая автобиография Лидии Мастерковой, написанная для каталога выставки Lidia Masterkova: Adieu a la Russie, прошедшей в 1977 году в галерее Дины Верни в Париже.

Алексеев В. Амазонка авангарда // Независимая газета. 20 января 2006. URL: https://www.ng.ru/saturday/2006-01 – 20/13_amazonka.html. К этому я могу добавить, что Рабин и Рухин приехали к нам в квартиру на улице Островитянова, расположенную недалеко от пустыря, с идеей, что некоторые художники будут ночевать у нас и работы всех художников также будут находиться в нашей квартире. Чтобы в случае, если других художников задержат на подходе к пустырю, был шанс выставить их работы. Фраза Лидии «расшить нитки», высказанная по поводу восстановления исторических фактов, знаменательна в контексте ее практики сшивания кусков старых тканей, которые транслировали семантику специфических моментов истории. В случае «Бульдозерной выставки», по ее мнению, понадобится обратный процесс, поскольку «сшивание нитками» в данном случае прочитывается как мифологизация или искажение фактов.

Alberge D. Russian painters denounced as Soviet traitors exhibit in London // The Guardian. 30 November, 2010. URL: https://www.the-guardian.com/artanddesign/2010/nov/30/russian-painters-traitors-ex-hibit-london. Авторский перевод.

На эту тему см. Tupitsyn М. Moscow Vanguard Art: 1922–1992. New Haven and London: Yale University Press, 2017. P. 7–57.

Краткая автобиография Лидии Мастерковой. Дополнительные комментарии Л. Мастерковой о выставках на открытом воздухе см. в письмах на с. 215 и 220 в настоящем издании.

По иронии судьбы, живя в Париже, Лидия жаловалась, что «здесь каждый учит идти работать». Однако имеется в виду не числиться на рабочем месте, а именно зарабатывать деньги. В этом смысле «левая» работа нонконформистов более соответствовала западному образцу. См. письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Париж – Нью-Йорк, 12 ноября 1982 года. С. 263.

Краткая автобиография Лидии Мастерковой.

Примером служит реакция Лидии на организацию ее первой выставки в Нью-Йорке в 1983. См. письмо на с. 263 настоящего издания.

Кацман Е. Как создавался АХРР // Ассоциация художников революционной России. Сборник воспоминаний, статей, документов ⁄ сост. И. М. Гронский и В. Н. Перельман. М.: Изобразительное искусство, 1973. С. 87.

Интересно, что эту фотографию, которая транслирует коллективное сознание, свойственное нонконформистам того времени, Лидия упоминает в письме к автору, используя фразу: «Фото, где мы все вместе на ВДНХ». См. письмо на с. 249 настоящего издания.

В. Кропивницкая хотя и выставлялась в большинстве выставок нонконформистов, избегала участия в громких публичных событиях.

Нехорошее Ю. Авангард мещанства // Вечерняя Москва. 10 апреля 1975 года. URL: https://dipart.livejournal.com/21823.html.

См.: Иллюстрированное письмо в редакцию. Наши и заграница // Советское фото. № 4,1928. С. 176.

Неприязнь усиливалось родственными связями (через женитьбу на сестрах) между Е. Кацманом, секретарем АХРРа, и К. Малевичем, так как первый постоянно соревновался с последним в области материального благополучия. См. Tupitsyn М. Moscow Vanguard Art. Р. 6–35.

Е. Кацман иронически цитирует эти слова О. Брика. См.: Кацман Е. Как создавался АХРР // Ассоциация художников революционной России. Сборник воспоминаний, статей, документов. С. 81.

Краткая автобиография Лидии Мастерковой.

Здесь я цитирую поэму И. Холина «Умер земной шар», где он создает список «друзей земного шара», в котором упоминается и Лидия.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т. и В.А.-Т., Париж – Нью-Йорк, лето 1976 года. См. с. 202 стоящего издания.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Трапп – Фредериксберг, Виргиния, 29 февраля 1981 года. См. с. 259 настоящего издания.

Из Вены в Париж Лидия переехала в середине марта 1976 года.

Письмо В. Немухина к Л. Мастерковой, Москва – Париж, весна 1976 года. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

См. Tupitsyn V. Civitas Solis: Ghetto as Paradise // The Museological Unconscious: Communal (Post) Modernism. Cambridge: The MIT Press, 2009. P. 29.

Письмо В. Немухина к Л. Мастерковой, Москва – Париж, весна 1976 года.

Этот политический ярлык, навешивался Западом на нонконформистов вплоть до распада Советского Союза.

Письмо В. Немухина к Л. Мастерковой, Москва – Париж, весна 1976 года.

Там же.

Письмо Д. Машека к М.М.-Т., Нью-Йорк – Карбондейл, Иллинойс, 3 декабря 1977 года. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Письмо В. Немухина к Л. Мастерковой, Москва – Париж, весна 1976 года.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т. и В.А.-Т., Париж – Нью-Йорк, лето 1976 года. См. с. 203 настоящего издания.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т. и В.А.-Т., Вена – Нью-Йорк, 26 января 1976 года. С. 194.

Плунгян Н. Космос звучит беспрерывно // Русский журнал. 3 февраля 2006. URL: http://www.russ.ru/layout/set/print/Mirovaya-povestka/Kosmos-zvuchit-bespreryvno.

Vierny D. Lidia Masterkova: Adieu a la Russie. Каталог выставки Лидии Мастерковой в Париже в галерее Дины Верни 25 января —25 февраля 1977 года. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Плунгян Н. Космос звучит беспрерывно.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т. и В.А.-Т., Париж – Нью-Йорк, лето 1976 года. См. с. 202 настоящего издания.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т. и В.А.-Т., Париж – Карбондейл, Иллинойс, февраль 1977 года. См. с. 211 настоящего издания.

Письмо В. Немухина к Л. Мастерковой, Москва – Париж, зима 1977 года. В этом же письме Немухин сообщает, что посылает Лидии «неожиданный сюрприз» – переснятые им для нее фотографии Михаила Перуцкого и воспоминания о нем его учениц. Другими словами, он как бы замыкает модернистский маршрут Лидии, траектория которого простирается от ее приобщения к сезаннизму (благодаря Перуцкому) до ее выставочного триумфа на родине Сезанна. Интересно, что Немухин, известный как мастер рассказа, хотя и написал это редкое для него «краткое» письмо, все же пообещал прислать «в ближайшее время…говорящее письмо», чтобы «объяснить» все, «что происходит сейчас в Москве», в более естественной для него форме коммуникации. 20 Важно заметить, что И. Кабаков, со слов его друга В. Янкилевского, также считал, что выставки на Западе – это главная цель для московских нонконформистов, что объясняет его выставочную эйфорию, возникшую в перестройку.

Важно заметить, что И. Кабаков, со слов его друга В. Янки-левского, также считал, что выставки на Западе – это главная цель для московских нонконформистов, что объясняет его выставочную эйфорию, возникшую в перестройку.

Письмо Л. Мастеркова к М.М.-Т., Париж – Нью-Йорк, 7 апреля 1976 года. См. с. 201 настоящего издания.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т. и В.А.-Т., Вена – Нью-Йорк, 26 января 1976 года. См. с. 192 настоящего издания.

Это выражение применялось к писателям и поэтам советского периода, которых запрещали печатать. В русском языке оно может быть использовано и по отношению к художникам, так как слово «писать» работает и в случае живописи.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Трапп, Франция – Фредериксберг, Виргиния, 23 апреля 1980 года. С. 252–253.

Алексеев В. Амазонка авангарда // Независимая газета. 20 января 2006 года. URL: https://www.ng.ru/saturday/2006-01-20/13_

amazonka.html.

Даже в стесненных условиях жизни в восьмиметровой комнате в коммунальной квартире на улице Горького Лидия имела двух экзотических кошек: сиамского кота Чану и белую кошку с голубыми глазами. Чана имел привычку взбираться на высокие предметы и прыгать на гостей-лианозовцев, а также гонять по квартире белую кошку. Вскоре у кошек родился котенок Масюта, на голову которого из-за тесноты наступил Немухин, что сделало кота навсегда инвалидом. В отдельной квартире на Смольной улице Лидия приучила кошек использовать туалет.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т. и В.А.-Т., Вена – Нью-Йорк, 26 января 1976 года. См. с. 192 настоящего издания.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т. и В.А.-Т., Вена – Нью-Йорк, конец декабря 1975 года. С. 191.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Париж – Карбондейл, Иллинойс, 17 августа 1977 года. См. с. 220 настоящего издания.

Малевич К. Собрание сочинений: в 5 т. Т. 1 ⁄ Сост. А. С. Шатских. М.: Гилея, 1995. С. 34.

Родченко А. Опыты для будущего [Дневники. Статьи. Письма. Записки]. М.: Грантъ, 1996. С. 93.

Алексеев В. Амазонка авангарда.

Цит. по: Per В. On Abstract Art. London: Yale University Press, 1997. P. 9.

См.: Малевич о себе. Современники о Малевиче. Письма. Документы. Воспоминания. Критика. В 2 т. ⁄ Авт. – сост. И. А. Вакар, Т. Н. Михиенко. М.: RA, 2004. Т. I. С. 239 и письмо К. Малевича к Г. Н. Петникову, 28 июля, 1933 года. Там же.

На одном из своих рисунков 1933 года Суетин написал: «Квадрат подобен египетскому сфинксу и очень преемственен всей культуре иконописи». См.: Ракитин В. Николай Михайлович Суетин. М.; СПб.: RA, 1998. С. 163.

Алексеев В. Амазонка авангарда.

Плунгян Н. Космос звучит беспрерывно.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т. и В.А.-Т., Париж – Фредериксберг, Виргиния, 2 июля 1979 года. См. с. 244 настоящего издания.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Париж – Фредериксберг, Виргиния, Т1 января 1980 года. С. 248. Я не раз писала, что «Черный квадрат» произвел впечатление на московских альтернативных художников на выставке «Москва – Париж. 1900–1930», которая прошла в Москве в 1981 году. О. Васильев и И. Кабаков написали по этому поводу тексты в журнале «A-Я», а некоторые художники сделали работы, непосредственно связанные с этой картиной Малевича. Например, акция группы ТОТАРТ «Черный квадрат» (1981); одноименная работа этой же группы, выставленная на первой выставке АПТАРТа в 1982 году, а также «Комнаты» Ирины Наховой (1983–1985).

Степанова В. Человек не может жить без чуда. Письма. Поэтические опыты. Записки художницы. ⁄ ред. О.В. Мельников. М.: Сфера, 1994. С 65.

Родченко А. Опыты для будущего [Дневники. Статьи. Письма. Записки]. М.: Грантъ, 1996. С. 70.

Около 1923 года Малевич тоже «закрутил» форму квадрата и написал «Черный круг», что в его искусстве примирило эти два эйдоса (круг и квадрат). Однако и форма круга была лишена живописности и пространственности.

Степанова В. Человек не может жить без чуда. Письма. Поэтические опыты. Записки художницы. С. 67.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Трапп – Фредериксберг, Виргиния, 23 апреля 1980 года. См. с. 254 настоящего издания.

Из стихотворения В. Некрасова «И я про космическое», 1959 // Некрасов В. Стихи. 1956–1983. Вологда: Вологда, 2012. С. 38.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Париж – Нью-Йорк, 2 декабря 1981 года. См. с. 261 настоящего издания.

Там же. С. 262.

Там же.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Париж – Нью-Йорк, 12 ноября 1982 года. С. 263.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Париж – Нью-Йорк, 2 декабря 1981 года. С. 263.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Трапп, Франция – Фредериксберг, Виргиния, 29 февраля 1981 года. См. с. 258 настоящего издания.

Тем не менее Щелковский напечатал графику Лидии из серии «Планеты» в журнале «А-Я», № 2, 1980. С. 41.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Трапп – Фредериксберг, Виргиния, лето 1981 года. См. с. 260 настоящего издания.

Алексеев В. Амазонка авангарда.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Трапп – Фредериксберг, Виргиния, лето 1981 года. См. с. 259 настоящего издания.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Трапп – Фредериксберг, Виргиния, 29 февраля 1981 года. С. 258.

Здесь вспоминается инсталляция Кабакова «Человек, который улетел в космос из своей комнаты» 1985 года как пример удачного катапультирования на заре перестройки.

Письмо Л. Мастеркова к М.М.-Т., Трапп – Фредериксберг, Виргиния, 29 февраля 1981 года. См. с. 258 настоящего издания.

По ироническому совпадению, воюя с устроителями выставки, где был показан портрет Брежнева, она искала солидарности у художника Александра Леонова.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Трапп – Фредериксберг, Виргиния, 29 февраля 1981 года. См. с. 258 настоящего издания.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Париж – Фредериксберг, Виргиния, 2 декабря 1981 года. См. с. 263 настоящего издания.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Париж – Нью-Йорк, 12 ноября 1982 года. См. с. 263 настоящего издания.

Там же.

Даже Кабаков, при всем его опыте, не понимал, почему его не допускают к дизайну книги Ilya Kabakov: The Man Who Never Threw Anything Away. Ее написала Амей Уоллах для американского издательства Harry N. Abrams, Inc. в 1996 году. В этом смысле более молодое поколение российских художников мало чем отличается от предыдущего. Мой опыт организации двух персональных выставок (Ирины Наховой и Андрея Молодкина) продемонстрировал нежелание моих подопечных воспринимать установившуюся в западных институциях структуру отношений между кураторами и художниками. Частично это является причиной их неуспешной интеграции в так называемую западную индустрию культуры.

Выставка Lydia Masterkova: Striving Upward to the Real (куратор Маргарита Мастеркова-Тупицына). Центр современного русского искусства в Америке, Нью-Йорк, 10 февраля – 17 апреля 1983 года.

Betz M. В. Lydia Masterkova: Striving Upward to the Real // Каталог выставки Lydia Masterkova: Striving Upward to the Real. New York: CRACA, 1983. Архив М.М.-Т. и B.A.-T.

Там же.

Там же.

Cohen. R. H. Lydia Masterkova // Artforum, June 1983. P. 85.

Там же.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Лондон – Карбондейл, Иллинойс, 17 октября 1979 года. См. с. 245 настоящего издания.

Cohen. R. H. Lydia Masterkova.

Там же.

Nadelman C. Lydia Masterkova // ARTnews. Vol. 82, Number 6. Summer. 1983. P. 198.

Tupitsyn M. What Happened to the Art of the Russian Amazons // Lydia Masterkova: Striving Upward to the Real: [Exhibition catalog]. 1983. Также на эту тему см.: Tupitsyn М. Unveiling Feminism: Women’s Art in the Soviet Union // Arts Magazine. December 1990, P. 63–67.

Nadelman C. Lydia Masterkova.

Там же.

Там же.

На эту тему см.: The Art of Style: An Interview Between Margarita and Masha Tupitsyn. URL: https://gospodi.livejournal.com/361631.

htmlhttps://www.berfrois.com/2014/06/the-art-of-style-masha-tu-pitsyn-interviews-margarita-tupitsyn/

Когда я впервые в середине 1980-х увидела японскую одежду в Нью-Йорке, то эта связь стала для меня очевидной.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Прилуки – Москва, лето 1971 года.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Москва – Нью-Йорк, 27 сентября 1975 года.

Krauss R. Grids // October, vol. 9. Summer, 1979. 58–59.

Nadelman C. Lydia Masterkova.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т. и В.А.-Т., Париж – Карбондейл, Иллинойс, 4 мая 1978 года. См. с. 231 настоящего издания.

Письмо Л. Мастеркова к М.М.-Т. и В.А.-Т., Париж – Карбондейл, Иллинойс, 2 июля 1979 года. См. с. 244 настоящего издания.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Лондон – Карбондейл, Иллинойс, 17 октября 1979 года. См. с. 246 настоящего издания.

URL: https://gospodi.livejoumal.com/361631.htmL

Алексеев В. Амазонка авангарда.

На эту тему см.: Тупицына. М. Предмет беспредметного искусства // Искусствознание. № 3. 2019. С. 226–241.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Лондон – Карбондейл, Иллинойс, 17 октября 1979 года. См. с. 246 настоящего издания.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., 14 февраля 1991. С. 272.

Krauss R. Grids // October, vol. 9. Summer 1979. P. 21. Краусс объясняет, что такое отношение к искусству восходит к текстам Малевича и Мондриана, в которых они «не обсуждают холст, краски и графит. Они говорят о Бытии, Разуме, Духе». Там же. Р. 10.

См. например, фотографию коллажа в РГАЛИ под архивным номером: ф. 3373. оп. 1. ед. хр. 27. л. 2.

В РГАЛИ находятся заготовленные коллажные элементы для повторения работы. См.: ф. 3373. оп. 1. ед. хр. 27.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Париж – Нью-Йорк, 2 декабря 1981 года. См. с. 262 настоящего издания.

Там же.

Там же.

Там же.

Хотя эта картина с коллажем датирована 1968 годом, она является вариантом композиции 1966 года, приобретенной коллекционером Евгением Нутовичем. Возможно, первоначально Лидия сделала два варианта и подписала один из них позже с посвящением, когда решила подарить работу Шумакову.

Цит. по: Булгакова О. Голос как культурный феномен. М.: НЛО. 2015. С. 47.

Имеется в виду по отношению к Владимиру Немухину.

Выставка Anni et Josef Albers. L’art et la vie в Музее современного искусства Парижа. 10 сентября 2021 – 9 января 2022.

Выставка Continuities, 2000 Years of Abstract Art в Старой церкви поместья Мейден Брэдли, Уорминстер, Великобритания. 1 августа – 24 октября 2021.

Выставка Abstraction Reload в галерее, Siegfried Contemporary, Лондон. 9 октября – 19 ноября 2021.

Монастырский А. Словарь терминов московской концептуальной школы. М.: Ad Marginem, 1999. С. 71.

Римма Заневская [Трипольская] (1930–2021) – художница, участница группы «Движение», крестная мать М.М.-Т. Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т., Москва – Нью-Йорк. 1975. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Письмо Л. Мастерковой к М.М.-Т. и В.А.-Т., Москва – Нью-Йорк, декабрь 1975. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т.

Лидия Мастеркова покинула Советский Союз с сыном Игорем 21 декабря 1975 года.

Игорь Холин – сын Лидии Мастерковой, ювелир, художник, участник «Бульдозерной выставки».

Владимир Немухин (1925–2016) – художник-нонконформист, гражданский муж Лидии Мастерковой в 1954–1968 годах, участник «Бульдозерной выставки».

Собака Чита, кот Вася и сиамский кот Чана.

Ольга Разумовская (1927–1990) – наследница графского рода Разумовских.

Толстовский фонд, основанный в 1939 году в США дочерью Льва Толстого Александрой, обеспечивал временными субсидиями вновь прибывших эмигрантов из Советского Союза.

Василий Ситников (1915–1987) – художник-нонконформист, участник «Бульдозерной выставки».

Николай Заболоцкий (1903–1958) – поэт, один из основателей группы ОБЭРИУ (Объединение реального искусства).

По адресу улица Горького, д. 45, кв. 10 до 1964 года жили Лидия Мастеркова и Владимир Немухин вместе с родителями Лидии, ее родной сестрой Ниной Мастерковой (1925–1988), сыном Игорем и племянницой Маргаритой Мастерковой. Лидия определила «ул. Горького центром» [местом встречи неофициальных художников, поэтов и их друзей] в период конца 1950-х и начала 1960-х годов, а также после 1975 года, когда там у Нины Мастерковой часто собирались представители неофициальной среды, после того как эмигрировали сначала М.М.-Т. и В.А.-Т., а затем Лидия с сыном. Письмо к М.М.-Т. Вена – Нью-Йорк, 28 января 1976 года. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. и В.А.-Т..

Александр Глезер (1934–2016) – коллекционер, издатель, поэт, художественный критик. Лидия ссылается на выставку Russischer Februar 75. Sammlung Alexander Gleser («Русский февраль 75. Собрание Александра Глезера), прошедшую в Доме художников в Вене в 1975 году.

Уиллис Джей и Элеонор (Элли) Саттер – американские друзья Лидии. Уиллис Джей был помощником по культурным вопросам в посольстве США в СССР с 1973 по 1975 год.

Михаил Шемякин – художник-нонконформист, скульптор.

Генрих Худяков (1930–2019) – неофициальный поэт.

Энтони Астрахан и Сьюзен Джейкоби – американские друзья Лидии. В конце 1960-х – начале 1970-х Астрахан был главой московского бюро газеты The Washington Post. Джейкоби – писательница, работавшая тогда же московским корреспондентом газеты.

Мария Разумовская (1923–2015) – писательница, наследница графского рода Разумовских.

Татьяна Кашина – близкая подруга Лидии, герлфренд Игоря Холина и, позднее, Андрея Монастырского.

Андрей Хрущев – физик, муж художницы Надежды Эльской и, позднее, Татьяны Кашиной.

Михаил Мастерков – сын Нины Мастерковой.

Леонид Талочкин (1936–2002) – коллекционер и исследователь нонконформистского искусства.

Наталья Горбаневская (1936–2013) – поэтесса, участница демонстрации 25 августа 1968 года против введения советских войск в Чехословакию, состоявшейся на Красной площади в Москве.

Валентина Шапиро – художница.

Марат Векслер – психиатр. Он также консультировал Оскара Рабина во время подготовки «Бульдозерной выставки» и значительно влиял на его поведение и решения.

Музей современного русского искусства в изгнании, основанный Александром Глезером в 1976 году в Монжероне под Парижем. После переезда Глезера в США музей располагался в Нью-Джерси.

Эдуард Зеленин (1938–2002) – художник-нонконформист.

Дина Верни (1919–2009) – французская галеристка русского происхождения. Выставляла и коллекционировала работы Мастерковой, Кабакова, Булатова, Янкилевского и Рабина.

Русское имя Клод Дей, француженка русского происхождения, журналистка газеты Le Figaro.

Мария Виктория (Маша) Тупицын – американский писатель, критик, видеохудожник. В письмах Лидия называет ее разными именами: Манюня, Маня, Матючка.

Вячеслав Завалишин (1915–1995) – художественный критик русскоязычной газеты «Новое русское слово», издававшейся в Нью-Йорке в 1910–2010 годах.

Здесь упоминается история о том, что М.М.-Т. и В.А.-Т. вместе с Генрихом Худяковым посетили загородной дом Лайлы Тинг (Lila Hotz Tyng) в Gladstone, N.J., первой жены Генри Робинсона Люса (Henry R. Luce), основателя журналов Time, Fortune, и Life.

Речь о «Бульдозерной» (15 сентября 1974 года) и Измайловской (29 сентября 1974 года) выставках.

Нина Стивенс (1912–2004) – коллекционер нонконформистского искусства и жена американского журналиста Эдмунда Уильяма Стивенса (1910–1992).

Карбондейл, Иллинойс – университетский город, где Виктор Агамов-Тупицын преподавал после защиты докторской диссертации в Университете Южного Иллинойса в 1976–1979 годах.

Московский объединенный комитет профсоюза художников-графиков (Горком художников-графиков), существовавший с 1975 по 1991 год.

Выставка La Painture Russe Contemporaine. Дворец конгрессов Парижа. 2-21 ноября 1977 года.

Степан Татищев (1935–1985) – французский дипломат русского происхождения.

Алексей Паустовский (1950–1976) – художник, участник Измайловской выставки.

Алиса Тилле (Турова) – адвокат, жена Алексея Хвостенко с конца 1960-х до 1974 года.

Алексей Хвостенко (1940–2004) – поэт, художник-нонконформист, бард, соредактор литературного журнала «Эхо» (Париж).

Римма Городинская – гражданская жена Алексея Хвостенко.

Выставка Unofficial Art from the Soviet Union («Неофициальное искусство из Советского Союза») в Институте современного искусства в Лондоне, которая прошла с 18 января по 27 февраля 1977 года.

Эвелин Книрим Баусман (1936–2018) – жена американского журналиста Джона Уотта Баера Баусмана III (1923–2016), который в 1968–1972 годах был главой бюро Associated Press в Москве.

Оскар Рабин (1928–2018) – художник-нонконформист, участник и один из организаторов «Бульдозерной выставки».

Александр Рабин (1952–1994) – художник-нонконформист, участник «Бульдозерной выставки».

Имеется в виду выставка Lidia Masterkova: Adieu a la Russie («Лидия Мастеркова. Прощание с Россией»), которая открылась в галерее Дины Верни в Париже 25 января 1977 года.

Гюзель Амальрик (1942–2014) – художница, ученица Василия Ситникова. Жена Андрея Амальрика.

Андрей Амальрик (1938–1980) – историк, журналист, диссидент.

Ксения Муратова (1940–2019) – искусствовед.

Альманах «Аполлон», выпущенный под редакцией Михаила Шемякина в 1977 году в Париже.

Деревня в Московской области на реке Оке. Там у Владимира Немухина был дом, где они с Лидией проводили каждое лето до их расставания в 1968 году.

Ефросинья Ермилова-Платова (1895–1974) – художница, друг Лидии Мастерковой. Лидия снимала верхний этаж в ее доме в Прилуках после расставания с Владимиром Немухиным.

Павел Филонов (1883–1941) – художник авангардист.

Дмитрий Плавинский (1937–2012) – художник-нонконформист.

Комбинат живописного искусства Московского городского отделения Художественного фонда РСФСР, существовавший в Москве в 1932–1991 годах.

Юрий Ярмолинский – графический дизайнер.

См. примеч. 32.

Имеется в виду книга о русском нонконформизме, на которую я получила заказ от издательства Университета Южного Иллинойса. В процессе ее подготовки к печати скоропостижно умер глава издательства, его коллеги остановили работу, и проект не был завершен. Написанный текст стал основой для моей магистерской диссертации в том же университете.

Олег Целков (1934–2021) – художник-нонконформист.

Борис (Борух) Штейнберг (1938–2003) – художник-

нонконформист, участник «Бульдозерной выставки».

Вячеслав Калинин – художник-нонконформист.

Надежда Эльская (1947–1978) – художница, ученица Оскара Рабина, участница «Бульдозерной выставки».

Анна Хрущева – дочь Надежды Эльской и Андрея Хрущева.

Нортон Т. Додж (1928–2011) – американский экономист и коллекционер русского нонконформистского искусства.

Выставка New Art from the Soviet Union: The Known and the Unknown («Новое искусство Советского Союза: известное и неизвестное»). Arts Club of Washington, 2-10 октября 1977 года.

«Русская мысль» – русскоязычная газета (с 2011 года – журнал), издавалась в Париже с 1947 года.

Мелвин Натансон (Melvyn Nathanson) – американский математик, коллега Виктора Агамова-Тупицына в Университете Южного Иллинойса.

Виталий Комар и Александр Меламид – художники-соцартисты. Мелвин Натансон перевез их работы из Москвы в Нью-Йорк для их первой выставки Color is a Mighty Power! состоявшейся в галерее Рональда Фельдмана в 1976 году.

Речь идет о вопросах журналиста Энтона Астрахана для статьи Alone Abroad: Soviet Artists in Exile, опубликованной в The Atlantic Monthly в феврале 1979 года.

Эва Холина – вторая жена Игоря Холина.

Наталия Гончарова (1891–1962) – художница-авангардистка.

Петр Соколов (1882–1964) – художник, учитель Владимира Немухина.

Валентина Кропивницкая (1924–2008) – художница-

нонконформистка.

В ноябре 1977 года на Венецианской биеннале прошла внеплановая экспозиция – Биеннале диссидентов. Одной из ее частей была выставка La nuova arte sovietica. Una prospettiva non ufficiale («Новое советское искусство. Неофициальная перспектива») во Дворце спорта (кураторы Энрико Криспольти и Габриелла Монкада), на которой была выставлена работа Лидии. [См. илл. 63]. Об этом событии см.: «Русские художники на Венецианской биеннале». С. 444–461. См. также: Kemp-Welch К. Networking the Bloc in Eastern Europe, 1965–1981. Cambridge, Mass.: The MIT Press, 2018. PP. 383–396.

Энтони Астрахан. См. примеч. 16.

Юрий Жарких – художник-нонконформист, участник «Бульдозерной выставки». Виктор Агамов-Тупицын держит его картину на единственной фотографии этого события, где зритель смог увидеть работы участников (кроме Жарких, на фотографии видны работы В. Немухина и С. Бордачева). [Илл. 130]

См. примеч. 35.

Владимир Дмитриев – актер, романтический партнер Лидии Мастерковой в начале 1970-х.

Джон Боулт – британский и американский славист, специалист по русскому авангарду.

Майкл Гленни (1927–1990) – переводчик, литературовед. Перевел на английский язык «Мастера и Маргариту» Михаила Булгакова.

Аристид Майоль (1861–1944) – французский скульптор. Дина Верни была его моделью, а после смерти Майоля отливала его скульптуры в бронзе и устанавливала в разных городах, в том числе в Баден-Бадене, куда Верни послала Лидию, поручив ей сфотографировать новую экспозицию скульптур Майоля.

Армянский певец Норайр Мнацаканян.

Юрий Куперман (Купер) – художник.

Джадсон Джонс – профессор политических наук Университета Южного Иллинойса. Роуз Джонс – его жена, преподаватель английского языка.

Татьяна Хрущева – сестра Андрея Хрущева и первая жена Игоря Холина.

Владимир Пятницкий (1938–1978) – художник-нонконформист, участник Измайловской выставки.

Александр Шумаков – сын актера и диктора радио Георгия Шумакова (1917–1978), возлюбленного Лидии Мастерковой в конце 1960-х.

«Эхо» – литературный журнал, выходивший в Париже под редакцией Алексея Хвостенко и Владимира Марамзина в 1978–1986 годах. Стихи Виктора Агамова-Тупицына были напечатаны в № 3, 1978.

Выставка 20 Jahre unabhangige Kunst aus der Sowjetunion («20 лет независимого искусства из Советского Союза»). Бохумский музей, 3 февраля – 11 марта 1979 года.

Лев Нусберг – художник, один из основателей группы «Движение».

Выставка Lew Nussberg und die Gruppe Bewegung Moscow: 1962–1977 («Лев Нусберг и группа “Движение”, 1962–1977»). Бохумский музей, 25 февраля – 2 апреля 1978 года.

Владимир Буковский (1942–2019) – писатель, правозащитник.

Виктор Некрасов (1911–1987) – писатель.

Владимир Максимов (1930–1995) – писатель, основатель и редактор русскоязычного журнала «Континент», издававшегося в Париже в 1974–1992 годах.

Валентин Воробьев – художник-нонконформист, писатель, участник «Бульдозерной выставки».

Петер Шпильман (1932–2020) – директор Бохумского музея в 1972–1997 годах.

Ольга Махрова – бывшая сотрудница Национального центра искусства и культуры им. Жоржа Помпиду, Париж.

Анна Холина – дочь Игоря Холина.

Эмилия Татищева (1908–1996) – французская общественная деятельница.

Кира Сапгир – переводчик, журналист.

Иосиф Киблицкий – издатель.

Владимир Сычев – фотограф. Автор уникальных фотографий «Бульдозерной выставки».

Виктор Кульбак – художник.

Тупицын В. Метаморфозы третьего лица // Эхо. 1978. № 4. С. 90.

Выставка «Париж – Москва 1900–1930». Национальный центр искусства и культуры им. Жоржа Помпиду, Париж. 31 мая —5 ноября 1979 года.

См. примеч. 98.

Елизавета Тупицына (1914–1990) – мать Виктора Агамова-Тупицына.

Беатриса Сандомирская (1894–1974) – скульптур, художник.

Федор Платов (1895–1967) – художник, поэт, участник Рабочей группы обжективистов Инхука, в которую также входили Александр Древин, Любовь Попова и Надежда Удальцова.

Татьяна Паншина – искусствовед.

Майя Муравник – писательница, редактор, жена Александра Глезера.

Борис Свешников (1927–1998) – художник-нонконформист.

Александр Тышлер (1898–1980) – живописец, театральный художник.

Игорь Щелковский – художник-нонконформист, скульптор, главный редактор журнала «А-Я».

Георгий Костаки (1913–1990) – коллекционер русского авангарда и нонконформистского искусства.

Анатолий Зверев (1931–1986) – художник нонконформист.

Пьеретт (Эмма) Молинари – французская пианистка итальянского происхождения, друг Лидии Мастерковой. Джеремия – итальянец, с которым Молинари состояла в романтических отношениях.

Мишель (1917–2009) и Лили (1922–1995) Брошетан (Брошетен) – парижские коллекционеры русского неофициального искусства.

Эдуард Нахамкин – основатель галереи Eduard Nakhamkin Fine Arts, Нью-Йорк. Работал с художниками-эмигрантами, такими как Олег Целков, Эрнст Неизвестный и Михаил Шемякин.

Моисей Хазанов (1906–1980) – художник и педагог.

Галина Рухина-Попова – жена художника-нонконформиста Евгения Рухина (1943–1976), участника и одного из организаторов «Бульдозерной выставки».

Константин Кузьминский (1940–2015) – поэт и литературный критик.

Выставка Nouvelles Tendences de 1’Art Russe Non-Officiel: 1970–1980 («Новые тенденции русского неофициального искусства. 1970–1980»). Культурный центр Вильдье, Эланкур, Франция, 7 января – 26 февраля 1981 года. См.: «А-Я», 1981, № 3, С. 2.

Кирилл Махров (1923–2012) – торгпред при посольстве Франции в СССР в 1959–1962 и 1974–1979 годах. Галина Махрова (1922–2003) – художник-акварелист.

Все попытки выяснить у Игоря Шелковского и Ольги Махровой, что это был за портрет, не увенчались успехом. (Махрова сказала, что не помнит связанных с этим событий.) В самодельном каталоге, выпущенном Шелковским (находится в архиве Музея современного искусства «Гараж») есть репродукция работы Вагрича Бахчаняна с календарным листком, датированным 19 декабря 1981 года, на котором помещены два портрета Брежнева. Хотя композиция сделана позднее выставки, факт ее включения Шелковским в каталог означает, что он был не против репрезентации этого «образа» на выставке, о которой пишет Лидия.

Александр Леонов – художник-нонконформист.

Скорее всего речь идет о парижских акциях Владимира Котлярова (Толстого, 1937–2013).

Илья Кабаков – художник-нонконформист.

Имеется в виду инцидент на Спринг-стрит в Нью-Йорке, когда машина наехала на Виктора Агамова-Тупицына, Маргариту Мастеркову-Тупицыну, Нортона Доджа и Вагрича Бахчаняна. Это случилось в декабре 1981 года, за несколько дней до открытия Центра современного русского искусства в Америке и выставки Russian New Wave, которую курировала Маргарита Мастеркова-Тупицына.

На самом деле Лидия имеет в виду американскую поэтессу Эмили Дикинсон (1830–1886).

Выставка Lydia Masterkova: Striving Upward to the Real («Лидия Мастеркова. Стремление к подлинной реальности» (куратор Маргарита Мастеркова-Тупицына). Центр современного искусства в Америке, Нью-Йорк, 10 февраля – 17 апреля 1983 года.

Гарик Басмаджян (1947–1989) – французский арт-дилер и галерист армянского происхождения, коллекционер.

Rebels in the USSR // Newsweek. March 3, 1977. P. 43.

Имеется в виду Galerie Claude Bernard.

Юрий (George) Рябов (1924–2013) – американский коллекционер русского происхождения.

Эдуард Штейнберг (1937–2012) – художник-нонконформист.

Наталья Болдырева – парижский галерист.

Lydia Masterkova: Retrospective, Galerie 88, Luxembourg, February, 1991.

Другое письмо из галереи Клода Бернара (от 18 апреля 1990) хранится в архиве Музея современного искусства «Гараж». Фонд М.М.-Т. ИВ.А.-Т.