Из гламурных двухтысячных в солнечный 1978-й. Из глянцевого журнала в сельскую районку. Надои… Покосы… Доски почета… Но хороший фотограф нигде не пропадет.
"Зиночка, хотите сняться в стиле "ню"? Не знаете, что это?! Садитесь поближе, я сейчас расскажу!"
— Алик, ты чего⁈
Кажется, моё выражение лица её немного пугает.
— Все нормально, — говорю. — Радуюсь просто… За тебя… За нас… Сильно радуюсь.
— Ты просто так побледнел, — говорит она, — я подумала, что тебе нехорошо.
— Устал просто, — отнекиваюсь я, — столько впечатлений за день. Всё таки я не совсем здоров пока.
— Может я тогда пойду? — проявляет Лида удивительную тактичность.
А, нет, всё в порядке. Я уж думал, поменялось что-то и Лиходеева и правда заботливой и внимательной стала. А она уже ухватила журнал цепкой лапкой и пятится к двери. Хвастаться.
Понятное дело, ей сейчас от восторга на месте не сидится. Ещё чуть-чуть, и она скроется за дверью, унося с собой пока загадочное, но, судя по всему, крайне неприятное явление. Иначе с чего под фото чужая фамилия?
Орлович… Орлович… Вертится в голове что-то знакомое, но в голову приходит только фильм «Покровские ворота». И всё же, где-то я эту фамилию слышал. Разобраться бы сейчас со всем не спеша, но для этого нужно не выпускать из палаты Лиду вместе с журналом.
Не пройдёт и часа, как каждая собака в Берёзове будет знать про Лидкин триумф и мой конфуз. Иначе ведь чужую подпись под фото не назовёшь, правда?
В совпадения, и в то, что мою работу с кем-то перепутали, я не верю. Ни в какие журналы я снимки не посылал. Зато именно к нему проявлял нездоровое любопытство товарищ Комаров.
Сажусь на кровати и чувствую, что меня мутит от противной слабости и комок подкатывает к горлу. Как не вовремя я в больнице оказался. Хотя, что сказать. Такие ситуации вообще бывают вовремя?
— Лида, — говорю, — не спеши. Фото на обложке, это, конечно, здорово. Но надо разобраться, может к нему ещё что-то полезное прилагается? Может оно конкурс какой-то выиграло, и нас в столицу пригласят?
Лиходеева топчется у входа, но журавль в небе побеждает синицу в её руках. Она нетерпеливо протягивает мне журнал и усаживается на соседнюю койку.
Объяснение находится на двенадцатой странице. Там статья на целый разворот о всесоюзном конкурсе фотопортретов «Любовь, Комсомол и весна».
Свои работы на него массово присылают мастера со всей необъятной страны. А мою «Комсомолку» поставили на обложку, как одного из конкурсных «фаворитов», наиболее удачно раскрывающего жанр. Или уже не совсем мою, тут уж как поглядеть.
Разглядываю примеры остальных конкурсантов, представленные куда в более скромном формате, у кого на половину, а у кого и на четверть странички и вспоминаю наконец, кто такой Орлович.
Домашний халат, мягкие тапочки, черная шкиперская бородка. Фотограф, которого мне посоветовал товарищ из Белоколодицкого обкома. Большой специалист по широкоугольным объективам и вообще по-всему на свете.
Становится понятно, откуда у него взялись мои фотографии. Вспоминаю свой разговор с Молчановым, когда меня зазывали работать в «районку». Тогда товарищ, с лицом усталого верблюда тоже присутствовал. Мог он отправить снимки знакомому, чтобы тот высказал своё мнение? Скорее всего так и сделал.
Тогда это плагиат, причем наглый, хамский. Орлович послал работу на конкурс, а Комаров забрал у меня плёнки, чтобы я не мог подтвердить своё авторство.
Фото и правда получилось исключительным. Никто из тех, кто его видел, не оставался равнодушным, Подосинкина даже сцену закатила, прямо в райкоме партии.
Магия момента. Свет, туман и юная красота Лидки Лиходеевой создали нетленку. Ну и я руку приложил немного.
Не удивительно, что Орлович её заметил. Решил, так сказать, дать дорогу шедевру. Какая разница, под чьим именем? Что это вообще за пошлое мещанское собственничество! Гордился бы, что твою работу видит вся страна.
Почему-то эта тирада озвучилась у меня в голове голосом товарища Комарова. С укоризненными такими интонациями.
— Ну чего там? — спрашивает Лидка.
— Фото твоё в конкурсе участвует, — говорю, ни капли не соврав, — претендует на победу. А мне теперь срочно надо к Молчанову попасть.
— Зачем? — не понимает она такого резкого поворота мысли.
— Как зачем⁈ — удивляюсь. — Не понятно, разве? Это же для района почет какой! Может нас в Москву с тобой отправят. На награждение.
— Ох, — Лидка прижимает кулачки к груди.
Сочиняю безбожно, потому что Лидка сейчас мой единственный союзник. Мне действительно к Молчанову надо срочно. Не верю я, что он в это дело замешан, не его это масштаб. Это всё равно, что мелочь по карманам тырить, что ли.
Махнуть прямо сейчас через окошко, прямо в больничной пижаме? Меня в таком виде к первому секретарю не пустит никто. Та же секретарша Светлана костьми ляжет на пути к начальству. Моя одёжка или в больничном хранилище лежит, или у…… в вещдоках. И там и там — всё равно, что на Луне. Да и состояние у меня, как в старом фильме про доктора Айболита: «А если я не дойду… А если в пути упаду…».
— Никому ни слова, — говорю Лидке, — пока вопрос не решится.
Та решительно кивает. В её глазах уже светят маняще Кремлёвские звёзды.
После вечернего обхода больница затихает. Следующую волну оживления принесёт ужин, но до него еще часа два. Приподнимаю щеколду и даже не выпрыгиываю, а перекидываю непослушное тело через подоконник.
— Аккуратно! — слышится громкий шёпот. — Ничего себе, ты Алик отъелся!
Лиходеева не только не отпрыгивает в сторону, но наоборот принимает на себя удар, смягчая мне падение. И ничего не отъелся, на самом деле. Это мышцы всё, регулярные физические нагрузки и правильное питание.
Больницу окружают кусты сирени, буйные и раскидистые. Весной здесь красиво, наверное. А сейчас они создают необходимый нам интим.
— Принесла?
— Вот держи.
— Отвернись, — зачем-то прошу я.
Стесняюсь, наверное, не вида, а своей неуклюжести. От каждого резкого движения в голове возникает дурацкая лёгкость, словно она хочет изобразить воздушный шарик и улететь куда то вверх. Так что двигаюсь медленно и кособоко, как краб.
— Чего я там не видела, — совсем неоригинально заявляет Лида, — дурак, дай, я тебе помогу.
Джинсы неожиданно оказываются впору, а вот рубаха мала. Чтобы надеть её расстёгиваю почти до пупка, отчего становлюсь похож то ли на цыганского барона, то ли на мексиканского грабителя. Общая пестрота наряда подходит под оба варианта.
Джинсы по низу прошиты металлической застёжкой-молнией, чтобы ценная ткань не истрепалась об землю.
— Погоди, это чья одёжка? — соображаю.
— Валерки, — удивляется Лидка, — где я ещё мужские штаны возьму⁈ — твоя мать меня на порог не пустит, да ещё и вопросов потом не оберусь, «куда», да «зачем».
— А к Женьке зайти? — предлагаю, на мой взгляд, очевидный вариант.
— Ну его, — морщится Лиходеева.
Подозреваю, что виной не только взаимная неприязнь, которую Жендос и Лидка питают друг к другу, но и нежелание моей одноклассницы делиться лаврами спасительницы. «Что бы ты без меня делал!» — показывает она всем своим гордым видом.
С какой-то точки зрения соблюдается историческая справедливость. Из за Валерки Копчёного я угодил в больницу, а теперь его джинсы помогают мне бежать.
Слиться с толпой в моём наряде все равно не удаётся, но это лучше, чем щеголять в пижаме. Лиходеева подхватывает меня под руку, но уже спустя несколько шагов я основательно повисаю на ней. Издалека кажется, что Лидкин кавалер изрядно пьян.
По дороге продумываю свой будущий разговор. Вряд ли Молчанов в курсе дела. «Советское фото» не из тех журналов, которые читают за завтраком. Не удивлюсь, если у меня сейчас в руках единственный экземпляр, присланный в Берёзов, чья судьба, навеки осесть в недрах библиотеки.
Да и не мог Орлович ожидать появления фото на обложке. Не входило это в его планы. Отправил чужой снимок на конкурс, и шито-крыто. Соберётся в столице жюри, посмотрит работки. Может, грамотку какую-нибуть даст или премию денежную.
Возможно даже выставку проведут в узком кругу для посвящённых. До всей этой богемной жизни Алику Ветрову из Берёзова, как до Китая раком. Ничего бы я не знал и не ведал, если бы кому-то из редакции журнала Лиходеева не приглянулась. Спалили Орловича знатно. Теперь знать бы, то с этим со всем делать.
На входе в райком даже захудалого вахтёра нет, не то, что милицейского поста при оружии. Совсем власть собственного народа не опасается. С Лидкиной помощью поднимаюсь на второй этаж, по дороге раздумывая, как бы её в приемной оставить. Предстоящий разговор для её ушей совсем не предназначается.
Но все мои размышления оказываются напрасными.
— Нет его, — говорит секретарша, даже не убирая от уха телефонную трубку, только прикрывая ладонью микрофон, — завтра приходите.
— «Нет», или «меня ни для кого нет»? — уточняю.
По косвенным признакам пытаюсь понять, в кабинете Молчанов, или действительно уехал. Самый главный признак — наличие самой секретарши на рабочем месте. Что ей здесь делать без начальника?
— Леночка, я тебе перезвоню, — секретарша кладёт трубку, — самый умный, да? — она поднимает глаза на меня.
На вид секретарше Молчанова Светлане лет двадцать пять — двадцать семь. Темноволосая и темноглазая, с хитрым личиком и чуть длинноватым носом, она не тянет на соблазнительницу, к ногам которой штабелями легло всё областное начальство. Больше похожа на ловкую стервочку, которая уверена, что вытащила в жизни счастливый билет, и теперь вцепилась в него всеми коготками.
— Мне просто сильно надо, — говорю. — Очень сильно. И Сергей Владимирович в этом разговоре заинтересован не меньше меня.
— Так ты тот, которого зарезали? — доходит до неё, — Ветров?
— Как видите, не до конца зарезали.
Не отрывая глаз от меня, она снова берёт трубку.
— Если вы в больницу или в милицию, — говорю, — то не надо. Мне нужно поговорить с лично с Сергеем Владимировичем, это срочно и конфиденциально.
Ничуть не преувеличиваю. Дело о плагиаете на таком уровне, это скандал. И чем быстрей и безболезненней этот скандал «купировать», тем меньше будет последствий.
Светлана «подвисает» на несколько секунд, словно тяжелый мыслительный процесс мешает ей двигаться, а потом набирает номер.
— Не дошел ещё, — говорит она, слушая гудки в трубке, — он домой ушел совсем недавно. Даже странно, что вы разминулись.
— Уехал, в смысле? — подразумеваю наличие у первого секретаря служебной машины.
— Он пешком с работы ходит, — говорит Светлана неодобрительно, словно осуждает шефа за такое ребячество, — говорит, что голову проветривает.
— Лида, пойдем, — говорю.
Вряд ли домашний адрес первого секретаря хранится в большом секрете.
— Погодите, — секретарша набирает еще один номер, короткий, всего три цифры, — Николай, ты ещё не уехал? Поднимись, пожалуйста.
Таким образом, к дому Молчанова мы подъезжаем на его же служебной машине. Живёт он в обычной двухэтажной панельке. Сразу видно человека городского. Всё местное начальство разных уровней предпочитает собственные дома, а этот выбрал квартиру, что по здешним меркам даже непристижно, пожалуй.
С огромным трудом мне удаётся уговорить Лиду остаться на лавочке перед подъездом. Приходится выдумать, что присутствие такой красивой девушки дома у одинокого мужчины может выглядеть неприлично и даже компрометирующе. Что без неё мне будет легче выбить у Молчанова возможную поездку в Москву.
Жадность побеждает любопытство, и Лида садится ждать в позе васнецовской Алёнушки.
— Ветров? Проходи, — Молчанов окидывает взглядом мой попугайский «прикид». — Из больницы сбежал, что ли? Зачем? Можно было оттуда позвонить.
— И вы бы прям приехали? — говорю.
— Приехал бы, если дело важное, — отвечает первый секретарь, — ты, знаешь ли, весь район на уши поставил своим детективным сюжетом. В чем дело? Вспомнил, кто на тебя напал? Почему тогда ко мне пришёл, а не в милицию?
Понимаю теперь, почему мне так легко удалось попасть к Молчанову. Он всё еще озадачен нападением, и думает, что я по этому поводу. Ждёт откровений.
— Проходи, — говорит Молчанов, вспоминая, что мы до сих пор общаемся в прихожей, — кофе тебе можно?
— Не знаю, — удивляюсь, — в больнице его не варят. Наверное, можно, у меня же не инфаркт.
Я сажусь на удобную тахту с велюровой обивкой. Квартира, судя по планировке, двухкомнатная. Гостинная обставлена с традиционным «советским шиком». ГДР-овская стенка, люстра с висюльками, цветной телевизор «Электрон» с мощным тумблером переключения каналов, размеченным, зачем-то как циферблат часов.
В комнате чисто. Такой немного спартанский порядок бывает в домах аккуратных закоренелых холостяков. Странно, я уверен, что видел на руке у Молчанова обручальное кольцо. А вообще о его личной жизни ничего не знаю, ни к чему как-то было до сих пор.
С кухны доносится запах горелого и сдержаная ругань.
— Кофе не будет, — заглядывает в комнату Молчанов, — как насчет чая?
— Положительно, Сергей Владимирович, — отзываюсь я.
Когда ещё сам первый секретарь райкома тебе стол сервировать будет? Закуски вполне демократичные, сушки и батончики «Рот-Фронт». Ни к тому, ни к другому мы оба не притрагиваемся, ожидая пока не настоится чай в небольшом заварнике.
— Так зачем ты ко мне пришёл? — спрашивает Молчанов.
Выкладываю на стол журнал и вижу, как округляются у него глаза. Фотографию он, конечно же, узнаёт сразу.
— На обороте посмотрите, — говорю, — фамилию автора.
— Это что, не твои снимки⁈ — делает он неожиданный вывод.
— Сергей Владимирович, — говорю, — у меня модель прямо возле вашего дома на лавочке сидит. И печатали мы их вместе с… Дмитриевичем. Так что тут насчёт моего авторства — без вариантов.
— Дела-а-а-а, — Молчанов разглядывает журнал, словно надеясь «развидеть» всё происходящее.
— Вам фамилия «Орлович» не знакома? — спрашиваю.
— Нет, — хмурится Молчанов.
Видно, что задумался, ни к чему ему такое актёрство изображать.
— А вот я с ним знаком, — говорю, — это известный и уважаемый фотограф из Белоколодецка. И познакомил нас товарищ Игнатов из обкома.
— Владлен что ли⁈ — изумляется Молчанов, — когда он успел?
— Встретились случайно, когда я в область за аппаратурой ездил, — объясняю. — Вот он и порекомендовал к Орловичу обратиться за советом.
— Ты показывал Орловичу свои фото? — уточняет Молчанов.
— Нет, — мотаю головой, — точно, нет.
Первый секретарь хмурится. В таком изложении история выглядит максимально скверно. Именно он попросил у меня образцы моих работ. Затем он же передал их приятелю из обкома. Тот решил посоветоваться с Орловичем, а Орлович от своего имени отправил на конкурс.
Два партийных работника на пару с мэтром советского фотоискусства обокрали комсомольца. Пользуясь служебным положением… находясь в преступном сговоре…
С особым цинизмом.
Взгляд у Молчанова становится нехорошим. В каком-нибудь голливудском боевике, я не дал бы за жизнь главного героя в моём положении и ломаного цента. Там злобные корумпированные буржуйские чиновники и за меньшее в пластиковые пакеты упаковывают.
— Теперь вы понимаете, почему я лично к вам пришёл? — говорю.
— Посиди-ка, — просит Молчанов.
Он уходит в соседнюю комнату. Телефонный аппарат на журнальном столике начинает позвякивать, значит второй у Молчанова стоит в спальне. Хотя, может, у него там кабинет, ответственным работникам положено, между прочим.
Шумоизоляция хорошая и до меня доносится только: «Владик… Ветров… Орлович…» и ещё «етить вашу мать…». Меня подмывает подойти к аппарату и послушать, но я с честью выдерживаю соблазн.
Молчанов возвращается раздосадованный, очевидно, все его подозрения оправдались. Ещё в дверях он задаёт мне неожиданный вопрос.
— Алик, чего ты добиваешься?
— В каком смысле? — удивляюсь.
Своей фразой Молчанов ставит меня в тупик. Её смысл до меня доходит не сразу. Первый секретарь хочет понять, как далеко простирается моя жажда мести. Насколько я хочу крови коварного Орловича.
Не помню, была ли за плагиат в Советском Союзе уголовная статья, но скандал в любом случае получится серьёзный. Юношеский максимализм — он такой. Как вытащу на всеобщее обозрение грязное бельё, так потом не спрячешь.
И Молчанов, и его приятель из обкома, Игнатов, оба рискуют замазаться.
— Справедливости хочу, — отвечаю я, — на моём труде никто другой лавры себе зарабатывать не должен. Если снимок мой, то и фамилия под ним должна быть моя. Это — самое главное.
Молчанов выдыхает. Наверное, он ожидал худшего.
— Тебе в больницу надо, — переводит он тему, — я распоряжусь.
— Сергей Владимирович, некогда мне там валятся, — говорю, — не надо, я всё равно сбегу.
— Ну, как знаешь, — легко соглашается Молчанов, — до дома доберёшься?
— А что по этому поводу? — киваю на журнал.
— Ты должен понимать, что с кондачка такие вопросы не решаются, — напускает он строгость.
— А как решаются? — делаю наивные глаза, — конкурс пройдёт, Орлович грамоту получит… Что, отбирать потом будете?
— Иди домой, — морщится Молчанов, — и ни о чём не беспокойся. Ты правильно сделал, что ко мне пришёл сразу. Я всё решу и тебе сообщу, — он поднимает ладонь в ответ на мой невысказанный вопрос, — скоро сообщу. Отдыхай, тебе покой нужен.
Тоже мне, светило медицины, бормочу себе под нос, ковыляя вниз по лестнице. Покой мне прописывает. Не будет теперь в моей душе покоя, пока мне голову Орловича на жертвенном блюде не принесут.
Жаль, Лидкиным мечтам не суждено сбыться. В Москву её точно не позовут. Нет пока в Советском Союзе профессии фотомодели. Есть манекенщицы, которые по подиуму ходят. А фотографические «музы» проходят по категории натурщиц, которым «почасовку» могут оплатить, но при этом даже фамилию не спросят.
— Ну как там? — кидается она мне навстречу.
— Нормально прошло, — протягиваю ей похищенный с начальственного стола шоколадный батончик. — Держи.
— Что значит, «нормально»⁈
От нетерпения она готова меня трясти, и останавливает Лиходееву только моё плачевное физическое состояние.
— То и значит, — говорю, — ошибка у них вышла на конкурсе. Фотография моя, а фамилию автора они другую написали. Молчанов в Москву звонил, обещали разобраться. Теперь ждать надо. Только ты никому про журнал не рассказывай, пока они там не разберутся. Сергей Владимирович лично просил, а то не получится ничего.
— Никому-никому? — расстраивается Лидка.
— Сама понимаешь, — объясняю, — слухи поползут, завистники найдутся… Тогда о любой поездке забыть можно будет.
— Поняла, — вздыхает она.
Про завистников она очень хорошо понимает и верит. Такие, очевидно, в жизни Лиходеевой очень часто случаются.
Я ей доверяю. Лидка натура цельная и целеустремлённая. Если ей что-то нужно, то язык себе прикусить способна. Вон, про нашу предполагаемую свадьбу сколько молчала, и никто не догадывался о столь далеко идущих планах.
А то, что я сейчас дурю ей голову по полной программе, то по этому поводу сильно не переживаю. Я по Лидкиной милости чуть на тот свет не отправился, пускай теперь кармический долг отрабатывает.
Мама оказывается дома. Отбиваюсь от её настойчивых попыток отправить меня в больницу.
— Мама, там всё равно ничего не делают, — говорю, — только температуру мерят два раза в день. А кормят там отвратительно, я там с голоду помру.
— Ой, да у меня тоже ничего нет, — хлопочет она. — Суп сварить собиралась, да вот как-то не собралась. Ты же в больнице…
Женщины никогда не готовят для себя. Если есть хотя бы потенциальная возможность, что кто-то придёт и съест всё наготовленное, они готовы набивать холодильник. Сами при этом ничего из еды не трогают.
И если мужик в одиноком состоянии идёт в столовую, или накупает вредного, жирного, но вкусного фастфуда, то женщины, похоже, питаются воздухом и, изредка, шоколадками.
Подпираемый с одной стороны мамой, а с другой — Лидой, добираюсь до кухни. Она же столовая, она же гостиная, и вообще самое жилое и популярное помещение в нормальном советском доме.
В стареньком холодильнике и правда всё плачевно. Мышь повесилась.
— Ой, я сейчас макароны сварю, — спохватывается мама. — Лида, будешь макароны?
— Конечно, Мария Эдуардовна, — иезуитски улыбается Лида, — я люблю макароны.
— Мама, можешь сходить ко мне в комнату и принести из-под матраса металлическую коробочку? — прошу, — Лида, вон, пока за водой последит, если что. Ты не перепутаешь, она там одна лежит.
— Вот неймётся тебе, — ворчит мама.
— Ну, пожалуйста, — добавляю мольбы в голос.
Она вздыхает и выходит из кухни со стоическим выражением: «чем бы дитятко ни тешилось, лишь бы не плакало».
— Заначка? — подкалывает Лида.
— У нас улицы опасней, чем Чикаго, — отвечаю, — и грабят, и режут. Какой дурак станет с собой ценности носить. Ты лучше скажи, давно ли с моей мамой подружилась? Раньше она бы тебя на порог не пустила, а тут, гляди-ка, макаронами угощает.
— С будущей свекровью лучше дружить, — заявляет Лида и смеётся над моей кислой гримасой. — Что, думаешь, уступлю тебя этой болонке ленинградской? Или землеройке белоколодецкой⁈ — начинает заводиться она, — а про третью бабу я вообще не поняла… она ж матери моей ровесница!
Лидкиной маме немного за тридцать. Лиходееву-младшую она родила в 18, и я очень надеюсь, что дочь не повторит подвиг матери. И насчёт Леман, она злословит.
Хотя может быть сказывается моё странное, раздвоенное восприятие действительности. Для выпускника школы она и правда взрослая тётя, а для взрослого мужика, которым я не перестаю быть — очень привлекательная молодая женщина, пожалуй, единственная, кто выглядит за собой и выглядит по стандартам третьего тысячелетия.
— Ты чего лыбишься⁈ — бесится Лидка, — думаешь, не вижу твою рожу довольную? Я тебя насквозь… — она прерывает фразу и кидается к плите, чтобы засыпать макароны в закипевшую кастрюлю.
Ну, хозяюшка! Теперь и я слышу, как хлопает входная дверь, и мама врывается на кухню.
— Откуда у тебя столько денег⁈ — трясёт она купюрами.
Конечно, никто не знает о частной жизни и личном пространстве. Зачем просто приносить, то, что попросили. Надо внутрь заглянуть.
— Заработал, мам, — отвечаю спокойно, — это за свадьбу деньги. Фотографы, знаешь, очень неплохо получают.
В коробочке, к слову сказать, всего сто рублей. НЗ на как раз подобный случай. Основные капиталы покоятся в тайничке под половой доской, про который знать никому не положено.
— Ты же говорил, что бесплатно?
— Мам, ты как маленькая, — объясняю, — «шабашка» это. Кто же про такое будет рассказывать. Там уважаемые люди, партийные работники. А тут дело с милицией связанное. Зачем я их подставлять буду?
— За одну свадьбу⁈ — в глазах у Лиды, словно в американских мультиках мелькают денежные знаки.
Честно говоря, я и не знаю, сколько сейчас стоит съёмка свадьбы. Наверное, как в любое время зависит от репутации фотографа и платёжеспособности клиентов.
— Тут ещё на бумагу и реактивы уйдёт, — осаживаю её восторг. — Мам, можно?
Протягиваю руку, и она отдаёт мне деньги, а сама садится в глубокой задумчивости.
Как интеллигентный человек, она привыкла относиться к финансам, как к чему-то слегка стыдному. Всем же известно, что у порядочных людей денег нет.
И в то же время у её сына под матрасом лежат сейчас полторы её месячные зарплаты. «Шабашки» в СССР были делом «священным». Бывало, что и инженеры, и научные сотрудники строили коровники или валили деревья с целью резко поправить своё финансовое положение. В обществе такое поведение не осуждалось, правда сопровождалось лёгкой завистью, мол «пристроился».
А тут, можно сказать, на постоянной основе. Конечно, я не думаю, что каждая свадьба будет приносить мне по столько. Но недавнее приглашение стало отличной возможностью «легализовать», мои книжные доходы перед мамой. В любом случае картина моего инженерного будущего, которую она уже нарисовала у себя в голове, подверглась сегодня серьёзному испытанию.
— Лида, — отделяю от стопки десятку, — Ты не могла бы в магазин сходить? Пожалуйста, будь любезна.
Лида кидает на меня пламенный взгляд. Ну а что? Никто не заставлял е ё тут хозяюшку изображать.
— Конечно, — вспыхивает она улыбкой, яркой как лампочка, — что купить?
— А на твой вкус, — говорю, — к макаронам вприкуску.
— Ой, он же закроется скоро! — волнуется мама.
— Ничего, я бегом, — с вызовом заявляет Лида.
— Хорошая девушка, — неожиданно сообщает мама, едва Лиходеева скрывается за дверью.
— Серьёзно⁈ — удивляюсь, — раньше ты была другого мнения.
— Она возле тебя день и ночь дежурила, — говорит мама, — на шаг не отходила, пока ты без сознания лежал.
В этом, все матери на свете. Судят о девушках по тому, как те относятся к их любимому сыночку. Лидка сидела с другой целью. Не хотела пропустить момент, когда я приду в себя, чтобы узнать, что я помню, а что нет. Но я не хочу разочаровывать маму. В моей однокласснице и правда пропадает актриса больших и малых театров.
Хотя, почему пропадает? Я в своё время посмеялся над её наивной мечтой, а вдруг это действительно её призвание?
— Мам, — говорю, — а ты знаешь, что Лида в театральный хочет поступать?
— Куда⁈ — смеётся мама.
— В белоколодецкий техникум, — объясняю. — Там ведь есть актёрский.
— Да какой там актёрский, — машет она рукой, — одно название. Это тебе не Щукинское.
— А её прямо в столице с распростёртыми объятьями ждут? — говорю. — Сколько таких туда приезжает со всей страны. Лучше синица в руках. А оттуда можно замахнуться куда угодно, если иметь хоть какую-то базу. После техникума ведь в ВУЗ проще поступать, правильно?
— И когда ты только успел стать таким рассудительным? — она садится напротив меня, подперев кулаком подбородок.
— Само как-то, — отшучиваюсь. — Так я к чему веду, может, ты с ней позанимаешься?
— Чем? — удивляется мама.
— Актёрским мастерством, — говорю. — У вас вон постановка своя, возьмите её хотя бы на второй состав. Пускай посмотрит на актёрское ремесло не в мечтах своих розовых, а как есть, из за кулис. Может, ещё и передумает после этого.
— Думаешь? — сомневается мама, но впервые всерьёз размышляет над моими словами. — Она же вроде в школе не очень хорошо училась?
— Потому что смысла в этом не видела, — говорю, — а здесь, если это приблизит её к мечте, будет дни и ночи пахать. И перед приёмной комиссией не «У Лукоморья дуб зелёный» прочитает, а «с рассвета в Валентинов день…».
— Никто её Офелией не возьмёт, — возражает мама, — вот ещё! Такую роль годами ждут, а тут сразу… Разбежалась… Пускай сначала чайник научится изображать… с крышечкой… — она улыбается, вспоминая, похоже, что-то из своего театрального прошлого. — Или торшер!
Когда запыхавшаяся Лида забегает в дом, её судьба практически решена, без всякого на то согласия самой Лиходеевой.
— Рынок закрыт, — ещё не подозревая о переменах в своей жизни, отчитывается она, — а в сельпо только килька в томате, да спички. Зато вот! — Она выставляет на стол сразу две стеклянных банки с тушёнкой, кусок сыра и банку соуса «Краснодарский». — Достала! Будут макароны по-флотски.
На какое-то время разговоры смолкают. Блюдо, приготовленное мамой на пару с Лидкой сильно отличается от того, чей рецепт записано в микояновской библии «О вкусной и здоровой пище», но получается исключительно вкусным и питательным.
И мама, и Лидка наперебой пытаются накормить меня, «а то исхудал в больнице», а я блаженствую от нормальной еды, от домашнего уюта и, наконец, навалившегося на меня спокойствия.
Увы, недолгого.
Сначала мне кажется, что красно-синие блики на стенах вызваны усталостью. Рябит в глазах, словно я потихоньку проваливаюсь в сон, и реальность наполняется совершенно несвойственными ей артефактами. Такое бывает в состоянии чрезвычайной усталости, а именно это я сейчас и чувствую. А ещё желание упасть на подушку и не вставать с неё как минимум пару суток.
— Добрый вечер, Мария Эдуардовна, — капитан Грибов, постучав для порядка, тут же приоткрывает дверь и просовывает свою голову в фуражке. — Альберт дома?
«А он гулять выйдет?» мелькает в башке дурацкая фраза.
— В больницу не поеду, — говорю, не здороваясь, — не имеете права.
— Не кипятись, — примирительно поднимает ладони капитан, — мы не по этому поводу. Как ты себя чувствуешь?
— Отлично, — говорю с вызовом, — хоть сейчас на танцы.
Неспешная манера Грибова вести речи и плести конспирологические теории не вызывает у меня никакого энтузиазма. А мне сейчас слишком хреново, чтобы сдерживать раздражение. Я прекрасно помню, как он меня в больнице «полоскал» на предмет возможных криминальных связей и конфликтов.
— Очень хорошо, что тебе лучше, — радуется Грибов, — значит, ты в состоянии с нами проехать? Не в больницу. В отделение.
Капитан между тем, под шумок, заходит в крохотную прихожую, которой больше подойдёт слово «сени», и мнётся у порога. В приоткрытую дверь видно радостную физиономию младшего лейтенанта Степанова. Улыбка у того, вообще до ушей. Да что тут, блин происходит⁈
— С какой целью? — напрягаюсь я.
Неужели они докопались до чего-то незаконного в моих делах? Отчаянно пытаюсь вспомнить, что лежало в моём рюкзаке, который подбросила милиции Лида.
Ни книжек, ни кассет с записями, ни денег… Аппаратура, и всё. Легально приобретённая, на всё чеки есть. Да и не стал бы Коля Степанов так радоваться, прищучив своего напарника по бегу и тренировкам.
— Убивца твоего опознать надо! — оправдывает мои ожидания Степанов, — Взяли мы гада!
— Как взяли⁈ — чуть не падает со стула Лида.
Взгляд у неё мечется, как у пойманной синицы. Незаметно под столом с силой наступаю ей на ногу. Лицо Лиходеевой кривится от боли, но соображалка включается.
— Кто же это оказался? — спрашиваю, изображая искреннее любопытство.
— Это служебная информация, — Грибов сердито оборачивается на младшего лейтенанта, и тот виновато моргает, — вот будешь опознавать, сам и увидишь.
— Я ж не помню ничего, — говорю, вставая со стула. — Как же я кого-то опознаю.
— Никуда он не поедет! — вступает мама, — ты погляди на него, Сергей Игнатич. Куда ему ехать⁈ Ему покой нужен! Хоть до утра подожди…
Ехать надо. Обязательно надо ехать, и уже на месте разбираться, что с этим делать, а то сейчас из Лидки польются откровения, как из треснувшей бочки. Не заткнёшь и не расхлебаешь потом. Да и Копчёный, если это его задержали, сейчас думает, что это я его сдал. Ни к чему хорошему такие мысли не приведут.
— Мама, нельзя в таком деле ждать, — убеждаю её. — Я нормально себя чувствую, справлюсь.
— Процедура такая, — капитан разводит руками, радуясь моей поддержке — опять же рост, особенности телосложения… Мало ли, что вспомнится.
Врёт, доходит до меня. Грибов хочет очную ставку устроить. Свести меня со своим подозреваемым и поглядеть на нас. Может, тот слабину даст, а может, я. Не верит он мне, что я не видел ничего, и правильно не верит. Поэтому врёт и хочет меня поймать. Хотя, что значит «хочет». Уже поймал, практически. Только Лидку с собой брать нельзя ни в коем случае.
— Я тоже поеду! — вскакивает эта дурёха.
— Нельзя, — качает головой Грибов, к моему облегчению. — ты, Лида, свидетель. Тебя мы потом отдельно опросим.
— Одного не отпущу, — мама сталкивается с капитаном взглядами.
— Так, я и не требую, — Грибов радуется, что вопрос движется в нужном для него направлении, — мы на машине. Места для вас, Мария Эдуардовна хватит.
В машине, той самой ВАЗовской «трёшке», которую я однажды видел у райотдела, Грибов садится впереди, а Николай сзади. Я оказываюсь зажат между ним и мамой. Ведёт незнакомый мне усатый старлей седой почти полностью седой.
— Точно он, — снова не выдерживает Коля, — и свидетели ваш конфликт подтвердили, — он почему-то подмигивает мне, — а главное, нож при нём нашёлся, а на ноже кровь!
— Степанов! — прикрикивает спереди Грибов.
— Молчу, Сергей Игнатьевич! — отвечает Коля и снова подмигивает.
В райотделе шумно. Стучат пишущие машинки. Кого-то приглашают, кого-то опрашивают… Я и не думал, что в Берёзовской милиции работает столько сотрудников. До этого сталкивался только с Грибовым и Степановым, вот и думал, что они словно в плохом боевике расследуют все преступления района.
Нас с мамой сажают в отдельной комнате за широкий квадратный стол, составленный из двух обычных письменных столов, поставленных друг к другу задом. Из всех украшений, панели из скверного ДВП и портрет Брежнева. От нечего делать, начинаю считать у него медали.
Мама молчит, и только сильно стискивает мне ладонь. Пытается успокоить, но выходит обратный эффект.
— Вот он, душегуб, — заявляет Степанов, нарушая все мыслимые каноны процессуального Кодекса, или что там в СССР отвечает за правильность ведения расследования. — Заходи уже.
Тоскливо склонив голову, в комнату заходит «старшак» Серёга из лагеря археологов.
Предупреждение: Некоторые события, изложенные в этой главе, могут показаться читателями плодом неуёмной авторской фантазии. Однако, автор решился вставить их, поскольку лично был свидетелем истории, которая отличалась от случившейся разве что мелкими деталями.
— Сергей⁈ — вырывается у меня.
Вот не ожидал его здесь увидеть. Ждал Валерку Копчёного, размышлял, как буду выкручивается. А тут изумился просто.
Археолог поднимает голову и также безучастно вновь упирается глазами в стол. У него на лице красуется свежий фингал. Судя по размерам, друг-Коля постарался. Зачем здешней милиции ОМОН, зачем спецназ, если у них младший лейтенант Степанов есть? Кого хочешь задержит.
Становятся понятны и все его ухмылки и подмигивания. Он сам был свидетелем той самой драки, после которой Серёга мог испытывать ко мне «личную неприязнь». Вот тебе и мотив! Но непонятным остаётся ещё многое.
— Ты его знаешь⁈ — мама смотрит на Серёгу, как на врага народа.
— Знаю, конечно, — говорю, — я у археологов фотографировал, а он там практику проходит. Знакомы даже. Не он это на меня ночью нападал.
Серёга смотрит на меня с надеждой. Что, думал, я тебя топить буду из той самой «личной неприязни»? Куражиться? Не такая я мразь. По себе людей не судят. И если Серёже такие мысли в голову приходят, значит, есть в этой голове определённая гнильца.
Но с его моральным обликом пускай родители, педагоги и комсомольская организация разбирается. А в этой ситуации и без того много непонятного.
— Ты, Ветров, дурака не валяй! — сердится Грибов. Он проходит в кабинет сразу после Серёги и, напустив на себя строгости, усаживается напротив мамы. — То «ничего не видел», то «точно не он».
— Сами же сказали, фигура… очертания… Да он выше меня на две головы! А там, наверное, с меня ростом человек был. Как тут перепутать⁈
— Ты говорил, выше тебя, — Грибов листает бумажки в папке.
Мог я такое сказать? Не помню дословно своих показаний в больнице. Хреново мне было, да и не запоминал особо. Копчёный ниже меня. Мог ли я сказать, что нападавший выше, чтобы подозрения от него отвести? Не мог, потому что не знал тогда, как разговор с ним обернётся. Может, памяти понадобилось бы «срочно вернуться», а делу дать ход. Так что не стал бы я сам себе противоречить.
— Не говорил, — мотаю головой, — путаете вы что-то. Мог сказать, что не помню. А тут представил этого, — показываю на Серёгу, — на месте нападавшего, и вижу, что не стыкуется картинка.
— Ты внимательнее посмотри, Алик, — расстраивается оставшийся в дверях Коля, — Всё же одно к одному складывается. Из лагеря он ушёл, до утра его не видел никто. И нож при нём нашли, и на том следы крови обнаружились.
Каким бы хорошим человеком не был милиционер, а дело для него важней всего. Особенно когда это «дело» можно прямо сейчас закрыть и в архив сдать, а себе «палку» поставить.
Вот и Грибов Николая даже не пытается остановить, чтобы тот мои мысли в верном направлении подтолкнул.
— Моей крови? — спрашиваю, — уже экспертизу сделали?
Понятно, что не сделали. Для этого надо материалы в область отправлять, вряд ли здесь что-то подобное делают. Даже если так, сверят, скорее всего, группу крови, не будет никто из за такой мелочи с ДНК заморачиваться. Но и с этим возиться никому неохота, ведь существует чистосердечное признание — «царица всех доказательств», как повторял товарищ Вышинский.
— Чьей же ещё? — озвучивает Коля.
— Да не трогал я его! — взрывается Серёга, — не видел даже! На хрен он сдался мне, фотограф ваш!
— А где был? — терпеливо спрашивает Грибов.
— Не скажу, — бурчит «старшак».
Детский сад, штаны на лямках. Однако если у товарища окровавленный нож присутствует, то может и не зря он не желает своими ночными похождениями делиться?
— Почему не скажешь?
— Да не помню я! — взрывается Серёга, — пьяный был, по лесу ходил, потом вернулся и спать лёг.
— Как же вы мне надоели, — вздыхает Грибов, — один «не видел», другой «не помнит». Ладно, Ветров, езжай домой.
— А с ним что? — киваю на «старшака».
— Это уже не твоя печаль, — немного мстительно заявляет Грибов, — будем экспертизу ждать. Может неделю, а может и больше. У нас тут КПЗ уютная, на кровати хоть выспится, а не в палатке.
Домой нас отвозит тот же старлей, по-прежнему не сказавший за всю дорогу ни слова. Уже у машины, застав Николая наедине, прошу его зайти с утра перед работой.
Дури в Серёге предостаточно, но в милиции он по моей вине оказался. Не вздумай я играть в благородство и выгораживать Копчёного, никаких вопросов к «старшаку» не появилось бы.
— Алик, — спрашивает мама, когда мы возвращаемся домой — ты уверен, что это не тот человек?
— Уверен, — говорю.
— А почему ты с ним дрался? — не отстаёт она.
— Из за девушки, — отвечаю, — приревновал он некстати, вот и полез. Но всё не всерьёз было, и разняли нас быстро.
— Жаль, — удивляет меня мама.
— Почему, жаль?
— Потому что теперь опять непонятно, кто на тебя напал, — она берёт меня за руку, и я вижу в глазах слёзы, — я очень-очень испугалась, когда всё это произошло. А вдруг, это случится снова?
— Не случится, мама, — обещаю я, сам в подобном совсем не уверенный.
Говорят, ложь во спасение — святая ложь.
— Коль, да не мог это быть студент! — в который раз объясняю я.
— С тобой дрался, — Николай загибает пальцы, — отомстить обещал, нож нашли и ещё кровь на одежде! Между прочим, это я Игнатичу подсказал, в каком направлении искать, — хвастается он.
— Тот, кто напал, у дома меня ждал, — привожу я единственный аргумент, до которого вчера додумался. — Знал этот Серёга, где мой дом? Не знал!
— Может, сказал кто, — чешет репу Степанов.
Ему очень не хочется отказываться от версии, которую сам же и выдвинул.
— Кто? — говорю, — девчонки не знали, даже Надя не знала. Их главный археолог тоже. Не пошёл же он ночью по домам спрашивать: «Тут фотограф живёт из районной газеты? Я его рэзать буду!» — голосом изображаю лихого джигита.
— Заранее узнал, — не сдаётся он.
— Тогда это уже не спонтанное нападение, а с предварительной подготовкой и прямым умыслом, — говорю, — а ты рассказывал, что он внезапно, посреди пьянки в лес ушёл.
— Так и было, — отвечает Николай.
— Ну-ка расскажи мне поподробнее.
— Не положено, — хмурится он.
— Не положено невинного человека в КПЗ «прессовать», — говорю ему. — Ну, же. Друзья мы, или нет? Я, в конце концов, лицо заинтересованное. Это меня резали, а не кого-то там постороннего.
— Ладно, — сдаётся Коля, — слушай.
Идею, о том, что виновным может быть Серёга, начальству подкинул Николай. Он сам был свидетелем ситуации на пикнике, и предположил, что тот может задумать месть.
А дальше, одно к одному. Ночью «старшака» в лагере не было, это подтвердили свидетели, а в его палатке, которую обыскали без всяких санкций «по горячим следам», обнаружили рубаху в бурых пятнах и перочинный нож с аналогичными следами. Так, Серёга и превратился в главного подозреваемого.
— Коля, — прошу его, — ты транспорт раздобыть можешь? Надо к археологам съездить. На мопеде я, боюсь, не удержусь пока.
— Зачем, — упирается младший лейтенант.
— Ну, хотя бы затем, чтобы с человека подозрения снять, — говорю, — как тебе такая причина?
Николай подкатывает ко мне через полчаса на шикарном мотоцикле с коляской, выкрашенном в жёлто-синие «милицейские» цвета.
— Урал! — хвастается Степанов, — садись в люльку, раненый. Я у начальства до обеда отпросился, так что давай поспешать.
— Ничего, — говорю, — твоё начальство тебе ещё спасибо скажет, — на что Николай хмыкает недоверчиво.
Трясёт в коляске на просёлке неимоверно, так что изо всех сил стискиваю зубы, чтобы ненароком язык не прикусить. За что так любили этот транспорт в советские годы, ума не приложу. Места мало, зимой холодно, с автомобилем, ну никак не сравнить. Может, купить легче было?
В лагере археологов нам не рады. Это заметно сразу. Народ при нашем приближении прячется в палатки. Руководитель практики, Аникеев поглядывает со стороны своего штаба, но сам здороваться не подходит.
Навстречу выбегают только девчонки. Надя и Юлька повисают на мне, чмокая по очереди в обе щеки, а Таня куда скромнее здоровается с Николаем, но, видя, как они переглядываются, чувствуется, что между этими двоими пробегают искры.
— Осторожно, — охаю я, — меня и так в дороге растрясло.
— А нам бойкот объявили, — весело сообщает Юлька, — говорят, что из за нас Серёженьку арестовали.
— Ну, перестань, — перебивает её чувствительная Надя, — жалко же его.
— А Алика не жалко? — Юля вступает в спор, начатый, очевидно, не сейчас.
— Ты лучше объясни, зачем мы приехали, — говорит Николай.
— Нам нужно поговорить с теми, кто пил с Серёгой тем вечером, — объясняю, — думаю, они не всё говорят. Может, думают что помогают ему таким образом, а может, просто не придают чему-то значения. Я точно знаю, что он ни при чём, но надо найти этому доказательства.
Пока Коля общается с Аникеевым и собирает свидетелей, я оказываюсь в цепких лапках трёх подружек.
— А тебя из больницы выписали уже? — спрашивает Надя.
— Конечно, — говорю, — рана пустяковая. Царапина.
— Ты уверен, что это не Серёга? — Юлька готова обвинять своего бывшего фаворита во всех грехах.
— Его я бы точно узнал, — отвечаю.
— Да от него спиртягой прёт, как из водочной бутылки, — морщит нос Таня. — Конечно, узнал бы.
Я не хочу им объяснять, что сам, возвращаясь со свадьбы, благоухал примерно так же и подобную «особую примету» просто не учуял бы.
В большой шатровой палатке, прозванной здесь «слоновником», собираются семь человек. Все как раз «слоны», старшекурсники. Некоторые знакомы по визиту к нам «на шашлыки». Все молчат, мнутся. Зыркают, по большей части, недовольно.
Думаю, был бы я один, мне бы высказали «пару ласковых». Николая в форме всерьёз опасаются, но и сотрудничать не спешат.
Оглядываю их и сам слегка «зависаю». Как к ним обратиться? Граждане комсомольцы? Товарищи?
— Парни, — говорю, — мужчины. Ваш друг оказался в большой беде. Его обвиняют в нападении на меня, но я уверен, что это не так. У нас были с ним разногласия в прошлом, но я не желаю ему зла. Думаю, что он не виноват, но он будет не первым невиновным человеком, оказавшимся за решёткой. Вспомните, пожалуйста, что произошло в тот вечер. Если получится доказать его алиби, то все вопросы будут сняты.
Парни переглядываются.
— Может, ты нарочно? — спрашивает один. — Утопить его хочешь?
— Для этого мне было достаточно его просто опознать, — отвечаю. — Ни к чему все эти выкрутасы.
Говорить начинает худой парень в очках. «Витька», вспоминаю я его имя. Потом вступают остальные, подсказывают, добавляют. Рассказ расцветает красками и дополняется деталями.
По их словам, выходит следующая картина.
После его фиаско на нашем пикнике репутация Серёги оказалась подмочена в прямом смысле слова. Благодаря языкастой Юльке, об этом скоро узнал весь лагерь. Девушки хихикали в глаза, парни сочувствовали, но это сочувствие было обиднее насмешек.
Самогонки и так на раскопках было хоть залейся, начальство следило только за тем, чтобы народ на работу выходил вовремя. А как они проводят вечера, их дело. Люди взрослые.
И вот вечером, как раз тогда, когда я вернулся из свадьбы во время общей пьянки у «старшаков» закончилась закуска. Кто-то, личность говорившего выяснить так и не удалось, пошутил про шашлыки. Невинно пошутил, мол «шашлычков бы сюда», но Серёжа взбеленился.
По словам очевидцев, он долго рылся в своей палатке, а потом удалился в ночной лес. На вопрос, куда он, собственно, собрался, ответил «за шашлыком», а потом добавил, что «собирается прирезать одного козла».
— И ты сразу про меня подумал? — говорю я Николаю, — спасибо, друг.
— Так, это не я сказал, — краснеет Николай, — это свидетели.
Мои слова разряжают обстановку. На лицах говорящих даже улыбки появляются.
Вернулся Серёга спустя несколько часов, никто уже толком и не помнит, когда. Спали уже давно все. Наутро, кто-то глазастый разглядел у него на рубахе кровь, но не придал этому факту особого значения. И только через два дня, когда в лагерь приехала милиция из Берёзова, у Серёжи в вещах нашли и грязную рубашку и бурые пятна на перочинном ноже.
— Коль, — спрашиваю, когда мы выбираемся из «слоновника», — а какое жильё тут есть поблизости?
— Так, Берёзов, — не понимает вопроса он.
— А какая часть Берёзова? А то мы всё по дорогам ездим. Что, если прямиком, через лес?
— Хутор есть, — прикидывает Степанов, — бирюк там один живёт с матерью со своей. Сам пенсионер, а мать уже давно на том свете с фонарями ищут. Есть подозрение, что мать самогонку гонит, но подозрение к делу не пришьёшь, а без оснований обыск устраивать никто не будет.
«Бирюк», это, по-местному, нелюдимый одинокий человек. Такому — самое оно, жить на хуторе. И для самогонки место подходящее, вдали от посторонних глаз.
— А поедем-ка, проедемся туда, — предлагаю.
— Делать тебе нечего, — бурчит он, но соглашается.
Хутор встречает нас высоким забором из некрашеных, положеных внахлёст досок и лаем «кабыздоха».
— Доброго здравия, Павел Михалыч, — приветствует Николай худого, и словно высохшего как мумия пожилого мужика. — Как поживаете?
— Нормально, — бурчит тот, чуть приоткрывая калитку.
— Павел Михалыч, — говорю, — мы вас надолго не отвлечём. Только один вопросик к вам будет.
— Руль держи! — говорю Николаю, — хватит ржать, как кавалерийский конь.
— Не могу, — Степанов даже ход замедляет, — надо же быть таким идиотом! В райотдел едем?
— Конечно.
Грибов моему появлению радуется.
— Вспомнил? — вскидывает он вопросительно брови.
— Вспомнил, — киваю я, — ведите вашего подозреваемого. Будет вам сейчас чистосердечное признание.
Ночь в КПЗ проезжается по Серому, словно гусеничный трактор. А, может, сказывается похмелье после многодневного ежедневного пьянства. Абстинентный синдром. Говорят, он ещё способствует угрызениям совести. Не знаю, никогда не увлекался алкоголем, ни в той, ни в этой жизни. В общем, Серёга тих и задумчив.
— Рассказывай, — говорю.
— Про что? — бурчит он.
Грибов смотрит на нас с любопытством. Очевидно, ждёт, когда закроет это дело легко и изящно.
— Про хутор… про козла… Мы и так всё знаем, — киваю на Николая, — но у тебя есть шанс облегчить душу.
Глаза у капитана медленно лезут на лоб.
Серёжа говорит медленно, подбирая слова. Видно, что ему отчаянно стыдно. А может, реакция на абстинентный синдром такая.
Действительно, при словах про шашлык его заела обида. Каждый раз, когда упоминалось это блюдо, у него перед глазами вставал наш пикник, мангал и собственное купание в реке.
Но больше всего его бесило, что какие-то колхозники обеспечили ЕГО девчонкам отдых со всеми удобствами, а он был способен только на приглашения «по малину». И Серый решил отличиться. Блеснуть. На хуторе, где «слоны» затаривались самогоном, он приметил стадо коз. И теперь, на пьяную голову, собрался разжиться мясом.
Найдя в хозяйственной палатке мешок из под картошки, Серёга пошёл на промысел. На хутор он проник относительно спокойно, со стороны леса забор был ниже, и построен для того, чтобы живность не разбредалась. Видимо, главную угрозу местный бирюк и его мать-самогонщица видела не в лесе, а в любопытных людских взглядах.
Ночная схватка Серого с козлом так и останется не воспетой ни одним менестрелем или акыном. Велась она в одиночестве и в полной темноте. Каким-то чудом Серёга победил и запихнул козла в мешок. Но при этом разбудил хозяина, который устремился в погоню, вооружённый фонарём и двустволкой.
У Серёги было преимущество во времени и в скрытности, но пленный козёл начал орать в мешке дурным голосом. И тогда Серый решил козла зарезать. Из оружия у него был только перочинный нож, подаренный отцом на двенадцатилетие. Но Серёга очень старался, вернуться в лагерь ни с чем он не мог.
Во втором раунде победил козёл. От страха и боли животное вывернулось и скрылось в ночном лесу. Неудавшийся добытчик пробрался в лагерь и завалился спать.
— Жив твой козёл, — ухмыляется Николай. — Скотина умней тебя оказалась. Наутро на своё обычное место пастись пришёл. Хозяин решил, что его бродячие собаки подрали.
— Так чего ты молчал, дуралей⁈ — возмущается Грибов.
— Думал, что в краже обвинят, — объясняет Серёга. — Козёл ведь, имущество, как-никак. А насчёт него, — кивает на меня, — я думал, что когда экспертизу сделают, поймут, что кровь не человеческая. И отпустят.
Домой меня отвозит Николай. Я теперь, как очень важная персона, перемещаюсь исключительно с водителем. И, едва повернув на нашу улицу, замечаю у дома чёрную Волгу.
Из трёх телефонов, стоящих в его кабинете, Сергей Молчанов больше всего ненавидел красный. Белый аппарат был самым обыкновенным, для звонков по району, или, если набрать заветную восьмёрку, то и по всей области.
Этот номер в обычных телефонных справочниках не значился, поэтому и аппарат чаще всего молчал. Родителям и ветреной супруге Молчанов звонил из дома, а на прочую нерабочую болтовню у первого секретаря не было времени. По меркам третьего тысячелетия его называли бы трудоголиком.
Жёлтый телефон служил для делового общения. Он соединял по коротким трёхзначным номерам, владельцев которых было не более двух десятков. Такой аппарат стоял у директора колбасной фабрики Долгополова, председателя колхоза Винокурова, прокурора района, главного врача ЦРБ. Кстати, у Марины Подосинкиной, главного редактора районки, такой аппарат тоже имелся, однозначно причисляя её к кругу людей нужных, важных и облечённых полномочиями.
По этому аппарату брали трубку сразу, разговаривали короткими фразами, иногда, переходя с казённо-административного, на «народно-матерный». Телефон для своих.
Третий аппарат звонил редко, и эти звонки никогда не были приятными. Он соединял район с обкомом партии и служил наглядным проявлением той самой «вертикали власти», которая в Советском Союзе была стройной и незыблемой, как никогда.
Правда, отдельные личности шутили, что если соединить вертикаль власти и горизонталь власти, то получится отличная клетка власти. Но шутки эти не выходили дальше посиделок на кухнях.
Но на этот раз Молчанов поглядывал на красный телефон с нетерпением, а когда тот подал голос, поднял трубку с первого звонка.
— Привет работникам села! — Молчанов не ошибся, в трубке звучал весёлый голос Владлена Игнатова.
— Ты поговорил с этим Орловичем? — не ответил он на дежурную шутку институтского приятеля.
— Поговорил.
— Ну и что он?
— Бодр, весел и полон оптимизма.
— А про фотографию, что говорит?
— Не ожидал её увидеть, — пояснил Владлен, — это был один шанс из тысячи. Знаешь, сколько туда работ отправлено было? Один снимок, как песчинка на пляже в Евпатории. Так что это почти гарантированный успех.
— Так это не его фотография, — Молчанов слегка опешил. — Это Альберт Ветров сделал. Мы с тобой оба это знаем.
— А какая разница? Там конкурс такой, на который случайным людям вход закрыт, одни заслуженные, лауреаты и члены — хохотнул на этом слове в трубку Владлен, — у твоего школяра шансов не было даже узнать про него, не то, что работу отправить. Информация по своим расходится, они и заявки присылают на участие. Если бы каждый фотолюбитель свои шедевры слал, их бы за год отсмотреть не успели бы.
— А что, свою работу нельзя было отправить? — буркнул Молчанов.
— Так не было у него подходящих работ. Творческий кризис, выгорание… поиски… и тут такая… так и просится на грех. — Владлен причмокнул, — вот и поддался Орлович соблазну. Да даже и не соблазн это был, а совершенно обычный расчет. Где твой Ветров, и где Москва? Не знаешь что ли, как научные работы пишутся? Пашут аспиранты, а публикуется научный руководитель. И ничего. Поработают своё, терпению наберутся, уважительности. Сами станут профессорами и начнут публиковать. Круговорот дерьма в природе.
— Твой Орлович не руководил ничем, — возмутился Молчанов, — я до вчерашнего дня и фамилии такой не слышал.
— Потому и сидишь в своём медвежьем углу, — подначил Игнатов. — Людей надо знать, с людьми общаться, а с некоторыми из них желательно дружить. Между прочим, это Орлович сказал, что у твоего пацана талант есть. Можно сказать, дал ему «путёвку в жизнь». Вот пусть и побудет парень слегка благодарным. Не убудет от него. У Ветрова ещё вся жизнь впереди, он таких фотографий не одну сотню нащёлкает. А у Орловича звёздный час наклёвывается. Конкурс ВЛКСМ проводит, работы сам Пастухов отсматривает. Там по результатам можно и «Государственную премию» получить, а то и «Ленинскую». Это и для области почётно. Ты что, своими руками это дело зарубить хочешь?
— Ну а если объявить, что ошиблись? Так и так… Снимок тот, а мастер другой… — Молчанов сам понимал, как это уныло звучит.
— Никто этого пацана победителем не сделает, — отрезал Владлен, — другие лауреаты и члены не позволят. Сразу найдут массу недостатков, огрехов и прочей фигни. Да и скандал до небес раздуют. Думаешь у таких людей, как Орлович недругов нет, которые на костях его сплясать захотят? Опять же, мы с тобой оба в дерьме окажемся, хотя и ни при чём вроде бы, а осадочек всё равно останется.
— Ну и что ты предлагаешь?
— Я не предлагаю, я прямо говорю, — голос Владлена утратил смешливую вальяжность. — Приструни своего щенка. Пускай знает своё место, а то заигрались с ним в педагогику. Он пока не понимает, а потом спасибо скажет, за то, что его жизни научили. Жизнь, она такая штука… сложная. Иногда приходится наступать на горло собственной песне, чтобы само это горло не перехватили ненароком.
С милицейского мотоцикла я пересаживаюсь на райкомовскую «Волгу». Младший лейтенант Степанов и товарищ Комаров забавно переглядываются, словно один передаёт меня другому с рук на руки.
В машине Комаров молчит, да и всё наше путешествие занимает не больше пяти минут. Расстояния в Берёзове игрушечные. Иметь тут свой автомобиль вообще нет никакого смысла, если только по всему району не ездить. Хотя в том же Кадышеве даже рейсовые автобусы имеются. И такси даже. Интересно, кто на них катается?
— Как там выставка поживает? — не выдерживаю уже на ступеньках.
Комаров, который совершенно точно в курсе всего происходящего безобразия, только хмыкает в ответ. Отмалчивается. Почему-то сама присланная Волга и его молчание кажется мне добрым знаком. Понятия не имею, как люди при власти собираются «разруливать» сложившуюся ситуацию, но начинаю верить в благополучный исход.
Молчанов приподнимается в скрипнувшем кожаном кресле и протягивает мне руку.
— Как самочувствие? — интересуется он.
— Спасибо, лучше, — отвечаю без подробностей.
Не хочется давать возможность разговору уклониться от темы. Комаров, ожидаемо, остаётся. Мы садимся по обе стороны стола, установленного буквой «Т», стандартного для большинства руководителей всех времён.
Интересно, что когда меня уговаривали работать в газете, то разговор шёл за другим столом, длинным и узким, за которым обычно проводятся совещания.
Костюмы у Молчанова совершенно одинакового светло-серого цвета. А вот галстуки постоянно меняются, причём подобраны они довольно элегантно, что не слишком стыкуется в моей голове с характером первого секретаря, чья квартира безлика, как гостиничный номер. У меня возникает чувство, что галстуки дарила женщина. Тогда, почему он живёт один? Развёлся? Волнуюсь я, всё-таки, раз всякая чушь в голову лезет. Сам себя отвлечь пытаюсь.
— Альберт, — говорит Молчанов, — я пообщался с коллегами, и они очень высоко оценили твою работу. Сам понимаешь, участие в конкурсе такого масштаба — это большой аванс, но это и прекрасная возможность проверить свои силы и узнать мнение признанных мастеров, профессионалов своего дела. И то, что твоё фото попало на обложку всесоюзного журнала, это повод для законной гордости.
Как и у многих от природы честных людей, врать у Молчанова получается не очень хорошо. Он отводит глаза и чуть ослабляет узел галстука. Но во время своей речи входит во вкус и даже сам себе начинает верить.
— Минуточку, — говорю, — я ни в каком конкурсе не участвую. Участвует моя работа под чужой фамилией.
— Тебе жалко что ли на пользу родной области потрудиться? — влезает Комаров, — Ты же комсомолец, Ветров. Что за мелкособственнические высказывания?
Молчанов морщится, даже ему подход Комарова кажется грубоватым. Однако не возражает, молчит, ждёт.
— А давайте, — предлагаю, — Павел Викентич, мы с мамой у вас в квартире поживём на вашем полном пансионе? Вам ведь не жалко. Вы, очевидно, бессеребреник.
— Ты, Ветров, не хами, — повышает голос Комаров, но под взглядом Молчанова осекается.
— Альберт, ты ещё очень молод, — сочувственно говорит первый секретарь. — Поэтому мало знаешь про жизнь. Тебе кажется, что все должны признать твои таланты, бросать к твоим ногам букеты и пожимать тебе руку в Большом Кремлёвском дворце. Так вот, подобное случается только в детских книжках. — Голос Молчанова становится проникновенным, прямо «отец родной». — Если бы эта фотография была подписана Альбертом Ветровым, её никто всерьёз не принял бы. В любом деле нужно имя, репутация. У Афанасия Сергеевича Орловича они есть, и ты должен сказать спасибо, что он продвигает твою работу. Без него она бы так и пылилась у тебя в шкафу. А так её увидят миллионы людей!
У Молчанова даже глаза увлажняются от пафоса всего вышесказанного.
— А по-честному сказать, твоя работа так себе, — добивает начинающего фотографа Алика Ветрова товарищ Комаров. — Если бы не Орлович, на неё бы и не глянул никто. Обычное мальчишество. Любительщина. А авторитет Орловича позволяет находить в ней глубокие смыслы. Так что ты сильно не зазнавайся, и губу не раскатывай, а то гением себя возомнил.
«Вот этого я тебе, гнида, никогда не прощу», думаю я. Ведь что случилось бы, окажись на моём месте настоящий семнадцатилетний парень? Талантливый, впечатлительный, горячий. Сломали бы его через колено, тут в воду не гляди.
Забрали бы его работу, и ещё заставили бы благодарить за это. Превратили бы в одного из «подёнщиков от искусства», которые всю жизнь скрываются в тени авторитетов, ловя с их стола подачки. Не потому, что не умеют, а из за отчаянной неуверенности в своих силах.
Это не моё фото напечатали на обложке журнала, а «работу Орловича», и её напечатали бы там всё равно, будь там хоть лошадиная задница. В этой вывихнутой картине мира нет места таланту. Есть только случайность и блат.
А чтобы вывих сросся с сознанием и прижился в нём, сейчас будут пряники. Пилюлю обязательно надо подсластить, чтобы закрепить правильное поведение и в корне пресечь неправильное. Чтобы жертва не только не возмущалась, но и искренне прониклась всей душой к грабителям. Для хороших людей ведь ничего не жалко.
Два солидных взрослых мужика в галстуках прессуют тощего подростка. И несмотря на свой официальный вид, больше всего они мне напоминают сейчас базарных «разводил».
— Ты ведь понимаешь, как много для начинающего фотографа означает признание в профессиональной среде, — продолжает Молчанов. — Твою работу заметили, выделили. Если проявишь себя с положительной стороны, то и другие снимки будут появляться. На разных уровнях. Если осознаёшь ответственность. А Афанасий Сергеевич, безусловно, это оценит. Для тебя это шанс! Надо за него держаться. А чьё имя стоит под фото, так ли это важно. Главное, ты это знаешь, и Орлович знает.
— Орлович, это величина! Глыба! — вторит Комаров, — тебе за счастье, что он над тобой, сопляком, можно сказать, шефство взял. Тебе у него многому можно поучиться!
— Чему, — не выдерживаю, — как чужие снимки тырить? Вот только как профессиональное сообщество отнесётся к тому, что Орлович воровством занимается?
— Профессиональное сообщество в это не поверит, — говорит Комаров с намёком. — Доказательств у тебя нет.
Судя по тому, что Молчанов не вмешивается, он уже знает про плёнки. Комаров от начальства такие вещи скрывать не будет. Слишком труслив.
— У меня есть модель, которая в глаза вашего Орловича не видела, и Степан Дмитриевич, фотограф, с которым мы вместе негативы проверяли.
— Кто их слушать будет? — смеётся Комаров, — ты их что, по домам поведёшь и станешь всем показывать? Посмотрите на бедняжку, у него фотографии украли! Ты, и Орлович⁈ Сам подумай, кому из вас двоих поверят?
— А как на это посмотрят правоохранительные органы? — закусываюсь я, — Там свидетельские показания фиксировать приучены. А у вас, товарищ Комаров, прямое соучастие. Плёнки-то вы у меня забирали.
— Да как ты смеешь⁈ — закипает Комаров.
— Оставьте-ка нас наедине, Павел Викентич, — просит Молчанов.
Комаров выходит тихо как мышь. Сидел человек за столом, и вот уже нет его. Кажется, даже воздух не шевельнулся с его исчезновением.
— Ты понимаешь Алик, что такое отношение тебя ни к чему не приведёт? — говорит Молчанов. — Ты можешь всю жизнь положить, доказывая свою правоту. Не работать, не творить, а обвинять, доказывать и сутяжничать. И тебя будут знать не как фотографа, а как склочника. Как от чумного от тебя сторониться. Нужна тебе такая репутация?
— Сдаться предлагаете? — усмехаюсь, — «У сильного всегда бессильный виноват»?
— Зачем сдаться? — Молчанов, кажется, говорит вполне искренне. — Ты молодой, у тебя все успехи ещё впереди. Тебя заметили, оценили. Это уже хорошо. Надо просто подождать, сами всё предложат и сами всё дадут!
Вот уж не ожидал от первого секретаря такой фразы. А ещё я сейчас понимаю, как мы с ним отличаемся. Он, хоть и сосланный в глухомань, трясётся за своё место. Мне же в сущности терять нечего. Место в газете? Так это он мне его навязал.
Если что, плюну да уеду в Телепень, у меня теперь там связи. Или в Кадышев. Да весь мир как открытая книга, когда тебе семнадцать и руки из правильного места растут.
— А вам много чего дали, Сергей Владимирович? — говорю.
— Что⁈ — Молчанов вскидывает брови, не ожидая таких слов от вчерашнего школьника.
— Те, кто вас сюда задвинул, много вам чего дали? — повторяю, — надеетесь, что если будете слушаться и не отсвечивать, то про вас вспомнят и позовут обратно? Ошибаетесь. А мне не хочется повторять ваших ошибок.
— Да как ты смеешь⁈ — Молчанов начинает орать, даже раньше, чем успевает осмыслить мои слова.
— Повторяетесь, Сергей Владимирович.
Я зачем-то ерошу сам себе волосы, отчего они встают непослушным чубом и не прощаясь иду к выходу.
У секретарши лицо совершенно обалдевшее, и я сразу понимаю — подслушивала.
Выйдя из райкома на жаркую улицу, я направляюсь прямиком к одноэтажному, барачного типа зданию с синей крышей и вывеской «Почта. Телефон. Телеграф». Первая его ипостась сохранилась до начала двухтысячных. Помню, как ребёнком я разглядывал там словно диковину гашёные наборы почтовых марок. А сейчас мне нужна другая часть этого тройного названия.
Внутри помещение узкое и вытянутое. Если повернуть направо, то упрёшься в прилавок, за котором можно купить конверты, получить посылки и отправить телеграммы. «Грузите апельсины в бочках тчк» вспоминается классика.
Слева ещё один прилавок с круглолицей и чем-то недовольной женщиной за ним, скамья для ожидания, две кабинки междугородней телефонной связи, а рядом с ними висящий на стене междугородний телефон-автомат. Из фильмов помню, что он поедает пятнадцатикопеечные монеты, поэтому получаю их в обмен на купюру в три рубля целых двадцать штук.
Номер запомнить несложно, в Белоколодецке в те времена они были длиной всего в пять цифр, а код с тех пор не изменился.
— Алло… алло… — голос пробивается через треск и помехи, словно абонент находится в другом полушарии.
Слышно, как на той стороне трубки на заднем фоне грохочет музыка и ржут сразу несколько голосов.
— Кэт, это Алик, фотограф! — говорю, — привет!
— Да заткнитесь уже! — орёт Кэт, и музыка становится тише, — Алло, кто это? Вас не слышно!
— А-лик! — кричу в трубку под неодобрительным взглядом женщины, поменявшей мне монетки. — Фо-то-граф!
— Привет, Алик, — отвечает Кэт, — чего звонишь?
— Помнишь, ты хотела фотосессию? — говорю, — завтра я неподалёку буду. Давай встретимся, договоримся?
— Кто звонил?
Кэт обернулась. В проёме двери ведущей в комнату стоял Джон. Рубаха расстёгнута на три пуговицы, на шее болтается какой-то пижонский «индейский» амулет.
За спиной Джона вкрадчиво клеил кого-то Джим Моррисон:
Джинсы новые, за них Джон до сих пор должен ей сто двадцать рублей. Вспомнив о джинсах, Кэт едва заметно улыбнулась.
Джон это заметил. На лице у него была приклеена легкомысленная ухмылка, но глазами он впился в девушку.
— Никто, — ответила она.
— И ты говорила с никем?
Ревнует, подумала Кэт. Как можно одновременно волочиться за каждой юбкой, даже если эта «юбка» будет в модных клёшах, и ревновать, Кэт не понимала. Она закатывала Джону истерики, следила за ним и раз за разом ловила, но непонятным образом потом прощала.
Той же сучке Ирине, шлюхе-клофелинщице, она чуть не выцарапала глаза. А сейчас что-то изменилось в ней. Устала. Надоело.
— Угу, — Кэт кивнула, — С никем.
— Ну и как, интересно было? — Джон опёрся рукой о стену, нависая над ней.
Когда-то от этой позы у неё перехватывало дыхание, и слабели колени. Он казался таким сильным, ярким, интересным. Героем и бунтарём. Сейчас он бесил.
— Отец звонил, — зачем-то соврала она. — Доволен?
— Чего хотел? — Джон заметно расслабился.
— Чтобы ты скорей свалил из моей жизни.
Джон засмеялся и потянулся к ней губами, но она оттолкнула его и пошла обратно в комнату, ныряя в табачный дым как в трясину.
В журнальном мире дело обстоит так. Одним платят больше, другим меньше. Одних готовы печатать в любое время дня и ночи, другие ждут публикаций месяцами, подсовывая свои снимки ассистентам, секретаршам и разве что не уборщицам, чтобы их работы оказались перед глазами у тех, кто принимает решения.
Сначала ты работаешь на репутацию, потом репутация работает на тебя. Прописная истина, которая от этого не становится менее справедливой.
И всегда найдутся ребята, которые хотят заработать здесь и сейчас. Им плевать на славу им неохота карабкаться на Олимп шаг за шагом. Зачем это делать, если можно продать свою работу кому-то из успешных? Тот заработает на ней в два, в пять, в двадцать раз больше!
Какая разница, платят ведь за имя, за славу, а не за то, что ты сделал на самом деле.
«Ты получишь за этот снимок сто баксов, а я десять кусков», — говорили мне старые козлы с седыми яйцами, которым было лень вылезать из баров с кондиционерами на палящую жару, в которой иногда стреляли.
«Забирай себе тысячу, только не обоссысь от счастья. И помни, тебе повезло оказаться в нужном месте в нужное время и тупо нажать на спуск». — говорили они, звеня кубиками льда в «отвёртке» или в «чёрном русском».
Я их посылал всегда. Когда-то вежливо, с уважением. Когда-то прямо, любуюсь изумлением на заслуженных рожах. Никогда не знаешь наверняка, получит награду «имя» или прямые руки. Никогда не знаешь, пока не попробуешь.
Молчанова я не послал, это было бы глупым мальчишеством. Он в этой ситуации ничего не решал, и судя по тому, как сильно поменялось его мнение со времени первого разговора, на самого первого секретаря надавили. Лично ему в успехе Орловича нет никакой пользы, так что инициатива исходит сверху.
Так что толку от него теперь для никакого. Он в этом уравнении фигура лишняя. Следующим в цепочке заинтересованных лиц стоит Владлен Игнатов, человек из обкома с лицом грустного верблюда. Ему Молчанов отдал мои фото, он тесно общался с Орловичем, и по всему выходит, что Игнатов мне не друг.
Что касается моих безусловных козырей, то они оказываются с изъяном.
— Алик, а может без разницы, чья там подпись под фотографией? — говорит при встрече Лидка, — вдруг из за этой ошибки фото с конкурса снимут?
— Как, какая разница? — удивляюсь, — это же я тебя фотографировал. На мостушке.
— Ну жалко тебе, что ли? — надувает губы она, — ты ещё наснимаешь таких фоток сколько угодно. У тебя руки золотые. А для меня это шанс!
— На что шанс? — мне становится смешно.
— На славу! — заявляет Лидка.
— Твой шанс на славу, это я — объясняю ей, — так что слушай меня.
Она склоняет голову, но в этом движении чувствуется упрямство. Если на Лидку хорошенько надавить, то она и Орловича вспомнит, и как он её фотографировал. Такой себе свидетель.
Митрич предлагает Орловича пристрелить. Так вот, без долгих вариантов. Возбуждается он при этом до крайности, топорщит усы и притаскивает из глубины лаборатории завёрнутый в тряпицу трофейный «парабеллум».
— Я, Алик, своё уже пожил, — заявляет он, — на этом свете уже ничего не боюсь. А таких гнид нельзя, чтоб земля носила. Неправильно это.
С трудом убеждаю Митрича, что гибель Орловича никак не поможет мне восстановить авторство, и даже скорее наоборот сделает плагиатчика посмертным героем и сработает на его популярность.
В мирные и благополучные варианты разрешения конфликта Митрич не верит.
— Они там как гидра, — говорит старый фотограф, — одну башку снесёшь, десять вырастет. Они там срослись друг с другом вот так! — он сцепляет пальцы, словно крючки, — За своих держатся и никого не выдадут.
Он рассказывает, как в одной из соседних областей его знакомого, тоже ветерана выперли из фотоателье, за то, что дал в морду хамоватому директору «Дома Быта».
Знакомому объявили бойкот. Его не брали на работу нигде, даже на завод в отдел кадров, фотографировать сотрудников на пропуска. Финал истории был печальным, герой стал грузчиком, спился и утонул по-пьяному делу.
— Я не пью, — говорю.
Митрич смотрит на меня, как на несмышлёныша.
— Проще пристрелить, чем правды у них добиться, — вздыхает он. — Я, конечно, полностью на твоей стороне. Но мне тебя же, Алик, жалко. Лучше, плюнуть, растереть и жить дальше.
Вот с такими весёлыми напутствиями я собираюсь в Белоколодецк. Но сначала захожу в больницу, причём, сразу к главврачу Мельнику.
— Сбежал, значит, — констатирует он.
— Исключительно на встречу с товарищем Молчановым, — говорю, — можете у него поинтересоваться.
— Поинтересовался уже, — кивает главврач, — ну и что мне с тобой, беглецом, делать?
— Лечить, — предлагаю, — держать меня в больнице нет никакого смысла. Я только место занимаю. Обязуюсь дома соблюдать режим и выполнять все предписания врача.
— Балабол, — говорит он, но без особого осуждения. — Дуй на перевязку, а оттуда в регистратуру. Больничный открыть.
За этим я, собственно и пришёл. Я теперь человек трудящийся, и чтобы отсутствовать на рабочем месте мне требуется законное основание. Да и за раной присмотр нужен, я ведь не герой боевика, на котором всё зарастает, как на собаке.
— А можно мне побольше бинта накрутить? — прошу на перевязке, — чтоб заметнее было.
— Зачем тебе? — спрашивает медсестра.
Я своим вопросом словно пробуждаю её из полусна. Все свои действия она совершает абсолютно механически, словно заматывает мумию, чтобы положить в пирамиду. И вдруг такая живая реакция.
— Хочу перед девушкой похвастаться, — отвечаю, — девушки любят героев. А так под рубашкой и незаметно почти.
— Давай, я тебе ещё руку замотаю? — предлагает она хихикая.
— А можно? — радуюсь.
— Мне бинта не жалко.
Она наматывает мне бинт на руку, а потом, войдя во вкус, окропляет его йодом, оставляя пугающе бурые пятна.
— Ну что, пойдёт? Герой⁉
— Спасибо! — восхищаюсь я, — с такой перевязкой она обязана за меня замуж выйти!
Медсестра хохочет. Я определённо сделал её день.
На чувства встречных девушек мне наплевать. Точнее не так, они, конечно, меня интересуют, но произвести впечатление я могу не только перебинтованной рукой.
А вот на пассажиров электрички до Белоколодецка мои выставленные напоказ травмы действуют правильно. Так что еду я все пять часов, сидя у окошка с верным рюкзаком на коленях. Забинтованные рёбра напоказ не выставишь, а простоять столько времени в давке я бы не смог. Рухнул бы где-то на полпути, но так и держался бы в вертикальном состоянии сжатый телами других пассажиров. Фуххх! Жуткая картина.
С рюкзаком тоже всё вышло непросто. Затаивший обиду Грибов решил мне назло его не отдавать, ссылаясь, что это вещественное доказательство. Пришлось натравить на него Подосинкину. Ей я наврал, что в рюкзаке лежат негативы съёмок с детьми и поросятами.
Натиска разъяренной блондинки капитан не выдержал и выдал мне рюкзак вместе с аппаратурой. Самое ценное — кассеты со свадебной съёмкой, я тут же отволок к Митричу. Можно сколько угодно ссылаться на форс-мажоры, но сделать снимки вовремя в моих интересах. Я рассчитываю пустить свадебный бизнес на поток, а для этого нужно работать как швейцарские часы.
Электричка даёт мне время подумать. Отступать я не собираюсь. Ну вот просто не такой я человек. Вполне могу понять того, кто согласится «разменять» свою работу на покровительство известного человека. Особенно если торговаться хорошо и если «плюшек» отсыплют щедро.
Но покровитель у меня в таком случае будет — говно. И это из него вылезет не раз и не два. Люди искусства — они существа цельные. Прокатились на тебе раз, так и будут запрягать по любому поводу.
Как там, «один раз не…»? Хрен вам с маслом по всей физиономии.
Жизненный опыт подсказывает мне, что не бывает дверей, закрытых наглухо. Всегда найдётся щель, в которую можно вставить ботинок. А дальше зайти внутрь, уже дело техники.
В этой ситуации щель просматривается в двух местах. Кэт знает Владлена Игнатова, более того, они дружат семьями. Через неё можно узнать об этом таинственном товарище больше. В чём его интерес? Что связывает их с Орловичем? Какие обстоятельства могут заставить ответственного работника отступиться?
Вторая щель проскользнула в оговорке Джона, что Кэт может выставляться без проблем, и это не зависит от её талантов. Тут ещё одна лазейка в то самое «профессиональное сообщество».
Будет ли сообщество радо возвышению Орловича? Зная подобные коллективы — нет. Любые коллективы творцов — это «клубок друзей», которые душат друг друга в объятьях.
Школьника из Мухосранска с его доказательствами не послушают. А кого послушают? Такой человек точно есть, надо только его найти. Найти быстро, до подведения итогов конкурса остаётся три недели.
— Разбогател? — Кэт кивает на отъезжающее такси.
— Бедность не порок, а большое свинство, — цитирую классика.
Только сейчас она замечает мои бинты. Как любая женщина, Кэт способна испытывать целый спектр эмоций разом. В данном случае это некая смесь сочувствия и разочарования.
— Производственная травма? — интересуется она.
— Да, говорю — палец рычагом перемотки прищемил.
На Кэт простое прямое платье без талии в стиле Джейн Биркин, сандали на высокой платформе, длинные волосы уложены волосок к волоску и, кажется, залиты лаком. В этом непривычном и чужом наряде она выглядит забавно и сама об этом догадывается.
Понимаю, что она уже сегодня собралась фотографироваться, словно для этого просто достаточно красиво встать и замереть. Девочка привыкла, что ей ни в чём не отказывают, ни папа с мамой, ни друзья-приятели.
— Так дела не делаются, — качаю головой, — мы же договорились сначала всё обсудить.
— Не будь занудой, — фыркает Кэт, — тебе и надо-то просто на кнопочку нажать. Тут вся работа на мне!
— И в чём твоя работа? — терпеливо даю ей порезвиться.
— Быть красивой!
Она замирает в картинной позе девушки с обложки… ну пускай не журнала «Работница», у Кэт есть доступ и к более прогрессивной полиграфии. Девушки с рекламы сигарет «Салем».
Я всем своим видом напускаю на себя строгость. Пускай повыпрашивает. Кэт эта игра нравится. Я предполагал, что снимать придётся сразу, так что прихватил с собой несколько плёнок.
— Точно хочешь фотографироваться?
— Да!
— Тогда…
Разворачиваюсь к ней и ерошу её причёску.
— Ты что делаешь⁈ — вскрикивает она. — Два часа укладки!
— С ней ты выглядела чудовищно, — говорю. — У меня объектив бы от такого треснул.
Мы встречаемся у Центрального городского пляжа. Даже в будни он забит народом. Мужчины и женщины всех возрастов лежат плотно, словно шпроты в банке, а между них носятся с визгом счастливые дети.
Реку в черте города перегородили плотиной для каких-то хозяйственных нужд, и она разлилась подобно озеру. К июлю вода зацветёт, заполняясь мелкими и противными водорослями, но сейчас выглядит ещё прилично.
Прямо перед нами приземистый корпус прибрежного ресторана с гордым названием «Крейсер». Открытая веранда действительно немного напоминает палубу. Справа от него располагается яхт-клуб. Путь перегорожен ржавым шлагбаумом с висящим на нём знаком «Въезд воспрещён».
Мы с Кэт перешагиваем через него и идём по хорошо накатанному просёлку.
— Нас не турнут? — уточняю.
— Мы с отцом тут каждые выходные катаемся, — машет ладошкой Кэт, — не переживай.
Дорожка неожиданно выныривает к небольшой пристани. Возле деревянного пирса качаются яхты. Немного, всего восемь штук. Не Черноморское побережье, конечно, но выглядят симпатично. Белые корпуса с тщательно нарисованными синими цыфрами, тонкие, уходящие в небо мачты. Чувствую, как внутри начинают шевелиться идеи.
Сегодня я не планировал ничего серьёзного, рассчитывая просто «пристреляться», а заодно зацепить Кэт на крючок любопытства. Но мозг любого художника работает отдельно от тела в каком-то особом автономном режиме. Он сам создаёт образы, которые требуют воплощения.
«Пограничный Господь стучит ко мне в дверь», — пел про это Гребенщиков. Нет, ещё не пел, споёт года через четыре, хотя возможно уже сочинил.
Стройная и худая фигура Кэт покачивается при ходьбе как мачты.
— Разувайся, — говорю.
— А тебе не больно? — спрашивает она с фальшивым сочувствием.
Ей очень хочется, чтобы я сказал «не больно».
— Мне нормально, — вынимаю из рюкзака камеру. — Разувайся.
— А давай, я встану вот так…
— Кэт, — говорю, — давай ты посмотришь, что сегодня получится. А на следующей съёмке сама решишь, командовать или слушаться.
Бинты немного мешают настройке, но не критично. Хорошо, что замотана левая рука.
У Кэт большие ступни и она этого немного стесняется. Глупая, это придаёт её фигуре ту самую ранимую, чуть детскую неуклюжесть, от которой мир моды млел все семидесятые.
Сам я предпочитаю другой типаж, более спортивный и позитивный, но в кадре Кэт очень хороша. Она идёт по неровным, чуть выщербленным доскам пирса. Гротескно высокая и тонкая фигура на фоне рвущихся к небу мачт.
— Голову вниз… коснись рукой борта… подними подбородок… Это платье тебя уродует, — злюсь я.
Кэт словно ждёт этой фразы. Она разворачивается и стягивает платье через голову, оставаясь в крохотном купальнике. Только трусики и лифчик чёрного цвета. Явно забугорного происхождения. Модельера любого советского швейного предприятия за такое изделие сняли бы с работы, предварительно выгнав из партии.
Грудь у Кэт небольшая, бёдра узковаты, зато сами ноги длиннющие и безупречной формы.
— Так лучше? — хлопает она ресницами.
— Вот ты где! — доносится со стороны тропинки, — а я то тебя везде ищу. Ты, вроде с отцом собиралась встречаться?
Сначала мне кажется, что это всё подстава. Пришьют сейчас какую-нибудь аморалку с полуголой девицей, и баста. Не рыпайся, Алик. Но тут я понимаю, что это всего лишь Джон.
Кэт подходит ко мне, расслабленно, словно напоказ, и когда оказывается рядом, впивается в мои губы поцелуем.
Всё-таки подстава, но другого характера. Сразу становится понятна и настойчивость Кэт, и лёгкость с которой она сняла платье. Везёт тебе, Алик, на приключения.
— Где же твой отец? — Джон дурашливо оглядывается, — Пётр Михайлович, где же вы?
— А он ушёл, — мурлычет Кэт, не отлипая от меня, — нам без него интереснее.
Джон уже издалека начинает махать руками, накручивая себя для ссоры. В нормальном состоянии, он бы меня не волновал. Опыт показывает, что вломить ему я смогу и один на один. Но сейчас я, мягко говоря, не в форме. И это уже настоящая подстава.
— Так ты что, его уже познакомила со своим новым приятелем? — Джон тычет в мою сторону пальцем. — Он в восторге?
— Завидуешь? — Кэт разворачивается во всей своей красе, — тебя-то он и на порог не пускает.
— Где уж там! — кривляется парень, — любой сраный навозник лучше меня будет. Нашла себе пару по достоинству!
Заметно, что в этой ситуации они ругаются друг с другом, но оба пытаются сделать крайним меня. Для Джона я — коварный соблазнитель, который мешает их идиллии, для Кэт — повод заставить парня поревновать. И там, и там статист.
Но каков мудак. Видит мою перевязанную руку, и понимает, что на обострение я не пойду. Вот и резвится. Ну ничего, я умею делать больно и по-другому.
— Джон, — говорю, — может, я чего не так понял, может тут любовь-морковь у вас. Я с Кэт решил замутить, потому что решил, что она свободная.
— С чего это? — удивляется Кэт.
Для той сам факт, что мы решили «замутить» в новинку. Она только Джона позлить хотела, и моя инициатива ей удивительна. Постою декорацией, пока они эмоции выплеснут, а потом уйдут под ручку.
— Ну нельзя же двух девушек разом ревновать, — развожу руками, — за двоими бегать — надвое порвёшься.
— Врёшь! — кричит Джон, так что жила на шее надувается.
— Это ты про кого? — с Кэт разом слетает вальяжность, — про эту белобрысую сучку⁈
— Да она только подвезла этого колхозника! — выкручивается Джон, — Он сам к ней липнуть стал.
— Прости, чувак, — говорю, — я тогда и подумал, что вы с Кэт просто приятели, и она за тебя, дурака тревожится, чтобы ты во всякий криминал не лез.
— Мы случайно встретились!
— И ключи от её флэта у тебя тоже случайно оказались? — добиваю я Джона.
До раньше я молчал об этом из какой-то глупой мужской солидарности. Ну, совершил человек ошибку, сделал из неё выводы — с кем не бывает. Но Джон, похоже, случай необучаемый.
— Врёшь! — повторяется он.
— Кэт, у него после той встречи, когда я кассеты вернул, шишка на голове была? — спрашиваю, — слева, примерно над глазом?
— Была, — кивает она, — он говорил, что на лестнице споткнулся.
— Это я его. Пепельницей. Тяжёлой такой, стеклянной, — говорю, — блондинка отравила, а этот пришёл обобрать. Сомневаюсь, что ты была у неё дома, но она на журнальном столике стояла.
— Была, — отвечает Кэт, при этом не сводя взгляда с Джона, — стояла.
— Да он звиздит, как Троцки й!
— Уходи, — устало говорит Кэт, — просто уйди отсюда, не могу тебя видеть.
— Ты… — Джон сгребает в кулак воротник моей рубашки, — я тебя, размажу…
— Кэт, подержи камеру, — прошу, — казённая вещь, жалко.
— Джон, прекрати! — уже злится девушка, — я сказала тебе, уходи!
Джон бьёт первым. Подло, снизу левой в корпус. Меня скручивает от боли, но рванувшись, я разрываю дистанцию. Второй удар, по-колхозному размашистый проходит мимо.
— Не смей! — кричит Кэт, но её никто не слушает.
Да что ж такое, прямо дежавю. Второй раз меня ревнивые кавалеры побить пытаются. Только бы Кэт между нами не лезла. Хотя дела и так хреново.
От резкого рывка и удара ноги становятся ватными, а во рту появляется мерзкий металлический привкус. Ударив, он открывается. Я пытаюсь пробить в голову, но от боли в боку меня скручивает почти пополам. Джон чует слабину и снова пробивает в корпус. Сука, он ведь так забить меня может! Откроется кровотечение, и кранты.
И возле пирса никого нет. Мелькал до этого вдалеке какой-то мужик в тельняшке, а сейчас скрылся. Только бы Кэт догадалась помощь позвать, а не металась бы…
Бах!
Что-то непонятное мелькает в поле зрения, а Джон резко теряет наступательный пыл.
Бах!
Ему по плечу прилетает веслом! Узкое и длинное с поперечной рукояткой на конце, видимо, оно лежало в одной из шлюпок. А сейчас находится в руках у Кэт.
— Больно! — орёт Джон. — Ты озверела⁈
— Иди нахер! — отвечает та, — иначе убью, честное слово, зашибу.
В купальнике и с веслом она выглядит настоящей валькирией. Вот с кого надо ваять статуи в парках, думаю, а не с вульгарно упитанных особ, благодаря которым «девушки с веслом» прославились по всему Советскому Союзу.
Девушка с веслом. Скульптор Ромуальд Иодко.
— Кэт, — пятится назад, Джон, — Котёнок… это же я… неужели ты меня, из за этого…
— Всё! Кончено! — отрывисто говорит Кэт, — Скотина.
Умею я наживать друзей, нечего сказать. Вот ещё один «кровник» появился.
— Я тебя найду! — оправдывает полностью мои ожидания Джон, — ты ещё пожалеешь!
Он разворачивается и скрывается за деревьями.
— Стой, — говорю, — вот так стой, где стоишь, и не двигайся.
— Что? — не понимает она.
— Не двигайся, — я беру с упругого бока шлюпки камеру, и делаю снимок, — теперь на песок его поставь, а сама вдаль смотри… подбородок выше…
— Псих! — поражается она, — он же тебя чуть не избил сейчас. У тебя есть время о фотографии думать?
— О ней всегда есть время думать, — отвечаю, — зато ты теперь — настоящая. Не зажимаешься и не стесняешься. Спорим, ты себя на этих фотографиях не узнаешь.
— Спорим! — она кладёт весло и протягивает мне узкую ладонь. — Я, честно говоря, не думала, что из этого что-то получится.
— Из чего? — уточняю.
— Из фотосессии, — она садится на борт шлюпки, вытягивая ноги вперёд и по-детски зарываясь в песок босыми пальцами, — Просто хотела Джона позлить.
— У тебя получилось, — я сажусь рядом, — прям, по-полной получилось. Ты молодец.
— Извини, — говорит она без особой вины в голосе. — Не думала, что он так далеко зайдёт. Вообще-то, он трусоват.
— Трусливые, — говорю, — самые опасные. Потому что боятся, что их трусость будет заметна.
— А у него… правда? — она мнётся, — ну то, что ты сказал про ключи?
— Правда, — киваю, — твой Джон вместе с этой Ириной меня хотели отравить и ограбить. И, судя по всему, это дело у них организовано на потоке. Может, они и не любовники. Но совершенно точно — сообщники, подельники. Он преступник, Кэт.
Говорю так нарочно. Часто, ревность притягивает друг к другу даже сильнее, чем любовь. Гораздо проще бросить мудака, чем уступить другой, стерве-разлучнице.
— Почему не заявил тогда? — спрашивает она.
— Если б заявил, то точно у тебя свои кассеты не получил бы, — отшучиваюсь.
— Мы с Джоном в одном классе учились, — глядя на реку, рассказывает Кэт, — за ним все девчонки бегали. Он на гитаре играл, курил в туалете. А он выбрал меня, тихоню и отличницу.
Чувствуется, что у неё уходит стресс, и ей сейчас просто необходимо выговориться. Поэтому молчу и не говорю ничего, просто слушаю. Хотя мне хорошо понятно, почему её выбрали. Из за родителей, конечно. Леди и Бродяга, блин.
— Я и фарцевать стала из за него, наверное, — продолжает она, — чтобы деньги были, и чтобы он ни во что не вляпался. В совсем плохое.
Сколько раз в жизни я слышал подобные истории и участвовал в подобных разговорах. Поначалу я давал советы. Потом просто сочувствовал. Напоследок пытался даже спорить.
Это всё бесполезно. Люди живут свои жизни и совершают свои ошибки. А в подобные минуты они просто ищут повод, чтобы обвинить другого в собственных поступках. Скажи я, что Джон плохой, и ему найдётся десяток оправданий. Скажи, что хороший и окажусь виноват во всех бедах, прошлых и будущих.
— Убери рукой волосы, — говорю, поднимая камеру, — замри… Готово.
— Ты можешь думать о чём-то, кроме фотографии? — сердится Кэт.
— Зачем? — пожимаю плечами, — я фотограф. Когда знаешь, кто ты — жить намного проще.
— И как ты это узнал? — спрашивает девушка.
— Просто никем другим я быть не хочу.
— А вот я не знаю, кто я, — вздыхает Кэт.
— Ты же рисуешь, — удивляюсь я.
— Я не знаю, хорошо я рисую, или нет.
— Как это? А что другие говорят?
— Говорят, что я гений, — она криво усмехается, — и что с такой наследственностью странно, если бы было по-другому. Я даже в школе на ИЗО рисунки приносила, а мне говорили: «Катенька, тебе папа помогал, да⁈».
— И кто у нас папа? — интересуюсь.
— Ты правда не знаешь⁈ — она распахивает глаза.
— Забыла, как мы познакомились? — говорю, — я когда твои кассеты от ментов по кустам ныкал, как раз интересовался, «кто же папа этой девушки, чью прекрасную попу я сейчас спасаю».
— Пётр Грищук мой папа, — говорит она, — слышал про такого.
— Это который «Битлов» слепил⁈ — поражаюсь, — да ладно⁈
«Битлами» называют скульптуру в центре Белоколодецка, на которой угрюмые музыканты в шинелях с одинаковыми, рублеными лицами дуют в чугунные трубы, а один держит большой барабан.
Чей-то зоркий глаз подметил в композиции сходство с обложкой альбома «Оркестр клуба одиноких сердец Сержанта Пеппера». Особенно когда однажды, под покровом ночи кто-то вывел на барабане крамольную надпись «The Beatles». Буквы моментально закрасили, но история пошла в народ, и скульптуру иначе не называли.
«Встретиться у Битлов» было для Белоколодецка тем же, что в Москве возле Пушкина. Культовое место. Грищук был мастером монументальной скульптуры, особо ценимой и уважаемой в Советское время. Он ваял сталеваров и колхозников, стеллы и барельефы и без куска хлеба точно не сидел.
Теперь понятно, откуда у Кэт такой стойкий комплекс неполноценности. Дочку самого Грищука с детских лет в попу целуют. Не зря Джон сказал, что с таким папой можно хоть домик с трубой и дымом нарисовать, и тебя выставят. Ну, насчёт домика, я, пожалуй, преувеличил, но бонус у Кэт изрядный.
Мне бы с её папой лично познакомиться. Ткнулся наугад, а вытащил почти джек-пот. Он точно должен знать Орловича, а также всех его друзей и недругов. Весь круг общения.
— Я могу сказать, есть у тебя талант или нет, — говорю невозмутимо.
— Ты в этом не разбираешься, — отмахивается она.
— В картинах да, не очень, — признаюсь, — а вот в фотографии разбираюсь. Хочешь попробовать?
Протягиваю ей камеру. Кэт берёт её в руки с аккуратным любопытством.
— У меня не получится, — она прикусывает губу, — тут всё слишком сложное.
— Ты художница, — говорю, — значит, уже всё знаешь. А про настройки я тебе сейчас объясню. Там ничего сложного. Что ты хочешь снять?
— Тебя, — она поднимает камеру и наводит на моё лицо.
— Меня рано, — говорю, — я не могу учить и позировать одновременно.
Кэт поворачивает камеру в разные стороны, рассматривая мир в объектив. В очередной раз удивляюсь, как девушкам идут фотоаппараты. Жаль что я не могу заснять её в этот момент.
— Вот ту лодку, — решает Кэт, — она такая печальная…
На песке лежит вытащенная на берег перевёрнутая кверху килем шлюпка, а на ней сидят две большие чайки.
— В фото главное — освещение, — объясняю я. Сначала измеряем его вот этой штукой, — я направляю экспонометр, — Он даёт нам экспо-пары. То есть выдержку и диафрагму, при которых освещение будет нормальным.
— А зачем несколько? — начав нехотя, Кэт всё больше увлекается происходящим, — почему не дать одну пару?
Не зря говорят, лучший способ сблизиться с девушкой, это научить её чему-нибудь. Никакие рестораны или походы в кино не сравнятся с уроком вождения автомобиля или совместной практикой игры на бильярде. Правда, в двадцать первом веке большинство девушек уже умеют водить машину, но ведь есть ещё яхты и самолёты.
Получив новую игрушку, Кэт забывает и про Джона, и про отца, и про собственные комплексы.
«Выдержка» — это время срабатывания затвора, — объясняю ей основы, — Если она будет слишком долгой, а наша натура станет двигаться, то фото будет смазанным. Поэтому в фотоателье и говорят «замрите».
— Так сделай короткую, — командует она.
— Всё не так просто, вот смотри, — я выкручиваю диафрагму на минимальные показатели, — диафрагма, это дырка через которую поступает свет. Чем больше дырка, тем меньше цифра. Вот сейчас объектив открыт полностью. Направляй его на свою лодку и подкручивай, чтобы навести на резкость.
— Не могу, — сообщает Кэт, — одну чайку поймала, вторая уже расплывается.
— Это называется «глубина резкости», — говорю, — теперь ставь цифру побольше.
— Вот, поймала! — радуется Кэт, — фон весь расплывается, а лодка чёткая. Прямо импрессионизм какой-то!
— Выдержку ставь, которая в паре и снимай, — говорю. — а то улетит твоя «натура».
Так мы общими усилиями запечатлеваем старую сосну, несколько яхт и вышедшего из деревьев толстого полосатого кота. На того уходит добрая половина плёнки.
— Теперь ты вставай, — требует Кэт, — я тебе позировала, теперь твоя очередь.
— Ладно, — встаю нехотя. — Хотя я не люблю себя в кадре, но для тебя сделаю исключения.
— Стой, — девушка опускает камеру, — это у тебя что⁈
Сбоку на рубашке проступает кровавое пятно. Расстёгиваю пуговицы и вижу, что бинт пропитался насквозь.
— Идём, — говорит Кэт, — быстро!
Возле «Крейсера» дежурит несколько такси. Кэт кидается к первой стоящей машине и быстро договаривается с водителем.
— Давай доедем до аптеки, — спорю с ней я, — просто бинты купим. Там ничего страшного.
— Это всё из за меня, — повторяет Кэт, — всё из за меня. Какая я дура!
Такси останавливается у поликлиники. Мы проходим внутрь, минуя регистратуру. На мои вялые попытки сопротивления Кэт не реагирует. Она тащит меня через толпу пенсионерок, мамаш со справками в пионерлагеря и работяг с листами профосмотра, как ледокол баржу среди айсбергов.
У кабинета с надписью «М. Д. Силантьева, зам. гл. врача», она коротко стучит в дверь и тут же заходит внутрь.
— Катя? — темноволосая женщина с тонкими чертами лица отрывается от стопки медицинских карт, — Что случилось? Я, вообще-то, занята…
— Вот, — Кэт подталкивает меня вперёд.
Женщина хмурится и недовольно откладывает бумаги.
— Что у вас там?
Вместо ответа, молча расстёгиваю рубашку. М. Д. Силантьева подходит ко входной двери и защёлкивает её на ключ.
— Раздевайтесь.
— Совсем?
— До пояса.
Она срезает ножницами бинты, и я стискиваю зубы, когда подсохшая кровь отрывается от кожи. Шов выглядит неважно, распух и сочится сукровицей.
— Какой коновал вас штопал, молодой человек? — спрашивает врач.
— Не могу сказать, — отвечаю, — был в этот момент без сознания. Так что лично не знаком.
— Ждите здесь, — сообщает она, выходя за дверь и повторяя операцию с ключом, только на этот раз уже с другой стороны.
— Ты куда меня привела? — спрашиваю у Кэт.
Находится в запертом кабинете неуютно. Такое чувство, что М. Д. Силантьева лишила меня возможности сбежать и теперь вернётся с милицией.
— Успокойся, — говорит Кэт, — это моя мама.
— А почему Силантьева, а не Грищук? — нахожу самое умное, что можно спросить в этой ситуации.
— Мама у нас самостоятельная, — сообщает Кэт.
Похоже, эта черта передаётся в семье по женской линии. Интересно, какая фамилия у Кэт по паспорту? Не удивлюсь, если взяла мамину, чтобы «не влияло». Тяжело, наверное, жить в тени собственного отца.
Поговорить мы толком не успеваем. Ключ в двери снова поворачивается, и в кабинет возвращается М. Д. Силантьева. Даже не спросил, как её зовут, бестолочь.
— Катя, — доктор сурово оглядывает мой голый торс, — подожди в коридоре.
К счастью промолчав, Кэт фыркает и выходит за дверь. У зав. главного врача в руках стальной поднос со скальпелями, ножницами, иглами и другими малоприятными вещами.
— Встаньте, молодой человек, — командует она, — и руку приподнимите.
Сразу видно интеллигентного человека. Многие на её месте начали бы «тыкать» просто из расчёта, что они старше и важней. А здесь вежливость, причём не показная. Глубоко въевшаяся привычка — вторая натура.
Кошу глазами вниз, рана выглядит отвратительно. Опухла и подтекает кровью. На другой стороне груди расцветает свежая гематома. Вид у меня хоть куда. Если приглядеться, то синяки от драки с Копчёным тоже прошли не до конца. Просто какой-то мелкоуголовный тип. Дебошир.
— У вас ножевое ранение, — сообщает мне Силантьева, — Это криминальная травма. Я должна сообщить об этом в милицию.
Теперь я понимаю и закрытую дверь и демонстративное выставление Кэт. Доктор решает, как со мной поступить. По закону она действительно должна сообщать о подобных случаях. Но здесь явно замешана её дочь, и сразу выносить сор из избы будет опрометчиво.
— Простите, — говорю, — не знаю вашего имени-отчества…
— Мария Дмитриевна, — отвечает Силантьева, — вам Катерина не сказала?
— До последнего момента я понятия не имел, куда она меня ведёт, — объясняю. — И кто вы такая, тоже сообщила уже в этом кабинете. И я прошу у вас прощения за беспокойство, Мария Дмитриевна. Сообщать ничего не надо, все уже в курсе и активно ищут преступника. Если сомневаетесь, то можете позвонить в Берёзовскую ЦРБ, товарищу Мельнику. Он, конечно, отругает меня потом, за то что я уехал без разрешения, но мои слова подтвердит.
— Берёзовской? — удивляется она, но уже без прежнего напряжения, — далеко же вас занесло.
— Всех манят огни большого города, — отвечаю.
В глазах доктора Силантьевой беспокойство сменяется любопытством. На парня из захолустья я непохож. Дорогие импортные джинсы, модная рубаха. Женщины замечают такие вещи, тем более женщины, живущие в достатке.
Марию Силантьеву можно было бы назвать красивой, если бы не тонкие, чересчур сильно сжатые губы и пронзительный взгляд карих глаз, который норовил забраться прямо под кожу. Лицо её было очень подвижным, эмоции постоянно сменяли друг друга.
От этого, казалось, что она подразумевает больше, чем произносит вслух, а в моих словах всё время ищет двойной смысл. Это слегка пугает.
Я думал, что после расспросов, меня отведут в обычный врачебный кабинет, но Мария Дмитриевна твёрдо решила взять дело в свои руки.
— Кто же вас так? — спрашивает она, беря в руки большой шприц.
— Мария Дмитриевна, — говорю, — я правду говорю. Не надо избавляться от свидетеля.
— Смешно, — она смотрит на шприц и позволяет себе улыбку. — Вы случайно не артист?
— Я фотограф, — отвечаю.
— Вот уж не думала, что это опасная профессия, — она кивает на рану. — Неудачно сняли кого-то?
— Ограбить меня пытались, — уступаю ей в словесной дуэли.
— В Берёзове творятся такие страсти, — она ловко, не прекращая говорить, обкалывает мою рану новокоином. — И почему вы стали жертвой? Носите при себе большие ценности?
— Аппаратура у меня не дешёвая, — отвечаю, — но, к счастью, всё уцелело. Ай!
— Терпите. А как вы с Катей познакомились?
Вот ключевой вопрос. Поэтому я удостоился чести оказаться в руках у зам. глав. врача.
Силантьева откладывает шприц, и о дальнейших манипуляциях я могу только догадываться. Бок быстро и полностью немеет, а я с момента появления на сцене колющих предметов упорно смотрю в стену. Не люблю я их.
Ситуация располагает к откровенности. Конечно, она мне не ногти вырывает, анестезия действует отлично. Но всё это позвякивание медицинских инструментов по металлу создаёт атмосферу доверия.
— Нас товарищ Игнатов познакомил, — леплю из всех событий наиболее правдоподобный вариант, — вы знаете товарища Игнатова из обкома партии?
— Я то знаю, — удивляется Силантьева, — а вот вы с ним каким образом встретились?
Доктор берёт несимпатичного вида щипцы и принимается аккуратно, но резко извлекать остатки прежнего шва.
— Так, он к нам в Берёзов приезжал, снимки мои смотрел, — рассказываю, уходя от скользкого момента знакомства с Кэт, — Они с нашим первым секретарём, с товарищем Молчановым дружат.
— Ах да, с «декабристом», — усмехается Силантьева, как мне кажется, довольно ехидно, — А что, Владлен разбирается в фотографии?
— Наверное, — пожимаю плечами, — он меня в районку рекомендовал, и теперь вот там работаю. А почему «декабристом»?.
— Неважно, — отмахивается доктор, и видно, что она сказала лишнее.
«Декабрист», для меня это слово связано с восстанием, но Молчанова в этом трудно заподозрить. Ещё со ссылкой, и должность в Берёзове очень её напоминает. Неужели это вызывает такую иронию?
Что ещё связано с декабристами? Жёны. Символ преданности семье и своим мужьям, безропотно отправившиеся в ссылку. Молчанов в Берёзове живёт один. И Силантьеву это явно веселит. Сейчас для меня это не играет никакой роли, а вот на будущее стоит запомнить.
— Не знаю, как сам Игнатов, а вот его знакомый оказался человеком очень знающим. Орлович Афанасий Сергеевич, — делаю восхищённые глаза. — Вы его, наверное, тоже знаете.
— Знаю, — Силантьева к сожалению отвечает совершенно равнодушно, — а Катя тут при чём?
— Так, она тоже фотографией увлеклась! — заявляю с честной физиономией, — попросила помочь ей, дать пару уроков. А мне не жалко.
— И вы, молодой человек, этого в Белоколодецк примчался? — с подозрением прищуривается доктор, так что рука с иглой замирает у моего бока.
— Я сюда за аппаратурой езжу, — говорю, — у нас в райцентре только сельпо есть. Ну и встретились. Кэт — девушка интересная, начитанная, в искусстве разбирается.
— Лучше бы она чем-то полезным занялась, — морщится Силантьева. — А то каждый раз новые игрушки. И терпеть не могу этого дурацкого прозвища.
— Творческие люди не сразу себя находят, — аккуратно пытаюсь поддержать Кэт в глазах родительницы. — Особенно если они талантливы.
— Пока она только нервы мотает талантливо, — неожиданно сварливо заявляет Силантьева, — и мозги крутит. Вот это у тебя откуда⁈— Силантьева резко переходит на «ты».
Она тычет пальцем в свежий лиловый синяк, который расплывается с правой стороны груди. Джон зарядил туда кулаком.
— И не ври, что это следы ограбления, — предупреждает Силантьева, — Я, всё-таки хирург. Вижу, что он свежий.
— У Кати очень нервный парень, — отвечаю, — и ревнивый.
— Нет у неё парня, — категорически заявляет родительница.
— Но вы ведь догадываетесь, о ком я, — улыбаюсь.
— Вокруг Кати много кто увивается, — отвечает Силантьева уклончиво.
Она девушка видная, и из хорошей семьи. Не чета тебе, фотографу из дыры, — говорит её взгляд. Этот наивный снобизм «советской аристократии» настолько умиляет, что я, не выдержав, ей подыгрываю.
— Ну, вам же они все не нравятся.
— Вот только у меня не они, а ты оказался.
— Но зато с Катей! — торжествую я, — а все остальные побеждены и обращены в бегство.
— Ну-ну, герой, — фыркает Силантьева, — готово, можешь одеваться. А зачем у тебя была рука забинтована?
— Чтобы в электричке место уступали.
— Так ты ещё и жулик⁈ — поражается она.
— Наоборот, — не соглашаюсь, — я даю людям возможность совершить хороший поступок. Мне действительно тяжело стоять, но со стороны этого не видно.
— Занятная философия, — качает головой Силантьева, — но участвовать в этом я не собираюсь.
— До свидания, Мария Дмитриевна, — прощаюсь я.
— Вряд ли мы встретимся, — качает головой она, — так что не морочьте себе голову, молодой человек, и не питайте лишних надежд. Катя, девушка увлекающаяся, и я сейчас не про фотографию. После спасибо мне скажете.
— Я и сейчас скажу, — отвечаю. — Спасибо, что в помощи не отказали.
В ответ она удостаивает меня только коротким кивком.
— Что она тебя спрашивала? — пытает меня Кэт в такси до самого вокзала.
Я вкратце пересказываю ей свою версию нашего знакомства. Та с облегчением кивает.
— Фото я тебе привезу, — говорю, — похвастаешься перед родителями.
— Вряд ли они обрадуются, — кривится Кэт. — Мать уже все уши мне проела, пока не найдёшь себе нормального парня, никаких выставок.
— Кэт, — пазл, который вертится весь день, складывается в голове, — так ты уже меня нашла!
— Вот ещё! — она даже отодвигается подальше от меня на сиденьи, — губу закатай! На фиг ты мне нужен!
— Но ведь твои родители об этом не знают!
Когда я дохожу от станции до дома, то мечтаю только о том, чтобы упасть в кровать и пролежать там несколько часов без движения. Но уже на издалека вижу на крыльце нездоровую активность.
Меня поджидают. Слава богу, что коллектив женский, так что драться в очередной раз не придётся. На ступеньках стоит встревоженная мама. Рядом с ней, опустив глаза, перетаптывается с ноги на ногу Лидка. Вид у неё настолько виноватый, что мне становится не по себе. Мало какие обстоятельства могут привести эту бесстыжую особу в подобное состояние духа.
Перед ними, словно тигрица в клетке ходит темноволосая женщина, похожая на Лидку как яблочка и яблонька.
— Вот он! — женщина замечает меня первой, — явился, похабник! Да как ты посмел мою дочку на всю страну ославить? Я тебя за это изведу, паршивца!
В руках у Лиходеевой старшей всё тот же злополучный журнал «Советское фото». Им она потрясает в воздухе, словно дубинкой. Мать тоже смотрит на меня с осуждением. Вероятно, ожидание длится давно, и её успели основательно накрутить.
Мне становится смешно. Настолько, что я хватаюсь за живот, и сажусь на корточки.
— Алик! — бросается ко мне мама, — что с тобой? Всё хорошо?
— Поделом ему! — поджав губы бросает Лиходеева.
— Вы, — говорю, продолжая ржать, — на вторую страницу смотрели?
— Зачем? — бросает она сердито.
— Посмотрите, — настаиваю я.
— Автор, Орлович, — читает она, — какой Орлович⁈ Это же твои фотографии⁈ Я же остальные видела!
— И они вас не смутили?
— Так, они не в журнале были, — резонно возражает Лиходеева. — Одно дело, в фотоальбом положить, меня тоже в купальнике фотографировали, и я очень неплохо в нём смотрюсь, — зачем-то сообщает она, — и другое дело на весь Советский Союз титьками сверкать!
— Ну мааааам… — подаёт голос Лидка, за что тут же получает затрещину.
— Тогда кто такой Орлович? — недоумевает мама.
— Он, небось, — тычет в меня пальцем Лиходеева, — Псевдоним егойный. У них так принято — псевдонимы брать, чтобы потом им морду не начистили за их фотографии.
— Ошибаетесь, — говорю, — есть такой фотограф. В Белоколодецке живёт. Если хотите, ему скандалы устраивайте или в суд подавайте, я тут официально ни при чём.
— Так он что, у тебя работу украл? — первой соображает мама.
Ей, как бывшей жительнице областного центра, которая вращалась в театральных кругах, слово «плагиат» было хорошо знакомо.
— Пойдёмте в дом, — предлагаю, — незачем нам здесь спектакли устраивать, на радость соседям.
Все вчетвером мы усаживаемся вокруг кухонного стола. Мама суетится, ставя чайник. Лидка порывается ей помочь, под удивлёнными взглядами собственной мамаши. Та вообще зыркает недовольно, но молчит.
Не зря Митрич перепутал на плёнке Лизку с её матерью. Видно, что в юности Светлана Лиходеева разбивала мужские сердца с небрежностью кошки, гуляющей среди хрустального сервиза. Но одиночество и забота о единственной дочери превратили её в вариант «женщины-тарана», которая своим напором готова решить любую проблему.
Выясняется, что единственный экземпляр «Советского фото», Лидка выкрала из моего дома, пользуясь моим отсутствием и маминым доверием. Слишком сильно хотела похвастаться. Лиходеева-старшая обнаружила его, и тут же закатила скандал, жаждая моей крови.
Я рассказываю без особых подробностей. Мол, фотографии попали к Орловичу случайно, он пожадничал. Но теперь скандал никому не выгоден, поэтому его будут стараться замять любыми способами.
— Не собирался я Лидины фотографии ни в какой журнал отсылать без вашего разрешения, Светлана Михайловна, — объясняю, — для меня это неожиданность полная.
Лиходеева-старшая надувает щёки, но уже не скандалит. Прижать меня за «аморалку» никак не получается. Тем более что журнал столичный, и раз фотографию пропустила редколлегия, то любой суд признает её цензурной.
— Зато меня теперь могут в Москву пригласить, — заявляет Лидка.
— Никуда ты не поедешь! — стучит кулаком по столу её мать. — Кому ты там нужна, дура? Хочешь «лимитчицей» по общагам всю жизнь мытариться?
— Я в театральный поступлю!
— Там конкурс сто человек на место! Поедешь в театральный, а станешь посудомойкой!
— Ну я же поступила, — неожиданно вступается за Лидку моя мама.
— И чего ты добилась, Мария Эдуардовна? — Лиходеева обводит рукой нашу скромную кухню, — принесло это тебе какую-то пользу?
Лицо у мамы покрывается пятнами, и она готовится сказать что-то резкое в ответ, но Лидка её опережает.
— Всё равно сбегу! — она кидается к выходу и хлопает за собой дверью, — не удержишь!
— Вот что с ней делать? — Лиходеева моментально теряет свой пыл, — ты, Эдуардовна, извини. Я тебя обидеть не хотела, только этой пигалице мозги вправить. Всё в облаках витает.
— Ну а что плохого в театральном? — дипломатично спрашивает мама, — пусть не в Москве, так в Белоколодецке?
— Да не поступит она, — Лиходеева машет рукой, — с таким-то аттестатом. Только зря жизнь свою изведёт. Я её в торговлю пристроить хочу. У меня там знакомые есть, помогут. А это…
Она разводит руками, показывая полное бессилие в тех сферах, где не «помогут» и где непонятно, кому «нести».
Я никогда не воспринимал её раньше в качестве возможного союзника, но сейчас решаю приоткрыть карты. В историю она и так влезла по самые уши, так пусть, по крайней мере, от неё будет польза.
— Орлович украл фото, — рассказываю я, — и теперь его покрывают. Но есть один нюанс.
— Какой? — интересуется Лиходеева.
— Я точно могу доказать своё авторство, — говорю, — хоть суду, хоть журналу, да хоть Президиуму ЦК КПСС. И главный вопрос теперь в том, насколько сильно Орлович не хочет скандала.
Расстаёмся мы на удивление тепло. Решив, что её дочка демонстрировала свои титьки не за просто так, а с пользой для будущего, старшая Лиходеева примиряется с этим вопиющим фактом.
Мы даже набрасываем некий «протокол о намерениях», по которым я обещаю продвигать их семейные интересы, а Лиходеева обязуется выделить моим начинаниям материальную поддержку в виде «колбасной валюты».
Я, наконец, бухаюсь в кровать и сплю положенные выздоравливающим двенадцать часов. Так что когда я просыпаюсь, солнце уже давно подбирается к зениту.
Будят меня голоса под окном, многочисленные и мужские. Они что-то обсуждают, шумно, но неразборчиво, а затем следует стук в дверь.
Привыкший к неожиданностям, я аккуратно выглядываю в окно из за занавески и вижу там «слоновник» из археологического лагеря почти в полном составе.
Первое желание — сбежать. Через окно во двор, и дальше огородами. За последние дни жизнь потрепала меня так, что я резко склоняюсь к пацифизму.
Но с виду «старшаки» агрессии не проявляют, а стоящий впереди Серёга даже подозрительно трезв. Так что я, не надеясь на свои боксёрские способности, прихватываю из коридора ломик, и держа его в ладони, открываю дверь.
— Ты чего⁈ — глядит на мою руку Серёга.
— А с тобой по другому нельзя, — говорю, — слов ты не понимаешь, бить тебя бесполезно. Так что если полезешь, угандошу, и всё.
— Неправда, — басит он, — я просто пьяный был. А трезвый я — нормальный.
— Парни, — говорю, — валите отсюда по-хорошему. Вас и так в моей жизни слишком много. Дайте уже отдохнуть от себя.
— Да мы, это… — у трезвого Серёги явная проблема с подбором слов.
— Мы извиниться пришли, — перехватывает инициативу очкастый Витёк, — мы думали, ты говнюк, а ты, оказывается Серёгу спас.
— Выпустили? — только сейчас вспоминаю, что ещё вчера студент сидел в КПЗ.
— Да, — мнётся тот. — Владелец козла заявление писать не стал, так что даже административку не завели. Аникеев, когда узнал всё, сказал «идите и извиняйтесь, будет для вас уроком».
— Ну, извиняйтесь тогда, раз пришли, — предлагаю. —
— В общем, я неправ был, — выдавливает из себя Серёга, — так что прости, и спасибо, что заступился. Вот прям что хочешь для тебя сделать готов.
Ему вторит нестройный хор остальных «слонов».
— Прям, «всё, что хочешь»? — задумываюсь. — А у вас практика ещё долго продлится?
— Неделю, — сообщает Витёк.
— Тогда второй вопрос, — говорю, — кто из вас умеет крыть крышу?
«Слоны» хлопают глазами. Думали, наверное «спасибом» отделаться. Только я человек несовременный. Я их «спасибо» на хлеб не намажу, кроме того, как известно совместный труд для моей пользы — облагораживает.
— Я в стройотряде работал, — говорит пухлый парень с небольшой бородкой, которой, очевидно, очень гордится, — мы коровники строили.
— Прекрасно, — заявляю, — один специалист есть, другие подхватят.
Если правда благодарны, а не на словах, то пускай это продемонстрируют. Дури много, надо направить её в мирное русло.
К бородатому присоединяется Серёга, а потом подхватывают и остальные. Идти на попятный перед глазами приятелей им становится неудобно.
— Только ты с Аникеевым поговори, — спохватывается Витёк, — а то вдруг он нас не отпустит?
Заверив его и остальных, что все работы будут производиться исключительно с санкции профессора, я прощаюсь с ними до завтра и отправляюсь к Митричу, чтобы отдать ему плёнки со свадьбы и с фотосессии Кэт.
У Митрича сегодня многолюдно. Чтобы попасть в фотоателье, мне приходится выдержать сражение со стайкой девушек, которые упорно не хотят пускать меня внутрь.
— Работаю я тут, — говорю не выдерживая.
— Врёте, — безапелляционно заявляет одна, кучерявая и курносая, — фотограф уже внутри. А вы без очереди лезете!
— Митрич! — кричу, когда дверь приоткрывается, выпуская очередную посетительницу, — Это Алик! Впусти меня!
Не толкаться же с ними. К тому же дамочки такие, как из фразы про коней и избы. Основательные.
— Что за шум, а драки нет? — на крыльце появляется Митрич, топорща свои усы.
Девушки тут же начинают жаловаться на меня, указывая пальцем.
— Что у тебя тут за сходка? — интересуюсь я.
— Цыц, разгалделись! — Митрич горделиво выпрямляется и гладит усы. — Это с колбасной фабрики, работницы на пропуска фотографироваться пришли, — поясняет он. — Не всё тебе, красавец, фотографировать ко мне вон, они сами приходят. Да, девоньки?
Девоньки кокетливо захихикали. Глаза у них засверкали любопытством. Что это за красавец я фотографирую, где, почему они до сих пор не попали в их число?
— Что, не узнали? — развлекается Митрич, — это же фотограф с нашей районки! Значит, не заслужили пока, чтобы он вас запечатлел.
— А вы приходите к нам в обрезочный цех, — заявляет та же курносая. — Мы вам попозируем.
Представляю себе эту весёлую стайку пираний с обрезочными ножами в руках, и на душе становится тоскливо.
— Лучше уж вы к нам, — отшучиваюсь я и проскальзываю Митрича внутрь его фотоателье.
— Перерыв десять минут, — заявляет он, закрывая дверь.
У себя в коморке Митрич, как всегда, неторопливо наполняет воду в банку, ставит кипятильник и усаживается за столом.
— Ну, говори, чего надумал? — спрашивает он.
— С чего ты взял?
— Да характер у тебя такой, на задницу приключения искать. Зачем в Белоколодецк ездил?
— Откуда ты знаешь? — поражаюсь я.
— Зря, что ли, в разведке служил?
Присутствие моделей из колбасной фабрики приводит сегодня Митрича в состояние невероятного душевного подъёма. Он даже ходит по-королевски выпрямившись и воинственно топорщит усы.
— Ты за мной слежку устроил, что ли?
С трудом отгоняю от себя образ хромающего Митрича в роли «хвоста».
— Я на станции тебя видел, — перестаёт он кружить вокруг да около. — Так чего ты там забыл? И не выдумывай про плёнки, их и в Кадышеве купить можно.
— Просто справки навожу, — говорю.
— Про Орловича своего? — наседает старый фотограф.
— В основном.
— Послушай меня, — Митрич не дожидаясь чая, достаёт фляжку «Белого Аиста» и, волнуясь, прикладывается к ней, — брось ты это дело.
— Бросить?
— Брось, — он на секунду замолкает, прислушиваясь к ощущениям внутри организма, и удовлетворённо крякает. — Плюнь и разотри. Голова у тебя светлая, руки золотые… В газете тебя ценят.
— Прям ценят? — спрашиваю.
— А ты на редакторшу не смотри, что она тебя пилит, — говорит Митрич, — у баб всегда так, в голове одно, а на языке другое. Если у них мысли, слова и дела когда-нибудь вместе сойдутся, их тогда разорвёт, наверное, от такой синхронности.
— Да ты философ, — отшучиваюсь.
— Я жизнь повидал, — не принимает мой тон Митрич, — и скажу тебе, что аппарат, это такая машина… Бульдозер! Ледокол! Проедет по тебе и не заметит. Ты поломанный лежишь, а она дальше попёрла.
— А кто ломать будет? — усмехаюсь, — Молчанов? Орлович?
Разговор задевает меня за живое. И дело не в том, что он пытается меня переубедить. Мне неприятно видеть страх в глазах пожилого фотографа, прошедшего войну и видевшего наверняка куда более жуткие вещи, чем мягкий, пухленький Орлович, или Игнатов с печальной верблюжьей харей.
Пускай это страх за меня, всё равно неприятно.
— Найдётся кому, — вздыхает Митрич, — это ведь не один человек. Имя им — легион, — говорит он зло и непонятно.
— Не переживай, Митрич, — я залихватски и дурашливо улыбаюсь, — к девушке я ездил. Фотографировал. Красивая девушка! Да ты сам увидишь, если помочь мне согласишься. Проявишь плёнки?
— Горбатого могила исправит, — улыбается в ответ он, — чуть на тот свет не отправился, а ему всё девки на уме. Что тебе, наших мало? Уже в область повадился⁈
— Ну, ко мне они, как к тебе табунами не ходят, — отшучиваюсь, — приходится побегать. Так поможешь?
— Куда я денусь? — Митрич особо не сопротивляется, постепенно я втягиваю его в товарно-денежные отношения, — скоро надо?
— Чем быстрей, тем лучше, — я выгружаю кассеты, отснятые на свадьбе и на последней фотосессии с Кэт, — я и так в больнице провалялся, а люди ждут.
— Тогда сегодня вечером, — кивает он, — мне ещё этих клуш отснять надо, а то они мне дверь сломают. — Да иду я, иду, оглашенные! — кричит он, приоткрывая коморку.
Попрощавшись с Митричем и получив очередную порцию внимания от его посетительниц, я спешу к Женьке.
С ним я толком не общался с самой свадьбы. В больнице он меня навещал, но нам всё время мешали нормально поговорить, а большинство наших общих тем не терпело посторонних ушей.
Разговор со старым фотографом оставляет в душе неприятный осадок. Несмотря на жаркий день и царящее в воздухе летнее послеполуденное безделье, где-то в районе позвоночника поселяется неприятный холодок.
Митрич озвучивает то, что пришло бы в голову любому человеку этого времени. И, что самое главное, в этом уверены сами аппаратчики. Тому же Молчанову или Игнатову и в голову не придёт, что я рискну дёрнуться, а тем более вести против них какую-либо игру. Перепсихую и смирюсь.
Кажется, только после слов Митрича я понимаю, почему эти люди поддерживают Орловича, который по моим меркам повёл себя идиотски, подставив всех. Он — человек «системы», он свой, поэтому надо до последнего держаться вместе и выгораживать друг друга. Не выдавать «своих».
Потому и Комаров кинулся забирать у меня плёнки. Никто ему не приказывал. Попросили… намекнули… Значит, так надо.
Надеюсь, что я смогу устроить им сюрприз.
Женька вываливает на меня шквал эмоций, тут же прогоняя из головы всю хмарь. Позавчера он всё-таки набрался храбрости и вывез практикантку Юльку покататься на мопеде, который очень удачно «сломался» в полях. Теперь он делится со мной подробностями, которые ограничиваются фразой: «ну и я, в общем, того…».
Зато его горящие от восторга глаза договаривают остальное.
— Тогда поехали к твоей Юльке, — предлагаю я, — навестишь её.
— Просто так? — того охватывает странная робость.
— Нет, — говорю, — повод есть.
Рассказываю ему об аресте Серёги и о нашем с Николаем расследовании. Женька от хохота едва не надрывает живот. Даже его бабка выглядывает из окна, убедиться, всё ли в порядке.
Правда, тот факт, что мы его не взяли с собой, Женьку огорчает. Но он слишком отходчивый человек, чтобы таить обиды. А когда узнаёт, что я припахал ненавистных ему «слонов» на ремонт крыши, его радость не имеет предела.
До лагеря археологов он везёт меня так аккуратно, словно хрустальный сервиз. Хотя после знакомства с мамой Кэт и ее хирургическими инструментами, чувствую я себя гораздо лучше. Бок уже не напоминает о себе болью, а проспав целые полсуток, я чувствую себя значительно свежее.
Нас приветствуют, как триумфаторов. Забыв прежние обиды, бегут здороваться и хлопают по плечу. Я подталкиваю вперёд Женька. К таким бурным восторгам мой организм ещё не готов.
Даже Аникеев высовывает свою косматую голову. Сам я не видел, но Николай рассказал, что профессор ездил в райотдел, вызволять своего студента, но не преуспел.
— Чинить крышу? — удивляется он, — и эти обалдуи согласились?
— Если вы отпустите.
— Да, пускай идут, — соглашается профессор, — новые раскопы мы делать уже не будем. Надо будет после практики лагерь снимать, это их обязанность. Но это, когда все остальные в город вернутся. А на ближайшую неделю — забирай, — машет он рукой. — Не могут башкой работать, пускай руками поработают. Но… — Тут он поднимает палец и хитро смотрит на меня, — ты кое что обещал.
Действительно, обещал. Ещё когда отпрашивал девчонок к нам на пикник, вызвался сфотографировать самые яркие находки в камералке.
И не отвертеться уже, и время поджимает. До конца практики остаётся неделя. Да и больничный у меня, а, значит, много свободного времени, которое можно потратить с пользой.
Вот только с конкурсом — тоже поджимает. В журнале написано, что итоги подведут через три недели. Тогда их, скорее всего, огласят. А результаты будут готовы за несколько дней до этого. Так что у меня в лучшем случае — недели две. Дальше всем будет наплевать, кто заряжал плёнку и нажимал на спуск.
Кого впишут в призовые бланки, тот и молодец. История не имеет обратного хода и лихие разоблачения сейчас не в моде.
— А вы обещали под это дело финансирование подвести, — парирую, — на расходники и организацию процесса. — Хитёр, — ворчит Аникеев, — и рабсилу ему, и финансирование. Нездоровые у тебя буржуйские наклонности, товарищ фотограф.
Своим прозорливым умом историка, Аникеев неожиданно попадает в точку. Жаль, что сам об этом не догадывается.
— За время и работу не возьму ничего, — уточняю, — Как и договорились. А помочь ребята сами вызвались. В благодарность за чудесное избавление из темницы.
— Ладно, — машет рукой профессор, — будет тебе финансирование. Принеси мне завтра смету. Два варианта, то без чего обойтись нельзя, и то, что может пригодиться. Я посмотрю, что можно будет придумать. Иди уже, тебя дожидается собеседник поинтереснее меня.
Оборачиваюсь и вижу, что в стороне стоит Надя. Выглядит она грустной. Глаза, буквально на мокром месте.
— Ты чего? — удивляюсь. — Не рада мне?
— Глупый, что ли? — шмыгает она носом, — конечно, рада.
— А что тогда?
Задаю вопрос не конкретизируя, надеясь на подсказку со стороны самой Нади.
— Ты меня в городе будешь искать? — спрашивает она.
— Когда?
Вопрос дурацкий, неудачный, а главное, я и сам спустя секунду понимаю ответ. После, когда закончится практика. Вот так, искал себе летнее приключение. Самый безопасный вариант без личных привязанностей.
— Мне рассказали, что ты в Белоколодецке часто бываешь, — игнорируя мою промашку, продолжает Надя. — Чуть ли не каждую неделю. Ты хотел бы там увидеться?
Мы идём по тропинке, от палатки Аникеева к лагерю, но в какой-то момент сворачиваем не на той развилке, и палатки вместо того, чтобы стать ближе отдаляются.
Ты сама забудешь меня, Надя. Погрустишь неделю, или две. А потом учёба, дела, прежние друзья-подруги.
Даже если мы встретимся, то будем смущённо подбирать темы, отводить взгляды, и оба облегчённо вздохнём, когда настанет пора расходиться.
Люди, оказавшись не вместе очень быстро расходятся в разные стороны. «Как в море корабли», пошлейшая, но верная присказка. У каждого свой путь и с каждой минутой расстояние всё больше, а надежды новую встречу всё меньше.
— Часто бываю, — соглашаюсь, — за аппаратурой езжу, а ещё мне поступать в этом году. Ты ведь уже знаешь, что я моложе тебя?
— Мне это не важно.
— Конечно, встретимся, — говорю я единственно верную в этом случае фразу.
Надя останавливается и доверчиво прижимается ко мне. Всё-таки хорошо, что никто не додумался пойти нас искать.
у археологов мы задерживаемся до вечера. Сначала я рассматриваю в камералке будущие объекты для съёмок. Их набирается под три десятка. Всякие каменные штуки и осколки горшков.
Потом нас зовут на ужин, за длинный дощатый стол под натянутым брезентом. По заветам коммунистического общества, посуда у археологов общая. Нам вытаскивают из большой горы по эмалированной миске и такой же кружке.
Мне достаётся большая синяя миска с отколотой по краю эмалью, а Жендосу маленькая бежевая мисочка с цветочком сбоку. Какая-то заботливая мама выдала, наверное, посудину дочке на практику.
Нас кормят супом из рыбных консервов, разваренной до пюрешного состояния картошкой с тонкими нитками тушёнки, которую наваливают в ту же посуду, и крепчайшим чаем с чудесным запахом дыма из огромного столовского котла.
Жендос с грустью косится на мою порцию.
— Махнёмся? — предлагаю.
— Да ладно, — вздыхает он, — не надо. Тебе надо сил набираться после больнички.
— У меня аппетит плохой.
— Точно?
— Зуб даю.
Я без физических нагрузок и на фоне недомогания есть не хочу совсем. «Слоны» предлагают остаться на вечерние посиделки. У костра уже кто-то подстраивает гитару, а освободившиеся от чая кружки старательно и вне очереди отмывают для других напитков.
Пускай Жендос косится с тоской в сторону «старшаков», которые шныряют с видом заговорщиков. Почему-то у всех мужчин, которые собираются накатитить, вид до безобразия загадочный и серьёзный. Во все времена, и при любых напитках, будь это Агдам или некупажированный двенадцатилетний скотч.
Пускай Надя смотрит влажным взглядом с поволокой, обещая склонить белокурую голову мне на плечо, глядя вместе на огонь и подпевая про «солнышко лесное», мысля в роли «солнышка», разумеется, себя.
У Алика есть работа, так что мы возвращаемся назад. Митрича, я ловлю уже на пороге его ателье. Ворча что-то себе под нос, он отпирает обратно висячий замок и отдаёт мне свёрток с плёнками.
Мелькнув перед мамой, которая теперь настороженно относится ко всем моим отлучкам, я отправляюсь в летнюю кухню, ставшую для меня «логовом» и жду темноты.
Стоит июнь, время самых коротких ночей, и я покидаю дом только ближе к полуночи. На Заречье лают собаки, перекликаясь из разных концов села. Лениво, забыв уже источник раздражения, просто вспоминая друг другу давние обиды.
Над редакционным крыльцом горит фонарь. Лампочку туда вкрутили после загадочного ограбления. Сейчас под облезлым козырьком роем вьётся мошкара.
Я нарочно выжидаю так долго. Не хочу встречаться ни с кем на работе, чтобы не тонуть в болоте бестолковых пересказов «я иду, а тут — бац!», сочувственных вздохов, и детективных предположений. От них до конца всё равно не отвертеться, но пока я оттягиваю этот момент, как могу.
Мне нравится работать по ночам. В такие моменты обретаешь странную свободу, словно воруешь у жизненного потока несколько часов, которые принадлежат только тебе.
Время растягивается, как резина. Вчерашний день уже закончен, новый не наступил, и ты до самого рассвета можешь находиться «нигде» и «никогда».
Ради экономии времени и реактивов печатаю «контрольки» со свадьбы. Плёнки получились, ни кадра не ушло в брак, и это радует само по себе.
Я ещё не достиг того уровня мастерства, чтобы оценить фото по негативу, так что решаю отобрать для печати свадебные фото завтра при дневном свете.
А после, как нетерпеливый «человек из будущего», испорченный возможностью посмотреть снимок сразу после того, как нажал на спуск, я берусь за фотосессию с Кэт.
Кадров мало, я успел отснять всего одну плёнку, и то финал пошёл на её собственные эксперименты. Здесь я не жадничаю, с «контрольками». Мне хочется рассмотреть каждый снимок, почувствовать его, скадрировать заново, если понадобится. Сделать контрастнее или мягче.
Снимки получаются сложными, объёмными. Я нарочно брал достаточно большую глубину резкости, чтобы поместить в кадр и девушку и яхты. Было что-то общее, одинаково изящное и гармоничное в её высоком и худом силуэте и в рвущихся в небо мачтах и снастях корабликов, созданных для скорости и свободы.
Как всегда в таких случаях в кадр лезет множество деталей. Максимально укрупнив изображение, я проверяю яхту на предмет забытых на борту тряпок или какого-нибудь ржавого ведёрка.
Тренированный глаз цепляется за странность, неправильность. В продолговатом окошке крохотной каюты на ближайшей яхте я отчётливо вижу силуэт человека.
Наверное, «по правильному», эта штука называется иллюминатор. В моём восприятии иллюминаторы должны быть круглыми. «Земля в иллюминаторе видна» — и сразу чёткая картинка перед глазами.
Никогда не увлекался яхтами и прочими морскими забавами, хотя финансы позволяли. Автомобилями и мотоциклами переболел в полной мере, а вот яхты мелькали в моей жизни только на фотосессиях.
А там я больше интересовался тем, чтобы нас поменьше качало, и чтобы палуба не была мокрой, и невеста не улетела за борт. А то бывали прецеденты. Не у меня, слава богу, но ребята рассказывали.
Поэтому в отличие от автомобилей и мотоциклов в яхтах я совершенно не разбираюсь. Разве что могу отличить парусные от тех, что ходят с мотором. Те, что стояли на пристани, были не большие и не маленькие. Человека четыре могло разместиться на них с относительным комфортом.
В переднюю часть у каждой вела небольшая то ли дверь, то ли люк, подразумевая, что внизу должна быть каюта. Там же имелись достаточно длинные продолговатые окна, пускавшие внутрь, на мой взгляд, вполне достаточно света.
Мне повезло, сторона была теневой, и стекло не бликовало. Мужчина стоял немного в глубине, не у самого окна. Возможно, не хотел, чтобы его заметили снаружи.
Я и на фото обнаружил его только благодаря маниакальной привычке изучать мелкие детали на предмет «мусора» в кадре. Что-то только не лезет на задний план, от сохнущих трусов до срущих собак.
Конечно, ничего криминального в этом нет. Человек и человек. Сидеть в яхте не запрещается, тем более в своей собственной. А исключать вероятность, то на судне был владелец тоже нельзя. Наоборот, это кажется самым логичным.
Может, туда и бомж какой-то залез. Но маловероятно. Нет в этом времени бомжей, точнее, вроде бы их называют «бичи».
«Ну а так как я бичую, беспартийный, не еврей. Я на лестницах ночую, где тепло от батарей». Этой строчкой Высоцкого все мои знания ограничиваются.
Зато помню, что есть закон «о тунеядстве», по которому могли закатать на сибирские стройки на несколько лет.
Так что последнее, куда полезет такой гражданин, это на яхты «ответственных товарищей» и их знакомых. За такое впаяют столько, что мало не покажется. Прибыль сомнительна, риск велик.
А если это владелец, то почему не вылез? Почему не поинтересовался, кто такие? Нормальная человеческая реакция. Шастают возле имущества, фотографируют что-то. Но он не вылез. Остался внутри. Даже от окошка отошёл.
Кэт сначала говорила, что яхта есть у знакомого. Потом — что отец катается. Её наверняка на пристани знают. Город небольшой, яхт всего восемь штук. Почему не вышел поздороваться, не проявил любопытства?
Не хотел, чтобы увидели. Почему?
Люблю задавать вопросы, с ними жизнь становится интереснее. Почему машина с надписью «молоко» стоит у хлебного магазина? Шофёр встречается в обед с любовницей? Сливает и продаёт солярку? Жить не может без нарезных батонов?
Это любопытство пустое, праздное. А вот всё, что связано с Кэт, её родителями и их друзьями, для меня теперь жизненно важно.
Яхта присутствует на шести снимках. На одном, на стекло падает блик. На втором изображение оказывается немного размытым. Всё-таки на первом плане у меня Кэт.
Но глубина резкости довольно большая. Мне хотелось, чтобы в фокусе была и девушка, и яхта. Поэтому с четырьмя снимками можно работать.
Сейчас популярны споры о том, какому количеству пикселей на цифровом фото соответствует 35-миллиметровая фотоплёнка. Многие сходятся на цифре в 35 мегапикселей, некоторые приводят чудовищные значения в полторы сотни.
Кристаллики нитрата серебра, которые и дают изображение на фотоплёнке по размеру совсем крохотные. Для сравнения, на одном кадре фотоплёнки их в два раза больше, чем в модном формате 4к.
Но это не значит, что фотоплёнку можно увеличивать бесконечно, как это показывают в шпионских фильмах. Во-первых, размеры кристалликов тоже имеют свои ограничения и на фотографиях создают «зерно».
Чем меньше кристаллы тем, плёнка менее светочувствительна, другими словами, требовательна к освещению. Поэтому днём и на солнце фотографии получаются хорошими и чёткими, а в помещении при плохом свете, даже снятые на более чувствительную плёнку — зернистыми на грани брака.
У меня условия близки к идеальным, солнечный день и плёнка Свема-65. Но есть и вторая проблема — резкость. Сводился я всё-таки по девушке, поэтому пятку Кэт я вижу со всеми подробностями, а вот фигура в полумраке каюты расплывается.
Проецировать кадры прямо на стену и делать снимки выставочного формата, чтобы задумчиво разглядывать их с лупой в руках, как персонаж известного фильма Антониони я не могу. У меня и бумаги такого размера не найдётся.
И мне не всё фото нужно, а только фрагмент. Правда, мой «Ленинград» умеет печатать снимки только размера 24×36, но я легко обхожу эту деталь. Разворачиваю сам аппарат на 180 градусов. На подложку ставлю тяжеленную пишущую машинку «Ятрань», чтобы конструкция не кувыркнулась носом вниз, и проецирую негатив прямо на пол.
Разглядеть лицо мне так и не удаётся. Слишком тёмная и контрастная картинка. Виден только контур. Зато в глубине помещения вижу ещё одну фигуру. Совершенно определённо — женскую.
Начав ремонт крыши, я открыл ящик Пандоры. Семеро «слонов» безропотно согласились поучаствовать в комсомольской стройке имени меня.
В семь утра следующего дня эта галдящая и исторгающая выхлопы перегара компания оказывается у нашего крыльца, слегка перепугав маму, которая не успела уйти на работу.
Её неожиданно успокаивает наличие у двоих из них стройотрядовских курток. Только тогда я вспоминаю, что с мамой не только не посоветовался насчёт ремонта, но даже её не предупредил.
— Вас из райкома прислали? — спрашивает она.
С моей точки зрения, эту банду бомжеватого вида людей трудно заподозрить в причастности к такой серьёзной организации, как райком.
«Слоны» растерянно переглядываются.
— Из райкома, мам, — говорю, — меня вчера товарищ Комаров сообщил, а я забыл тебе передать.
— Третий год обещают, — она верит со свойственным творческим людям легкомыслием, — ну, успехов вам в ваших начинаниях. Мне на работу пора.
Снова уснуть не удаётся. Даже беглый осмотр показывает, что ремонтировать там нечего. Строители, которые готовили дом для приезжей сотрудницы, откровенно схалтурили. Покрыли крышу рубероидом в один слой, даже не проклеив швы. Их просто положили внахлёст, прибив длинными рейками.
Так кроют сараи с не слишком ценным имуществом, рассказал мне Анатолий, тот самый опытный товарищ с редкой бородой и несколькими стройотрядовскими значками на куртке.
Конструкция держалась исключительно на соплях и ржавчине, ссохшаяся и слипшаяся под ударами стихий и собственным весом. Стоило её тронуть, как с крыши посыпалась труха, а рубероид стал отрывается клоками.
Вместо ремонта «слоны» приступают к демонтажу. Мне даже удаётся немного задремать под ритмично падающие на палисадник доски. Хрен с ними, с цветами. Думаю, мама не расстроится. Они который год растут там «самосадом» из собственных семян. Ремонт закончится, я там розы посажу.
Не сам, конечно. Найму специалиста.
В мечтах о будущей богатой жизни постепенно погружаюсь в сон. Вчера я проработал до пяти утра, и голова наливается свинцовой тяжестью, едва касаясь подушки.
— Твою мать, сука! — вопль сопровождается шумом падения чего-то куда более тяжёлого, чем доска и треском. — Щемись, мужики!
— Бля, их тут много!
— Больно как, падла!
— Толик, они с твоей стороны лезут!
— Атас! Тикаем!
В полном недоумении выскакиваю на улицу.
Зря.
Над домом висит густое и недоброе облако. Осиный рой.
Четверо ремонтников уже выглядывают из за уличной ограды, ещё трое спешно покидают место происшествия.
— Фотограф, эй! Алик! — машет мне из-за забора очкастый Витёк. — Вали оттуда. Съедят!
Его физиономия как минимум в двух местах распухла от волдырей. Следами тесного общения с осами могут в той или иной степени похвастаться все «старшаки».
Больше всех, по закону вселенской справедливости, досталось Серёге. Именно он наткнулся на гнездо под очередным листом рубероида.
Точнее, само гнездо находилось на чердаке. Осы вылетели в щель между подгнившими кровельными досками. Они были очень недовольны и быстро нашли тех, на ком это недовольство можно сорвать.
Я немного замешкался. Бежать из собственного дома почему-то кажется мне постыдным. Ровно до первого укуса.
Укус осы ощущается особенно. Такое чувство, что она лупит тебя крохотным электрическим шокером и все нервные окончания в этом месте бьются в конвульсиях.
Словно вместо яда она впрыскивает в тебя всю свою ненависть.
— Чтоб тебя!
Хлопаю себя по шее и чувствую, как недобитая гадина падает под рубашку и ползёт там, выбирая место для нового укуса. Ещё одна тварь запутывается у меня в волосах. Опомнившись, несусь к ограде. Уже по дороге понимаю, что спрятаться в доме было проще и логичнее.
Поле битвы остаётся за осами. Они вьются над домом как маленькая серая шаровая молния.
— Отработали на сегодня, — говорит Витёк, — шабаш.
— В смысле⁈ — оборачиваюсь к нему.
— Я туда не полезу, — сообщает он. — А если у меня аллергия на укусы? Вдруг я помру тут, вдали от цивилизации?
Остальные «слоны» согласно машут головами.
— От какой цивилизации? — говорю, — тут ЦРБ есть. Не переживай, откачают.
— Туда лезть бесполезно.
— Они до ночи не успокоятся.
— Утром их надо, по росе…
— Керосином…
— А лучше дустом…
— Лучше само гнездо поджечь!
— Ты дурак? — я поворачиваюсь к последнему говорившему, — Какой поджечь, оно на чердаке! Дом же сгорит!
— Ну я так, гипотетически, — сопит худой и смуглый парень в шляпе из газеты. — В плане теории.
— Сегодня они точно не успокоятся, — стройотрядовец Анатолий говорит от лица всей банды. — И пока гнедо на чердаке, делать что-то бесполезно. Не дадут работать.
— И как мне с этим жить? — показываю на полуразобранную крышу, — а если дождь?
— Так материала всё равно нет, — говорит он, — ты чем крышу крыть планируешь? Так же, как было, рубероидом? Или шифером поверх? А может, оцинковкой? Если рубероидом, то гудрон нужен. Доски кровельные поменять придётся многие, там сгнило всё. — Он упирает руки в бока и начинает «лечить» меня с видом опытного прораба. — В общем, хозяин, ты готовь материалы. А мы завтра подгребём к тому же времени. Лады?
— Лады, — вздыхаю я.
Вот не было печали. Как-то в прежнем времени у меня все стройки намного проще проходили. Утвердишь смету, переведёшь деньги, и через какое-то время приезжаешь в готовый дом. И без понятия, что там на крыше, шифер или рубероид.
За советом я обращаюсь к человеку, который намного лучше ориентируется в реалиях окружающей эпохи. К Жендосу. Я то привык, что достаточно поехать на базу, выбрать необходимое и оплатить доставку.
Хрен вам! Наличие денег не гарантирует ни-че-го. Только сейчас я понимаю отчаяние миллионера Остапа Бендера. Бабки есть, а приобрести на них ничего нельзя.
— Шифером несолидно, — говорит Жендос, — железом крыть надо. Шик!
Листовое железо в Советском Союзе — все равно, что сердце юной прелестницы. Купить его невозможно. Можно только украсть.
Самостоятельно я этого делать не собираюсь. Такие идиоты отправляются за решётку куда чаще, чем профессиональные преступники. Нарвёшься на какого-нибудь «украл, выпил, в тюрьму» и пойдёшь следом за ним прицепом.
Так что я отправляюсь к человеку, который уже однажды предложил мне пошалить с законом. К Людмиле Прокофьевне Леман.
— Альберт, ты не перестаёшь меня изумлять, — Леман аристократично постукивает ложечкой по кофейной чашке. — Я ещё понимаю, зачем тебе могут понадобиться доски, кровельное железо и рубероид. Но это⁈ — она зачитывает, — Коробка пустая из-под телевизора, или чего-то подобного по размеру, лист ватмана, три листа кальки. Это вообще что? Ты решил в фокусники податься⁈
Мы пьём кофе с «Араратом» в кафетерии напротив автовокзала, вприкуску с разломанной на дольки плиткой шоколада. Костюм на ней тёмно-синий, несмотря на жару. Она рада вырваться из сумрака своего подвала. Так, по крайней мере, мне сегодня кажется.
— Это передвижная фотостудия, — объясняю ей, — внутри коробки — фон, сверху, снизу и с боков источники света.
— И кого ты фотографировать собрался? — Людмила Прокофьевна веселится, — карликов, или кукол?
— Предметы разные, — рассказываю терпеливо, — часы или украшения для журналов. В этой коробке нет тени и фотографии получаются идеальными.
Буквально на пальцах объясняю ей устройство лайт-бокса. То, что предметная фотография, как и журнальная реклама уже существуют, я убедился на примере того же «Советского фото».
В масштабах района мне это направление кажется бесперспективным. Не станет же Леман выпускать каталог Кадышевского «Универмага». Но фотографировать для археологов я уже вызвался. Надо делать или хорошо, или никак, так я считаю.
— Ты сам эту штуку придумал? — уже более заинтересованно говорит она.
— В журнале вычитал, — отмазываюсь от славы изобретателя, — в «Юном технике».
Первоначально я хотел «загнаться» и сделать конструкцию полностью портативной. Установить фары, с лампочками на двенадцать вольт и запитать их от автомобильного аккумулятора.
Потом решил, что овчинка не стоит выделки. Гораздо проще привести находки в студию к Митричу и отснять их там. И свет будет выставить легче.
Представить себе ситуацию в будущем, когда придётся снимать предметы вдали от электрических сетей я представить себе не смог.
— Коробку я тебе найду, — размышляет она вслух, — кальку тоже. С ватманом сложнее, разбирают быстро. Много надо?
— Один лист.
— У чертёжников можно спросить, — говорит она. — У нас при сахарном заводе есть свой конструкторский отдел. Не знал?
— Откуда, — говорю. — И что, они лист ватмана с работы могут вынести⁈ Он же здоровенный.
— Ты чего? — Леман распахивает глаза и смотрит на меня, как на ненормального, — люди унитазы с работы выносят, а тут какой-то лист.
Действительно, чего это я?
— А когда это всё получится достать? — уточняю.
— Может день, может неделя, — она помечает что-то в блокноте, — Тебе можно куда-нибудь позвонить?
— В редакцию, разве что, — пожимаю плечами.
— Туда не буду, — отказывается она, — тогда сам заезжай послезавтра. Коробку к этому времени я тебе точно найду.
Не совсем понятно, почему эта женщина мне помогает. Своё личное обаяние я достаточной причиной не считаю. Совместный бизнес — тоже. Процент если она и положит себе в карман, то копеечный.
Есть ощущение, что ей просто смертельно скучно. А тут лист ватмана найти, развлечение же. Мелькает дурацкая мысль, пригласить её куда-нибудь в кино или на танцы. Как тут сейчас вообще люди культурно отдыхают?
— Ты когда Авдеевой фотографии отдать сможешь? — меняет она тему.
— Уже звонили? — догадываюсь я.
— Конечно, — кивает Леман, — у тебя же своего телефона нет.
— А что, торопит? На днях отдам, — обещаю, — уже готово всё.
— Не переживай, насчёт больницы она знает, но всё же интересуется. — Леман делает интригующую паузу, — Тут другое дело. У меня ещё есть для тебя одна свадьба. И там тебе никак нельзя осрамиться.
— Почему это?
— Потому что я тебя уже расхвалила, — она загадочно улыбается, — а ещё я на неё приглашена. И твои фото будут моим свадебным подарком для новобрачных.
Перед тем, как вернуться домой, я заскакиваю на переговорный пункт. Голос Кэт звучит глухо, с трудом пробиваясь сквозь какой-то шум в трубке. Такое чувство, что по проводам между Берёзовом и Белоколодецком гуляет ветер.
— Ты сможешь приехать? — слышу я через помехи.
— Зачем?
— Завтра? — переспрашивает Кэт.
— Зачем⁈ — ору я.
Женщина, которая выдавала мне монетки, укоризненно качает головой, не отрывая глаз от газеты.
— Маман решила пригласить тебя на чай, — Кэт посмеивается. — Хочет шокировать отца. Считает, что тот невнимательно относится к моему воспитанию!
Мне кажется, что она пьяна. Где-то сзади опять играет музыка. Интересно, она вообще когда-то бывает одна в этой своей квартире?
— Могу завтра, — предлагаю.
— Приезжай! — кричит она. — До встречи!
Поздно вечером, при свете карманного фонарика я поднимаюсь на чердак. Гнездо висит на одном из стропил. Размером чуть меньше футбольного мяча. По нему медленно ползают две осы. Остальные вроде бы должны сейчас спать.
Кухонным ножом срезаю гнездо с деревяшки, и оно падает в подставленное ведро. Хлоп! Быстро накрываю ведро крышкой.
Осы просыпаются. Гудят внутри и бьются о стенки. Поздно, они свой шанс профукали.
Если бы все мои проблемы решалась так легко.
Евгений Грищук выглядит монументально. Глыба. Скала. Даже у себя дома на чаепитии, он сидит так, словно готов в любую минуту готов встать на трибуну и толкнуть речь, посвящённую открытию одной из своих скульптур. От него так и веет неприступностью мэтра.
В «своём» будущем мне даже приходилось с ним встречаться. К тому времени он немного сутулился и усох, приобрел пенсионерскую улыбчивость и суетливость.
Грищук охотно звал в гости и угощал чаем каркаде. Всем, кто приходил, рассказывал о годах своего величия и славы. Что случилось с его супругой и дочерью «в том будущем» — я не знаю. Жил он в ту пору один.
А сейчас Грищук на пике своей известности. Он лепит металлургов, хлеборобов, красноармейцев, танкистов, авиаторов и тружеников тыла. Площади и скверы Белоколодецка заполняют его детища: рубленые, лишённые деталей, угрюмые, словно големы.
В быту скульптор, очевидно, также непрост. С самого момента нашего знакомства он произнёс ни слова, наградив меня только сдержанным кивком,
Зато его супруга говорит за двоих. Находясь в положении женщины, которой не надо заботиться о хлебе насущном, она тратит большую часть своей кипучей энергии на то, чтобы досадить мужу.
Делается это, видимо, со скуки. Таким образом, она, словно недолюбленный ребёнок хочет привлечь внимание Грищука, который смотрит на свою семью с высокомерной снисходительностью.
Сегодняшний ужин оказывается одним из удачных экспромтов, и она очень довольна собой.
— Альберт, так в каком районе вы проживаете? — невинно интересуется она.
— Мам, он же говорил, — сердится Кэт.
— А я забыла, — Мария Дмитриевна хихикает, словно удачно пошутила.
Кэт закатывает глаза. Детям в таких случаях особенно стыдно за своих родителей.
— В Берёзовском, — терпеливо отвечаю, — это на границе с Орловской областью.
— Надо же! — всплёскивает руками Мария Дмитриевна, — и у вас там даже районная газета есть⁈
— Мам, они во всех районах есть!
— А ты не влезай, я у Альберта спрашиваю.
— «Вперёд!», называется, — отвечаю. — Очень интересная. Привезти в следующий раз?
— Колбасная фабрика там у них, — Грищук демонстрирует знание местной географии, сгребая со стола бутерброд с «Останкинской». — Известная. Орденоносная.
Торт к чаю я покупать не стал, несмотря на настойчивые советы Кэт. Вместо этого запасся «стратегическим ресурсом», двумя палками берёзовской региональной гордости, полукопчёной колбасы.
Лиходеева-старшая постаралась. Объяснил, что для нужных людей, она и расстаралась.
— Фу, — говорит Мария Дмитриевна, — какое мещанство. Я мальчика о его устремлениях расспрашиваю, а тебе лишь бы о жратве говорить.
Грищук замолкает и снова «бронзовеет», пожалев, что открыл рот.
— И какие у тебя жизненные планы? — спрашивает мама Кэт.
В голове сам собой всплывает монолог из фильма «Курьер» перестроечных времён. Там герой говорит в подобной ситуации: «В моих планах соблазнить вашу дочь, жениться на ней… И, можно сказать, жизнь удалась. Дело в шляпе».
Когда-то та ситуация казалась мне фарсом, а сейчас слова прямо на язык лезут. Уж больно много в Марии Дмитриевне Силантьевой самодовольства.
Интерьеры гостиной демонстрируют достаток, причём не скрываемый, а наоборот, всячески выставляемый напоказ. Югославская или польская стенка ломится от хрусталя.
На полу паркет, на одной стене пёстрый ковёр, на другой полки, забитые полными собраниями сочинений. Дюма, Вальтер Скотт, Майн Рид. Невероятная ценность и роскошь. Выставлены аккуратно, по цветам.
В углу чёрное пианино, прикрытое салфеточками. Инструмент мучения Кэт в детстве, не иначе. Над ним портреты Хемингуэя в неизменном свитере и Высоцкого с гитарой. Признак интеллигентности и даже вольнодумства.
В воздухе висит сладковатый дорогой запах трубочного табака. Скульптор наверняка коллекционирует или трубки, или зажигалки, или ещё какую-нибудь хрень. Он относится к той категории людей, которые могут открыто демонстрировать своё богатство.
Не прятаться, не бояться прихода ОБХСС. Прикормленный у власти и искренне верящий в собственный талант. Плохо только, что деньги не на что тратить.
От этого алкоголизм советской богемы и прочая распущенность, а вовсе не потому, что её свободу кто-то душил. У тех, кого душили, ковров и хрусталя не имелось.
— Фотограф я, — искренне улыбаюсь, — по этой стезе и планирую развиваться.
— А разве это профессия? — удивляется Мария Дмитриевна, — Может быть, просто хобби?
— Если мне за это платят деньги, то это профессия, — мягко ухожу от ответа.
— Не мужская какая-то, — подначивает она, — Настоящие мужчины приносят этому миру видимую пользу. Варят сталь, строят дома, прокладывают магистрали…
У Грищука чуть заметно начинает дёргаться уголок левого глаза.
— Осеменяют коров, — подсказываю.
— Что? — Мария Дмитриевна выныривает из своих мечтаний о настоящих мужиках в грубую реальность.
— У нас в Берёзове животноводческий техникум есть, — говорю, — там на осеменителей учат. Только парней берут. Значит, это работа для настоящих мужчин.
Заслуженный скульптор фыркая давится чаем. Супруга кидает на него косой недовольный взгляд и тут же растягивает губы в улыбке.
— Кате нравятся творческие парни, — без всякой связи с предыдущей темой сообщает Мария Дмитриевна, — То у неё музыкант, то фотограф… Следующий, наверное, танцором будет!
— Мама! — не выдерживает Кэт.
— А что? — недоумевает Мария Дмитриевна, — я знаю, что Альберт с Женей уже познакомились. И даже пообщались довольно плотно. Должна же я предупредить мальчика о перспективах…
Звонок в прихожей выдаёт птичью трель. Силантьева торжествующе встаёт из за стола и идёт в прихожую.
— Разве мы ждём кого-то ещё? — удивляется Кэт.
Грищук пожимает плечами. Он вдруг склоняется ко мне через стол, едва не свалив свою чашку, и предлагает:
— Коньяк будешь?
— Буду.
От такого не отказываются. Это как трубка мира, как «мы с тобой одной крови», как тайное рукопожатие. Крепко допекла этого «матёрого человечищу» женщина, которая при замужестве не стала брать его фамилию.
Скульптор наливает десятилетний «Двин» в круглые бокалы. Золотистый напиток оставляет на них маслянистые потёки. Благородный аромат ударяет в нос.
В прихожей Мария Дмиртиевна с кем-то здоровается. Слышен её смех, звонкий, но чуть надтреснутый.
— За искусство, — провозглашает Грищук.
Он опрокидывает в себя коньяк словно водку. Я, как полагается вежливому молодому человеку, делаю то же самое в несколько глотков.
На пороге появляется Силантьева. Её лицо светится лукавством. «Посмотрите, кого я вам привела», говорит её взгляд.
За её спиной я вижу физиономию Игнатова. Кажется, он изумлён не меньше меня.
— Владя, ты ведь знаком с Альбертом? — не то утверждает, не то спрашивает Мария Дмитриевна.
— Не просто знаком, — заявляю, неожиданно даже для самого себя, — товарищ Игнатов для меня, как второй отец! Дал мне, можно сказать, путёвку в жизнь!
«Коньяк вас превращает в бунтаря…». Поаккуратнее надо впредь с алкоголем. Организм молодой, реагирует бурно.
— Владюша, а почему я не знаю про твоего названного сыночка? — звучит женский голос.
Его вполне можно назвать бархатным. Низкий, вкрадчивый, заставляющий вибрировать что-то внутри. Хочется увидеть его хозяйку как можно скорее.
Следом за Владленом Игнатовым в гостинной появляется невысокая, красивая брюнетка немного кукольной внешности. Такой вид бывает у не слишком талантливых актрис, которые склонны переигрывать и на сцене, и в жизни.
— Влад, Нюся, присаживайтесь, — Грищук вносит свою лепту в гостеприимство, — а мы тут…
— Пьёте, — припечатывает Силантьева.
— Здравствуй, Альберт, — говорит Игнатов.
«Какого хрена ты здесь делаешь⁈» — в то же время вопит его взгляд.
Жена? Вспоминаю нашу потасовку с Джоном. «Светлана Сергеевна задумала какой-то невероятный пирог», сказал тогда Игнатов. Может быть, он, конечно, про маму говорил или про тёщу.
Но что-то сомневаюсь, чтобы при его положении пришлось делить жилплощадь с родителями. Да и сама интонация подсказывала, что речь о жене. Я, по крайней мере, именно так и подумал тогда.
Светлана до «Нюси» не сокращается ну никаким образом. Впрочем, пришедшие рассаживаются на прямо противоположные стороны стола, словно они появились не вместе, а просто столкнулись у подъезда.
Может и такое быть. Просто, совпадение.
— Какое редкое имя, — заявляет женщина, которую назвали «Нюся», — кто же тебя так назвал?
— Родители, вероятно, — пожимаю плечами на этот странный вопрос.
— Какая прелесть, — умиляется Нюся.
— Альберт из Берёзова, — сообщает Мария Дмитриевна с таким видом, словно это потрясающая новость. — Он там живёт и работает.
Она выставляет на стол большой торт «Прага», принесённый гостями.
— Правда⁈ — Нюся впечатлена. — И как там Серёжа поживает?
Вопросом она срубает меня наповал. Это как у приехавшего из Москвы интересоваться, не знает ли он там Витька Косого или Толика Шаповалова. У нас, конечно, городок сильно меньше, но Серёж хватает.
— Ой, я вас не представила, — радуется Силантьева, — Это Альберт, новый друг нашей Катеньки, — она с нажимом выделяет слово «новый», — а это Анна Юрьевна Молчанова.
— Машенька, ну зачем так официально, — морщится та, — достаточно просто «Анна». Так как там дела у моего Серёжи?
— Едва ли фотограф из районки осведомлён о делах первого секретаря райкома, — заявляет Игнатов.
— Почему же, — говорю, — Сергея Владимировича в районе очень уважают. Это ведь вы ему галстуки подбирали? — озаряет меня догадка.
— Да! — расцветает Нюся, — как ты понял⁈
— Мне показалось, что он человек больше практического склада ума, — говорю, — а тут чувствуется очень тонкий художественный вкус.
— Вот! — Нюся Молчанова торжествуя поднимает палец, — запомните мои слова! У этого молодого человека большое будущее. Держись за него, Катенька. Уведут! — она победно смотрит на Марию Дмитриевну, словно возвращая ей шпильку.
Годы не меняют богему. Клубок друзей. Все стараются друг друга либо укусить исподтишка, либо задушить в объятьях.
Мгновенно сообразив, что Силантьева не рада дружбе дочки с парнем «из ниоткуда», Нюся принимается меня нахваливать, исключительно, чтобы ту позлить.
Меня они воспринимают как человека случайного, временного. Тем более, какого-то недоросля. Присутствие зрителя только добавляет остроты привычным приятельским пикировкам.
— Я фотограф, — говорю, — это профессиональное, разбираться в людях.
— Ой, как интересно, — умиляется Нюся, — Ты такой серьёзный! Хотела бы я посмотреть твои работы.
— Нет ничего проще, — отвечаю, — они у меня с собой.
Конечно, с собой. Чего бы я стал сюда приезжать? Колбасой вас кормить, что ли?
— Ой, а здесь Катя, — радуется Молчанова, — Машунь, посмотри, как она здесь хорошо получилась!
Силантьева смотрит на фото дочери, недовольно поджав губы.
В ней я вижу странную ревность, которая иногда просыпается у матерей к дочкам. В них они видят самих себя, только моложе и красивее. За показной заботой, такие матери скрывают свою неосознанную зависть.
— Интересная композиция, — замечает Грищук, — очень выразительная.
Он показывает фото со шлюпкой и чайками.
— Это Катя снимала, — говорю, — я только немного с настройками помог.
Чувствую, как под столом мою ладонь находит рука Кэт и с благодарностью сжимает.
Грищуку вдруг становится неловко, словно он сказал глупость. Супруга ещё выше вздёргивает подбородок. Догадываюсь, что идея не поощрять увлечение Кэт живописью исходит вовсе не от отца.
— А эту девушку я, кажется, где-то видел, — говорит он, чтобы уйти от темы.
— Это моя одноклассница бывшая, — широко улыбаюсь, — может быть, вам товарищ Игнатов их показывал? Их ему из района отправляли, чтобы составить мнение. Благодаря этому меня в районку взяли.
— Вряд ли, — хмурится Грищук, — я ведь скульптор, а не фотограф. Владлен, ты ведь мне ничего не показывал? Вдруг, я запамятовал?
— Нет, — морщится Игнатов, — не показывал. Да и нет в них ничего особенного. Обычные работы начинающего фотографа. Есть потенциал, но не более.
— А кому показывали, если не секрет? — спрашиваю. — Вы мне одного фотографа рекомендовали, Орловича. Может быть, ему? Евгений Петрович, — обращаюсь к Грищуку, — может, вы случайно у Орловича мои снимки видели?
— Да я бы не сказал, что мы с ним близко общаемся, — погружается в размышления Грищук.
Неужели, Грищуку действительно попадался на глаза журнал с Лидкиным фото на обложке? По идее, в белоколодецком бомонде такая новость должна разлететься быстро. Престижно. Всесоюзный уровень.
Я нарочно не кладу в пачку фотографии с Лиходеевой на пристани. Это было бы прямое обвинение. Мне хочется посеять сомнение в тех, кто знает Орловича. А заодно, найти людей, которые с радостью подложат коллеге жирную свинью.
Поэтому Грищук увидел фото за столом с книжкой, на прогулке и в огороде. Достаточно, чтобы закрепиться в памяти. Теперь, если кто-то покажет ему обложку «Советского фото», скульптор очень удивится.
Конечно, одним визитом и одним разговором погоды не сделаешь. Но я уже вхож в дом, пил с его хозяином коньяк. Кто помешает мне попросить у него совета в щекотливой ситуации?
Все было бы намного проще, не притащи сюда Силантьева этого Владлена с его вечно тоскливой физиономией. Теперь, если я напрямую обвинил бы Орловича, Игнатов, также прямо встал бы на его защиту. Кому поверит Грищук? Старому знакомому или провинциальному фотографу, которого видит впервые в жизни. Пускай того даже привела в дом дочка.
Если последнее обстоятельство не является отягчающим.
— Пойдем ка, покурим, Альберт, — говорит Игнатов, вставая с места, — Маша, ты не против, если мы на балкон выйдем?
— Я не курю, — отвечаю.
— Брось стесняться, тут все свои, — заявляет Игнатов, — пошли, проветримся.
Кэт собирается выйти с нами, но Игнатов осаживает её одним взглядом, мол мужской разговор предстоит, и та остаётся.
Семейство Кэт живёт на двенадцатом этаже одной из новостроек. В ту пору это кажется немыслимой роскошью. С широкой лоджии город виден как на ладони. Все остальные дома рассыпаны снизу, как игрушечные кубики.
Между ними зелёными линиями расчерчены улицы. Город, который не знал ни «уплотнения», ни «реноваций», ни точечной застройки.
— Какого хрена ты творишь⁈ — Игнатов разворачивается ко мне. — Тебе не ясно было сказано, сидеть на заднице ровно⁈ Права решил качать⁈ Ты не забывай, кто ты, и где находишься! И что я могу тебя на одну руку положить… — он демонстративно раскрывает ладонь. Бац! — а другой прихлопнуть!
— О чём вы? — откровенно наглею, — мы с Катей нравимся друг другу. Естественно, что я знакомлюсь с её родителями. Может быть даже, своими будущими родственниками.
— Не лезь не в своё дело, сопляк! — с Игнатова слетает вся его вальяжность. — Ещё раз увижу тебя в Белоколодецке, сотру в порошок. Усвоил⁈
Кажется, ещё чуть-чуть, и он ухватит меня за грудки и отправит в полёт, через перила. А что, двенадцатый этаж. Скажет, что я на пейзаж засмотрелся. Дурацкая мысль, но честное слово, она мелькает, когда ответственный товарищ начинает на меня орать.
— У вас тут всё хорошо? — Кэт выглядывает на балкон.
— Нормально, — отрывисто бросает Игнатов.
Проскальзывая мимо Кэт, он уходит с балкона, оставляя нас вдвоём.
— Чего это он? — спрашивает Кэт.
— Понятия не имею, — пожимаю плечами.
— Я думала, ему не понравилось, что ты его яхту фотографировал, — говорит девушка, — у него вообще на эту тему бывают бзики. Сам никогда не плавает, но и знакомых к ней не подпускает. Отец там с другим человеком договаривается, у него яхту берёт. А Владлен, как собака на сене. Над ним все знакомые потешаются.
Только теперь я понимаю, на кого был похож силуэт в окне. На физиономию грустного верблюда.
Вернувшись с балкона, я быстро прощаюсь. Грищук налегает на коньяк. Мария Дмитриевна на пару с Нюсей погружается в какое-то запутанное обсуждение общих знакомых. Игнатов разглядывает фотографии яхты, явно жалея, что при нём не имеется увеличительного стекла.
Ничего он там не найдёт. Его физиономию я при печати заретушировал. Незачем козыри «светить» раньше времени.
— Прошу прощения, — сообщаю присутствующим, — мне пора, иначе на электричку опоздаю.
— На посошок! — требует Грищук.
Он уже изрядно подшофе.
— Не спаивайте мальчика, — становится на мою защиту Нюся.
Благодаря её вмешательству, «посошка» удаётся избежать.
Фотографии я хочу «забыть», но заботливая Мария Дмитриевна собирает их для меня. Словно не хочет, чтобы что то моё задерживалось в их доме.
— Тебя проводить? — спрашивает Кэт.
— Если ты пойдёшь меня провожать, я точно опоздаю, — отшучиваюсь.
— Спасибо, — она вдруг целует меня в щеку.
Дружески, но с благодарностью.
— За что?
— Впервые не я была главным клоуном на семейной арене, — говорит она.
— Обращайся, — отвечаю, — я с радостью позлю твоих родителей ещё разок.
Выйдя из подъезда, я перехожу через двор с недостроенной хоккейной коробкой, мимо песочницы и плохо покрашенных качелей и становлюсь под козырьком балкона возле дома напротив.
Ждать приходится долго. Прохожие бросают на меня недоверчивые взгляды. Приходится отлучиться до ближайшего пустыря и нарвать чахлый букет ромашек.
Из потенциального взломщика я становлюсь похож на несчастного влюблённого. Для полноты образа вздыхаю и поглядываю на часы. Теперь мне сочувствуют. Одна бабуля бурчит проходя про «нынешних шалав».
Игнатов и Молчанова выходят через полтора часа. Едва увидев в дверях светлый пиджак, я отступаю в темноту подъезда.
Товарищ Игнатов выглядит хмурым и напряжённым. Его спутница, наоборот, ведёт себя легкомысленно. Рассказывает ему что-то, заливаясь то и дело звонким смехом.
Они идут по улице, поддерживая беседу. Я, стараясь не приближаться, следую за ними. Шпион из меня так себе. Весьма любительского уровня. Но и объекты для слежки мне соответствуют.
Эти двое никак не скрываются. Она не пытается взять его под руку. Он не предлагает накинуть пиджак ей на плечи. Со стороны — просто хорошие знакомые.
Но всё-таки идут вместе. Игнатов проявляет благородство? Провожает прекрасную даму? Вдруг, хулиганы нападут, к примеру. А он — тут как тут.
Понимаю, как мне повезло, что они не вызвали такси. Сели бы в машину, и поминай как звали.
Почему мне не пришёл в голову такой вариант? Привычка, что вся номенклатура живёт в центре. В шаговой доступности от горкома и обкома, парков, фонтанов, ЦУМа и прочих благ.
Куда им ехать на такси? В спальные районы, которые только начинают в это время строиться? Коттеджные посёлки за городом придумают только лет через тридцать. До этого все стараются селиться плотно.
Так и есть, пройдя прогулочным шагом минут пятнадцать, пара сворачивает во двор четырёхэтажного дома, чья крыша, с парой странных полукруглых башенок, заметно выше окрестных пятиэтажек.
Сталинка, потолки в ней метра под четыре. Без стремянки лампочку не вкрутишь. В то время архитекторы ещё верили, что трудящиеся должны жить во дворцах.
Позже стало понятно, что дворцов на всех не хватит. Просто надо где-то жить.
Пара замирает у подъезда. Они о чём-то спорят, женщина повышает голос, жестикулирует. В тихом и пустом дворе я буду как клоп на потолке, так что не решаю приблизиться и ничего не слышу.
Издалека делаю несколько снимков, понимая, что это «ниочом». Два человека рядом. Ругаются. Не компромат, а так… Тфу, и растереть.
С чего я вообще взял, что между ними что-то есть? Игнатов мог на яхте с кем угодно встречаться. С секретаршей, например. А у Грищука они оказались благодаря Силантьевой. И тот и другая имели отношение к Берёзову, вот она и постаралась посадить меня в лужу.
Всё имеет объяснение, простое и логичное. А не то, что я сам себе надумал.
В этот момент женщина разворачивается и растворяется в темноте подъезда. Игнатов, украдкой оглянувшись, делает шаг и пропадает следом за ней.
Прижав к груди фотоаппарат, я бегу что есть сил, но всё равно едва не опаздываю. Зайдя в прохладное нутро парадной, я слышу: «ну всё, иди», сказанное всё тем же волнующим голосом, отчётливый звук поцелуя и щелчок дверного замка.
А после чечётку шагов, быстро спускающихся вниз по ступеням. Эхо гулко разносит их по пустому подъезду.
Быстро назад, на улицу и бегом до угла. Игнатов выходит задумчивым, с мечтательной улыбкой. Разве что под нос себе не напевает.
Тоже мне, Ромео. Или Дон Жуан, или кто он там в классической традиции? Сюжет и правда мелодраматичный до оскомины.
Наблюдать за ним дальше нет никакого смысла. И так на вокзал опаздываю. Прибегаю на перрон перед самым отправлением. А вот в вагоне появляется время, чтобы всё осмыслить.
Фактов на меня свалилось — вагон и маленькая тележка.
То, что Игнатов спит с женой своего друга Молчанова, для меня теперь очевидно. Говоря интеллигентным языком, совершают адюльтер.
О том, когда и по каким причинам возник этот любовный треугольник, я могу только гадать. Советская мораль вообще интересная штука. «Друг ответил преданный, друг ответил искренний. Была тебе любимая, а стала мне женой».
На моральный облик этой компании мне наплевать. Хотя из всего происшедшего напрашивается довольно интересный вывод. Молчанова из областного центра отправили в ебеня под названием Берёзов.
Жена за ним не последовала. Оттуда и злая шутка Силантьевой про декабриста. Их жёны отличались в такой ситуации большей преданностью, следовали за мужьями в ссылку. Нюся не поехала.
Самое логичное объяснение такой опалы — какая-нибудь карьерная возня. Возможно, Молчанов так и думает. Надеется, победить в каком-нибудь соцсоревновании, выделиться, выслужиться и вернуться в областной центр на волне своих успехов.
Его единственный близкий друг, Владлен Игнатов, служит главным источником информации о том, что творится на областном уровне. Утешает, поддерживает, даёт советы.
Только отсутствие Молчанова в Белоколодецке в первую очередь играет на руку самому Владлену. Можно сказать, что тот устранил конкурента в делах сердечных.
Напрашивается вопрос. Не Владлен ли стал причиной немилости, в которую попал Молчанов у областной номенклатуры? Не Игнатов ли старается, чтобы Молчановская ссылка, никогда не закончилась?
И потому я уверен Игнатов, трясётся из-за этой информации ещё более серьёзно. Ведь здесь не только супружеская измена. Там можно сослаться на чувства, на «с глаз долой, из сердца вон», да и вообще история банальная до неприличия.
Это ещё и предательство в делах карьерных. Такое не прощается.
Другое дело, что фактических доказательств у меня нет.
Профиль за окном на яхте? Даже я сам не сразу сопоставил его с Игнатовым. А уж определить, что за женщина была там с ним, по силуэту и вовсе невозможно.
Снимки не годятся даже для того, чтобы немного припугнуть. Игнатов не дурак, он просто разозлится. А после этого предпримет что-нибудь в ответ. Как будто мне сейчас мало проблем.
Фотографии возле подъезда вообще не доказывают ничего. Что плохого в том, что он проводил свою знакомую? Развлёк разговором? Просто хороший друг и надёжный товарищ.
У меня нет ни одного козыря, значит, нет возможности разыграть ситуацию в свою пользу. Мог бы вбить клин между Молчановым и Игнатовым, развалив их коалицию. Или намекнуть самому Игнатову, чтобы тот ушёл в сторону и не лез в это дело.
Оба эти варианта имеют свои недостатки. Шантаж — дело грязное, и прибегать к нему стоит только в крайней ситуации. Легко перегнуть палку и закончить очень-очень плохо.
Если же рассказать обо всём Молчанову, получится изрядный скандал. Простит ли он когда-нибудь того, кто стал невольной причиной его позора?
Но если бы у меня было хоть что-то конкретное на руках…
А пока эти размышления напоминают делёжку шкуры неубитого медведя. Куда полезнее моё сегодняшнее знакомство с Грищуком. Теперь мне ничего не мешает зайти к нему и посоветоваться. Практически по-родственному.
Поискать с его помощью знакомств среди других фотографов областного центра. Узнать, как в профессиональной среде относятся к успехам Орловича.
Впечатление я произвёл правильное. Возможно, оказался первым гостем, сумевшим поставить на место его деятельную супругу.
Может, и Кэт помочь получится. А то затюкали девочку своими стереотипами того, что положено в благородных семействах, а что не положено.
— Сколько⁈ — мне кажется, что ослышался. — Восемьсот рублей⁈ Побойтесь бога, Людмила Прокофьевна, откуда у меня такие деньги⁈
— Я бога не боюсь, — жмурится Леман, — я атеист и член партии. Что мне его бояться?
Пускай я плаваю в строительных реалиях этого времени, но цифра кажется мне явно чрезмерной. Будь у меня такая сумма, я бы преспокойно её отдал. Но у меня такой суммы нет. И это совершенно меняет дело.
— Неужели кто-то способен отдать столько за листовое железо? — удивляюсь.
— Чего ты хотел? — как маленькому объясняет заведующая, — Начальнику базы дай, водителю дай, сторожу, грузчикам. Это тебе не мойка из нержавейки. Под мышкой не унесёшь.
Она посвящает меня в процесс. Перед тем как возникнуть у меня на крыше, железо должно быть списано на одном из складов. Точнее, уехать на какую-то стройку, но до неё не доехать.
Сумма определяется не столько себестоимостью самого металла, сколько количеством участвующих и заинтересованных лиц. Если верить Леман, воровать металл для меня будут практически всем строительным трестом.
— А его не хватятся, — изумляюсь.
— Кого? — не понимает заведующая.
— Ну, этого металла. — поясняю, — Вдруг он нужен, будет, а его на месте нет.
— Не переживай, — она улыбается, — там на базах этого металла столько, что можно весь Кадышев куполом накрыть. Так что в жизни не хватятся.
— Почему его тогда просто не продать?
— Ты что? — на меня смотрят, как на святотатца, — тогда у всех будут такие крыши.
Конечно, если у всех одинаковые крыши. Как тогда понять, у кого есть деньги и связи?
Взяв небольшую паузу на «подумать», я еду обратно. Леман хмыкает и смотрит на меня, как на нищеброда. Старая крыша полностью разобрана. Перед домом громоздится гора обрывков рубероида и старых досок.
«Слоны» ждут материалов и моей отмашки. Прогноз погоды обещает на следующие выходные грозовые дожди.
Мама нервничает, старательно это скрывая. Она кормит «слонов» бутербродами с чаем и расспрашивает про жизнь в Белоколодецке. С кем-то даже находятся общие знакомые.
По своей наивности я ввязываюсь в дело практически безнадёжное. Бесплатная рабочая сила в виде «слонов» оказывается далеко не главным в ремонте крыши.
Обычный ремонт приводит меня на ярмарку тщеславия. Крыша из нержавейки, это лучший способ показать свой достаток и хороший вкус.
Цветной телевизор или хрустальный сервиз на улицу не выставишь, а крыша у всех на виду, на зависть окружающим.
Хуже всего, что она привлекает внимание, как Майбах, припаркованный у общаги. То есть с ходу вызывает вопрос «откуда дровишки».
В минуту слабости я решаюсь дать задний ход, и заменить престижный материал на более демократичный шифер. Но тут натыкаюсь на суровое и единодушное неодобрение моих экспертов по строительству, Жендоса и Митрича.
— Шифер, он тяжеленный, — говорит Митрич, — тебе под него надо будет всю кровлю укреплять. А лучше заменить всё.
— У меня бабуля слышала, — вторит Жендос, — что шифер вредный. Его из асбеста делают.
— Ну и что? — удивляюсь я, — на нём же ГОСТ есть, значит, испытания на безопасность прошёл.
— Бабуля говорит, от него рак возникает, — добивает меня приятель.
— Слушай, — говорю, — у меня на всех соседних домах шифер. Значит, каждый раз, выходя из дома, я рискую. Может, если свою крышу тоже шифером покрыть, то разница небольшая будет?
— А вдруг он через потолок просачивается?
— Кто?
— Асбест.
Шифер меня класть отговорили. Что с прежней остротой и неизбежностью поднимало финансовый вопрос.
Интересуюсь, как обстоят дела с торговлей книгами. С момента, как я попал в больницу, Женька крутится в этой теме самостоятельно. Один раз даже съездил в одиночку в Белоколодецк, и, по его словам, успешно.
В ответ Жендос приводит меня в свою комнату. Там всё завалено книгами. Томики Ахматовой лежат на подоконнике. Юлиан Семёнов делит с братьями Вайнерами старое продавленное кресло. Дюма вытесняет штаны и рубашки из платяного шкафа.
За прошедшие две недели, он, по наводке Леман, скупил абсолютно всё, что было в книжных магазинах трёх районов. Перепродавать такое богатство стоит аккуратно и, уж точно, не за один раз.
Практически все свободные капиталы вложены в оборот. Женька наскребает сто пятьдесят рублей, но они «отца русской демократии» не спасут.
— В Горохово свинарник строят, — предлагает Женёк.
— И что? — без особых надежд переспрашиваю его.
— Может, там удастся договориться? — развивает он мысль. — Пузырь поставить…
Горохово помню. Мы туда с Уколовым ездили. Точнее, не прямо туда, но заезжали, благодаря его неуёмному любопыству. Воровать прямо у себя под носом не хочется. Непривычен я к царящей вокруг лёгкости: «всё вокруг колхозное, всё вокруг моё».
Что-то подсказывает мне, что попытки присвоить социалистическую собственность быстро приведут меня к общению с капитаном Грибовым или его коллегам из ОБХСС. Моя неуклюжесть и незнание реалий именно этим и закончатся.
— Тёть Маша, мама твоя говорила, что в райкоме ей давно ремонт обещали, — вновь предлагает Женька. — Может, ты к Молчанову пойдёшь, и он тебе железо выпишет?
— А что, можно вот так взять и выписать? — удивляюсь.
— Конечно, он ведь первый секретарь, — недоумевает Ковалёв, — он, что угодно может выписать.
Идея неплохая. Дом действительно стоит без ремонта много лет, и с властей можно было бы стрясти хотя бы какую-то помощь.
Соображаю, что стоило об этом думать, когда получал предложение о работе в газете, но задним умом каждый крепок. А вот сейчас момент совсем не подходящий.
Железо-то мне выпишут, в этом я почти уверен. Даже рабочих могут в помощь дать, Молчанову это всё равно не затратно.
Вот только получится, что я этой крышей возьму «отступные» за молчание. Именно так Молчанов с Игнатовым подобное предложение и воспримут. Купят Алика Ветрова за оцинковку.
Может, стоит согласиться? Не только для себя ведь стараюсь. Для матери. Придёт осень, и снова она будет бегать с ведёрками и тазиками, а на потолке станут расплываться голубоватые кляксы.
А так, законно всё и хорошо. Как говорил один знакомый: «страшно не продаться, страшно продешевить». Дёшево ли это, или в самый раз?
Ну а если металл мне выпишет не Молчанов? Кто у меня есть ещё из знакомых начальников, которые обладают волшебной авторучкой?
Быстро попрощавшись с Женьком, я снова еду на переговорный пункт. Местная сотрудница меня уже узнаёт, но выражает это, почему-то презрительным фырканьем.
Трубка отзывается с первого гудка. Я даже опешиваю, что можно отвечать так быстро.
— Авдеева у аппарата.
— Светлана Юрьевна, — говорю, — здравствуйте. Это Альберт Ветров. Фотографии со свадьбы готовы. Когда вам удобнее, чтобы я их привёз?
— Завози завтра ко мне на работу, — говорит Авдеева, — знаешь где у нас районная администрация? Вот туда и завози.
— А домой можно, — спрашиваю, — после работы?
— Зачем? — моментально настораживается Авдеева.
— Хочу, чтобы у вас было время их рассмотреть, — поясняю. — И ваши впечатления тоже услышать хочу. И Татьяну тоже.
— Татяна у нас не живёт больше, — я, даже не видя Авдееву, представляю, как она поджимает губы, — молодожёнку им дали.
Вроде бы стоило радоваться этому обстоятельству, но материнская обида читается между строк. Не заходят, небось. Мнением не интересуются. Месяца не прошло, уже мать забыли.
— А пригласить её, а лучше их вечером можно? — я слышу гнетущую тишину в трубке и прошу, — Светлана Юрьевна, я и так фото бесплатно делаю. Можно же мне хотя бы моральное удовлетворение получить? Посмотреть, как моей работе люди порадуются? А для вас лишний повод с дочкой повидаться и за одним столом посидеть?
— Ладно, — голос Авдеевой смягчается, — приезжай завтра к семи вечера.
— Точно все соберутся? — переспрашиваю. — Может мне лучше ещё раз перезвонить?
— Куда они денутся, — говорит Авдеева. — Всё, завтра жду.
Вот сразу видно — занятой человек. Ни минутки нет на лишние реверансы.
Идея проста. Мы с Авдеевой договорились на двадцать бесплатных фотографий формата 10×15. Я их сделал и готов отдать заказчику. Восемь с фотосессии, шесть из ЗАГСа и ещё шесть со свадебной гулянки.
Снимки получились отличными, я был уверен, что Авдеевам они понравятся. Но, помимо этого, я «набил» четыре плёнки.
Так что, у меня в запасе оставалось как минимум в два раза больше снимков, которые заказчики могут захотеть. И если в моральной стойкости Авдеевой-старшей я не сомневался, то соблазнить на дополнительный заказ новобрачных представлялось мне более простой задачей.
А ведь есть ещё и родственники, которые тоже захотят получить фото «на память». В общем, из бесплатных снимков я хотел сделать «кашу из топора» и раскрутить Авдеевых по максимуму.
Но теперь мой собственный план казался мне недостаточно смелым. Ему не хватало дерзости, размаха. Так можно срубить пару червонцев, но точно не кровельное железо.
Здесь нужно что-то мощное, то что выбьет у расчётливого семейства почву из-под ног. С цветной фотографией я пока не решу сталкиваться, да и поздно пить боржоми, снимки уже сделаны.
Делать что-то масштабное, вроде 20×30 или даже 30×40, чтобы смогли в рамке на стенку повесить? Неплохо, но тоже вариант не безусловный. Я ломаю голову, что из трендов третьего тысячелетия может «выстрелить» в конце семидесятых.
В голову ничего не лезет. Даже голова идёт кругом, если задуматься, как далеко рванули технологии без малого за полвека.
Хранить снимки в «облаке», отдавая заказчику просто строчку с буквами и символами, чтобы он мог их скачать? Меня от таких предположений тут же в психушку замаринуют.
Для меня, вдыхающего терпкий запах фотохимикатов и разглядывающего свадебные «контрольки» это тоже кажется лёгким безумием.
Всё же есть в этом времени что-то настоящее, основательное. То, что не пропадёт навеки из за сбоя флешки, или накрывшегося жёсткого диска. То, что можно подержать в руках, подарить, оставить в наследство.
Не раз замечал, что цифровые фотографии не хочется рассматривать. Мелькнут они один раз в публикации или ленте социальной сети и растворятся в цифровом море.
Они стали одномоментными. Фотоотчётом. Я не припомню, чтобы придя к кому-то в гости мне предложили: «А давай посмотрим фотографии? Вот тут мы с Владиком на море, а это Леночка ещё маленькая, у неё первый зуб выпал».
Все, кто надо уже всё увидели, лайкнули и забыли.
А старые снимки по-прежнему лежат в фотоальбомах, с подписями на обороте, сделанными красивым, ровным почерком «Нина Николаевна с фокстерьером Эдуардом и дочкой Натой. Ялта 1965».
Даже если не знаешь, кто такая Нина Николаевна, всё равно интересно.
Нужно что-то убойное. Такое, чтобы Авдеева не глядя потянулась за кошельком, а лучше за ручкой и печатью.
Спустя час, я иду по тёмным берёзовским улицам на Заречье, к маленькому, белёному известью домику, утонувшему в сирени.
Бам!
Камешек в окошко.
Бам!
— Таш! Ташаааа!
Окно открывается. Ошалевшая спросонок Таша лупит глаза в темноту. Увидев меня, запахивает на груди накинутый второпях халат. Интересно, кого она рассчитывала увидеть?
— Ветров, ты⁈ Какого дьявола⁈
— Таш, денег заработать хочешь?
— Ветров, ты пьяный?
Ху!
Выдыхаю ей прямо в нос. Таша с самым серьёзным видом принюхивается. После успокаивается, но словно слегка разочаровывается.
Интересно, с какой целью я мог бы пьяный у неё под окном появиться? Чего она там себе надумала?
— Сколько денег?
Редакционные слухи гласили, что Таша жила в вечном безденежьи. Она относилась к тому типу людей, которые могут бахнуть двухмесячную зарплату на новые джинсы, а потом тянуть до следующей на одних макаронах.
Таша умудрялась назанимать до получки у всей редакции, так что в день зарплаты ей едва хватало денег на банку кильки в томате.
А ещё у Таши были золотые руки. Она рисовала стенгазеты, клеила плакаты и могла согнуть два десятка фигурок оригами из цветной бумаги, за что её обожала вся детсадовская малышня.
— Червонец.
Я хотел предложить четвертной, но видя жадный Ташин взгляд, опасаюсь переплатить.
— Кого я должна убить? — спрашивает она.
— Вылезай, — говорю, — пошли в редакцию, я тебе всё покажу.
Спустя минут пятнадцать тощая фигурка в джинсах выпрыгивает из окошка. Таша живёт вместе с матерью-пенсионеркой и не хочет тревожить старушку. Из окна она вылезает вполне умело. Чувствуется, что этот путь исчезновения из родного дома уже отработан.
— Ты без мопеда? — разочарованно оглядывается она.
— С ним весь Берёзов перебудим, — отвечаю.
— Да и ладно бы, — Таша смеётся.
Ночное приключение ей нравится. Такое чувство, что она только и сидела в своей комнатке в ожидании, чтоб её кто-то позвал на какую-нибудь авантюру посреди ночи.
— Офиге-е-е-еть! — Таша разглядывает фото, — вот бы я так. В белом платье… А вокруг скалы… А ты меня так на свадьбу сфотографируешь?
— А ты замуж собираешься?
— Нет, ты что⁈ — возмущается она, — Я вообще спрашиваю.
— Вообще сфотографирую.
Моя идея приводит её в восторг. Она выдаёт пару толковых идей, а потом совершенно заворожённо смотрит на пачку кальки, добытой мной при помощи Леман.
— А можно у тебя потом несколько листиков взять? — спрашивает она.
— Зачем? — удивляюсь.
Дефицит таких элементарных вещей, как ватман и калька вообще приводят меня в изумление. Тем, кто распределяет товары по магазинам, не может прийти в голову, для чего простому человеку может понадобиться бумага такого формата.
Но калька⁈
— Ты чего⁈ — Таша смотрит на меня, как на ненормального, — выкройки переводить из журналов! Как их ещё по-твоему перерисовывать?
— Значит, можно, — соглашаюсь я.
Не обеднею, если что можно будет и через Леман заказать ещё. Она тоже моя потенциальная заказчица, так что пускай поучаствует в процессе.
Практически всё необходимое у Таши есть. Единственный «секретный ингредиент», которого не хватает, это клей ПВА. В продаже завались «Канцелярского», который при засыхании превращается в ломкую прозрачную массу и уродует бумагу. А простого белого ПВА — нет. Дефицит.
Приходится утром ехать в Кадышев и снова пытать Людмилу Прокофьевну, на предмет ценной канцелярии.
— Ветров, ты меня заинтриговал, — заявляет Леман, — что за шедевр ты там готовишь?
— Вы ж меня, как подарок преподнести собираетесь, — отвечаю, — вот и хочу выглядеть подороже и пореспектабельнее.
— Ты же Авдеевой делаешь?
Киваю.
— Бесплатно? — заведующая смотрит на меня, как на ненормального.
— Как дополнительную услугу, — отвечаю, — только не сдавайте меня заранее.
Леман встаёт и лично идёт со мной на склад. Там из закромов извлекает коробку с тюбиками ПВА и отсчитывает мне четыре штуки.
— Что бы ты там не делал, — заявляет она, — для меня потом тоже сделаешь.
— Всё покажу и расскажу в лучшем виде, — клятвенно заверяю заведующую. — Сколько с меня?
Она для меня в этом мире, «агент влияния» в среде людей, обладающих деньгами, и не знающими, на что их потратить. Амбассадор и инфлюенсер в одном лице.
— Нисколько, — удивляет меня Леман, — но насчёт подарка я не шучу.
— Это что? — спрашивает меня Авдеева.
«Обязательные» фото уже просмотрены и одобрены. Мы сидим за большим прямоугольным столом у них в гостиной, который для пятерых слишком велик. Поэтому занимаем только правую его часть.
Причём, молодые сидят по одну сторону стола, а хозяева дома по другую. Между ними отчётливо наблюдается напряжение. Мне выпадает «председательствующее» место во главе.
Совместный просмотр фотографий хоть немного, но сглаживает противостояние. Обе женщины хотя бы начинают улыбаться. Невеста на фото чудо как хороша.
В нарушение всех канонов того времени я делаю несколько снимков родителей и добавляю их «бонусом» к общей стопке. Это Авдеева тоже замечает.
Потом разговор переходит на моё здоровье, ведь ранен я был как раз по пути со свадьбы. Мать и дочь охают, а Михаил, пользуясь случаем, извлекает из шкафа коньяк, под шумок разливая по бокалам.
Точнее, от коньяка там оказывается только бутылка. На деле это крепчайшая настойка, причём в основе была точно не водка. Или самогон, или медицинский спирт.
Дамы опрокидывают её совершенно не чинясь, а я закашливаюсь, что вызывает шквал сочувствия.
— Не наладилось ещё здоровье, — сетует новобрачная.
— Значит, повторить надо, — делает неожиданный вывод Михаил, супруг Светланы Юрьевны.
Анатолий впервые улыбается мне тепло и слегка покровительственно, мол «щегол».
— Погодите, — говорю, понимая, что сейчас настал тот самый момент. — Меня очень вдохновила ваша свадьба, и я вот что для вас придумал.
— Что это? — задаёт тот самый вопрос Авдеева.
Перед ней тонкая, но достаточно тяжёлая книжка формата 18×24. Как раз что-то среднее между книгой и иллюстрированным журналом, вроде «Работницы».
Обложка у книги твёрдая, обтянутая тёмно-бордовым бархатом. Мы с Ташей чуть не поругались из за цвета, но теперь я понимаю её правоту. В гостиной Авдеевых этот предмет смотрится органично, словно всегда тут находился.
Обложку удерживает закрытой атласная шёлковая лента, перевязанная кокетливым бантиком.
— Вы за ленточку потяните.
Советские фотоальбомы стандартны и безыскусны. Толстые картонные страницы с прорезями под любой формат. Поместится одна большая, две средние или четыре маленьких фотографии.
Авдеева держит в руках фотокнигу. На первом развороте снимок новобрачных на скале во всю страницу. В мягкой виньетке осветлённоё, так что фото кажется вообще без границ, плавно переходя в фон бумаги.
И дальше десять разворотов полноразмерных фото и коллажей, из проклеенных на жёсткую основу листов матовой бумаги, проложенных калькой.
Словно популярные в Советском Союзе художественные альбомы из Эрмитажа или Третьяковской галереи, которые стоили бешеных денег, но снимались с полок крайне редко.
Работа получилась не хуже типографской, да и с любимыми глянцевыми журналами той поры я запросто мог поспорить. А у Таши действительно оказались золотые руки.
Это, как смотреть книгу, посвящённую лично тебе, единственной и неповторимой, какой и чувствует себя любая невеста.
Если даже в две тысячи двадцатые такие вещи вызывают трепет у искушённых прогрессом дам, то Авдеевых «прибивает» на месте.
Татьяна вскакивает, становясь за спиной у матери. Анатолий видя её лицо тоже подтягивается.
Оставшись без присмотра, Михаил наливает себе персонально порцию настойки, и, приняв для храбрости, подтягивается к остальным.
Дальше листы разнятся. Есть отдельные фото, есть парные. Есть даже коллаж из снимков близких родственников.
Привычка, приобретённая ещё с сопливой юности, когда приходилось также колымить на свадьбах. Обязательно пройти по столам и сфотографировать каждого.
А то потом спохватятся: «А где дядя Миша с бабой Настей? Они к нам с самого Краснодара ехали, а на фотографиях нет? Как же можно подобным образом родню обижать⁈».
В век цифры такая операция вообще ничего не стоит. Просто элемент фотографической техники безопасности. В этом случае плёнку я пожалел, уточнив, кто за столом причастен к ближайшей родне, а кто просто выпить заглянул.
Коллажи для советских фото не новость. Каждый выпускной класс может похвастаться снимком с овальными виньетками, в каждую из которых вписана физиономия ученика или ученицы. Ещё и фамилии снизу подписаны лихо и с росчерком, чтобы не забылись за давностью лет.
Делались они несложно, хотя и довольно муторно. Фотограф распечатывал каждый снимок отдельно, наклеивал на лист бумаги, как стенгазету, совершал с ним прочие оформительские изыски, а в конце переснимал полученную композицию. Такой вот изысканный фотомонтаж.
Я же заморачиваюсь куда серьёзнее, делая трафарет под семь фото из плотного непрозрачного картона. Затем экспонирую все снимки в нужные окна, прикрывая по очереди остальные.
Фокус удаётся только с пятой попытки, но результат того стоит. Качество полученных фотографий изумительное.
— Это ведь не бесплатно? — отрывает взгляд Авдеева.
— Бесплатно вот, — пододвигаю ей стопку фотографий.
По-прежнему отличных, но уже совсем не таких привлекательных, как раньше.
— Денег нет, — поджимает губы Авдеева.
— Ну мам⁈ — её дочь готова расплакаться.
— Правда, нет, — злится мать, — только за свадьбу вашу расплатилась. Один стол, знаешь, вошёл во сколько⁈ То, купи, это купи! О таком, вообще, заранее предупреждать надо! — это она мне.
— Я не спешу, — говорю, — потом заберёте, когда деньги будут.
— Мам! Хочешь, мы с Анатолием тебе телевизор вернём⁈
Мнение Анатолия при этом не спрашивается. Хотя подозреваю, он решительно против.
— Можно и без денег, — останавливаю едва не вспыхнувший скандал.
— Это как? — уточняет Авдеева.
— Мне кровельное железо нужно, — говорю, — крышу дома покрыть. Ремонт начали, а крыть нечем… а скоро дожди…
— Шустрый, — качает она головой. — Ты знаешь, сколько железо стоит?
— Так, я оплачу, — предлагаю, — мне только выписать надо.
— А что Молчанов твой не выпишет? — спрашивает она.
— Я Молчанову свадьбу дочки не снимал, — отвечаю.
— И вряд ли придётся, — фыркает Авдеева.
Кажется, репутация нашего первого секретаря бежит впереди него. Оставшаяся в областном центре супруга ему популярности точно не прибавляет. В СССР ценятся крепкие семьи.
— Матери уже десять лет починить крышу обещают, — показываю, что я не пижон и не стяжатель, — и только завтраками кормят. Приходится самому вертеться.
— Там не меньше трёхсот рублей выйдет, — предупреждает Авдеева, — оплатить придётся.
Триста рублей, это не восемьсот. Сумма большая, но посильная. Радостно киваю. Авдеева явно удивлена наличием таких средств у фотографа-нищеброда.
— Тут немного, — поясняю, — тут чуть-чуть. Курочка по зёрнышку.
— Переходил бы ты к нам в район работать, — говорит вдруг она.
— В газету? — удивляюсь.
— Нет, в Дом Быта, — поясняет.
— У вас там что, никто не работает?
— Работает один, — морщится она, — но толку от него, как от козла молока. С больничных не вылезает.
Шабашит коллега. Ситуация мне знакомая. Официальную работу терять нельзя, а неофициальная выгоднее. Вот и вертится фотограф, как белка в колесе, подсовывая работодателям больничные.
Интересно, где он шабашки в Телепене нашёл? Интересно было бы узнать, особенно если Авдеева знакомству поспособствует.
— Уйти не могу, — качаю головой, — слово дал начальству, что пять лет отработаю. А вот разово помочь — всегда рад. На взаимовыгодной основе.
— Завтра на работу ко мне зайди, — говорит Авдеева. — Там всё и решим. Книгу можешь оставить, я тоже человек слова.
Еду домой, вспоминая сегодняшний разговор с Леман. Я застал её уже уходящей из «Универмага» и показывал книгу прямо на улице. Стоя возле лавочки на длинной аллее, укрытой от солнца старыми липами. Заскочил к ней перед встречей с Авдеевой. Обещал ведь.
— Ты где такое подсмотрел? — спросила Леман.
— Сам придумал, — говорю, — нравится?
— Любая невеста за такое душу отдаст, — качает она головой.
— А в день свадьбы денег ни на что не жалко, — продолжаю её мысль.
— Кто ты такой, Альберт Ветров? — она поднимает на меня глаза.
— Гений, Людмила Прокофьевна, — отвечаю, — обыкновенный гений, опередивший время.
— Да, ну тебя, — смеётся Леман. — Ты ещё на Ленинскую премию с этим выдвинься.
Она отдаёт мне книгу, стискивая её так, словно не хочет расставаться. Женщины любят красивые вещи. А красивые женщины — вдвойне.
Вид разобранной крыши больше не пугает. Скоро это дурацкое приключение закончится.
Из прибитого к калитке почтового ящика торчит бумажный уголок. На газету не похож, телеграмму должны вручать лично в руки. Вытаскиваю буроватый лист скверной бумаги, из которой делают официальные бланки.
Повестка. Гражданину Альберту Ветрову надлежит явиться в райотдел УВД. В милицию.
Взглянув на повестку, я поначалу туплю. Если бы я понадобился капитану Грибову, он или Колю Степанова за мной прислал бы, или нашёл другой способ пригласить. Менее официальный. Чего бумагу переводить?
Только вчитавшись внимательнее, я понимаю, что она пришла не от местных правоохранителей, а из Белоколодецка.
Меня вызывают для дачи свидетельских показаний в тот самый райотдел, где как-то подержали в обезьяннике. Очевидно, с места сдвинулось дело алкоголика и дебошира Виталика Терентьева, фотографа из областной газеты. Надеюсь, что бывшего фотографа.
Дата стоит послезавтрашняя, так что я, получается, даже заранее предупреждён. Я даже рад этому обстоятельству, поскольку в глубине души начал предполагать, что дело замнут. Получается, нет.
Заодно с Кэт повидаюсь, и с её родителем тоже. А если Игнатов снова взбеленится, повестку ему в нос ткну. Мол не воду мутить прибыл в областной центр, а исключительно по велению властей.
От мысли, что дела движутся, хотя и медленно, но во всех направлениях, я просыпаюсь с чувством невероятного душевного подъёма. В такие дни кажется, что всё у тебя получается, и нет никакой силы, что способна твоё движение остановить.
Выйдя из калитки, встречаю «старшаков», не спеша бредущих ломать мне крышу.
— Серёга, а тебе восемнадцать есть? — спрашиваю первого, осенённый внезапной идеей.
— Издеваешься? — обижается «слон», — мне двадцатник стукнул. Осенью стукнет, точнее.
— А паспорт у тебя есть?
Серёга неуверенно хлопает себя по карманам. Времена на дворе стоят не те, когда приходилось всё время таскать с собой заветный документ, чтобы не загреметь «до выяснения личности».
— Из всей компании паспорт оказывается только у Толика, парня с бородкой, того самого, кто раньше работал в стройотряде. Я прихватываю его с собой, и мы вместе доходим до сельпо.
Поход на базу — тот ещё квест. Будет очень обидно, если у меня с собой не окажется нужных предметов для общения с ключевыми персонажами. А некоторые из этих предметов продают исключительно совершеннолетним.
Затарившись, мы с Женькой седлаем верный мопед и едем в Телепень.
Райком в Телепене меня удивляет. Планировкой это здание похоже на сотни других, разбросанных по всей России. Те же белые колонны, лепнина и приземисто-скучный вид.
Но выкрашено оно не традиционной жёлто-коричневой охрой, а в несерьёзный, можно даже сказать легкомысленный розовый цвет. Из за этого райком напоминает маленький, пафосный оперный театр.
По лестнице, покрытой истёртой ковровой дорожкой, поднимаемся на второй этаж. Все серьёзные начальники сидят на верхнем этаже. Это даже дети знают. По табличкам ищем кабинет Авдеевой.
Неладное я подозреваю ещё на подходе. Из двери вылетает мужик в очках и рубашке с коротким рукавом, с растёкшимися подмышками пятнами пота. Одной трясущейся рукой он прижимает к груди папку с бумагами, второй извлекает из кармана носовой платок и промакивает им лоб.
— Ведьма, — говорит мужик, — кикимора.
Облегчив душу, мужик опасливо оглядывается и быстрой походкой удаляется в сторону лестницы.
— Нам туда! — безошибочно определяю я.
Секретарша Авдеевой напоминает дурно сделанную копию со своей начальницы. Такой же волевой подбородок, плотно сжатые губы и высокая причёска, залитая лаком.
Только над внешностью руководительницы потрудился скульптор, в юности Авдеева была недурна собой, если судить по дочке. А вот секретаршу ваяли при помощи топора.
Она сидит, заслонившись словно бруствером, огромной канцелярской пишущей машинкой, на которой, не прекращая говорить со мной, строчит с пулемётной скоростью. Такое чувство, что на своём месте она не просто окопалась, но и успела пустить корни.
Крохотная приёмная перекрывает вход сразу два кабинета, Авдеевский и чей-то напротив. Чей, я даже не успеваю разглядеть.
— У Светланы Юрьевны планёрка!
— А когда закончится?
— Сразу после планёрки — совещание.
— А после совещания?
— После совещания заседание комитета.
— Но нам назначено…
— Ожидайте.
Величественным жестом она отправляет нас в коридор. В приёмной и правда нет даже намёка на стулья, или ещё что-то предназначенное для ожидания.
В коридоре перед кабинетом, подтверждая слова секретарши, уже начинают кучковаться мужчины. Все, при разной комплекции, росте и возрасте друг на друга похожи одинаково обречённо-озадаченным выражением лица.
Такие лица можно встретить в очереди к кабинету зубного врача. С одной стороны, полный фатализм, мол отсюда не убежишь, с другой — внутреннее изумление «как же я докатился до жизни такой, ведь обещал себе каждый день чистить зубы и не открывать ими пивные бутылки».
Даже единственная среди всех дама средних лет в белом летнем платье в мелкий чёрный горох и с ярко-красной помадой сохраняла на своём лице точно такое же выражение.
Ожидающие даже друг с другом не разговаривают, только обмениваются подбадривающими-успокаивающими взглядами и кивками. На нас косятся с любопытством, как на диковинку.
Наконец, дверь распахивается, выплёскивая гомонящих людей. Они жадно вдыхают воздух, они смеясь хлопают друг друга по плечам. У многих физиономии красные, словно они побывали в сауне. С них градом катит пот.
Стоящие вдоль стен смотрят им вслед с тоской и завистью. Заходят они куда медленее, чем предыдущие вышли.
— Жди здесь, — говорю Женьке, втягиваясь в кабинет вместе с толпой.
Я пристраиваюсь за худым мужчиной с широкими плечами, который своими длинными ручищами немного напоминает лешего из мультиков. За его спиной секретарша меня не замечает.
Кабинет у Авдеевой тесный, обшитый традиционными деревянными панелями, с неизменным портретом дорогого Леонида Ильича на стене.
Почти всё пространство занимает огромный стол буквой «Т», за который входящие и рассаживаются.
Так как приближаться к пышущем гневом Авдеевой они не спешат, место рядом с ней оказывается вакантно.
Мужики даже легонько пихают друг друга локтями, переговариваются и удивляются моей смелости.
— А, это ты? — удивляется Авдеева, — как ты здесь оказался?
— Мне сказали со всем зайти, Светлана Юрьевна, — бессовестно топлю секретаршу, — перепутали, наверное, не разобрались. Я собственно по поводу металла…
— Давай скорее не задерживай, — хмурится Авдеева. — Сколько тебе нужно?
Вопрос ставит меня в тупик, я понятия не имею, сколько металла нужно на нашу крышу. В геометрии я всегда был не силён. А ведь ещё надо знать размеры самих листов, всякие допуски, запасы и кучу самых разных технологических моментов.
— Чтобы крышу покрыть, — отвечаю я в духе старого армейского анекдота: «Для тупых объясняю рация не на лампах, и не на транзисторах а на бронетранспортёре».
Авдеева молчит, ожидая продолжения. Я тоже молчу. Мужики ждут.
— А дом какой? — не выдерживает один из них.
— Обычный, — говорю.
— Ну хотя бы примерно по размерам? — включается ещё один.
Как могу, описываю наше с мамой жилище.
— Листов тридцати должно хватить, — делает вывод первый.
— Какое там! — спорит с ним второй, — минимум тридцать пять! Их же ещё загинать надо.
— Невелика наука, загинать!
Страсти накаляются.
— Тридцати пяти хватит? — спрашивает у коллектива Авдеева.
— Точно, — кивают мужики, — обязательно хватит.
Второй секретарь что-то пишет на бумажке, протягивает мне и в двух словах объясняет, как проехать на базу. Телепеньская география несложна, так что я понимаю практически с полуслова.
— Подожди меня после совещания, — вполголоса говорит один из мужиков, сидящий прямо рядом со мной.
Заинтригованный я задерживаюсь. Когда кабинет выплёвывает очередную порцию людей, мужик прицельно идёт ко мне.
— Тебе жестянщик нужен? — заговорщически спрашивает он.
Жестянщик. Почему-то при этом слове у меня всплывает в голове образ, не то старьёвщика, не то лудильщика. В общем, человека не слишком соответствующего эпохе.
— Зачем? — удивляюсь.
Не зря же человек подошёл. Может быть, и нужен.
— У тебя рабочие есть?
— Конечно.
— А с металлом они работать умеют? Гнуть умеют? Фальцевать умеют? — он заваливает меня специфическими терминами, в которых я понимаю едва ли один из десяти. — Монтировать умеют?
— Вряд ли, — я вспоминаю «слонов».
На столь квалифицированную рабочую силу они не тянут.
— Нужен, — отвечаю. — Что с меня требуется?
Мужик оглядывает меня с ног до головы, словно оценивает.
— А что у тебя есть? Пиломатериалы? Рубероид? Сантехника, может?
Отрицательно мотаю головой.
— Кто ты вообще такой? — задаёт он прямой вопрос, — какая от тебя польза?
— Фотограф я, — признаюсь
— О, — оживляется он! — А ты мне работников на пропуска сфотографировать сможешь? А то этот охламон к нам уже два месяца едет, всё никак не доедет.
— Смогу, — говорю. — Диктуйте адрес, договоримся.
Так, я внезапно обзавожусь жестянщиком. Пока загадочным для меня, но наверняка очень полезным человеком.
База гудит, как растревоженный муравейник. Мимо нас проносятся радостные люди с бумажками, перекрикиваются водители грузовиков. Что-то хрипит из жестяного матюгальника диспетчер.
Наш мопед как-то теряется в общем потоке. Люди здесь чаще используют транспорт солиднее. В голове у меня только сейчас мелькает мысль, а как я буду этот металл забирать? Едва ли тут есть служба доставки.
Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Мы сворачиваем к двухэтажному приземистому зданию, явно административной направленности.
Не зная, куда идти, направляюсь прямиком к начальнику. Бумажка от Авдеевой кажется мне не просто бумажкой — бронёй!
— Михал Михалыч на территории, — сообщает секретарша, пухлая блондинка с мелкой завивкой, которая курит у открытого окна.
— Где именно? — уточняю.
Она делает широкий и неопределённый жест, глядя на нас с лёгким высокомерием. Мол, ищи ветра в поле.
— Я из газеты, — говорю, доставая из кармана спасительный пропуск с серой обложкой. — Меня к вам Светлана Юрьевна Авдеева направила.
Секретарша отправляет окурок в окно и склоняется к селектору:
— Михал Михалыч, тут из газеты, от Авдеевой.
Селектор хрипит в ответ. Блондинка прислушивается.
— Заходите, — сообщает она.
— Он же на территории? — недоумевает Женька.
— Заходите, — шипит секретарша.
Михал Михалыч оказывается добродушным мужиком с большими чёрными усами, цыганистого вида. От радости, что видит человека из газеты, он даже встаёт из за стола, гостеприимно раскидывая руки.
— Чем обязан, молодые люди? — его тёмные глаза сверкают любопытством.
— Металлом, — передаю ему бумагу от Авдеевой.
Мысленно называю её «ордер», но на самом деле понятия не имею, что она означает. «Выдать подателю сего 35 листов железа»?
Михал Михалыч не верит своим глазам.
— Я так понял, вы из газеты, — разочарованно произносит он.
— Одно другому не мешает, — говорю.
Обманутый в лучших надеждах Михал Михалыч шумно вздыхает и размашисто подмахивает бумагу.
— Так вы про нас писать ничего не будете? — уточняет он.
— Нет, — признаюсь искренне.
— Слава богу, — неожиданно вздыхает директор. — Прям, камень с души.
— Куда теперь?
Мне почему-то кажется, что добиться объяснений от начальника проще, чем от его секретарши.
— Вниз по лестнице в кассу, а оттуда с чеком об оплате к диспетчеру, — объясняет он. — А там, куда диспетчер скажет.
В кассе, совершенно без приключений мы оплачиваем 237 рублей 54 копейки. Деньги большие, но посильные. А вот в диспетчерской пусто.
От крохотного «предбанника» диспетчера отделяет стеклянная перегородка с полукруглой прорезью. Сейчас эта прорезь, сквозь которую происходит общение с посетителями, закрыта картонкой.
Прикладываю ладони к стеклу, чтобы лучше видеть в полумраке, и прижимаюсь лицом, заглядывая в «застеколье».
Так и есть, в самом дальнем углу сидят три женщины, которые преспокойно гоняют чаи, пока я их дожидаюсь.
Время — половина двенадцатого, и до обеденного перерыва ещё очень далеко, но, судя по всему, это никого не волнует. Стучу в стекло. Одна женщина оборачивается, бросает на меня равнодушный взгляд и снова возвращается к беседе. Кажется, она ещё говорит обо мне коллегам что-то нелицеприятное. Те закатываются громким хохотом.
Кажется, пришло время волшебных предметов. Прижимаю к стеклу «универсальный ключ» в его женском варианте. Шоколадок в сельпо не нашлось, поэтому у меня вариант более редкий и дорогой: коробка конфет «Ассорти» с розочками на крышке. Стучу снова.
Женщина вскидывает голову уже с раздражением, но взгляд её тут же меняется. Она встаёт и вразвалочку направляется к нам, на ходу вытирая руки о цветастую юбку.
— А я как чувствовал, — говорю без приветствия, словно продолжая давно начатую беседу. — К чаю вот принёс.
— Вот спасибо, — тётка расплывается в улыбке, — редко встретишь таких вежливых и понимающих молодых людей. Что у вас?
Протягиваю ей наряд с подписью. Она забирает у меня чек, шлёпает ордер, ставит прямоугольную печать «Оплачено».
— Бывали у нас раньше? — интересуется тётка со всей любезностью.
— Не доводилось, — отвечаю.
— Вам на склад, во дворе, — поясняет она. — Николая спросите. Только не перепутайте, там ещё Анатолий есть. Так вот, от него, как от козла молока, ничего не дождётесь. Скажет, что металла нет и точка.
— Николай, не Анатолий, — повторяю вслух, чтобы лучше запомнить. — А почему такое?
— Да, вредный он, — запросто поясняет кладовщица. — Покуражиться любит. От души гадости делает, от чистого сердца.
— А с транспортом тут как? — интересуюсь я, раз уж нашёл собеседницу.
— Нет, своего? — догадывается она.
В ответ молча развожу руками.
— По шоферам пройдись, — советует, тётка. Может, помогут. Там есть Васька, рыжий с чубом. Как увидишь, сразу поймёшь. Вот он точно возьмётся, ежели подход к нему найдёшь. Но по тебе видать, парень грамотный, умеешь искать подходы.
— Приятного чаепития вам, — говорю.
И даже душой не кривлю при этом. По совести сказать, тётка свои конфеты отработала сполна. А то бы подошёл сейчас к Николаю и ждал бы свой металл две недели. Или к Анатолию. Чёрт, как же их запомнить-то? Всё-таки Николай.
Николай оказывается чернявым долговязым мужчиной в светлой рубашке, смахивающим на сельского учителя
Он оживлённо спорит с водителем, высунувшимся из грузовика. У водилы рыжие волосы, и чуб такой, что любой казак позавидует. Перепутать? Не-а, ну как тут перепутаешь?
— В Кадышев не поеду! — кричит Василий. — Туда и обратно — два часа, плюс разгрузка. Когда вернусь-то?
— Василий, — обращаюсь я, — у меня к вам срочное и неотложное дело.
— Ладно, студент, — отвечает он с усмешкой. — Погодь, я перекурю, — это уже Николаю.
Мы уходим из склада, чтобы переговорить без свидетелей.
Тётка не соврала, Василий оказывается предприимчивыми и за две бутылки «Пшеничной» готов ехать хоть куда. Хоть в Белоколодецк, заночевав по дороге.
— Давай, ордер сюда, — говорит он, забирая у меня бумагу. — Я сам с Николаем решу. Сам на колёсах? Отлично. Покажешь, где разгрузиться.
За погрузку приходится добавить сверху трёшку. Спустя ещё полчаса грузовик, загруженный уже моим металлом, пылит в сторону Берёзова.
За неимением подходящего склада «слоны» сгружают металл прямо во дворе и накрывают старым рубероидом, прижав сверху кирпичами.
Если сравнить этот вариант с предложением Леман, то моя чистая прибыль от изготовления одной фотокниги составила более 500 рублей.
Завтра из Белоколодецка Таше шоколадку привезу. Заслужила.
Дел по ремонту у меня ещё непочатый край, но игнорировать вызов в милицию не могу. Так что с утра еду в областной центр. Дежурный в стеклянном «аквариуме» отправляет меня в один из кабинетов. Там знакомый старший лейтенант долго и нудно опрашивает меня по уже произошедшим событиям.
Протокол я внимательно прочитываю и фиксирую его своей подписью. Ничего нового не происходит. Непонятно, ради чего я тащился в такую даль.
Дело в суд передают, или что? — интересуюсь у старлея.
— Ожидайте, — говорит он, полностью проигнорировав мои вопросы, собирает бумаги и выходит из кабинета.
Сразу за ним входит другой сотрудник. Моментально, словно всё это время он стоял и ждал за дверью. Удивляюсь, увидев на нём синюю форму прокуратуры.
Это в моём будущем прокуратура жалобы разбирает на скверный ремонт или хамов-продавцов. А в это время они наоборот самыми серьёзными делами занимались.
— Ветров? — уточняет прокурорский, — Альберт Геннадьевич?
— Он самый, — отвечаю, — чем обязан?
— У меня к вам есть несколько вопросов.
Тем, что он сам не представился, прокурорский уже категорически мне не нравится. И с каких пор пьяными драками прокуратура занимается?
— Я уже всё вашему коллеге рассказал, — отвечаю, — всё под роспись зафиксировано. Ознакомьтесь, если интересно.
— Я здесь по другому поводу, — прокурорский выдавливает из себя сочувственную улыбку. — знакомо ли вам, Альберт Геннадьевич, значение слова «клевета»?
— Вы хотите меня в чём-то обвинить? — уточняю. — К чему такие вопросы?
— Не обвинить, а скорее предостеречь, Альберт Геннадьевич, — мужчина продолжает улыбаться. — Вы молодой человек. А молодости свойственны вспыльчивость и горячность. Сами не заметите, как нарушите закон. Но незнание, как говорится, не освобождает от ответственности.
— О чём вы сейчас? — иду в глухую несознанку, — Если о Терентьева, то помимо меня его в пьяном виде куча свидетелей наблюдала. Он едва мою начальницу не зарезал. О какой клевете может идти речь?
— Я не об этом случае, — морщится прокурорский. Не нравится ему терять инициативу в разговоре. — Имеются другие сигналы в ваш адрес.
— Какие такие сигналы? — удивляюсь. — И простите, вашего имени не запомнил. А без этого обращаться к вам неудобно.
— Советник юстиции Белоглазов, — наконец представляется он. — Есть информация, что вы собираетесь оклеветать заслуженного человека, члена Союза художников России. Я хочу отговорить вас от этого опрометчивого шага.
Белоглазов держится уверенно и даже вальяжно, но я замечаю, как внимательно он на меня смотрит. Буквально ощупывает глазами, изучая реакцию. Это выдаёт в нём человека серьёзного и профессионального, а не паркетного интригана.
Советник юстиции — это практически подполковник. Откуда он на мою голову такой взялся? Понятно, что не сам поболтать зашёл. Товарищ Игнатов поспособствовал.
Такая высокая должность в данном случае, это даже хорошо. Не по чину ему подобной ерундой заниматься, даже если здесь личные честь и достоинство гражданина Орловича затронуты.
В таких чинах он должен разбойников и душегубов колоть, а не сопливому подростку пальчиком грозить. Значит, занимается он этим не по приказу, а по личной просьбе. Можно сказать, факультативно. Без протокола.
Удивляется советник, хоть вида и не показывает. Он от меня ожидал другой реакции. Что я сейчас от его слов сомлею и начну слёзы кулаком по щекам размазывать: «Дяденька, не трожьте, я больше не буду». А я тут выпендриваюсь сижу. Еще и имя спросил, что совсем, по его мнению, дерзость несусветная.
Всему своё время, думаю я. Под конец разговора обязательно испугаюсь, чтобы Игнатова успокоить. А пока, кроме синего мундира со звёздами, у товарища прокурора против меня ничего нет. Поэтому стоит его ещё послушать, вдруг что-то интересное расскажет.
— Интересно, получается, — говорю. — Я ещё даже ничего не предпринял, а вы уже сигнал получили. Это у нас профилактика правонарушений до такого уровня дошла? Можно посмотреть, что у граждан в голове делается?
— Не ёрничай! — улыбка с лица советника пропадает. — Забыл, где находишься? Ты не в школе, и я тебе не классный руководитель. Ты на мой первый вопрос не ответил, так я поясню. Клевета — это уголовно наказуемое деяние. Ответственность по этой статье, между прочим, с 16 лет наступает. Так что ты вполне под неё подпадает. А грозит по ней, между прочим. До 5 лет лишения свободы.
— В тюрьму людей суд сажает, — наглею, — а у нас, как известно, самый гуманный суд в мире. В суд и свидетелей вызывают, и доказательства там рассматривают. Оно по этому делу вам надо?
— Умничаешь? — хмурится прокурорский. — Забываешь, что дело до суда прокуратура готовит? Если вдруг так получится, что это дело возникнет, им непременно буду я заниматься. Прими это — как данность. Я буду решать, какие доказательства важны, а какие нет. — Белоглазов наклоняется вперёд, впиваясь в меня глазами. — Могу вообще определить, что ты опасность для общества представляешь. Вдруг ты, узнав что все лживые инсинуации в адрес гражданина Орловича не достигли цели, решишь с ним лично счёты свести? И, на основании этого, я могу тебя в следственный изолятор до суда отправить! Знаешь, что это такое⁈ После него колония раем покажется!
Советник, произнося эту тираду, постепенно повышает голос, так что на последних словах он на меня орёт.
Так страшно, что аж неправдоподобно. Здесь Романович через край хватил. Я окончательно понимаю, что нет никакого дела. Даже заявления от Орловича нет, и, вполне возможно, он вообще ничего о происходящем не знает.
Мне просто объясняют, что если сунусь, то хуже будет. Даже если добьюсь справедливости и обвиню Орловича в плагиате, дело спустят на тормозах.
Конечно, для него это будет неприятно. Репутационные потери, так сказать. Хотя многие деятели искусства — народ такой, что хоть ссы в глаза, всё божья роса.
А вот мне в случае проигрыш грозит уголовное дело. Реальный срок даже в таком варианте вряд ли светит, но даже условная судимость может поставить крест на любой дальнейшей карьере.
Это не девяностые, когда народ едва из зоны выходил и сразу в депутаты лез. Здесь судимость — это клеймо на всю оставшуюся жизнь. К серьёзной работе с таким уже не подпустят.
Так что намёк прозрачен: «Не ломай себе судьбу, парень, прикинь, стоит ли оно того?»
Вот такой стандартный метод кнута и пряника. Только вот пряник чересчур тощий, а с кнутом переборщили.
Вот теперь самое время пугаться. На этого прокурора внимания обращать не стоит, он здесь вообще в роли «специально приглашённой звезды». Ничего личного у нас с ним. Пусть остаётся уверенным, что своё представление отработал на пять.
— Что же мне делать? — спрашиваю, вроде как в растерянности. — Мне ведь тоже вопросы задают. Интересуются, как моя работа в журнал попала. Её ведь много народу видело.
— Тут уж сам выкручивайся, — покровительственно говорит Белоглазов. — И не переживай особо по этому поводу. Их вопросы дальше вашего райцентра не уйдут. А вот ты можешь уйти, если поступишь правильно. У тебя вся жизнь впереди, карьера, успех… Если ты в семнадцать сделал снимок, который привлёк внимание уважаемых людей, представь, какое будущее тебя ожидает.
Улыбка возвращается на его физиономию. Кнут можно отложить в сторону и теперь поманить пряником. И ведь правда умеет с людьми работать. Как он мягко: не «спёрли», а «привлёк внимание». Вроде как мне это даже польстить должно.
— Я могу идти? — спрашиваю совсем уже грустным голосом.
— Иди, — напутствует советник. Поразмысли хорошенько и поступи правильно.
Слово «Папараццо», придумал Феллини. Такую фамилию он дал своему персонажу в фильме «Сладкая жизнь». Уличному фотографу, охотнику за знаменитостями. Я, как и большинство людей, знаю это, хотя не смотрел Феллини.
Феллини, на мой взгляд, вообще не может смотреть ни один нормальный человек, кроме, пожалуй, «Репетиции оркестра». С этим режиссёром у меня особые счёты. В юности, когда фильмы ещё смотрели на видеокассетах, я поссорился из за Феллини с очень симпатичной девушкой из театрального.
С огромным трудом нашёл ей кассету с фильмом «Восемь с половиной». На совместном просмотре уснул через двадцать минут и был с позором изгнан из её квартиры. В следующий раз принёс Тинто Брасса, сказал что «артхаус». Свидание прошло куда веселее.
Я никогда не любил «охоту с фотоаппаратом», хотя в своё время в ней поучаствовал. Стрингерство, это всегда съёмка тех людей и событий, которых в этом конкретном месте быть не должно. Вовсе не обязательно пьяных звёзд, которые крушат чужие машины у загородных клубов.
Иногда политиков, иногда военных. Иногда людей, которые вообще непонятно чем занимаются, пока не попадут на фото.
Эти люди не хотят, чтобы их заметили. К ним не всегда можно приблизиться, потому что их нежелание общаться может закончиться не только разбитой камерой, но и сломанной шеей.
Так что нужные навыки у меня имеются. И сейчас мне очень хочется поохотиться на крупную дичь.
Украсть чужую работу — грех значительный, но понятный. Не совладал с собой. Бес попутал. В чьей-нибудь большой христианской душе, он даже может вызвать сочувствие. Мол, вон как мужика прижало. Неспособен больше своё создавать, вынужден чужое тырить. Несчастный человек.
Я к всепрощению не склонен, но до сих пор придерживался в своих планах конвенциональных методов. Но общение с товарищем из прокуратуры мигом смело во мне все моральные барьеры.
Око за око, зуб за зуб.
Так что выйдя из здания райотдела, я сажусь на скрипучий жёлто-красный трамвайчик и еду девять остановок, почти до самого городского пляжа. Половина вагона выходит со мной, и мы вливаемся в бодрую колонну людей, спешащих на отдых.
Июньская жара лупит сверху, словно кувалдой. Солнце старается выдавить из людей каждую каплю влаги. На голом городском асфальте начинаешь чувствовать себя яишенкой на сковородке. Ещё чуть-чуть, и зашкворчишь.
Все, кто только может, спасаются у воды: подростки, уже успевшие загореть до негритянской черноты, бодрые компании пенсионеров, планирующие плавать и дышать по какому-то очередному передовому методу рекомендованному журналом «Здоровье», семейства с детьми, лица которых перемазаны мороженым, и с обязательными маленькими девочками, сидящими у отцов на закорках и смотрящими оттуда на мир со смесью ужаса и восторга.
Вот так, в самом юном возрасте и учат женщин садиться мужикам на шею.
Перед самым пляжем откалываюсь от потока и ныряю вправо, в заросли буйно разросшегося американского клёна. Забавно, что в Америке эту же бесполезную растительную дрянь называют «русским клёном».
Шагаю в одиночестве по тропинке к яхт-клубу.
— Эй, шкет, ты куда? — перекрывает мне путь плохо выбритый тип в тельняшке.
— Яхты посмотреть, — отвечаю. — А что, нельзя?
Сам при этом оглядываюсь. У вагончика, который я приметил ещё в прошлый раз, приоткрыта дверь. Судя по всему, этот персонаж, низкорослый и коренастый, — местный сторож.
Вид у него, как у матроса торгового флота, уволенного за пьянство. И сейчас выхлоп ощущается, хотя и не слишком сильный. Прибухивает, но меру знает.
Кэт он, по всей вероятности, в прошлый раз узнал и не полез с вопросами, а сейчас на моё появление возбудился и решил проявить бдительность.
— Нельзя, — заявляет он. — Ходят тут всякие, а потом вещи пропадают. Охраняемая территория.
— Я друг Кати Грищук, — говорю, — она мне здесь яхты показывала и очки солнечные на пирсе забыла. Вот, пришёл поискать.
— Нет здесь никаких очков, — коротышка окидывает меня подозрительным взглядом, — Пусть твоя Катя ищет их в другом месте. Давай, вали отсюда, пока я милицию не вызвал.
В способностях небритого вызывать милицию я сомневаюсь. Вряд ли у него в вагончике есть рация или стационарный телефон. Но и на конфликт нарываться не хочу. Светится лишний раз смысла нет.
Поэтому просто пожимаю плечами и ухожу восвояси.
На летней веранде ресторана «Крейсер» моему появлению изумляются так, словно к ним на огонёк заглянул тюлень и заговорил человеческим голосом.
Все столики в зале, кроме моего, пусты. В дальнем углу возле небольшой сцены возится с аппаратурой мужчина с аккуратной чёрной бородкой.
Рядом с ним сидит на корточках девушка с короткой стрижкой. Она озадаченно смотрит на коробку с торчащими проводами — похоже, местная певичка. Репетировать собираются, и что-то у них не ладится.
Пожилая женщина в халате, когда-то белого, а теперь неопределённого цвета сметает щёткой мусор между столиками.
Веранда оформлена с претензией на моду. Разноцветные витражи, круглые фары «цветомузыки», под потолком висит зеркальный шар, который в ту пору клеили из глобуса.
Проходящая на пляж публика ресторан вниманием не жалует. Всё необходимое несут с собой из дома, включая воду, котлеты и солёные огурцы.
Веселье в ресторане начнётся ближе к вечеру. А сейчас слегка ошалевшая официантка приносит мне «вАреный» кофе в большой чайной чашке и холодный пирожок с повидлом.
— Вы не местный? — интересуется она.
— Из Прибалтики, — объясняю я.
Официантка облегчённо вздыхает. От человека из Прибалтики можно ждать чего угодно. Даже если я сейчас пройдусь по залу на руках, это не вызовет у неё изумления. Решит, что «у них так принято».
— Вы к нам вечером заходите, — подтверждает она мои наблюдения. — Программа будет, весело.
Она наклоняется к моему уху и добавляет интимным шёпотом:
— По выходным даже дискотеку крутят.
Веранда пляжного ресторана — самое высокое место в округе. Поэтому я сюда и пришёл, а вовсе не ради кофе с пирожком. Ради стратегического размещения и удобного наблюдательного пункта. К сожалению, яхт-клуб отсюда не видно, только верхушки мачт торчат за деревьями.
Зато замечаю другое. Напротив пляжа реку разделяет большой продолговатый остров. В будущем его приватизируют, затеют какую-то стройку, потом бросят. Он так и останется лысым и уродливым пятном, прямо напротив пляжа.
А сейчас остров вполне себе дикий и зелёный. Его облюбовали купальщики, которым тесно на «официальной» территории.
И, самое интересное, к острову с пляжа ведёт понтонный мост.
Чувствую азарт, который всегда появляется у меня в момент, когда неясные идеи и мысли начинают выстраиваться в чёткий план.
Выпиваю кофе в три глотка и оставляю на столе трешку, придавливая её блюдцем. Откусываю на ходу пирожок и шагаю по рассохшимся доскам мостового настила.
Выгляжу я при этом совершенной белой вороной. Народ вокруг меня в основном раздет и загорел, а я в джинсах, кедах и рубахе. Впрочем, на меня всем наплевать.
Мальчишки сигают с моста «солдатиком» или «бомбочкой», окатывая проходящих волной брызг, стайки молодёжи с загадочно звякающими сумками стремятся укрыться от посторонних глаз. Каждый занят своими делами.
Остров зарос той буйной прибрежной растительностью, которая даже в средней полосе России напоминает джунгли. Ива и тростник здесь перемешиваются с репейником и крапивой, создавая совершенно непроходимые заросли.
Через них упрямыми змеями вьются тропинки, ведущие вдоль берега к укромным песчаным пляжикам и сидушкам рыбаков.
Бредя совершенно наугад, доверяюсь исключительно своему глазомеру и интуиции. Судя по звукам, миную какую-то весёлую молодёжную компанию. Прохожу ещё немного и на очередной развилке сворачиваю к берегу.
Здесь оборудовано и прикормлено чьё-то рыбацкое место. В воде торчат рогатулки для удочек. На берегу, возле кустов, выброшена горка непригодившейся наживки, которую почти растащили крупные рыжие муравьи.
Хорошее место, но слишком обжитое. Наверняка припрётся хозяин, начнёт качать права и совершенно точно не даст спокойно разместиться.
Прохожу ещё немного вдоль берега и выруливаю к самой воде. Река здесь подмыла корни большой старой ивы, и дерево наклонилось под углом в сорок пять градусов.
Сам берег идёт небольшим обрывом, не позволяя нормально спуститься, отчего здесь нет ни рыбаков, ни купальщиков. Внизу всё заросло ряской. Из бурой, пахнущей тиной воды выглядывают лупоглазые головы лягушек.
Видно ли меня с того берега? Даже если да, то в этом нет никакой беды. Мало ли народу перебирается на островок. Снизу камыш, сверху листва. Заметно будет только фигуру, без подробностей.
Зато яхт-клуб передо мной как на ладони. Вижу, как из вагончика выходит сторож в тельняшке. Какая, милиция? У него, судя по всему, даже электричества там нет.
Коротышка с комфортом размещается на берегу и принимается кормить щепками приличных размеров самовар. После чего приносит сапог и принимается раздувать его самым колоритнейшим образом.
Хорош, хоть сейчас на картинку. Вот только далековато до него.
Человеческий глаз — удивительная штука. Он способен фокусироваться на объектах, убирая в сознании всё лишнее. Камера так не может. В обычный объектив сейчас влезет половина речки, вместе с рестораном и куском городского пляжа.
Мне нужен телевик.
Дядя Фёдор из Простоквашино был очень зажиточным человеком. Ничем другим объяснить покупку фоторужья для Шарика я не могу.
Ведь что такое фоторужьё? Это обычный фотоаппарат с телеобъективом и плечевым упором. Упор нужен не только потому, что телевик тяжёлый, как сволочь, хотя эти обстоятельства тоже имеет место быть.
Причина в том, что ракурс, или простыми словами, угол зрения, который захватывает такой объектив, чрезвычайно узкий. Из-за этого малейшие колебания руки могут привести к тому, что сфотографируешь совершенно не то, что хотел.
Обычно для стабилизации используют штатив, но для фотоохоты это приспособление, видимо, выглядит недостаточно брутально.
В случае с телевиком цена не имеет значения, потому что его в фотоотделе ЦУМа всё равно нет в продаже. Очень серьёзная молодая продавщица старательно морщит лоб, пытаясь понять, о чём я говорю, и подсовывает мне обычные портретники.
Именно она высказывает предположение, что мне нужно фоторужьё. Особенно учитывая, что я собираюсь фотографировать редких птиц в период брачных игр.
В порыве вдохновения я рассказываю ей о том, как самец ухаживает за самочкой, поглаживая её пёрышки, чем вызываю у продавщицы лёгкий румянец.
— Посмотрите в магазине «Охотник и рыболов», — выгоняет она меня в ступор.
— Вы уверены? — переспрашиваю я. — Всё-таки это фото.
— Но охота же! — торжествует она, — значит, там ему самое место!
Значит, я по её формулировке буду фотоохотником. Даже, учитывая мою добычу — фотокиллером.
Магазин «Рыболов и охотник» крохотный, меньше хлебного отдела в каком-нибудь гастрономе. Если внутрь зайдёт человек пять, будет уже тесно.
Возле входа на маленькой раскладной скамеечке сидит седой, заросший густой бородой мужик, который продаёт мотыля.
Напротив него двое обсуждают, что «дорогу на Песковатку снова размыло», а «в Вербном пошёл жерех».
Продавец черпает спичечным коробком копошащихся ярко-красных червяков, с тельцами, перетянутыми в узелки словно крошечные живые колбасы.
— Хороший мотыль, жирный, — хвалит первый покупатель, — сам бы ел, да рыбам надо.
— Чёрт, забыл! — хлопает себя по карману второй.
— Да ладно, давай сюда.
Первый вытаскивает из кармана большой клетчатый носовой платок и нисколько не сомневаясь, разворачивает его в ладонях.
Так и не досмотрев до конца эту сцену, я захожу внутрь магазина.
В магазине витает специфический, походно-рыбацкий запах, в котором можно почувствовать, качественно выделанной кожи, смолы или дёгтя, брезента, резины и сухого дерева. Ещё есть какие-то неуловимые детали, от которых странно щемит сердце — словно от намёка на приключения и дальнюю дорогу.
Так пах мой старый кофр из неубиваемого толстого брезента с прошитыми кожей уголками и металлическими карабинами на застёжках. С этим кофром я объездил полмира. Со временем он истрепался, и в приличных отелях на него стали смотреть косо. Тогда я заменил его на новый, плотный и изящный, как футляр для скрипки. Он был удобным, но в нём не было души.
Магазин похож на какую-то торговую лавку XIX века. Его на две неравных части разделяет широкий прилавок. За спиной у продавца стоят ряды простых деревянных полок. Слева на них лежат всякие рыболовные снасти: крючки, поплавки, лески и прочие причиндалы, названия которых я не знаю. Справа стоят коробки с патронами, капсюлями и рассыпной дробью. Рядом на специальных креплениях висят несколько ружей. Четыре гладкоствольных, насколько я могу судить, и один карабин, похожий на армейскую винтовку, но с более коротким стволом.
В углу у стойки шушукается троица мальчишек со школьными ранцами, которые восхищённо пялятся на ружья. Продавец, не спеша, выдаёт две упаковки каких-то мелких крючков, моток лески и два круглых пластмассовых поплавка. Солидно принимает трёшку и прочитывает сдачу. Пацаны понимают, что больше нет повода находиться внутри, и с печальными вздохами удаляются.
— Что тебе? — спрашивает продавец. Невысокий, плотный лысеющий мужчина в очках с большими диоптриями.
Интересно, как же он охотится с таким зрением, думаю я. Или чтобы торговать ружьями охотиться не обязательно? Или стрельба дробью не предполагает особой точности? Просто пали в сторону цели, авось накроет.
— Мне бы фоторужьё, — говорю. — Нет у вас, случайно?
Мужчина смеривает меня таким взглядом, словно я в ирландском пабе безалкогольное пиво попросил. Это правда стыдоба.
— Нет у нас такого, — снисходит он до ответа.
— И не бывает? — уточняю. — А то, может, меня зря сюда послали.
— Почему же? Бывает, — смягчается он. — На комиссию иногда приносят. Ты погляди вон, на стенке, может найдёшь чего.
Всю боковую стену магазина занимает доска объявлений. К ней приколоты канцелярскими кнопками клочки бумаги самого разного размера и содержания. Все как один написаны от руки. Некоторые печатными буквами, а иные быстрым косым почерком. Пойди ещё разбери, что там продают.
Рисковые люди. Безумству храбрых…
В каком всё-таки хорошем, неиспорченном времени я живу.
Наконец, нахожу нужное.
И никаких подробностей, только снизу, гармошкой, висят телефонные номера. Отрываю себе один и иду к ближайшему телефону-автомату.
Номер не отвечает, что не удивительно. Время обеденное. А в указанные «семнадцать» мне уже полагается в электричке сидеть и домой ехать. Могу, конечно, и из Берёзова позвонить с переговорного пункта.
Вот только зачем? Для какой надобности? Денег у меня сейчас всё равно нет. Неожиданно затратный ремонт крыши заставил выгрести все запасы.
Одолжить у Леман? Сомнительно, что даст такую сумму, а если и соизволит, то окажусь ей по гроб жизни обязан. Людмила Прокофьевна из тех людей, которым палец в рот лучше не класть, и в долги перед которыми лучше не влезать.
Спросить у владельцев, не позволят ли они мне взять фоторужьё «покататься» на пару дней? Вообще не смешно. Кто же доверяет незнакомцу дорогую технику?
Мои надежды повесить покупку на археологов, объяснив это тем, что оборудование требуется для макросъёмки их находок, сейчас кажутся наивными.
Если штатив Аникеев ещё способен оплатить, то телевик вместе с фоторужьём точно не поместится в его походный бюджет. Тем более, что человек, давший объявление, вряд ли выпишет мне товарный чек на покупку.
Желудок ноет, требует топлива. Утренняя чашка кофе и пирожок с повидлом — для него явно маловато. Разменяв 19 копеек на порцию пломбира, я сажусь на лавочку в парке и принимаюсь рассуждать.
Требуется срочно найти либо деньги, либо технику. Причём вариант с техникой мне видится более простым. Все видимые ресурсы быстрого обогащения я уже исчерпал.
Где можно взять на время фотоаппаратуру? В прокате? Вариант сомнительный, но проверить надо. У кого-нибудь из фотографов? Так, я не знаю никого. Заявиться внаглую к Орловичу? В прошлый раз он так и не понял, что я и есть тот самый провинциал, которого он обокрал.
Идея своей наглостью вызывают невольное уважение, но всё-таки я думаю оставить её напоследок. Вдруг Орловича уже успели предупредить о происходящем. Тогда моё появление у него вспугнёт Владлена Игнатова и подтолкнёт этого товарища к очередным непредсказуемым, но, возможно, печальным для меня действиям.
Для большинства людей подобные размышления кажутся чем-то чрезвычайно близким к панике. Для для человека, поработавшего в прессе — это обычное дело. Тебе нужно чего-то добиться или кого-то найти и ты старательно перебираешь всех своих знакомых, которые могут помочь.
Листаешь старые записные книжки, прокручиваешь в голове различные кандидатуры, пока не найдёшь ту самую нужную дверку, постучав в которую получишь прямой доступ к цели.
Парк, мороженое и воспоминания о мерзавцах придают моим мыслям неожиданное направление. Всё ещё боясь передумать и остановиться, я решительно сажусь на троллейбус и еду почти на самый конец города.
— Эй, Виталий? Виталий Терентьев! — приподнимаюсь с лавочки и машу рукой. — Да, да, я тебе!
Народ из здания идёт сплошным потоком, и я едва не пропускаю в этой веренице тройку мужчин. Идущий посередине Виталий останавливается и оборачивается, глядя на меня с удивлением. На лице у него пробегает весь спектр эмоций — от узнавания до испуга и злости. Он что-то говорит своим спутникам. Эти остаются на месте.
Виталий подходит ко мне вразвалочку, держа руки в карманах.
— Чего надо? — спрашивает он через губу.
— Тебя в милицию не вызывали недавно? — спрашиваю.
— Нет, а чё? — несмотря на агрессию, он не может скрыть любопытства.
Общаюсь я с ним совершенно дружелюбно, даже улыбаюсь при этом в тридцать два зуба.
— Нет, — с подозрением прищуривает он глаза. — А что?
— А меня вызывали, — говорю.
Достаю из кармана повестку, разглаживаю её у себя на коленке и тычу ему в глаза. Насколько я помню, Виталика Терентьева, того самого фотографа, с которого началось моё знакомство с Подосинкиной и с Молчановым, парень он ссыкливый.
Причём эту ссыкливость можно назвать не просто деталью, а основной чертой Виталькиного характера. Из-за этого он в своё время и взвалил свои ошибки, допущенные по пьяному делу, на меня и на няшу-редакторшу.
Я зашёл в редакцию газеты «Знамя Ильича» для того, чтобы узнать координаты Терентьева и отыскать его на просторах областного центра, твёрдо уверенный, что после той ситуации с пьяной дракой его хотя бы с работы попрут.
Но нет. В первом же кабинете мне охотно рассказали, что Виталик сейчас находится в проявочной, освободится приблизительно через час, а ловить его лучше на улице, потому как после обеда фотокор Терентьев отбывает на редакционное задание.
Так что восстановлением справедливости в рамках отдельно взятой газеты здесь и не пахло. Тётка, ответственный секретарь, отмазала своего нерадивого племянничка, и тот, несмотря на все косяки, продолжал работать.
Соответственно, мой план из категории «сделка с совестью» переходил в разряд «с паршивой овцы хоть шерсти клок».
— Значит, не вызывали… — многозначительно тяну я. — Ну ладно тогда. Пошёл я. Приятно было свидеться.
— Эй, а чего такое-то? — слышу окрик Виталика уже в спину.
— А то, что с прокурором я сегодня разговаривал, — на полном серьёзе, а главное, абсолютно честно заявляю ему. — Белоглазов фамилия. Знакома такая? Уверен, что знакома.
Фотограф областной газеты — это такая личность, которая бывает везде. Соответственно, и все фигуры областной власти знает и по фамилии, и в лицо. Так что совершенно не удивляюсь, когда Виталик кивает с потерянным видом.
— И чего? — тянет он.
— В суд твоё дело передают, вот чего, — продолжаю. — Хотят сделать образцово-показательный процесс. Меня прокурор убеждал ни в коем случае заявление моё не забирать, а то я им всё дело развалю.
— В смысле, не забирать? — ловит на лету мою мысль Виталик.
— Да тут вот какое дело, — закидываю я наживку. — Ты ведь, вроде как, коллега мой. Я теперь тоже фотограф в районке нашей. А я, получается, своего пацана под суд отправляю. Неправильно это, нехорошо.
Глаза Виталика светятся недоверчиво.
— Так ты хотел заявление забрать?
— Хотел, — вздыхаю. — Да передумал. Очень уж они надавили на меня. Этот Белоглазов, как на меня уставился… Страшный! У меня все мысли куда-то в желудок провалились, — таращу глаза. — Говорит, по всей строгости социалистического закона надо таких людей карать.
— Эй, Терёха, — кричит один из его спутников, — долго тебя ждать? Чё ты там телишься?
— Без меня идите, — машет Виталик. — Я догоню.
— Тут такое дело, — говорю я Терентьеву, — что двумя словами не обойдёмся. Может, сядем где, поговорим как люди. А то что мы впопыхах?
— Где? — тут же спрашивает он.
Я пожимаю плечами.
— Тебе виднее, ты здесь местный. Я же из деревни, откуда я знаю. Есть здесь поблизости место, где можно посидеть спокойно и желательно пивка выпить? А то меня после сегодняшнего похода в ментовку до сих пор в дрожь бросает.
Попытку купить в гастрономе бутылку Агдама и распить её на лавочке, я мягко и решительно пресекаю. Не тот это формат беседы. Так что наше путешествие заканчивается в баре под названием «Арфа» — солидном полутёмном, на удивление приличном заведении с тяжёлыми дубовыми столами.
Дородная женщина в белом халате выдаёт нам за стойкой две кружки слегка пахнущего тиной, зато буквально ледяного пива. На меня она смотрит с подозрением, но, видимо, Виталика видит здесь не первый раз, поэтому ненужных вопросов относительно моего возраста не задаёт.
К пиву Виталик берёт несколько горстей крохотных сушёных рыбок, состоящих, на мой беглый взгляд из одних глаз, и густо покрытых соляной коркой. На вкус они оказываются на удивление неплохими. Как леденцы, только солёные, буквально тают на языке. Ни костей, ничего не остаётся.
— При пивзаводе бар, — поясняет Виталик. — Здесь свежее всегда. Ну, зато с наценкой, — вздыхает он.
Пиво и правда обходится мне почти вдвое дороже, чем такое же разливное из бочки на улице. Может быть, поэтому народу в баре немного.
К делу мы переходим уже на второй кружке. Точнее, я ещё даже не добиваю первую, а вот Виталик себя особо не сдерживает.
— Я ж не виноват, — совершенно искренне оправдывается Виталик. — Кто ж нормальному человеку водку перед работой предлагать будет? Тем более, на жаре.
— Тут никто не виноват, — поддерживаю я его. — Всё равно что несчастный случай.
— Вот, ты меня понимаешь! — радуется Терентьев. — Давай, за творчество.
— Тут такое дело… — подхожу я к вопросу. — Мы с тобой, конечно, коллеги. Но я-то в районке, а ты в области. В центре, можно сказать. Не то, что моя глушь несусветная.
— И чего? — не врубается Виталик?
— А того, — говорю. — Дай мне шанс. Помоги к вам внештатником устроиться. Не хочу я до конца жизни в своих ебенях сидеть. Замолви за меня словечко, покажи мои фотки главному редактору. А я плюну на Белоглазова, наберусь храброси и заявление заберу. И всё. Все твои беды закончатся. Мне так сегодня и сказали: «ты — основной потерпевший, если заявление своё заберёшь, нам предъявить нечего будет».
— Как так я фотки покажу? — робеет Виталик. — Да он меня пошлёт на все четыре!
— Тебя, может, и пошлёт. Но у тебя ведь тётка там ответственным секретарём… — продолжаю мысль. — Если она покажет, то, может, и не пошлёт. А самое главное, попытаться надо. Никогда себе не прощу, если такой шанс упущу в жизни.
— И ты заявление заберёшь? — уточняет Терентьев неожиданно трезвым голосом.
Ну да, с его-то опытом две кружки — это всё равно, что слону дробина.
— Заберу, — киваю. — Причём независимо от результата. Возьмут меня внештатником или не возьмут. Ты их покажи, главное.
— Покажу, — соглашается он. — Приноси.
— Это не всё, — говорю.
Ну и что, что я принесу ему фотки? Их ещё сделать надо.
— Я у себя в районе редких птиц и зверей фотографирую. Есть у нас зимородок такой, в Красную книгу занесённый. Но только я к нему близко подобраться не могу. У вас же в газете наверняка телевик есть.
— Есть, — кивает Терентьев.
— И наверняка он не нарасхват?
— И это правда. Купили его для того, чтобы футбольные матчи снимать. Но те бывают не чаще, чем раз в месяц. А дура эта стоит. Никто её с собой на съёмки брать не хочет. Тяжеленная зараза!
— Одолжи мне его на три дня, — говорю. — Всё равно никто не хватится.
— Я тебе, конечно, верю, — говорит Виталик, но в его голосе явно звучит сомнение. — Штука-то дорогая, мало ли что случиться с ней может. Вдруг ты её потеряешь или разобьёшь, а отвечать мне?
В какой-то мере я его понимаю. Между нами не то, что нет никакого договора, даже расписку я ему писать не буду. Потому что такая расписка, если она когда-нибудь будет обнародована, скорее во вред для него окажется, чем на пользу.
Потому что никакого права на то, чтобы отдавать кому-то в пользование казённое оборудование, фотограф Виталик не имеет. Так что, кроме честного слова, никаких других обстоятельств, закрепляющих наше соглашение, быть не может.
— Ну, подумай, — говорю. — Какие-то три дня, и я заберу своё заявление. Не будет больше на тебе никаких обвинений. Ни в пьяной драке, ни в попытке гражданку Подосинкину розочкой зарезать. Живи, как с чистого листа, — киваю для убедительности. — А так сам посуди: суд, огласка, на работу снова сообщат. А если срок дадут? Да хоть условный. Тебе это надо?
Виталик смотрит на меня сердитым взглядом. Как ни крути, сейчас именно я являюсь причиной всех его бед.
— Ты меня тоже пойми, — говорит он. — Насчёт работ твоих я договорюсь. И с тёткой побеседую. И даже поспособствую тому, чтобы они Ваграмяну на стол легли. Но здесь слишком уж риск большой.
— Хорошо, — говорю. — Убедил. Давай я тебе залог оставлю.
— Какой залог? — заинтересовывается Терёха.
— Магнитофон, — говорю. — Кассетник. «Весна».
— А записи у тебя к нему есть? — тут же глотает наживку Виталик.
— Только ритмы советской эстрады, — говорю, и тут же иду на попятную. — Ну, сам посуди. Откуда у нас там записи? Деревня-деревней.
— Ну ладно-о-о… — тянет он. — А тебе трёх дней-то хватит?
Очевидно, у этого раздолбая уже возникают планы на предмет моего кассетника.
— А то, — подтверждает он мои мысли. — У нас два телевика. Так, чтоб двух сразу хватились, случиться не может. Так что я могу и на неделю тебе его выдать.
— На неделю не надо, — тут же обрубаю я его мечты. — Мне и трёх дней хватит. А стандарт какой?
— Чего? — таращит на меня глаза Терёха, очевидно, впервые слыша это слово.
— Под какой фотоаппарат объектив, говорю. — Даже я, пробывший в этом времени чуть больше месяца, прекрасно знаю о непримиримой войне советских форматов: Зенита и Киева. Объективы от одного категорически не подходят к другому, и наоборот. Я-то прекрасно помню, что сам Терёха снимал на Киев-10. Но надеюсь, что в редакции окажутся и другие камеры.
— А тебе какой нужен?
— Мне на Зенит.
— Как раз на Зенит и есть, — успокаивает меня Терентьев.
— Стало быть, договорились.
Не даю ему возможности сдать назад, хлопаю Виталика по плечу и оставляю его в пивбаре.
Времени в обрез, но всё-таки успеваю заскочить на площадь, носящую гордое имя Карла Маркса. Кэт оказывается на месте, вместе с долговязым приятелем. А вот Джона поблизости не наблюдается. Неужели так серьёзно повздорили?
— Вспомнил обо мне наконец, — заявляет она. — Гуляка!
— Что поделать? — отвечаю ей в тон. — Дела, заботы, соблазны большого города.
Кэт под заинтересованными взглядами долговязого клюёт меня быстрым поцелуем в щеку и тут же недовольно морщит нос.
— Ой, да, чувствую, какие у тебя дела, — говорит она, — уже напился где-то. Только оставь тебя без присмотра.
Со стороны это больше всего напоминает милую семейную сцену. Я уверен, что разыгрывается это для отсутствующего здесь Джона. Наверняка приятель передаст происходящее в деталях. Ну а мне то, что я актёрствовать тоже люблю.
Вот такой я скверный тип, — обнимаю Кэт за талию. — Я слышал, девчонки любят негодяев.
Кэт фыркает, не удержавшись в рамках образа. Мы отходим в сторону подальше от любопытных ушей.
— Ты куда рубашку дел, которую у меня купил? — оглядывает меня Кэт. — Эта сюда не подходит. Выглядишь как… Как обсос, — смеюсь. — Я помню.
— Ничего смешного, — она приподнимает на лоб свои круглые зеркальные очки, чтобы продемонстрировать мне свой серьёзный взгляд.
Ну, понеслось. Правы всё-таки психологи-бихевиористы: если нацепить на лицо улыбку, то настроение само собой начнёт улучшаться. А если девушка изображает влюблённость, то волей-неволей, выдаёт весь спектр сопутствующих эмоций.
— Порезали ту рубашку, — отвечаю я. — Помнишь, у меня дырка в боку была? Так вот, ножик через рубашку сначала прошёл.
— Новый купи, — не успокаивается она.
— Денег нет, — не соглашаюсь я.
— Возьми, потом отдашь. — настаивает Кэт.
— Нет, — говорю. — Я не из таких. Гусары не берут от девушек ни денег, ни подарков.
Вижу, что Кэт мои слова приходятся не по вкусу. Джон, видимо, не отказывался, что заставляет её задуматься.
— Тоже мне, принципиальный, — она решает не показывать обиду, потому что тут же меняет тему. — А мне папа фотокамеру обещал подарить.
— Какую? — любопытствую я.
— Ой, такое название смешное! — Кэт морщит лоб. — То ли кружка, то ли поливалка.
— Лейка? — догадываюсь.
— Точно, Лейка! — радуется Кэт. — Смешно, правда?
— Очень смешно, — говорю. — Кто ж так фотокамеру называет?
В очередной раз поражаюсь жизненной несправедливости. Я вот хожу, кручусь как могу, добываю себе аппаратуру.
А девочке после одной фотографии импортную камеру дарят. Просто так, чтобы поигралась. Нет, в мире справедливости. Если эту мысль понять и с ней смириться, жизнь становится намного легче.
— Только я отцу сказала, что давно снимаю, — прикусывает губку Кэт. — А ведь ты все выдержки, диафрагмы сам мне наводил.
— Ну? — смотрю на неё, ожидая предложения.
Научишь меня, как ей пользоваться? — просит девушка.
— Почему бы и нет, — пожимаю плечами. — Только не думай, что это часто будет получаться. Это сейчас у меня больничный, а потом на работу выхожу.
— Тебе надо сюда перебираться. Чего ты там забыл в своей деревне?
— Слушай, — соскакиваю с опасной темы, — я действительно на пять минут забегал. На поезд опаздываю. Убежит последняя электричка, и придётся тебе на диванчик меня пускать к себе в прихожую.
— У меня диванчика в прихожей нет, — мстительно заявляет Кэт. — Я тебе на балконе постелю, тебя там ночью комары съедят.
— Спасибо. Я лучше пойду.
— Чао, — отвечает мне советская мажорка.
А потом повторяет отработанный трюк, который один раз уже повернула на пляже. Гибко приникает всем телом, целуя в губы.
— Ух! — говорю, я отдышавшись.
— Смотри, не загордись, это не в твою честь, — шепчет Кэт. — Это для конспирации.
— Конечно, конспирация, — наше всё, — соглашаюсь, целуя её в ответ.
Исключительно, для поддержания образа, естественно.
Вернувшись в Берёзов, первым делом еду в лагерь археологов, чтобы поговорить с профессором Аникеевым и похвастаться чудо-техникой, которую я, по случаю, отхватил, якобы исключительно для съёмки его древностей.
Аникеев радуется, кивает, трясёт большой окладистой бородой, но когда речь заходит о бюджете, идёт на попятный.
Аккуратно прощупывав друг друга в разговоре, мы выясняем, что потратить на съёмку больше 20 рублей он не готов.
Экспедиция оказалась чересчур расходной, средства потрачены. В общем, раньше надо было думать и срубать с профессора бабло.
Но кто же мог предполагать, что меня в больницу уложат? Да и не рассчитывал я, если честно, на археологов, как на серьёзный источник дохода.
Скорее это выстрел в будущее. Ещё одно знакомство в Белоколодецке, которое может пригодиться. Ещё один голос в мою пользу, который может прозвучать в трудную минуту.
Поэтому я легко соглашаюсь с указанной суммой. Как говорится, всё хлеб.
Съёмки мы планируем на послезавтра. Я договариваюсь, что археологи подвезут свои находки к фотоателье, и ставлю себе пометку в памяти договориться об этом с Митричем.
После чего я получаю на руки два червонца и настоятельную просьбу закрыть это всё чеками и бумагами. С этим как раз проблем не будет. Съезжу к Людмиле Прокофьевне, закуплюсь фотореактивами — их мне в ближайшее время понадобится немало.
Ночь выдаётся бурной. На смену дневной жаре на Берёзов внезапно обрушивается гроза. Я то и дело просыпаюсь от раскатистого грохота под окном. Но две предыдущих бессонных ночи дают о себе знать, поэтому, не успев толком сообразить, что происходит, я снова погружаюсь в тревожный и беспокойный сон.
Просыпаюсь около 4-х утра от внезапно навалившейся тишины. Только что грохотало что-то, а теперь ни звука. Тихо так, словно уши заложило.
Мама уже третий день подряд ночует у подруги. Говорит, что пробуждение под звук падающего с крыши рубероида плохо влияет на её творческое вдохновение.
Предполагаю, что она вернётся домой, только когда наша, по её выражению, «поехавшая крыша» вернётся на своё положенное место.
Выхожу на крыльцо, и первое, что я вижу, это абсолютно сухие ступеньки. Минуточку, а как же дождь? А как же гроза, которая не давала мне спать?
На улице сухо и удивительно тихо. Та самая предутренняя тишина, когда все вечерние и ночные создания уже замолчали, а утренние ещё не проснулись и не спешат будить мир своим безудержным оптимизмом.
На первый кусок рубероида я натыкаюсь прямо на садовой дорожке. Второй валяется у самой калитки. Третий под окнами. Такое ощущение, что стихия всё-таки успела погулять у нас в саду, но только очень выборочно и фрагментарно.
Я двигаюсь по её следам и вскоре прихожу к эпицентру. Металла нет. Там, где лежало добытое с боями кровельное железо, сейчас раскиданы прикрывавшие его листы старой кровли. А несколько кирпичиков, которые удерживали их на месте, словно издевательски положены сверху.
Спёрли железо, прямо у меня под носом!
Выскакиваю за калитку и растерянно оглядываюсь. Ничего, никаких следов. Только где-то вдали в заречье воют собаки.
Ночь тиха, равнина внемлет Богу…
Твою мать, ну что за идиот⁈ Хочется собрать на свою голову все возможные проклятия. Мусором он прикрыл, кирпичиком прижал… Про такие ситуации существует хорошее слово — пролюбил, которое активно показывает желание хозяина расстаться с принадлежащей ему вещью.
Да нет, ну как это так, честное слово⁈ Мы ведь живём в стране победившей социалистической морали. Просто взять и скоммуниздить три десятка листов кровельного железа.
И каким образом? Я днём внимательно наблюдал за процессом. Старшаки вшестером еле-еле машину разгрузили. Сюда что, подъёмный кран подгоняли? Я не слышал.
Хотя если судить по воспоминаниям о грозе, вокруг меня могли бы весь дом разобрать на кирпичики, я бы и то не проснулся. Ладно, хватит посыпать голову пеплом.
Не теряя времени, седлаю мопед и мчусь к Коле Степанову. Пожалуй, я нахожусь в таком состоянии, что и капитана Грибова бы сейчас в постели поднял. Но, к сожалению, не знаю, где он живёт.
Коля выскакивает на крыльцо в ВДВ-шной тельняшке с голубыми полосками и в больших семейниках. В глазах горит огромное желание дать мне в дыню.
— Ты чё, сдурел? — громким шёпотом заявляет он. — Мать с сестрой разбудишь!
Маленький, аккуратно выбеленный домик Степановых светится в темноте, как снежный сугроб. Небольшое жилище просто утопает в цветах. Я слышал, что мать Николая белит его два раза в год и в целом отличается аккуратностью и строгостью нрава.
— Николай, — говорю потерянным голосом. — У меня оцинковку украли.
Степанов окидывает меня подозрительным взглядом, опасаясь, что я решил его разыграть среди ночи. Но юмора в моём виде нет ни капли.
— Жди, — говорит он.
Через пять минут лейтенант Степанов появляется на крыльце, одетый по всей форме, хмуро поправляя на себе портупею.
— Ты на колёсах? — спрашивает он. — Мне за мотоциклом в райотдел идти надо.
С сомнением оглядываю свой «дыр-дырчик», не уверенный, что он выдержит такого лося. Но деваться некуда, так что, поскрипывая амортизаторами, катим обратно.
С собой Степанов прихватывает большой мощный фонарь. В его холодном обличающем свете мы находим всё новые и новые улики.
— Вот здесь, видишь, пёрли по цветнику, — показывает Николай на растоптанные пионы. — Вот тут даже след остался. Кажись, от сапога. Но тут криминалиста вызывать надо, чтобы сказал точно.
— Коль, — говорю. — Криминалиста мы до утра точно не дождёмся. Вряд ли кто-то будет выскакивать из постели из-за моей кражи. Это ведь не какое-нибудь тяжкое преступление. Утром разбираться будут. А металл к тому времени ищи свищи.
— Навряд ли утром, — качает головой Николай. — У нас своего криминалиста нет. Придётся из Кадышева вызывать.
— Тем более, — говорю. — Давай ещё смотреть. Может, какие-нибудь зацепки обнаружим.
Зацепок много, в прямом смысле этого слова. В них вся калитка и деревянные брусья вокруг неё. Их регулярно цепляли острыми металлическими углами, оставив многочисленные царапины.
— Мало их было, — делает вывод Николай. — Видел, как лист в руках гулял? Может, вообще один человек.
— Один? — не верю я. — У меня тут на разгрузке студенты вдвоём еле-еле листы тягали.
— О, — смеётся Николай, — ты не знаешь, на что подвигает человека халява. Тут в Телепени был случай. Одна тётка у них в котельной на угольном складе работала. Ни то двор подметала, ни то ещё какой ерундой занималась. Так вот, она за месяц через дыру в заборе 10 тонн угля в посадки перетаскала. Нычку себе там сделала. Это притом, что идти было почти километр до туда. А ты говоришь оцинковка.
От мысли, что всё это мог сотворить один человек, почему-то становится легче. Может быть, этот самый похититель ещё недалеко ушёл? Может, мы сможем его догнать?
— Ну-ка посвети, — прошу. — Давай посмотрим. Может, у забора следы какие остались?
— Думаешь, на машине приехали? — соображает Николай. — Да ну, ты бы проснулся, наверное.
— Ага, — говорю. — Как металл из-под окна таскать, так не проснулся. А здесь вскочил бы сразу.
— Ну ты сурок! — гогочет Степанов. — Здоров на массу давить. Сразу видно, совесть чиста.
С совестью у меня и правда проблем нет. Все проблемы со временем. Именно оно, проклятое, не даёт мне нормально высыпаться. Так уж повелось, что вся работа в фотолаборатории проходит в ночные часы.
Дождей не было уже давно, но и земля на улице не то чтобы сухая и укатанная, а скорее наоборот пыльная и рассыпчатая.
На такой след вполне может отпечататься. Правда, как понять, что он сегодняшний, а не, к примеру, позавчерашний, понятия не имею. Вот следы моего мопеда до калитки отчётливо видны. Других заметных следов на глаз не обнаруживается.
— Так, а это что такое? Коль, — говорю, — а ну-ка, глянь.
С левой стороны вдоль дороги идёт неглубокая, но вполне отчётливая борозда. Словно какой-то гигант взял в руки гвоздь и процарапал им полосу.
— Хрен его знает, — говорит Николай.
— Но вчера этого точно не было. Ненормальный какой-то след. А пойдём-ка, пройдёмся? — предлагаю я.
«Это ж-ж-ж — неспроста», как говорил один наблюдательный медвежонок.
Озадаченные, мы идём вдоль черты до ближайшего перекрёстка, потом уверенно поворачиваем налево и движемся дальше. Загадочный след кое-где прекращается, превращаясь в пунктир, но потом снова возникает.
Всё происходящее живо напоминает мне детскую игру в казаки-разбойники.
На утоптанной, почти до каменного состояния, улице Советской мы его практически теряем. Но, разбежавшись вдвоём в разных направлениях, находим снова у первого же поворота. Дома заканчиваются, и след выводит нас на просёлок.
— Ты что-нибудь понимаешь? — спрашивает Николай. — Может, у тебя медведЯ оцинковку спёрли? Берлогу себе крыть.
— Смейся, смейся, — говорю. — Главное, чтобы ты потом с этими медведЯми справился. А так мне без разницы, у кого своё имущество отбивать.
— У тебя хоть права на это имущество есть? — подозрительно спрашивает меня Николай. — Сам-то откуда взял?
— Обижаешь, — говорю. — Всё честь по чести. Со склада взял. С накладной, с чеками. Повезло просто.
— Ну тогда ещё легче будет, — радуется он.
Мы преодолеваем ещё один поворот, и тут у меня в голове всё становится на свои места. Ну, конечно же! Слоны, самогон… Кто мог знать о том, что у меня во дворе хранится этакое богатство? Только те, кто его непосредственно разгружал. Ну или человек, которому они могли об этом рассказать.
Перед нами тот самый хутор, где «старшаки» закупались самогоном, и с которого ревнивец Серёга едва не похитил на шашлык местного козла.
В прошлый раз мы приезжали сюда на мотоцикле, поэтому, наверное, дорогу я не узнал. Так часто бывает, особенно когда не сам едешь, а тебя везут.
— Ну что, — говорю, — давай капитана звать?
— Погоди, — говорит Степан, — убедиться надо.
— Да чего тут убеждаться? — я показываю ему на землю. — Вон он, след ведёт к самым воротам. Ты фару, кстати, притуши. А то сияешь тут, как маяк над морской гладью.
На яркий луч света азартно реагируют местные кобели, заливаясь лаем. Степанов послушно выключает фонарь, и вскоре они замолкают.
В ранних рассветных сумерках, когда все расстояния искажены и всё вокруг кажется плоским и двухмерным, мы подходим к воротам. Самому себе кажусь героем какого-то древнего чёрно-белого кино. «Сельский детектив», угу. Участковый Аниськин ведёт расследование.
— Погоди, — останавливаю уже занёсшего кулак Степанова. — А если он железо перепрячет?
— В смысле? — удивляется он.
— Да в прямом. По идее, ты без понятых и всего остального зайти сюда не сможешь, — говорю. — А он под шумок упрячет куда-нибудь добро, так что хрен найдёшь. Хозяйство у него большое. Доказательств никаких не будет. След этот до первого дождика просуществует. Да и мало ли, может, мы его сами начертили. Как ты эту хрень с металлом сопоставишь вообще?
Обсудив диспозицию, у самых ворот мы разделяемся. Николай остаётся у входа, а я прохожу вдоль ограды до самого леса. А затем, стараясь не слишком шуметь, пробираюсь через валежник к тому участку изгороди, где она становится совсем уже номинальной. Местные псы на меня, конечно, реагируют, но теперь это не имеет никакого значения.
Найдя в ограде щель, я ныряю внутрь. Главное, чтобы у него собаки по двору не бегали — приходит в голову умная, а главное, своевременная мысль. Хотя у него же здесь вроде живность. Или он живность на ночь запирает, а собак выпускает? Отличный вариант.
Серёга, правда, до своей цели всё-таки добрался, так что, может быть, и запирает собак…
Какой-то тёмный комок выскакивает у меня из-под ног.
Бе-е-е-е!
Чёрт! Это коза. С трудом воздерживаюсь от крика и унимаю колотящееся сердце.
Они что, у него так и ночуют на улице? Тоже мне животновод года. Хотя становится понятно, как Серёга едва не провернул трюк с похищением козла. На улице его было отловить куда проще, нежели в запертом сарае. Где-то впереди горит фонарь, его блёклым светом освещены хозяйственные постройки.
Солидно тут всё у мужика отстроено. Два больших и длинных сарая. Погреб, похожий сразу и на землянку, и на жилище хоббита, — этакий холм, сложенный из известняковых плит и поросший сверху весёлой зелёной травкой.
Известняка в районе много. Его раньше использовали вместо кирпичей. Кое-где можно встретить целые дома, сложенные из известняка. А уж сараи — так каждый второй.
Вдалеке слышу разговор. Иду на звуки голосов, которые становятся всё отчётливее.
— Павел Михайлович, — слышу я голос Николая. — Ну что вы отпираетесь? Следы ведут сюда.
— Какие такие следы? — активно идёт в несознанку мужик. — Не знаю я никаких следов! Мало ли кто куда ходил. Не видел я никакого металла. Сплю я!
Так… Далеко железо спрятать он не мог. Металл — это тебе не пачка купюр или какая-нибудь шкатулка с драгоценностями. Его просто так не спрячешь.
В сарай такое не влезет, разве что в гаражные ворота, но их я поблизости не вижу. Да и вряд ли он станет этим заниматься. Такое расстояние с этаким грузом отмахал! Донёс до дома, да и бросил где-нибудь под защитой высокого забора.
— Павел Михайлович, — убеждает Николай. — Так вы меня внутрь пустите, убедиться, что нет ничего.
— Не могу, — говорит тот, — у меня кобель не привязан. Где я его тебе здесь сейчас ночью ловить буду. А он сторожевой, только меня признаёт. Покусает тебя, а мне потом отвечай!
Брешет ведь, как Троцкий. Вон он, кобель, возле будки на цепи бесится. Кажется, ещё и меня учуял, и теперь не знает, в какую сторону ему лаять — на Николая или в мою.
Я стою за спиной у ворюги-хозяина, метрах в десяти, и оттуда оглядываю двор. Да вот же они листы моей оцинковки, сложены стопочкой возле колодца. Бинго!
— Коля, — кричу. — Заходи! Нашли.
Николай отодвигает плечом как-то вдруг сдувшегося и посмурневшего хозяина.
— Это мой металл, — заявляет тот совершенно непоследовательно. — Приобрёл на прошлой неделе.
Николай совершенно искренне закатывается хохотом.
— И где ж ты его прикупил, мил человек? На рынке, что ли?
— На базе, — ещё сильнее суровеет тот.
— Накладные покажи, если на базе купил. Нету? А вот у этого гражданина есть.
Николай тычет в меня пальцем.
— И странное дело. Сегодня у него металл пропал, а у тебя появился. А след прямиком к тебе ведёт. Прямо от самого его дома к этому.
— Да что за след-то? — не понимает мужик.
— А ты выйди погляди, дурилка, — веселится Николай.
Тот выглядывает за ворота, смотрит на дорогу, освещённую мощным светом Степановского фонаря, и хватается за голову.
— Ну что, оформляем? — говорит Коля. — Алик, ты пригляди за ним. А я за понятыми схожу. Будем протокол писать.
— Не губите, — мужик бухается вдруг на колени. — Ей-богу, бес попутал! У меня мать пенсионерка. Инвалид. Неходячая. Как же она без меня, а?
По всем позициям мужику светит кража. Тут и вправду административкой дело не обойдётся. Лишение свободы его ждёт. Здесь он прав полностью.
— Ты объясни сначала, как ты в одиночку такую тяжесть волок? — спрашиваю я из чистого любопытства.
— Так вот, на тачке же, — охотно показывает он. — Сложил всё, да и повёз.
— С применением технических средств, — не то цитирует, не то сам выдумывает из головы Николай.
Мужик снова бухается на колени.
— Не губите…
Из рассказа вороватого хуторянина вырисовывается следующая картина:
Вчера вечером, зайдя к нему в очередной раз за самогоном, студенты, разговаривая между собой, упомянули разгрузку железа. Похвастались друг перед другом трудовыми подвигами, выясняя, кто из них больше устал, а кто и не устал совсем.
Хозяин, нащупав золотую жилу, начал задавать наводящие вопросы, после чего наивные археологи не только выложили ему, что разгрузили целый грузовик с металлом, но и указали точный адрес, где это богатство в данный момент лежит.
— Брешешь, — перебивает его Николай. — Ну ладно про железо они тебе рассказали, а адрес-то зачем сообщать?
— Так жестянщик я, — говорит мужик, — Двадцать пять лет в Стройтресте отработал. Вот я им и сказал, что завтра приду к хозяину свои услуги предложить.
— Жестянщик? — хватаюсь за знакомое слово. — То есть ты хочешь сказать, что ты и гнуть, и фальцевать умеешь, и монтировать?
— Умею, — быстро-быстро кивает мужик. — Я ж говорю, я двадцать пять лет проработал. Чего мы только не строили: и дома, и коровники, и цеха…
— Слушай, Коль, — говорю, — а может, без протокола обойдёмся? Пускай товарищ сам свою вину искупит? Не кровью, так потом?
— Как так? — сомневается Николай. — Да тут состав преступления налицо! Что значит, без протокола?
Вижу, как он выбирает момент, когда мужик не смотрит на него, и едва заметно мне подмигивает.
— Ну, если он обратно всё перетащит, то можно считать, что и не было никакой кражи. Металл-то вернули, — намекаю. — Будем считать, обознался он. Неправильно понял ситуацию.
— Там на крышу листов слишком много, — демонстрирует мужик удивительное знание предмета. — Могу ещё сарайчик покрыть.
— Сарайчик — это хорошо, — задумчиво кивает Николай. — Это пригодится. Тогда ещё забор ему поправишь, а то ты разворотил его весь, пока металл тырил.
Хуторянин выглядит удивлённым, но кивает в знак согласия. Забор возле нашего с мамой дома действительно оставляет желать лучшего, но пришёл он в такое состояние задолго до сегодняшнего дня.
— И ещё одно дело, — мстительно улыбается лейтенант Степанов. — Тут у меня в сортире яма переполнилась. Хотел уже ассенизаторов звать, чтобы откачали. Но теперь думаю, к чему мне им платить? Ты же справишься?
Похититель морщится, нервно сглатывает, но держит удар.
— Со всем нашим удовольствием, — говорит он.
— Да хоть и без удовольствия, — усмехается Николай и добавляет: — Всё лучше, чем в Мордовии лес валить. Ну что, лишенец, давай показывай, как ты хищение произвёл.
Охая и вздыхая, хуторянин грузит железо на тачку. В какой-то момент мне становится его жалко, вроде как пожилой человек.
Но тут же жалость смывает из головы осознание, что этот пожилой человек, ни на секунду не задумываясь, оставил мой дом без крыши, а меня играючись обнёс на трёхмесячную зарплату. Так что совесть, вяло потрепыхавшись, уходит куда-то на дно сознания, а на её место приходит глубокое моральное удовлетворение от восстановления социальной справедливости.
— Гляди, — показывает мне Николай.
Листы железа с одной стороны свешиваются с тачки, так что похитителю приходится их придерживать. В тот момент, когда они клонятся в земле, нижний углом черкает по дороге. Вот и след.
Действительно, самое идиотское преступление, с которым мне пришлось столкнуться.
— Тут у нас недавно на железной дороге один деятель рельс упёр, — развлекает меня тем временем рассказами Николай. — Спохватились парни, и за ним. Так, он за собой погоню увидел и с рельсом убегать кинулся. Упирается, тащит и не бросает.
— И чего? — спрашиваю я.
— Да то, что потом они вдвоём этот рельс еле от земли оторвали. Еле назад доволокли.
— А что самого похитителя вернуть не заставили?
— Да «скорая» его забрала, — говорит Николай. — Надорвался доходяга.
Хуторянин, услышав это, издаёт протяжный стон.
— Давай-давай, куркуль. Не расслабляйся, — подбадривает его Степанов. — Когда к себе железо вёз, небось, не охал.
— Так, своя ноша не тянет, — простодушно заявляет мужик.
Вернув металл на место, я договариваюсь с узником совести, что он явится к девяти утра для того, чтобы начать выплачивать свой моральный долг. Ещё прошу Николая присмотреть за этим процессом.
— Опять в Белоколодецк поедешь? — догадывается тот. — Смотри, женят тебя там, — делает он совершенно неожиданный вывод.
— Кто? — удивляюсь я.
— Известно, кто, — подмигивает Степанов.
Кажется, он уверен, что я катаюсь в областной центр исключительно на свидания. Лейтенант оказывается весьма романтичной натурой. Хотя вспоминая мой недавний поцелуй с Кэт, не так уж он и не прав.
На следующее утро я любуюсь вернувшимся на место кровельным железом, после чего снова сажусь на электричку.
Фотограф Виталий Терентьев выполняет первую часть нашего договора и передаёт мне огромный телеобъектив в солидном кожаном футляре. За свой магнитофон, который мне приходится отдать в ответ, я, конечно, переживаю, но умеренно.
Во-первых, телевик, как ни крути, стоит как минимум вдвое больше. А во-вторых, другого выхода у меня нет. Так быстро аппаратуру не достать, а другого предмета, чтобы подкупить сотрудника областной газеты, на ум просто не приходит. Так что, как говорится, игра стоит свеч.
Извлекаю агрегат и прикручиваю к своему Зениту. Объектив называется «Таир 3» и с виду напоминает телескоп или ствол гранатомёта. Уж больно солидная металлическая штука. Камера приобретает сразу серьёзный, и изрядно милитаристский вид.
А я с ней становлюсь похож на шпиона из фильма «Ошибка резидента» или «ТАСС уполномочен заявить».
Пожалуй, что светить такой аппарат на публике не желательно. Воспитанный на подобном кинематографе народ может и в КГБ заявить о подозрительной личности.
Но, к счастью, в своём наблюдательном пункте я нахожусь в полном одиночестве, и сейчас в видоискатель своей зеркалки с любопытством разглядываю противоположный берег.
Когда в 90-е и начале 2000-х на российский рынок хлынул дешёвый импортный фотохлам, самой популярной рекламной заманухой в то время был цифровой зум. Все аппараты предлагали просто невероятное цифровое приближение, забывая сказать, что качество при этом будет оставаться полным говном.
Телевик, в отличие от всех этих приблуд, действительно приближает изображение. Это своеобразная подзорная труба, или, если угодно, оптический прицел, установленный на фотокамеру. При подробном рассмотрении всё, конечно, не так просто и радужно.
При работе с телевиком тоже бывают искажения, надо учитывать множество факторов. Но самую главную задачу, которая сейчас необходима мне, он выполняет на ура: получить качественное изображение на большой дистанции, так, чтобы меня не видели.
Весит, объектив навскидку не менее чем полкило. Управляться с камерой без штатива становится критически неудобно. Более того, центр тяжести серьёзно смещается вперёд, из за чего привычный хват двумя руками, уже не работает. Левую руку приходится перемещать значительно дальше вперёд.
Да и о быстрой съёмке придётся забыть. Глубина фокусного расстояния на такой дистанции аховая. Всё сзади нужного объекта расплывается в эффектное боке. Красиво но совершенно бессмысленно в моём случае.
А при малейшей попытке «докрутить» резкость, объектив начинает гулять во все стороны, кроме нужной. В общем, качай бицуху, Алик, чтобы снимать на такую штуку без штатива.
С большим трудом нахожу себе удобную позицию, в которой могу опереть один локоть на ствол ивы, и уже в такой «позе стрелка» оглядываю окрестности.
Городской пляж, несмотря на будний день, уже забит. Среди фигур в купальниках встречаются весьма симпатичные, но я никогда не считал подглядывания особо интересным занятием, предпочитая ему непосредственное участие.
На веранде «Крейсера» репетируют. Давешняя певичка стоит у микрофона, а за её спиной стараются два мужика с электрогитарами и клавишник. Их я вижу прекрасно, а вот музыки не слышно совсем, словно в немом кино рты открывают.
На пристани яхт-клуба тишина. Морячок-охранник сидит возле своего вагончика и смолит сигаретку. В воздух поднимается струйка дыма. Исключительно ради эксперимента свожусь по нему и нажимаю на спуск. Есть первый кадр. С почином!
— Ну нихрена себе! — слышу сзади изумлённый и в то же время злой голос. — Ты чё здесь, за девками подглядываешь?
Оборачиваюсь и вижу загорелого до черноты парня, пожалуй, немного моложе меня, одетого естественно в одни плавки.
— Эй, пацаны! — кричит он в сторону тропинки. — Я тут извращенца поймал.
В таких ситуациях главное, не начинать оправдываться или спорить. Всё это принимается за слабость, и у любого, кто, хочет докопаться, включается охотничий инстинкт.
— Спокойно, ребята, — говорю невозмутимым голосом. — Я не извращенец, я фотокорреспондент. Репортаж делаю для областной газеты. Можете убедиться.
Достаю из кармана свой серый газетный пропуск, выручающий меня во все случаи жизни. Вот уж действительно, без бумажки ты букашка. Пацанов к этому времени становится уже трое, а из-за их спин выглядывает белобрысая девчонка с двумя косичками.
— Да не он это! — говорит девчонка. — Тот старый был и бородатый. А этот молодой и… — она сталкивается со мной взглядом и, смущаясь, не договаривает фразу.
— А чего ты тут делаешь, корреспондент? — недоверчиво заявляет первый, видимо, расстроившись, что поднятая им тревога оказалась ложной.
— Птиц, — говорю, — снимаю. Редких. Краснокнижных. Видишь, у меня даже фоторужьё для таких целей есть.
Демонстрирую им свою камеру.
— Ты прости, что Мишка тебя извращенцем назвал, — говорит один из пацанов. — Тут хрен какой-то повадился девок пугать. Замечает, когда они в кустики по нужде идут, выскакивает, плащ распахивает и яйцами трясёт, — сообщает он под ржание остальных. — Вон, Натаху в ту среду напугал до икотки.
— И ничего не напугал, — краснея, заявляет Натаха. — Чего там пугаться-то?
Ну да, «в кустики» на пляже дело актуальное. «Удобства» здесь появятся лет через тридцать.
— Так у меня и плаща нет, — говорю я.
— Да видим мы, — примирительно басит первый. — Извини, что обознались. Злые мы на него сильно. Как поймаем, точно яйца поотрываем.
— А что за птиц ты фотографируешь? — спрашивает Натаха, то ли чтобы сменить тему, то ли из природного любопытства.
— Да есть тут такой, зимородок длиннохерый, — говорю я. — Редкая тварь, в смысле редкий вид. Пока другие птицы летают и корм ищут, он к их самочкам на гнёзда подсаживается и трахает их, пока мужика дома нет.
— Ого, чего в природе-то творится, — качают башками пацаны.
— Какое необычное название, — замечает юная любительница орнитологии. — Прям вот так и называется?
— Угу, — говорю. — Зимородок длиннохерый. Это по-латыни.
Через два часа после ухода этой весёлой компании я уже начинаю по ним скучать. Солнце по небу движется медленно, словно его приколотили к одной точке гвоздями.
Я со скуки съедаю два привезённых с собой бутерброда и выпиваю полтермоса чаю. Морячок в яхт-клубе выносит на берег топор, полено и принимается строгать лучину для своего самовара.
Уже к вечеру, когда я планирую сворачиваться, в яхт-клубе появляются первые посетители. Одни — солидная пара в возрасте, устраивают на своей яхте генеральную уборку.
Позже появляются знакомые лица. В яхт-клуб приходит Грищук — отец Кэт, с каким-то коренастым, полностью лысым мужиком, лицо которого покрыто таким количеством морщин, что похоже на изюм. Эти действительно выходят под парусом, вскоре минуют остров и пропадают у меня из виду. Ждать их возвращения уже некогда.
На второй день компания ребят заглядывает ко мне как к давнему знакомому, интересуются моими успехами и делятся со мной лимонадом и пряниками.
Позже я слышу через кусты их хохот и шумный плеск воды, словно кто-то входит туда «бомбочкой».
Изучаю распорядок дня сторожа. В день он выкуривает не менее пачки папирос, чай пьёт дважды, а ближе к вечеру любит посидеть с удочкой в конце пирса.
Моё время утекает сквозь пальцы. Совсем скоро больничный заканчивается. Мне нужно будет выйти на работу. Из редакции уже вот так на весь день не сбежишь.
Удача улыбается мне только на третий день.
Главный редактор газеты «Знамя Ильича» Эдуард Ашотович Ваграмян любил задерживаться на работе.
Во-первых, из за этого вынужденно не могли уйти домой его секретарша, ответственный секретарь редакции, два зама и ещё куча людей. А Эдуард Ашотович обожал доставлять людям неудобства.
Во-вторых, только в вечерние часы он чувствовал себя в газете единовластным и абсолютным правителем.
Смолкали разноцветные телефоны с кучей «вводных», пожеланий, заданий, вопросов, отвечая на которые Ваграмян вынужден был улыбаться, льстить, прогибаться и изображать недалёкого клоуна.
Только к этому моменту он брал процесс подготовки очередного номера в свой кулак. Лично просматривал статьи, вёрстку, кегель, фотоиллюстрации.
Даже содержание прогноза погоды Ваграмян вычитывал лично, опасаясь, что туда может вкрасться крамола.
Время уже приближалось к десяти часам вечера, когда его руки дошли до пачки фотографий, лежащих в чёрном пакете от фотобумаги.
Что за ерунда? — подумал Ваграмян. Затем вспомнил, Изольда, ответственный секретарь очень просила «посмотреть работы мальчика». У Ваграмяна даже зубы заныли от этой просьбы.
Предыдущего протеже Изольды, Виталика Терентьева не знали, куда сплавить. Большего рукожопа, главный редактор в своей жизни не встречал.
Ваграмян, скучая, вытащил снимки. Неплохие фото, но бессмысленные. Ни сюжета, ни цели, ни драматизма.
Главный редактор хмыкнул, а потом подтянул к себе телефон.
— Владлен Игоревич, не разбудил? — проговорил он в трубку, — извини дорогой, что беспокою так поздно. Тут у меня фотографии в редакции оказались любопытные… Чем любопытны? Да просто на них — ты.
На следующее утро я просыпаюсь под бодрый стук киянки о листовое железо.
Ворюга-хуторянин действительно оказывается отличным кровельщиком. Это подтверждает даже Митрич, явившийся ко мне на инспекцию. Очевидно, он готовился размахать нерадивого школяра в моём лице, даже подготовил для этого специальное ехидное выражение на своей физиономии.
Однако придраться оказывается не к чему.
— Как же ты куркуля этого уболтал, — удивляется старик-фотограф, топорща усы. — Он меньше чем за полтинник с места не сдвинется. Неужто заплатил?
— Не поверишь, Митрич, — говорю, — сам вызвался помочь по-соседски. Да, Павел Михайлович? — кричу я в этот момент жестянщику, который подгибает что-то, сидя на самом верху крыши. — Вы же из чистого сердца, да?
— Угу, — недовольно бурчит тот, не поднимая глаз.
У него работа забесплатно вызывает невероятные моральные страдания.
«Слоны», кстати, его появлению совсем не удивились. Он ведь им так и сказал: «утром приду, предложу свои услуги». Так что у нас здесь налицо самое настоящее самосбывающееся пророчество.
— Темнишь ты, — усмехается Митрич. — Ну да ладно, главное, чтоб дело делалось. Ты сегодня придёшь конструкцию свою фотографировать?
Моя идея использовать его фотолабораторию для съёмок археологических находок привела Митрича в чрезвычайное волнение. Науку он очень уважал, а к предстоящей встрече с профессором Аникеевым готовился так, словно к нему в ателье пожалует как минимум Шлиман, раскопавший Трою.
— А как ты думаешь, — интересуется он, — может, мне чаю приготовить?
— Приготовь, Митрич, — говорю. — Хуже точно не будет.
Он замолкает, кивая в такт каким-то своим мыслям.
— А как ты считаешь, профессора коньяк употребляют?
— Они, Митрич, практически всё употребляют, — вспоминаю я свои прежние поездки по раскопкам. — Так что от коньяка точно не откажутся.
— Ты гляди не опаздывай, — командует Митрич, тыча в мою сторону крепкой деревянной палкой, которую даже самые злые языки не посмеют назвать бадиком.
Старый фотограф опирается на неё с таким же достоинством, как какой-нибудь английский аристократ на свою трость.
— Смотри-ка, а Митрич-то расцвёл, — говорит мне вышедшая дома мама. По утрам она забегает перед работой, чтобы переодеться и, несмотря на все мои протесты, приготовить мне завтрак.
— А что, раньше он, что ли, таким не был? — удивляюсь.
— Да уж несколько лет, как из своей каморки почти не вылезал, — говорит она. — Слухи ходили, что запил сильно, а тут погляди-ка, орёл! — она смотрит в спину мужчине.
Митрич хоть и раскачивается из-за хромоты, словно моряк в шторм, но решительно и боевито шагает вдаль по сельской улице.
— Красота-то какая, — поднимает она глаза на нашу новую кровлю, а потом неожиданно добавляет: — Надо Сергею Владимировичу при случае спасибо сказать. Надо же, сдержал обещание.
Я при этих словах аж закашливаюсь.
— Не торопись только, — говорю. — Пускай закончит сначала, а потом уже можно и благодарности высказывать.
— И то верно, — говорит она. — Ты когда на работу-то собираешься? А то мне тут твоя мадам столичная уже все жилы вытянула. «Ой, как же так, а где же Алик? Что же он на больничном, а дома нету?» — умело передразнивает она высокий голос Подосинкиной.
Редакторшу она недолюбливает. По-прежнему не может простить ей того, что я предпочёл несерьёзную профессию фотографа поступлению в политехнический институт и учёбе на инженера.
— Завтра, — отвечаю, — как раз сейчас больничный пойду закрывать, а завтра на работу.
— А не рано? — тут же начинает волноваться мама. — Точно уже зажило всё? А то ты вечно торопишься.
— Точно, мам, — убеждаю её. — Вот, смотри, всё заросло и ничего не болит.
Я для убедительности несколько раз поднимаю руку вверх. Действительно, не болит. У матери Кэт золотые руки, несмотря на все её прочие недостатки.
— Ну хорошо, — с сомнением кивает она. — Но ты всё равно у доктора спроси, вдруг ещё рано.
— Спрошу, — я целую её в щеку. — Иди уже, а то на репетицию опоздаешь.
В больнице я вновь удостаиваюсь внимания лично главного врача Константина Мельника. Тот при виде меня расплывается в улыбке. Ни дать ни взять добрый доктор из детской книжки.
— Всё у вас прекрасно, — осматривает меня он. — Старайтесь в ближайшем будущем избегать серьёзных нагрузок, чтобы рану не тревожить. Сегодня можно снять шов. Поставьте печать в регистратуре, а ко мне загляните через пару недель. Посмотрим, как у вас проходит процесс заживления.
Он прищуривает глаза, потом возвращается к столу за очками и уже внимательно осматривает мой шов.
— А это, простите, кто вам делал? — спрашивает он.
— Это в областном центре, — говорю. — Рана стала кровоточить, пришлось к врачу обратиться. Доктор Силантьева шов делала, если вы знаете, о ком я.
Мельник забавно поджимает нижнюю губу. Выражение у него не то удивлённое, не то завистливое.
— Как не знать, — говорит он. — Вы что же с ней, знакомы?
— Даже чай пил, — неожиданно для себя сообщаю я.
Мимика Мельника меня настолько забавляет, что я не могу отказать себе в удовольствии полюбоваться новой гримаской.
— Вот как, — дёргает он подбородком. — И что же она вам сказала относительно вашей раны?
— Восхитилась уровнем оказанной мне помощи.
От того, чтобы передать слова Силантьевой про сельских коновалов, я разумно воздерживаюсь.
— Надо же, — радостно вспыхивает Мельник. — Очень, очень приятно!
— А можно мне больничный понедельником закрыть? — спрашиваю. — Что мне завтра в пятницу один день перед выходными на работе делать?
— Нельзя, никак нельзя, — Мельник качает головой. — Порядок он для всех един. Что значит на один день? Срок больничного истёк. Значит, вам нужно на работу.
Завтра мне край необходимо относить объектив Виталику Терентьеву и забирать обратно свой магнитофон.
Я и так задержал технику на один лишний день поверх трёх обещанных, чтобы использовать телевик при макросъёмке. Не так чтобы это было сильно необходимо, но мощный, словно телескоп, объектив выглядел чрезвычайно внушительно.
Я надеялся впечатлить профессора Аникеева для того, чтобы выбить у него какие-нибудь преференции на будущее.
Ну что же, если больничный не дают, придётся искать другие способы, как задержаться с выходом на работу.
Вернувшись домой, я замечаю у калитки незнакомый автомобиль. Автомобилей в Берёзове в принципе немного, поэтому появление каждой машины не проходит незамеченным, а уж тем более такой.
Лада третьей модели блестит, словно её отполировали, чтобы сфотографировать в журнале «За рулём». И номер весёлый: «88−88 БЛА». Догадываюсь, кто ко мне пожаловал, хотя я не ожидал гостя так скоро. Видимо, хорошо подгорело у товарища, раз он сорвался в такую даль.
— Алик, это ты? — слышу мамин голос. — Проходи на кухню. Тут к тебе люди приехали.
Голос у неё веселей, и сама мама сияет улыбкой, хоть её, судя по всему, сорвали с репетиции.
Люди тоже присутствуют в единственном числе. Владлен Игнатов сидит за столом. Вслед за автомобилем его внешний вид также подчёркивает абсолютно неформальный, можно сказать, светский характер его визита.
Он одет в белую рубашку поло с синей полосой и весёлым якорем, вышитым на кармане, и фирменные джинсы и кроссовки. Никакой официальности. Этакий рубаха-парень, свой в доску.
На столе стоит разрезанный торт «Чародейка» — самое желанное лакомство всей области.
Купить его можно только в Белоколодецке, и то всего в одном месте — фирменном кафе, которое располагается прямо через дорогу от горкома партии.
Причём выбрасывают эти торты всего на полчаса во время обеденного перерыва. Так что, чтобы приобрести его, нужно изрядно постараться, либо иметь связи. А уж связи у моего гостя имеются и немалые.
— Представляешь, Владлен Игоревич Семёна Петровича Дорецкого знает, — сообщает мне мама. — Это режиссёр мой бывший в областном театре драмы.
— Конечно, знаю, — с улыбкой кивает Игнатов. — Мы с его дочкой в школе учились, в параллельных классах. Ты угощайся, — говорит Игнатов. — Свежий тортик, сегодняшний, не побрезгуй.
— Спасибо, — говорю. — Я не люблю сладкое.
— Тогда не возражаете, Мария Эдуардовна, если я украду вашего сына на небольшой разговор? — дипломатично заявляет Игнатов. — Не то чтобы он был сильно секретным, просто там много всяких специфических терминов. Боюсь, вам станет скучно.
— Конечно, конечно, — нам с улыбкой машут ладонью. — Говорите сколько угодно.
— Я смотрю, ты ремонт затеял, — с оптимизмом говорит Владлен, поглядывая на почти завершённую крышу, которая и вправду эффектно сверкает на солнце. — Район помогает, или как?
— От них дождёшься, как же, — отвечаю я. — Сам, всё сам, и предваряю следующий вопрос: всё официально, на каждый гвоздь накладная есть.
— Ну зачем ты так? — вроде как даже обижается Владлен. — Я же радуюсь от души. Ну что, прокатимся?
Пожимаю плечами и сажусь на переднее сидение. Владлен аккуратно трогается с места.
Машина по нынешним временам крутая, но водит Игнатов как пенсионер. Хотя, может, непривычен он к нашим буеракам. Вся жизнь на асфальте провёл.
Автомобиль минует Заречье и выкатывается на грунтовку.
Мы оба молчим. Только тихо бубнит радиоприёмник, сообщая последние известия.
— Если что, — говорю, — у нас речка мелкая.
— Ну и что? — удивляется Владлен.
— Труп спрятать не получится. Всплывёт.
— Смешно, — говорит Игнатов. — Только ты меня зря за Коза-Ностру какую-нибудь держишь. Это не наши методы.
— А приятелей в погонах на бедного школьника натравливать, значит, ваши? — отвечаю. — Тюрьмой грозить и камерой с уголовниками.
— Даже так? — притворно удивляется Игнатов. — Не знал, извини. Это он перестарался, во вкус вошёл.
Автомобиль выкатывается к берегу речки Берёзовки.
Игнатов заглушает мотор и выходит наружу. Я следую за ним.
Он не спеша достаёт хромированный портсигар, вытаскивает оттуда сигарету и щёлкает пижонской зажигалкой «Зиппо». Облокачивается спереди на капот своего автомобиля и задумчиво затягивается, глядя на реку.
Я также молча становлюсь рядом. Ему надо, вот он пускай и разговаривает.
Место здесь, и правда, уединённое. Вдалеке, у излучины реки, пастух подгоняет к воде стадо. Пёстрые бурёнки задумчиво заходят в мелкую речку по колено и хлещут себя по бокам хвостами, отгоняя оводов.
— Хорошо тут у вас, — говорит Игнатов, — спокойно.
— Так, вы переезжайте, — советую. — Сергея Владимировича спросите, думаю, без проблем найдёт вам местечко по старой-то дружбе.
Игнатов докуривает, швыряет бычок в воду и тут же прикуривает следующую.
— Ты мне объясни, — говорит он. — Зачем ты фотографии в газету отправил? Почему ты сам ко мне не пришёл?
— А то бы вы меня выслушали, — усмехаюсь ему в ответ. — Опять натравили бы на меня своего советника. Тот бы ещё сильнее «во вкус бы вошёл», и дело могло в КПЗ закончится. А так вы сами ко мне приехали и даже торт привезли. Сплошная выгода.
— Ладно, задам вопрос по-другому, — щурится Игнатов. — Почему на тех фотографиях я был один?
— А вы кого ожидали там увидеть? — хлопаю глазами. — Вы вообще там в кадр случайно попали, я природу фотографировал. Увидел знакомого человека, дай, думаю, сделаю снимок для истории.
— Ты, Алик, не дури, — начинает злиться он. — Мы оба прекрасно знаем, кто там со мной был. И теперь мне нужно понять, что у тебя на уме и чего ты таким образом хочешь добиться.
— Всё вы понимаете, — говорю я, глядя Игнатову в глаза. — Я хочу вам сказать, что то, где, с кем и чем вы занимаетесь в свободное от работы время — это не моё дело. Точно так же, как ситуация, которая сложилась у нас с гражданином Орловичем — не ваше дело, в которое вы зачем-то очень активно влезли. Останьтесь вы в стороне, и вся эта история давно бы уже решилась. Так нет, вы же решили продавить, сломать пацана, показать ему своё место. Мол, «мы тебе шанс в жизни дали, теперь ты нам за это ботинки лизать обязан». — Владлен при этих слова морщится, но не перебивает. — Так нет, товарищ Игнатов, всему в своей жизни я обязан только своим прямым рукам и наблюдательности. А вы, как и все остальные, к ней не имеете никакого отношения.
Замолкаю, делая несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Всё-таки вывел меня этот хрен из себя. Хотя на разговор я ехал с абсолютно холодной головой.
Такие как он, пустоцветы, только и способны греться на чужих талантах и надувать щёки от собственной значимости.
Странное дело, но в начальники очень редко пробиваются профессионалы. Настоящих писателей, художников или журналистов, которые достигли руководящих высот в своей сфере, можно по пальцам пересчитать.
Зато вверх активно лезут всякие редакторы, корректоры, ответственные секретари и даже машинистки.
В прошлой жизни я лично был знаком с бывшей секретаршей, которая возглавляла крупную коммерческую радиостанцию. Вот и Игнатов из таких.
— Ты, наверное, считаешь меня плохим человеком, — неожиданно говорит Владлен. — Молодость всегда сурова и категорична. Так вот, это не так. Мы с Нюсей и Сергеем учились вместе на одном потоке. Можно сказать, пять лет просидели на одной институтской скамье… И она сразу выбрала меня. А я дурак, медлил, считал, что карьера важнее, а личная жизнь от меня никуда не денется. Вот она и вышла замуж, назло. И Сергея выбрала тоже назло, чтобы я каждый день видел, какую девушку потерял. Знаешь, есть такие женщины. Тебе-то ещё не понять, ты молодой слишком. Вряд ли ты с такими в жизни сталкивался, которым ты готов простить абсолютно всё: любую обиду, равнодушие, абсолютно любой поступок. И чем больнее она тебе делает, тем важней для тебя становится. Со временем я смирился, тоже обзавёлся семьёй. А потом Сергея отправили сюда и… — он разводит руками.
Не врёт, по глазам вижу, что он сейчас говорит правду.
Конечно, глупо предполагать, что такой опытный и циничный товарищ, как Игнатов, вдруг поплывёт перед простым школьником. Это он разжалобить меня пытается, на совесть мне давит. Показывает мне, какой он хороший и несчастный, чтобы мне было стыдно против него что-нибудь выкинуть.
Ну а дальше любой человек своим поступкам может найти оправдание. В своём сознании мы всегда и везде перед собой хорошие. Это обстоятельства и другие люди заставляют поступать нас так, как мы поступаем. Обыкновенный защитный механизм сознания. Не будь него, и люди сошли бы с ума.
— Это вы Молчанова сюда сплавили? — спрашиваю я. — Чтобы не мешал?
— Нет, честное слово, нет, — пугается Игнатов, словно ему жутко оттого, что такая мысль в принципе могла прийти кому-то в голову.
А может быть, и вправду жутко. Ведь если я именно в таком варианте преподнесу всё Молчанову, то это будет выглядеть куда хуже, чем адюльтер. Это предательство.
— Владлен Игоревич, — буквально по слогам произношу я, — мне наплевать, с кем вы спите, лишь бы не с мужчинами, поскольку в нашей стране это уголовно наказуемое деяние. И каких-либо нотаций в плане морали, я вам тоже читать не собираюсь. Кто я такой, чтобы вас осуждать или нет. Если вы решили, что я шантажист, вы глубоко ошибаетесь. Я просто хочу показать вам, что не надо лезть в дела других людей. Вам неприятно, когда лезут в ваши дела, а мне, когда в мои.
— То есть ты ничего не планируешь делать с этими фотографиями? — недоверчиво прищурившись, переспрашивает Игнатов. — Чего же ты, в таком случае хочешь?
— Спасти я вас хочу, — говорю. — В большей степени, конечно, Орловича, но раз вы в это дело влезли по уши, то и вас тоже.
— От чего, — недоумевает Владлен.
— От позора Всесоюзного масштаба.
— От какого позора? — недоверчиво смотрит Игнатов.
Я начинаю объяснять, и по мере моего рассказа у него округляются глаза.
— Поехали, — швыряет он докуренную до середины сигарету в речку.
— Куда это? — удивляюсь я.
— К Орловичу, естественно, — нервничая, он повышает голос. — И ты только сейчас это всё рассказываешь⁈
— А раньше вы бы не стали меня слушать, — напоминаю я. — Да и не поеду я сейчас никуда. У меня съёмка запланирована. Не могу я людей подвести, — развожу руками.
— Каких людей? О чём ты вообще говоришь?
— Владлен Игоревич, — говорю. — Успокойтесь, не паникуйте. Я слежу за ходом конкурса. У нас есть как минимум неделя. И поехать, я сегодня действительно не могу. Договорился с профессором Аникеевым, что снимаю его археологические находки. Он серьёзный человек… ну, честное слово, неудобно же.
Услышав про недельный срок, Игнатов успокаивается, но не то чтобы сильно.
— Тогда завтра приезжай, — говорит Игнатов. — Во сколько ваша электричка приходит? Я тебя встречу на вокзале.
— Я завтра на работу выхожу, — объясняю. — Больничный закончился. А у меня начальница строгая, сами знаете.
— Решим мы вопрос с твоей начальницей, — криво улыбается он.
— Вы уверены, что хотите при всём этом присутствовать? — уточняю я. — Просто поверьте, я с Орловичем и сам разберусь, без вашего вмешательства.
— Да уж верю, — снова усмехается Игнатов. — Но меня он послушает скорее, чем тебя. Точнее, в моём присутствии ты сможешь быть более убедительным.
— Дело ваше, — говорю. — Это ваш знакомый, не мой. Только учтите, что я вас об этом не просил, и это ваша личная инициатива. Чтоб вы потом не подумали случайно, что я вам в решении данного вопроса чем-то обязан оказался.
— Да, удивил ты меня, Альберт Ветров, — Игнатов качает головой. — Подвезти тебя? — примирительно говорит он.
— Куда? — удивляюсь я.
До Берёзова от этого места пешком шагать не меньше получаса, так что да, по идее хотелось бы.
— На съёмки, — говорит Игнатов. — Заодно Николаича поведаю. Профессора Аникеева, — поясняет он, натыкаясь на мой непонимающий взгляд. — Я у него в студенческие годы практику проходил. Правда, он тогда аспирантом был. Что он, всё такой же бородатый?
— И даже ещё больше, — говорю. — Чтобы понять древнего человека, надо выглядеть как древний человек.
Владлен посмеивается, но, похоже, не от радости. Скорее у него это нервное. По Игнатову заметно, что он чувствует огромное облегчение от того, как складывается ситуация.
В уме перебрал уже все возможные варианты: скандал, развод, крах карьеры, публичный позор. После ощутил объём дерьма, которое готово свалиться на Орловича. И в итоге такое облегчение, возможность, в принципе, сухим из воды выйти.
Ну а мне-то что? Я не полиция нравов и не комитет по этике.
— Вот только домой ко мне заскочим? — говорю. — Мне аппаратуру взять нужно.
— Без проблем, — говорит Игнат. — Только ты дорогу покажи, а то хрен его знает, куда мы тут заехали.
К месту встречи у фотоателье мы всё-таки опаздываем минут на пять.
Профессор Аникеев приветствует Игнатова крепким рукопожатием, погружается с ним в какую-то долгую запутанную беседу об издании археологического сборника и поддержке этой темы по партийной линии.
Мне, вылезающему с переднего пассажирского сидения он удивляется до крайности. Ситуация, как в анекдоте «не знаю, кто он такой, но у него сам Брежнев за шофёра». До «дорогого Леонида Ильича» Игнатов не дотягивает, но на уровне района, фигура значительная.
— Добрый день, уважаемые. Добро пожаловать, — выходит к нам из ателье Митрич.
Я смотрю на пожилого фотографа и вижу его словно в первый раз. Ботинки Митрича вычищены так, что в них можно смотреться, а на плечах надет тёмный пиджак с орденскими планками.
Моих скромных познаний хватает только на то, чтобы различить орден Красной Звезды и ещё Отечественной войны, хотя наград значительно больше.
Митрич шагает к нам, гордо и воинственно, топорща усы.
— Профессор Николай Николаевич Аникеев и инструктор обкома партии Владлен Игоревич Игнатов, — представляю я мужчин. — А это мой наставник Степан Дмитриевич…
Понимаю, что я даже не в курсе, какая у Митрича фамилия, но в данном случае прекрасно обхожусь и без неё.
— Хорошую смену растите, Степан Дмитриевич, — заявляет Игнатов. — Талантливого парня подготовили.
Митрич заливается краской от удовольствия.
— Стараемся, — говорит он. — Да Алик, он сам больше… Голова у него светлая.
— Ну надо же, — удивляется Аникеев. — Я, оказывается, с местной знаменитостью связался. А я и не подозревал, что ты настолько популярен.
— Вот, — говорю, — даже из областного центра приезжают, работы мои обсудить.
Киваю при этом на Игнатова.
— Ладно, — говорит Игнатов, слегка меняясь в лице. — Хорошо с вами, но пора. Мне ещё пять часов отсюда до дома добираться.
— А где находки-то? — спрашиваю Аникеева, когда Владлен садится в машину.
— Сейчас подвезут, — говорит он. — Я автобус в сельпо отправил сухим пайком закупиться. Завтра в дорогу, полевой сезон заканчивается.
Его слова отзываются в сознании неожиданной грустью. Сегодня «слоны» окончательно доделают крышу, опустеет археологический лагерь и закончится мой недолгий курортный роман, первый в этой новой жизни.
— Да вот и они, — говорит Аникеев, так и не давая мне толком погрузиться в раздумья.
Со стороны рыночной площади к ателье подкатывает пучеглазый ЛиАЗ — почтенный труженик советских автомобильных дорог. С тяжёлым, усталым вздохом раскрывает дверь, и оттуда весёлой шумной гурьбой вываливаются девчонки.
Первой выходит Надя и повисает у меня на шее, никого не стесняясь.
Жигули Игнатова выруливают со стоянки, проезжая мимо нас. За лобовым стеклом я вижу его улыбающуюся физиономию, смотрящую на нас с Надей.
Такое ощущение, что он уличил меня в чём-то и теперь крайне доволен этому обстоятельству.
Может быть даже, учитывая наши фиктивные отношения с Кэт, Владлен теперь считает, что взял надо мной некий реванш. Ну, или мы, по крайней мере, квиты.
Да ну и пусть. Я, если честно, почти сразу забываю о его отъезде, едва пижонский автомобиль скрывается за поворотом.
Профессор Аникеев улыбается, словно очень молодой начинающий Санта-Клаус, сделавший мне неожиданный подарок. Сходство подчёркивает покрасневший кончик его носа.
Я невпопад думаю о том, что припасённый Митричем коньяк окажется, кстати.
— Вот, напросились, — говорит Аникеев. — Сказали, что помогать будут и без них ничего не получится.
— Зато с ними всё очень хорошо получится, — подтверждаю я серьёзным видом, на что Аникеев очень солидно кивает.
— Ну что же мы здесь столпились, — спохватывается Митрич. — Пойдёмте уже, я чайник поставил.
Они почти сразу уединяются в каморке, так что моя идея похвастаться перед профессором своей техникой терпит фиаско. Зато у девушек телеобъектив вызывает невероятный восторг.
— Ой, а можно подержать? — просит Надя.
— Только не урони, — говорю, передавая камеру.
— Тяжёлый, — сообщает она.
Юлька, самая наглая из троицы, проводит по телеобъективу подушечкой пальца и задумчиво прикусывает губу.
А скромная Татьяна неожиданно краснеет.
Я, конечно, слышал, что при некотором направлении мыслей, эротичным может считаться любой предмет, чья длина превышает диаметр, но такую наглядную иллюстрацию наблюдаю редко.
Вот прям, хоть бери телевик и ходи знакомиться. Хотя, с другой стороны, в голову сразу лезет история про шерифа с большим револьвером. Так что, как ни крути, это палка о двух концах.
— Так, — говорю, — сложная техника детям не игрушка. Возвращайтесь сюда. Где там ваши находки?
Таня ставит на журнальный столик деревянную коробку с низкими бортиками, разделённую внутри на ячейки, в которых заботливо подписанными лежат осколки минувших эпох.
— А это у тебя что, кукольный театр? — любопытствует неугомонная Юлька.
— Почти, — говорю я. — Сейчас всё увидите.
Лайтбокс — приспособление не сложное, но в окружающую меня эпоху, очевидно, передовое. Так что я с полным основанием могу считать себя прогрессором.
Изготовил я его в самом простом варианте: из картонной коробки из-под телевизора. В ней я с четырёх сторон вырезал стенки, оставив только рёбра жёсткости — сверху, слева, справа и, разумеется, спереди. Три стороны, кроме передней, я заклеил калькой.
Она выполняет роль своеобразного светофильтра, давая ровный рассеянный свет. Вдоль задней стенки я проложил лист ватмана, так что он проходит от дальнего верхнего ребра до ближайшего нижнего, по принципу фона в фотолаборатории, когда стена плавно превращается в пол.
Таким образом, я получаю идеальный белый задник и подсветку с трёх сторон, которая обеспечивает полное отсутствие теней. Предмет словно висит в пространстве, освещённый со всех сторон.
Равномерная подсветка подчёркивает объём и прорисовывает все детали.
— Клади, — я показываю Наде, и она достаёт из коробки небольшой кусочек кремня, помещая его в нужное место.
— Девчонки, что-то так мороженого захотелось, — говорит вдруг она. — Мы когда в магазине были, я видела, что там продаётся. Вы не сходите?
Подружки переглядываются, и я замечаю, как Юлька слегка толкает локтем подзависшую Таню.
— Конечно, сходим, — говорит она. — Мы мигом.
— Находка первая, — проговаривает Надя, помечая что-то у себя в большой тетради. — Трапеция.
Я делаю два снимка, второй скорее для контроля. Затем разворачиваю находку и отснимаю трапецию уже в другом ракурсе.
— Угу, — говорю. — Готово. Давай следующую.
— Находка два. Наконечник копья, — произносит Надя таким голосом, словно она лаборант из научно-фантастического фильма, комментирующий ход эксперимента в лаборатории ядерной энергетики.
В фотоателье повисает тишина. Только из-за стенки приглушённо слышен равномерный бубнёж Аникеева и чуть более эмоциональные выкрики Митрича. Собеседники нашли друг друга.
Я прекрасно понимаю Надин намёк и манёвры её подружек. Слова Аникеева о том, что завтра археологи возвращаются в город, я тоже не пропустил мимо ушей.
По всем признакам это наша с Надей последняя встреча. Очевидно, нужно что-то друг другу сказать, но вот что? Пока никому из нас это не приходит в голову.
Навожу резкость на наконечник стрелы.
Мезолит не зря считают скучной эпохой. Здесь нет ни гигантских каменных топоров, которые будят в воображении образы каких-нибудь косматых охотников на мамонтов. Да и сами мамонты к этому времени уже вымерли. Нет и филигранных в своём исполнении орудий неолита, которые обрабатывались с такой скрупулёзной чёткостью, что кажутся произведениями искусства. Маленькие простые кусочки камня, по которым неспециалисту даже трудно определить, что их когда-то касалась человеческая рука.
Благодаря усилению объектива, я вижу в видоискателе крохотные сколы на наконечнике стрелы.
— Представляешь, — говорю, — десять тысяч лет назад здесь жил какой-то человек. Он держал этот камень в своих руках, стучал по нему другим камнем, чтобы сделать стрелу. Он ходил с этой стрелой по тем самым рощам, где мы с тобой гуляли, стрелял, и этот наконечник вонзался в какого-то зверя, а может быть и человека.
— От двенадцати до пятнадцати тысяч лет назад, — педантично поправляет Надя. — И с такими стрелами не воевали. Это охотничий наконечник.
— Да какая разница, — отмахиваюсь я. — Просто ты представляешь, что мы не знаем о нём ничего. Ни его имени, ни мыслей. А вот эта самая вещь осталась и дошла до наших дней… Всё готово. Следующий.
— Находка номер три. Нуклеус, — говорит Надя. — Да, мы завтра уезжаем.
— Я знаю, — говорю, не отрываясь от камеры. — Аникеев уже сказал.
— Ты будешь навещать меня в городе? — спрашивает она.
— Конечно, — с глупой улыбкой киваю я. — Ты ведь мне оставила свой телефон. Созвонимся и встретимся.
— Ты ведь в Белоколодецк поступать будешь, да? — уточняет она.
— Да, — говорю, — я же рассказывал. В училище, на фотографа.
— Ты и в училище, — блондинка морщит носик.
В Советском Союзе, конечно, нет аристократии. Но вот сословное высокомерие уже есть. Как у этой студентки истфака к слову «училище».
— Потому что в университетах на фотографов не учат, — терпеливо поясняю я. — Не считается эта профессия достойной высшего образования.
Тут я, конечно, передёргиваю. Но два-три вуза на всю страну, это, согласитесь, не идёт ни в какое сравнение с открытыми повсеместно «Педами» и «Политехами».
— Не понимаю, зачем тебе это нужно, — Надя хмурит лобик. — Ты ведь не будешь всю жизнь с фотоаппаратом бегать?
— Почему? — удивляюсь я. — Готово. Давай следующую.
— Находка номер четыре. Отщеп, — Надя делает пометку. — Потому что это хорошо в восемнадцать лет. Или в двадцать. А представь себя в сорок. Ну кем ты будешь? Это хорошее хобби, не спорю, но не профессия.
— И что ты предлагаешь? — спрашиваю её.
Любопытно ведь, что за мысли бродят в этой симпатичной блондинистой голове с короткой стрижкой.
— Поступай к нам на исторический, — загорается она. — Оценки у тебя хорошие. С людьми ты ладить умеешь. Аникеев вон как за тебя ухватился двумя руками. А ведь он в приёмной комиссии сидит.
— Да я историю толком не знаю, — хмыкаю я. — Да и не люблю настолько, чтобы сделать её делом всей своей жизни.
— Да кто тебе говорит про историю, — фыркает блондинка, словно я сказал жуткую глупость. — Как будто к нам кто-то из любви к истории поступает. Ну за исключением нескольких «слонов». Ты ведь комсомолец, — она не спрашивает, а утверждает. — А я, между прочим, комсорг на курсе. Продвинешься по общественной линии. А дальше хоть в комсомол, хоть в партию. Достойная жизнь будет в областном центре.
Надо же, я, и комсорг. В жизни бы не подумал.
— Достойная, говоришь? — я улыбаюсь Наде, которая разрумянилась от созерцания картины будущего, уже вставшей у неё перед глазами. — И что после меня останется при такой достойной жизни? Сборник статей, очередной отчётно-выборной конференции? Благодарственный адрес в краснокожей папочке? Я фотограф, Надя. И если бы не был фотографом, то мы бы с тобой никогда в жизни не встретились. Мне хочется после себя что-то настоящее оставить. Что-то такое, на что другие люди посмотрят и вспомнят меня, может быть, даже не зная имени, так, чтобы мне потом на том свете икалось.
— Глупый ты, — говорит Надя, с понимающей улыбкой взрослой и опытной женщины.
После чего подходит ко мне и целует, сбивая уже построенный кадр.
— Молодой, потому и глупый, — выносит она вердикт, хотя старше меня всего на два года.
— Ой, — слышится от порога Танин голос, — мы вам не помешали?
— Нет, девчонки, заходите, — говорит за нас двоих блондинка. — Давайте сюда мороженое. Алик, держи, пока не растаяло.
Долгих проводов у нас не получается. Отсняв все находки, археологи быстро уезжают. Им сегодня предстоит собирать лагерь, а с утра грузиться на автобус.
Надя снова пишет мне свой телефон и выбивает обещание позвонить, как только я соберусь в Белоколодецк. Я окажусь там раньше её, буквально завтра, но этого она не знает.
«Слонов» возле моего дома уже нет. Основные работы по крыше закончены, и «пленный» хуторянин доделывает их в сердитом одиночестве.
Сойдя на следующее утро с электрички в Белоколодецке, я впервые направляюсь не на автобусную остановку, куда обычно тянет меня толпа, а вправо, вдоль здания вокзала, к автомобильной стоянке.
Здесь, среди пары потрёпанных такси и стайки малолитражек, словно акула, заплывшая в мелководную лагуну, дожидается меня чёрная 24-я «Волга».
Афанасий Орлович достал из ящика стола журнал «Советское фото», полюбовался на обложку и принялся, не спеша, набивать себе трубку мягкими спиральками душистого «капитанского» табака.
На фото — стройная эффектная брюнетка, вытянулась по струнке перед прыжком в ледяную воду. Орлович гордился этой фотографией. Он считал её своим достижением. Именно он, благодаря своему чутью и таланту, вытащил этот снимок словно жемчужину из кучи дерьма и навоза.
Какому-то пацану повезло вовремя нажать на спуск… Да он даже не способен понять, какой шедевр создал. Да и создал ли? Ведь природа тоже создаёт всякие камни и коряги. И только талантливый человек может заметить в них красоту.
К пацану Орлович был великодушен, он похвалил его работы. Пускай теперь радуется в своём Телепене, или откуда он там родом. Если из парня выйдет толк, Орлович в нужный момент напомнит тому, кто вывел его «в люди».
А девчонка хороша… В ней и сила, и страсть, и энергия юности… Поработать бы самому с такой моделью…
— Антонина! — крикнул он, — принеси-ка мне коньячку!
В молодости Орлович был бабником. Вовсе не похожий на сказочных принцев или героев-лётчиков, шумный, пухлый и подвижный фотограф легко добивался успеха у самых неприступных красавиц. Те даже удивиться не успевали, как оказывались в его квартирке-«молодожёнке».
Были среди них и вполне известные, и даже некоторые замужние, но это тот грех, который талантливым людям легко прощают. А Орлович был талантлив.
У него было чутьё портретиста. Афанасий идеально выбирал модели и умел показать их в исключительно выгодном свете. Плохое в людях он словно не замечал, у него внутри как будто стоял встроенный односторонний фильтр.
Пожарные у него всегда получались мужественными, доктора — заботливыми, педагоги — мудрыми. А партийные работники умудрялись собрать все положительные качества разом.
Орлович заматерел, стал ленивым и вальяжным. Он читал лекции в обществе «Знание» и выступал перед трудовыми коллективами. У него появилась лысина, трёхкомнатная квартира и милые уютные привычки вроде курения трубки и домашнего халата.
Но вместе с этим в его сердце появился страх. Орлович стал болезненно бояться ошибки. Он критиковал коллег за мещанство, вещизм и недостаточную идейную грамотность, пока сам не перестал снимать совсем.
Чужие работы он оценивал легко, а вот создавать собственные уже не получалось. Всё больше плёнок так и оставалось в лаборатории. Всё больше снимков отправлялось в чемодан на антресоль, так и не будучи показанными никому.
Ситуацию спасали ученики. Орлович брал «под крыло» молодые дарования, а те, опасаясь кусать руку кормящую, молча наблюдали, как их работы под чужим именем ездят на конкурсы и выставляются на выставках. Чутьё у Орловича по-прежнему было идеальным, и его находки всегда «выстреливали».
А здесь, яблоко само упало в руки и только и просило, чтобы его сорвали. Идеальная модель, композиция, свет… И всё это какому-то сельскому сопляку⁈ Конечно нет.
Эх, поработать бы всё-таки с этой моделью… Поснимать, вспомнить молодость… Вдруг, и правда, кровь быстрее побежит по жилам, и получится своё… собственное…
К своим пятидесяти двум годам Орлович так и не женился. В быту он так и оставался большим ребёнком, капризным и несамостоятельным. Вытерпеть его могла только давняя домработница Антонина.
— Антонина! — вспомнил он, — ну где же мой коньяк⁈
В этот момент в дверь позвонили.
Чёрная волга — это больше, чем автомобиль. Причём аналог этому транспорту в моей прежней современности даже трудно подобрать.
Не «Ламборгини» или «Майбах», где понятно, что владелец либо «наворовал», либо «насосала», всё зависело от пола сидящего внутри.
Спецномера и даже мигалки на крыше не внушают уже особого почтения. Слишком уж много их таких разъезжает вокруг, вызывая лишь раздражение.
Другое дело Волги.
В своей прежней жизни мне довелось ездить на настоящей чёрной Волге всего однажды.
Это было в самом начале 2000-х, когда Советский Союз уже перестал существовать, но союзные привычки были ещё сильны.
Мне, юному стажёру, пришлось подменять опытного коллегу. Съёмка внезапно свалилась на утро субботы, и он был изрядно нездоров.
Мы ехали в аэропорт готовить материал о прилёте лидера одной из многих тогдашних политических партий, которые в ту пору росли и множились, как грибы.
Губернатор, будучи мудрым человеком, привечал всех. Мало ли как в большой политике фишка ляжет. А так, кто бы ни победил, он для каждого окажется хорошим.
Меня и съёмочную группу местного телеканала «с барского плеча» отправили на личной машине пресс-секретаря тогдашнего губернатора. Сам он уже ожидал нас на месте.
Это была Волга 3102 с зубастой хромированной «мерседесовской», как говорили пацаны в ту пору, решёткой и длинными прямоугольными фарами.
В потоке машин наша Волга уже казалась раритетом.
Так выглядит, например, какой-нибудь «Брегет» на серебряной цепочке, который достают из жилетного кармана. Вроде и дорогая вещь, но понятно, что владелец — чудак.
И вот, когда Волга свернула с трассы в сторону аэропорта, я увидел выстроившихся вдоль обочины милиционеров. Несмотря на холодное апрельское утро, они стояли в рубашках и фуражках с белым парадным верхом, вытянувшись, почти как кремлёвские курсанты.
Когда Волга подъехала к первому из них, он поднял руку к козырьку, чтобы отдать честь. За ним нас начали приветствовать другие, как живая волна, встречая нашу машину.
Тогда я испытал смешанные чувства. С одной стороны, хотелось надуться от гордости: «Кланяйтесь, холопы, барин едет!»
Милицию в ту пору недолюбливали за её непредсказуемость.
Но, с другой, меня охватил острый «комплекс самозванца». Мне было стыдно, что приветствуют не меня, а машину.
Казалось, узнай милиционеры, кто сидит внутри, они бы сплюнули от досады и об этом факте своей биографии никому и никогда не рассказывали бы.
Дежавю с неожиданной силой накрывает меня в служебной Волге Игнатова.
Когда мы выезжаем со стоянки у вокзала, водитель по-хозяйски бибикает, заставив скромный «Москвич» притормозить и пустить нас в поток. Его сигнал звучит как: «Куда прёшь? Не видишь, кто едет?»
Игнатов сегодня выглядит серьёзно, в невыразительном, хоть и импортном костюме, с аккуратно завязанным тёмно-бордовым галстуком.
— А это зачем? — удивлённо показывает он на камеру.
— Должен вернуть сегодня, взял взаймы для важной съёмки, — объясняю.
На самом деле, доставать телевик из футляра и тем более прикручивать его к фотоаппарату, было совсем не обязательно. Я сделал это, поддавшись детскому желанию подразнить Игнатова и немного вывести его из равновесия.
Здесь, на своей территории, он чувствует себя слишком уверенно. Мне хотелось хотя бы намёком сбить с него спесь.
— Так ты вот этим, что ли…
Фразу он не заканчивает, и так всё понятно.
С помощью этой ли штуки я застукал его вместе с Нюсей Молчановой на причале городского яхт-клуба.
— Да, — киваю я, — дальность у неё как у телескопа, картинка идеальная. Мечта фотографа.
Вижу, как Игнатов собирается что-то мне ответить, и в этот момент наша машина въезжает в тихий дворик и останавливается около подъезда.
Мы проходим мимо бабулек, сидящих на лавочке, удивительно тихих и молчаливых.
Я думаю, что для них приезд такого автомобиля не является чем-то уникальным.
В этих домах, построенных ещё в послевоенное время, с широкими дверьми и высокими потолками живёт много номенклатурных работников.
Но всё равно бабки по привычке вглядываются в нас, любопытствуя, кто мы и с какой целью приехали.
После звонка дверь в квартиру почти сразу распахивается. Суровая Антонина встречает Игнатова, выдавив из себя улыбку. Похоже, он у них не редкий гость.
— Афанасий Сергеевич, к вам пришли! — кричит она внутрь квартиры.
— Сейчас, сейчас! — звучит в ответ жизнерадостный голос Орловича.
И вскоре он появляется в коридоре, явно радуясь.
— Антонина, приготовь нам чаю, ну и всего разного… — распоряжается Орлович, делая неопределённый жест рукой. — Владя, ты же не спешишь⁈ А почему не позвонил? Как снег на голову! Хотя я, конечно, рад. Очень рад. Проходите, что мы здесь столпились.
Мы проходим в уже знакомую мне гостиную. Орлович предлагает гостям кресла, сам усаживается на краешек дивана, готовый в любой момент вскочить с него на тот случай, если нам вдруг что-нибудь понадобится.
— Афанасий Сергеич, — мягко, но официально начинает Игнатов. Орлович тут же настораживается. — Это Альберт Ветров из Берёзова…
— Да, я знаю, — Орлович лучезарно улыбается. — Мы с ним уже успели познакомиться. Очень любознательный молодой человек, скажу я вам. Интересующийся… Пытливый…
Я смотрю на Орловича и до меня доходит, что он нихрена не врубается в ситуацию.
В его мозге даже в самом дальнем уголке не отражается факт того, что я именно тот человек, у которого он украл фотографию.
У него абсолютно не ёкает совесть. Он даже не задумывается о том, что взял что-то чужое. Он живёт с собой в ладу и в полной гармонии.
— Альберт Ветров, — снова повторяет Игнатов. — Молодой фотограф из Берёзова. Я присылал тебе его работы. Чтобы ты высказал мне своё мнение. Ты даже сказал тогда, что у парня талант, но попросил не говорить ему об этом, чтобы он не зазнавался.
— Цикл «Комсомолка», — добавляю я. — Там ещё девушка у реки, очень красивая, собирается прыгнуть в воду. Неужели не помните, Афанасий Сергеевич?
Улыбка медленно сползает с лица Орловича.
Антонина вкатывает в комнату сервировочный столик на колёсах, который издалека напоминает маленький трактор «Беларусь». Два маленьких колеса спереди и два крупных сзади. На нижнем ярусе столика в специальном отделении я замечаю горлышко бутылки с винтовой крышкой.
Бьюсь об заклад, что это коньяк, тем более что всё остальное к этому располагает: маленькие бутерброды с балыком и остро пахнущим сервелатом, открытая коробка шоколадных конфет «Трюфель», и порезанный полудольками лимон.
Орлович действительно достаёт бутылку «Арарата». Жестом предлагает Игнатову.
Тот отказывается, и Орлович наливает себе, затем выпивает залпом, словно это водка, и, отчаянно морщась, заедает лимоном, сгрызая его вместе со шкуркой.
Когда вызванная кислотой гримаса сходит с его лица, передо мной сидит уже другой Орлович, собранный и сосредоточенный.
— Помню, — сухо говорит Орлович. — Хорошая работа, молодец. А что с ней не так?
— А почему она появилась в журнале под вашей подписью? — интересуюсь я.
— А что думаешь, под твоей подписью она там могла появиться? — спрашивает в ответ он.
Не могу отказать ему в иезуитской логике. Действительно, для фотографа из районки опубликоваться в журнале такого масштаба или, тем более, принять участие во всесоюзном конкурсе — это всё равно что слетать на Луну.
Но я не выпускник средней школы, чтобы меня можно было запутать подобными фразочками.
— Афанасий Сергеевич, — говорю я спокойно, словно общаюсь с умственно отсталым, — это мои снимки. Сделал их я. Вы этого не понимаете?
Я вижу, как Орлович тяжело вздыхает. Он не смущается, не чувствует вины.
Он злится на то, что его гениальная комбинация провалилась. Что он уже без пяти минут получил престижную премию.
Орлович, наверняка, уже представил себе свою поездку в Москву, триумф, зависть коллег и все блага, которые можно было бы получить в небольшом провинциальном болотце с такой наградой.
То, что автор фото, появившегося на обложке журнала, станет одним из лауреатов, — это очевидно. И дело не в проницательности журналистов. Тут нет никаких «инсайдов». Просто жюри спросили, что можно напечатать, и им подсунули нужное фото.
И вот на пути к славе вдруг появляется какой-то пацан и лепечет что-то про свои права.
Да, Орлович сейчас готов меня удушить или, учитывая его неспортивную комплекцию, подсыпать крысиный яд в чашку с чаем.
Но он осторожничает, смущает его присутствие Игнатова. Фотограф время от времени бросает на своего товарища быстрые взгляды, ожидая поддержки или одобрения.
Ну тот меланхолично наливает себе чай и уплетает за обе щеки бутерброды с сервелатом.
— Ты мыслишь слишком узко, — чувствуя неуверенность, Орлович сбавляет тон. — Это свойственно молодому человеку, который не знает, как устроен мир. Разве плохо, что твою фотографию увидят тысячи людей? Или плохо, что она принесёт славу твоей родной области? Без моего имени у неё не было бы шансов там оказаться. А так, по сути, я дал ей новую прекрасную жизнь. Неужели ты этому не радуешься?
— Афанасий Сергеевич, — говорю я, — я не знаю, есть ли у вас жена. Но представим, что она у вас есть. Если бы кто-то без вашего согласия, и даже не поставив вас в известность, взял бы её, отвёз в столицу, пользовал бы там как собственную жену и ещё бы похвалялся этим, были бы вы этому рады?
Слышу рядом громкое фырканье: Игнатов подавился чаем.
— Хам, — выкрикивает Орлович в гневе. — Погляди на него, Владлен Игоревич. Мы его заметили, можно сказать, дали путёвку в жизнь! Он должен быть нам благодарен за это. А он хамит в лицо уважаемому человеку.
Владлен при этом не произносит ни слова, полностью предоставив нам вдвоём разбираться в ситуации. Создаётся ощущение, что он следит за нами, словно патриций из ложи на битве гладиаторов.
— Афанасий Сергеевич, — продолжаю я, — вы не поверите, но я вам действительно благодарен. Благодаря вашей оценке, я работаю сейчас в районной газете и занимаюсь любимым делом. Именно поэтому я даю вам шанс.
— Каков наглец, а? — Орлович встаёт. — Вон из моего дома!
— Плёнки у вас? — спрашиваю.
Орлович словно не слышит моих слов.
— Плёнку, которую выманил у меня обманом Комаров, вы уже отправили в Москву или нет? — повторяю.
— Отвечай, Афанасий, это важно! — впервые подаёт голос Владлен.
— Фотографию отправили раньше, — поясняю я. — К началу конкурса плёнка ещё была у меня. Значит, для участия достаточно было одного фото. Формат там вполне конкурсный. Значит, плёнки понадобились для выставки, я прав? Вам сообщили, что вы в числе лауреатов и нужно будет распечатать снимки?
Орлович растерянно оглядывается, он не понимает, что сейчас происходит.
Игнатов утвердительно кивает, мол, ну, говори уже.
— Да, выставка, — отвечает Орлович. — В фойе ЦК ВЛКСМ на Хмельницкого.
— Так вы плёнку отправили? — переспрашиваю я.
— Да, позавчера, — это Орлович, — а в чём дело?
— Вот снимок, который вы отправили в начале, — кладу на стол фотографию Лиды. — Да-да, Афанасий Сергеевич, не удивляйтесь! Плёнка осталась у меня. А что же вы отправили в Москву? Ведь вижу, наверняка её проверили. Вряд ли делали полные снимки, скорее всего, просто контрольки распечатали, — Орлович дёргает подбородком, и я понимаю, что угадал. — А вот, отпечаток с плёнки, которая сейчас в столице. Формат здесь, конечно, намного мельче, чем делают на выставках. Но это дело поправимое. У вас есть лупа?
Фотограф порывисто встаёт из-за стола, едва не свалив бокал с коньяком полой халата. Он доходит до письменного стола у окна и возвращается с большой чёрной лупой на длинной ручке. С такими обычно изображают великих сыщиков.
— Вот здесь посмотрите, — указываю я. — Возле самой воды.
Незаметные на более мелком формате блики воды, камыши и трещины на рассохшихся досках пристани складываются в отчётливую и прекрасно читаемую надпись: «Украдено у Алика Ветрова».
— Как вы думаете, Афанасий Сергеевич, — спрашиваю я побелевшего Орловича, — сильно озадачатся товарищи из ЦК ВЛКСМ, когда эта фотография появится у них на выставке?
На изготовление плёнки я потратил две ночи.
Настойчивость Комарова была шита белыми нитками, и я решил подстраховаться, можно сказать, по полной программе.
Плёнка, которую я отдал, была очень похожа на настоящую, за одним исключением: на всех кадрах в ней имелась пометка «Украдено у Алика Ветрова».
Пускай слово «отфотошопить» сейчас стало общеупотребимым, и я не удивлюсь, если в будущем оно войдёт в какую-нибудь из редакций словаря «Живого Великорусского языка». Мы сильны своими заимствованиями, переиначенными на собственный лад.
Ретушь появилась задолго до появления компьютеров и цифрового фото.
Придя за советом к Митричу, я узнал, что даже в простом фотоателье клиенту могли убрать на фотографии некрасивую родинку, сделать твёрже линию губ или выразительнее глаза.
Да что там говорить, в тридцатые годы люди с фотографий пропадали, словно их и не было там вовсе. По сравнению с этим, стоявшая передо мной задача казалась плёвым делом, хотя с непривычки времени и сил она отняла массу.
По понятным причинам привлечь кого-нибудь себе в помощь я не мог. Даже с Женькой и с Митричем я не хотел делиться своими подозрениями, все они рождались на уровне инстинктов, приобретённых в ту пору, когда я локтями проталкивался на Олимп фотоиндустрии.
Сначала пропавшая фотография на столе у Молчанова. Почему, когда они рассказывали мне о том, что мои снимки высоко оценили, самого удачного из них на столе не было? У меня тогда ещё мелькнула забавная мысль, что кто-то решил оставить его себе на память.
Кто-то, к кому Молчанов или Игнатов, которые оба были в фотографии ни в зуб ногой, обращались за советом. Вот только на память ли?
Комаров, требуя от меня негативы, вёл себя настолько грубо и топорно, что только дурак не почуял бы неладное.
Поэтому я решил зарядить эту плёнку, словно мину замедленного действия. Хрен его знает, где она потом всплывёт и взорвётся. Но то, что «бабах» от этого взрыва будет немаленький, это я себе представлял хорошо.
То, что со стороны выглядело как невероятный фокус, технически выполнялось совсем несложно. У меня было двенадцать удачных фотографий, которые я отобрал с двух успешно проявленных плёнок. Ещё одна плёнка моих кривых рук не пережила.
Эти 12 снимков я и отдал Молчанову, когда он запросил мои работы, чтобы оценить «самородок».
Сейчас я распечатал их в максимально большом из доступных мне форматов, 24×30.
А дальше, вспоминая советы Митрича и обращаясь время от времени за помощью к «Краткому справочнику фотолюбителя», взятому в библиотеке, я подчистил скребком понравившиеся мне места на фотографии и аккуратно вписал мягким карандашом коварную надпись.
На фото с прыжком в воду я сделал это даже дважды, чтобы уж наверняка. Как контрольный выстрел.
Вторая надпись скрывалась в ветках прибрежных кустов. На эту работу у меня и ушла большая часть времени. А далее я отснял каждую фотографию по три дубля, немного меняя экспозицию.
На настоящих съёмках я делал больше дублей, но здесь решил подстраховаться и сделать так, чтобы на плёнку попали все фотографии, которые я уже демонстрировал.
На большом снимке надпись была заметна вполне отчётливо. А вот на стандартном 9×12 уже полностью расплывалась среди окружающих линий и бликов.
Чтобы найти её, требовалось увеличительное стекло. Хотя мне казалось, что тот неизвестный, который получит от меня плёнку, вряд ли будет всерьёз её проверять. Как максимум, посмотрит негативы «на просвет» или отпечатает контрольки.
А уж на них всё будет выглядеть идеально. Естественно, качество фото при пересъёмке сильно падало. Но это можно было определить только при печати, и желательно, имея перед глазами оригинал.
Так что теперь участие Орловича в конкурсе не просто накрывалось медным тазом. Наличие плёнки в Москве становилось опасным для него самого.
— Кто такой Алик Ветров? — спросят организаторы конкурса.
— Кто же он? — повторят члены ЦК комсомола, сидящие в жюри.
А когда выяснится, что такой человек действительно существует, более того, живёт в той же самой области, да ещё и занимается фотографией, пытливые товарищи легко докопаются до сути.
Одно дело — скандал, скажем так, «местного разлива». И совсем другое — когда он прилетает из Москвы. Это как ураган. Он сильно разбираться не будет, сметёт всех, до кого дотянется.
Орлович это понимает не хуже меня. Я вижу, как бледнеет его лицо и начинают трястись руки. Он осознаёт, что в случае разбирательств товарищи сдадут его с потрохами и сделают «козлом отпущения». Не спасут ни регалии, ни знакомства.
На физиономии товарища Игнатова мстительное удовлетворение происходящим. Он пережил примерно то же самое вчера, когда я рассказал ему о плёнке.
«Вот зачем он приехал сюда», — наконец, понимаю я. Хотел лично посмотреть на унижение человека, который втравил его во все неприятности.
«А Владлен Игоревич — немного садист», — приходит мне мысль. Сидит и смотрит. Как будто наблюдает за тем, как змея проглатывает кролика. С зоологическим таким любопытством.
Я беру из-под стола коньяк и наливаю Орловичу в бокал на два пальца. Столько же плескаю себе. Бокалы у Орловича хорошие, большие, пузатые, из тонкого хрусталя. Чувствуется, что по натуре он — сибарит. Запах в квартире витает, опять же… Трубочный табак, и недешёвый…
— Выпейте, Афанасий Сергеевич, — говорю ему. — Успокойтесь. Если бы я хотел уничтожить вашу карьеру, я бы мог это сделать и без вас. Правда?
Погрев в ладони коньяк, я делаю маленький глоток. Вкусно.
Уж точно в разы лучше той дряни, которую будут предлагать под видом коньяка в московских барах спустя сорок лет.
Сейчас само понятие контрафакта отсутствует, как явление. Слышал я легенду про банду махинаторов, которые умудрялись выпускать коньяк, неотличимый от настоящего.
Что-то они такое в него бодяжили, что после непродолжительного следствия всю компанию якобы расстреляли. Сказка, конечно, но зато очень характерная для духа эпохи.
Сейчас из магазинного даже червивкой, как мы в юности называли дешёвое плодовое вино, и то отравиться трудно.
Смакую этот вкус и минуту торжества. По большому счёту, у меня нет дела до Орловича и его судьбы, но я хочу, чтобы все усвоили одну простую истину: нельзя обворовывать Альберта Ветрова. Все мои успехи и мои неудачи принадлежат только мне. Бог любит прямые дороги.
Орлович выпивает коньяк, молча, не закусывая. Видно, что огненная жидкость дерёт ему горло, и он закашливается. Но хотя бы снова слегка розовеет, а то совсем на покойника был похож.
— Чего ты хочешь? — выдавливает из себя он.
Я перевожу взгляд на Игнатова.
— Как же вы все неоригинальны, — говорю ему.
Тот пожимает плечами.
Со стороны это, должно быть, выглядит странно. Худой парень, практически подросток, сидит за одним столом с двумя взрослыми солидными дядьками и диктует им свои условия.
Но дядькам не до смеха. И сами они сейчас, мягко говоря, не в том положении, чтобы раздумывать о своей солидности.
И снова я убеждаюсь, что был прав, дав Игнатову соскочить. Сейчас он практически на моей стороне. Более того, с интересом наблюдает за моими действиями, словно за шахматистом, который разыгрывает эндшпиль, убирая фигуры противника с доски одну за другой и загоняя короля в угол.
— Во-первых, Афанасий Сергеевич, — говорю я, — вы снимите работу с конкурса. Думаю, вы сделали бы это и сами, без моих слов. И можете мне ничего не объяснять. Я не требую, чтобы вы заявляли эту фотографию под моим именем, и прекрасно понимаю, что поезд на эту тему ушёл. Даже опровержения в журнале не потребую. Хотя стоило бы. Будем считать, что вы уже получили таким образом свою минуту славы.
— Но как я её сниму? — лепечет Орлович. — Там же жюри, там оргкомитет, серьёзные люди!
— Это не моя забота, — говорю. — Скажете, что по ошибке отправили чужой снимок, что модель несовершеннолетняя, что она подала на вас заявление за домогательство.
Я вижу, как округляются глаза Орловича, и хлопаю его по плечу.
— Шучу я, Афанасий Сергеевич. Но смысл от этого не меняется. Фотографии на конкурсе быть не должно. Вы поняли меня?
— Понял, — кивает Орлович.
— Но это не всё, — говорю я. — Вы должны организовать мне персональную выставку фоторабот. В «стекляшке». Только я — Альберт Ветров, и никого другого. На открытии должны быть все местные мэтры фотографии. С вас хвалебная речь и блестящая рецензия.
— Невозможно, — качает головой Орлович. — Я ведь не руковожу этим, это не в моей компетенции. Ты не понимаешь…
— Это вы не понимаете, — повторяю. — Я не спрашиваю, возможно это или нет. Я говорю, что вы это сделаете. Договаривайтесь, обещайте… Используйте свою репутацию, в конце концов, пока она у вас ещё есть.
— Это шантаж! — блеет Орлович.
— Ни в коей мере, — отвечаю я. — Всего лишь компенсация морального вреда. Моей фотографии не будет на выставке в Москве. Её не увидят тысячи людей в столице, как сами вы мне сказали, так пускай посмотрят в Белоколодецке. А что касается хвалебных рецензий, то вам ведь, правда, понравились мои работы, иначе вы бы их не крали.
Орлович смотрит на Игнатова, но тот в этот момент увлечённо изучает рисунок на обоях.
— Хорошо, — кивает Орлович. — Но ты пойми, дело это не быстрое…
— Конечно, — соглашаюсь. — Мне тоже надо подготовиться. Давайте запланируем её где-нибудь в сентябре на второй неделе. Прекрасное время, вы не находите?
«Стекляшкой» в народе называют большой выставочный зал в самом центре Белоколодецка. До того, как в городе появились свои частные галереи, это, пожалуй, единственное место, где выставляются художники и фотографы. Попасть туда сложно, но я думаю, что Орлович лукавит. В его нынешнем положении и с его знакомыми в этом нет ничего невозможного.
Вон, один из них в кресле сидит и задумчиво головой покачивает. Явно оценивает мой список требований на предмет реалистичности.
— Это, — говорю, — то, что касается меня. Но вы забыли о девушке, которая изображена на этом фото. Своим дурацким и подлым поступком вы подарили ей надежду.
— Она и так прославилась на всю страну, — бурчит Орлович.
— Но она не станет победительницей, — говорю я. — А её фото не будет висеть в фойе ЦК ВЛКСМ. Она не станет новым символом юности и надежд.
Говоря это, я откровенно издеваюсь над Орловичем.
— Вы же понимаете, как сильно вы виноваты перед ней?
— И что ты мне прикажешь делать? — начинает злиться Орлович. — Лично принести извинения, пасть к её ногам?
— Она мечтает поступить на актёрский факультет в училище искусств, — говорю я. — Лида Лиходеева из Берёзова, в августе приедет подавать документы. В ваших интересах исполнить её мечту.
— Но какое я имею к этому отношение? — недоумевает Орлович. — Владлен, ну скажи же ему!
— Знаешь, Афанасий, — Игнатов отрывается от созерцания извилин на туркменском ковре. — Если хочешь знать моё мнение, то ты ещё легко отделался. Так что соглашайся и звони уже в этот чёртов оргкомитет. А то не дай бог фотографии распечатают раньше срока, и весь Союз узнает о твоём идиотизме!
Орлович сдувается и кивает с видом побитой собаки.
— Так как все наши договорённости устные, я прошу Владлена Игоревича выступить в качестве их гаранта. Не откажите в любезности, — говорю, — присмотрите за тем, чтобы Афанасий Сергеевич выполнил свои обещания. А то, когда он занимается самодеятельностью, это плохо заканчивается.
Игнатов снова кивает, подтверждая наше триединое джентльменское соглашение.
Орлович понимает, что крышка ящика, в который я его загнал, захлопнулась. Если мне он мог наобещать всё что угодно, наврать с три короба, а потом сказать, что я его не так понял, «и вообще такой взрослый, а в сказки веришь», то теперь с такими гарантиями обещание придётся выполнять.
Он с недоумением смотрит на Владлена, не зная, почему тот играет в чужой команде. Но догадывается, что именно его в этой ситуации решили выставить крайним. Пускай не публично, а в узком кругу. Но тут уж, как говорится, сам дурак, пускай и расхлёбывает.
— Ну, мы пойдём, Афанасий Сергеевич, — встаю. — Спасибо за чай. Не поверите, дел невпроворот.
— Заедь ко мне в понедельник, Афанасий, — хмуро бросает Игнатов.
И я понимаю, что на сегодняшнем разговоре экзекуция не закончится. Моральный ущерб начальству тоже придётся заглаживать.
Но Орлович умудряется удивить меня ещё раз. Уже когда мы, обувшись, стоим возле самой двери, он взволнованно выкатывается в прихожую.
— Скажите, Альберт, — официально, даже чуть церемонно обращается он ко мне, — вы говорили, эта девушка с фотографии в августе приедет в наш город?
— Да, — отвечаю, слегка недоумевая. — Документы будет подавать.
— А могу ли я… — Орлович чуть запинается. — Поработать с ней… Поснимать… в качестве модели? Вы не будете возражать?
— Я спрошу у неё, — киваю в ответ.
А сам при этом думаю, что если Лиходееву познакомить с пожилым фотографом, то это для Орловича и будет самым суровым, я бы даже сказал, кармическим наказанием.
— Да ты, оказывается, рыцарь, — говорит Игнатов, когда мы спускаемся по ступенькам.
— С чего бы? — не сразу понимаю его подначку.
— Ну как же, о девушке позаботился, — говорит он. — О её карьере. Или у тебя на неё саму тоже есть планы?
Намёк Игнатова прозрачен, как слеза. Сначала он видел меня с Кэт, после с блондинкой Надей из лагеря археологов. А теперь всплывает Лида Лиходеева. Но если он пытается меня этим смутить, то, очевидно, попадает в молоко.
— Подруга детства, — говорю, — в одной песочнице куличики лепили, в один горшок писали. Ну, как не помочь?
Шагаю мимо припаркованной Волги, но Игнатов неожиданно предлагает:
— Тебя подвезти?
— Да, — говорю, — если не трудно.
— На вокзал?
— Нет. К Октябрьскому отделу милиции.
Игнатов удивлённо поднимает брови, но вслух ничего не говорит.
— А ты знаешь, кто у Нади Новицкой папа? — продолжает он разговор уже в машине
— Надеюсь, что не вы, — отшучиваюсь я.
Настроение у меня сейчас превосходнейшее.
— Уверен, что не я, — отвечает Игнатов с абсолютно серьёзным лицом.
— Вот тогда и не говорите, пожалуйста, — отвечаю. — Позвольте мне остаться хоть немного наивным.
Новицкий. Фамилия царапнула в памяти, но так ничем и не откликнулась. Да и чёрт с ней, не хочу знать, честное слово.
Шагая по ступенькам райотдела, я замечаю, что Игнатов из окна машины задумчиво смотрит мне вслед.
Владлен Игнатов обожал головоломки. Ещё в школьном возрасте он перечитал все детективы из обширной родительской библиотеки: Конан Дойл, Агата Кристи, Сименон… Относительно небольшого количества переводных авторов не хватало пытливому уму, и поэтому к совершеннолетию отдельные произведения он зачитал до дыр и знал почти наизусть.
В юности, освоив английский, стал почитывать то, что для советских людей считалось недостаточно идеологически выверенным, того же Гарднера с его адвокатом Перри Мейсоном, Чандлера и Стаута.
Поэтому, когда угроза для его личной безопасности и карьеры схлынула, он воспринял происходящее скорее как увлекательную головоломку, внутри которой оказался. Одним из главных мотивов в посещении Орловича для Владлена было любопытство. И сцена его не разочаровала.
Этот провинциальный пацан сделал опытного лизоблюда и карьериста Орловича, словно несмышлёного детсадовца. Трюк с плёнкой вообще оказался на уровне шпионского фильма, и Игнатов, как опытный знаток подковёрной борьбы, понимал, что Альберт выжал из ситуации ровно столько, сколько мог, не больше и не меньше.
Если раньше этот парень казался самородком только в деле фотографии, не зря же ещё в самый первый разговор с Молчановым всплыло его сравнение с Ломоносовым, то теперь оказалось, что это не единственный его талант.
Можно, конечно, напрячься и сломать парня, чтобы не дёргался, чтобы на будущее неповадно было высовываться.
Но Игнатов понимал, что это прежде всего не рационально. Так же глупо, как ломать случайно оказавшийся в руках дорогой точный прибор. Надо просто понять, как можно использовать его в своих интересах.
Вот и сейчас, узнав про то, что парень собирается ехать в милицию, Игнатов не стал переспрашивать. Он воспринял это как очередную головоломку.
Что может связывать Алика и этот райотдел?
Именно здесь он оказался после драки в парке. Отсюда они с Молчановым вызволяли его в день первого знакомства. И драка была как-то связана с областной газетой. Ну, конечно же, вторым участником был фотограф оттуда!
Милиция… фотограф… газета… фотографии из яхт-клуба на столе у главного редактора «Вестника Ильича» Ваграмяна.
Вот зараза!
Владлен, выстроив в голове логическую цепочку, хлопнул себя по колену в восторге от того, что разгадал загадку.
Нет, к этому парню надо присмотреться внимательнее. Надо узнать о нём всё.
Весёлого старлея, который занимается делом Терентьева, на месте не обнаруживается. Подёргав деревянную, покрашенную унылой «половой» краской дверь, я убеждаюсь, что кабинет закрыт.
— Молодой человек, тут очередь, — слышу сзади надтреснутый женский голос.
Оборачиваюсь.
На откидном стульчике, как в кинотеатре, ютится дама с аккуратно уложенной высокой причёской неестественно морковного цвета. На лице застыло выражение высокомерия и ненависти к окружающим, которое бывает только у тюремных надзирателей и школьных завучей.
Дамской корме тесновато в узком стуле, от этого её настроение лучше не становится.
Рядом с ней, вытянув тощую шею и сдвинувшись на самый краешек, сидит оболтус, года на три младше меня с бледнеющим и ушедшим в желтизну фингалом под левым глазом.
Чуть дальше по коридору вижу мужика в свитере с охотничьим ружьём в брезентовом футляре и напряжённого вида худую женщину средних лет, со стопкой тетрадных листов, исписанных от руки.
— А когда он подойдёт? — спрашиваю, игнорируя её замечание.
— Вы, что, не слышали? — она повышает тон, в котором звучит профессиональный металл. Точно завуч.
— Я не по вызову, я из газеты «Шит и меч», — поясняю, — делаю материал о профилактике правонарушений среди подростков. Это ваш сын? Как он докатился до такой жизни? Виноват недостаток внимания в семье или тлетворное влияние улицы?
— Это мой племянник, — поджимает губы дама.
— Можно я вас сфотографирую? Вы такая типажная!
— Нельзя! — взвизгивает она.
На визг из соседнего кабинета выглядывает нужный нам старлей. Через приоткрытую дверь слышны стрёкот пишущей машинки и звонкие девичьи голоса.
Окинув посетителей тоскливым взглядом, старлей идёт к нам.
— Тут к вам из газеты, — мстительно заявляет тётка, очевидно, не поверив ни единому моему слову.
— Да знаю я, — кивает тот, — заходи.
— Как нельзя забрать заявление? — изумляюсь я. — А если я к этому гражданину больше никаких претензий не имею? Помирились мы, он свою вину признал и честно мне пообещал, что больше так не будет? Зачем же мне ему жизнь портить?
— Мало ли что вы там помирились, — сурово говорит мне старший лейтенант, — думаешь, вам тут игры «хочу — обвинил, не хочу — передумал»? По делу уже проведена оперативная работа, оно готовится для передачи в суд… Раньше надо было спохватываться.
Вся оперативная работа была проведена буквально у меня на глазах после того, как этот самый, сидящий передо мной старлей получил от начальства бодрящего пинка.
Всё моё знание о жизни сейчас подвергается суровому испытанию. Как это «нельзя забрать». Всегда был уверен, что если потерпевший отказывается от своих показаний, то всё дело разваливается, и «зло торжествует победу».
Сейчас понимаю, что это знание было почерпнуто в основном из телефильмов, причём, далеко не всегда российского производства.
— А что в таком случае можно сделать? — спрашиваю.
— Ничего, — разводит он руками, — ты же тут правдолюба из себя изображал. По вызовам ездить обещал, и что?
Мне до его морализаторства дела нет, поскольку прекрасно понимаю его причины. Дело практически закрыто, готовая «палка» в отчёт поставлена, а тут срывается всё из-за чьего-то своеволия.
— Так испугался я, — говорю, — у этого Терентьева, знаете, покровители какие оказались! А то вы не в курсе, кто тут со мной в прошлый раз разговаривал? Сами же из кабинета вышли, присутствовать не стали! Я своё дело сделал, девушку от хулигана защитил. Дальше — сами. Без меня.
Старлей хмурится. Визит советника прокуратуры он, конечно же, помнит. Не самое рядовое событие в его милицейских буднях. Да и вряд ли он слышал, о чём мы говорили. За такое по голове не погладят.
Вот и выходит, что эти два события: «дело Терентьева» и визит шишки из прокурорских связать — легче лёгкого.
— Посиди здесь, — бросает мне он, выходя из кабинета.
Я в отличие от него излишней тактичностью не страдаю и сразу после его ухода подхожу к двери и прислушиваюсь, ловя звуки милицейского райотдела.
Нифига. Видимо, к начальству советоваться пошёл. Возвращает лейтенант слегка взмыленным и покрасневшим, словно в бане вынырнул из парной.
— Что же ты сразу не сказал, что тебя из обкома сюда направили? — спрашивает он.
«Игнатовская Волга», — доходит до меня. Кто-то уже оповестил местное руководство, какой автомобиль меня привёз. В отличие от простых смертных, они, наверное, ещё и номера все знают. Чья колесница небожителей с каким номером катается. Так что моего попутчика идентифицировали влёт.
— Вот пиши, — кладёт он передо мной лист бумаги и ручку, — «Прошу уголовное дело в отношении гражданина Терентьева В. А. прекратить в связи с примирением сторон…»
— Вы же сказали «нельзя», — удивляюсь.
— Забрать нельзя, — морщится он, — а написать «заявление в отказе от претензий», можно.
— А в чём разница?
— Слушай, не умничай, а? — злится лейтенант, — ты дату внизу поставил? Подписывай и можешь быть свободен.
Копию я, понятное дело, на руки не получу. Надо было писать под копирку, проложив между листиками тонкую, угольно-чёрную бумажку. Но я не волнуюсь.
Если в райотделе считают, что в отсутствии дела заинтересован обком, его закроют, едва я выйду за порог. «Статья» лёгкая, телесных повреждений никто, кроме самого раздолбая Терёхи, не получил.
Так что теперь внутри административного аппарата всё рассосётся, будто и не было ничего.
— Всё, коллега, — говорю я Виталику Терентьеву, — теперь ты чист перед законом, и во всех отношениях свободный человек. Заявление на руки мне не отдали, но ты можешь сам сходить в любой момент и убедиться.
— Вот ещё, самому в ментовку ходить! — легкомысленно заявляет Терентьев. — Лучше уж я тебе на слово поверю.
— Ну всё, свою часть обязательств я выполнил, — протягиваю ему объектив.
— А я насчёт своей не уверен, — разводит он руками, — тётка Ваграмяну фотки подложила. Он её на следующий день спросил: «Откуда они взялись?» Та ответила, мол: «Парень на работу хочет устроиться, если нужно — придёт». И всё, тишина.
— Это не от тебя зависит, — успокаиваю его. — Всё пучком! Спасибо за шанс.
— Да ладно, — смущается он, — и ты, если что, не держи зла. Мне тогда тётка подсказала на неисправность в камере всё свалить. Я и не подумал, что у кого-то из-за этого проблемы могут случиться. Всё же потом заработало, — он искренне пожимает плечами.
— Бывает, — уклончиво говорю я.
На деле я считаю его поступок засранством чистой воды. Начиная с пьянки во время съёмок и заканчивая попыткой подставить из-за своей оплошности незнакомых людей.
Ну, пускай Ваграмян сам с ним нянчится, если уволить не может. Хотя, может, эта ситуация для него уроком станет. Вдруг парень, правда, осознал и решил встать на путь исправления?
— Может, мы совсем поменяемся? Не хочешь? — спрашивает Виталик, доставая из сумки мой кассетник.
— В каком смысле, насовсем? — изумляюсь я.
— Объективов у нас всё равно три, — поясняет он. — И пацаны больше на «Киев» снимают. Так что его, наверное, со дня покупки не распечатывали. За неделю никто не хватался, так и ещё лет десять не хватятся.
— А если хватятся? — спрашиваю.
Не то чтобы я всерьёз рассматривал такую возможность, просто интересно, какая картинка нарисуется у этого типа в голове.
— Ну, поищут, не найдут и спишут, — заявляет Терентьев. — Ну что? Договорились? Вещь, знаешь сам, хорошая, дорогая.
— Не, Виталь, не договорились, — говорю я. — Если что, я лучше объектив в магазине куплю.
— Как знаешь, — скучнеет он
В его взгляде светится что-то между сочувствием и презрением. «Лох, — думает он про меня, — провинциальный лошок, такую возможность упускает…»
Я подозреваю, что от своей судьбы Виталик Терентьев не уйдёт. Одно заявление в милиции он закрыл, но такой пытливый молодой человек обязательно найдёт новые неприятности. Главное, чтобы меня в этот момент поблизости не оказалось.
— Бывай, коллега, — хлопаю его по плечу и направляюсь к троллейбусной остановке.
— Ветров, ты — дикарь, — смеётся Кэт. — Кто же приглашает девушку на свидание в кафе-мороженое?
— Ну, извини, — я развожу руками. — На ресторан у меня денег нет.
— Ты ещё и жадный, — моя собеседница распахивает глаза в наигранном возмущении. — Боже мой, с кем я связалась.
— Я не жадный, я гордый, — поправляю её, — чужих денег мне не надо, а своих у меня пока нет.
— Значит, на аппаратуру у тебя деньги есть, а на девушку нет? — продолжает она.
— Первым делом самолёты, забыла, что ли.
Выпендривается она, между прочим, зря. Место, в котором мы сидим, очень приличное. Та самая «Чародейка», где пекут умопомрачительно вкусные торты. В одном из залов и сейчас стоит очередь за вожделенными сладостями.
Второй зал оформлен основательно: деревянные столики с тёмно-зелёными скатертями, на стенах резные панели и мозаики на всякие былинно-сказочные темы: от чудо-богатырей до невиданных зверушек.
Видимо, кафе изначально задумывалось как детское, но благодаря своему географическому расположению поменяло статус. Здесь обедают, по большей части, солидные люди — в основном горкомовские работники. На нас с Кэт, джинсово-неформальских, они посматривают с неодобрением и, как мне кажется, скрытой завистью.
Мы едим из высоких металлических креманок пломбир, щедро политый шоколадом и засыпанный орехами, и пирожные «картошка», рецепт которых после Перестройки был утерян вместе с социалистическими идеалами.
Мне хочется праздника. После того, как дело сделано, Орлович получил по заслугам, а я выбил из него по-настоящему ценный приз и сделал важный шаг для своего дальнейшего развития, внутри образуется какая-то странная пустота.
Словно вершина, которую достиг и теперь тебе предстоит спуститься вниз, чтобы двигаться дальше.
А спускаться не хочется.
Хочется постоять на ней ещё немного, вздохнуть полной грудью, понаслаждаться видами… Чуточку продлить свой триумф.
Так что свою победу над мировой несправедливостью я решаю отпраздновать, прихватив с собой Кэт, которую уже привычно навещаю, оказываясь в Белоколодецке. Потому как праздновать в одиночку — это уже признак алкоголизма или нервного расстройства.
— Вот что ты за человек, — говорит Кэт и, несмотря на всё своё возмущение, уписывает в обе щёки пирожное «картошка». Когда она заканчивает, с сожалением собирает крошки. — Как я тебя, такого неотёсанного, со своими друзьями знакомить буду? Опозоришь же меня.
— С какими друзьями? — удивляюсь. — Разве я с ними ещё не знаком?
— Далеко не со всеми, — она задумчиво морщит нос. — Я про друзей по худграфу.
— Ты на каком сейчас курсе? — уточняю.
— На четвёртом, — говорит Кэт. — Точнее, закончила четвёртый, ещё год остался.
— Что дальше думаешь? — спрашиваю больше из вежливости, чем из любопытства.
— Я не знаю, — хмурится она. — Не хочу об этом думать. Давай сменим тему.
— Погоди-ка, — говорю я. — Тебе же вроде нравится рисовать, и фото у тебя хорошие получились, особенно для первого раза. Глаз верно поставлен, так в чём проблема?
— Знаешь, — она задумчиво звенит ложкой в кофейной чашке, — я с детства не была сама по себе. Даже в детском садике, когда люди слышали мою фамилию, сразу спрашивали, а кто твой папа?
— Понимаю, — киваю я.
— Нет, не понимаешь, — горячится она. — Я, когда в первом классе «Колобка» из пластилина слепила, меня первым делом спросили: «Тебе, что, папа помогал?» Все 10 классов учительница по ИЗО была уверена, что за меня все рисунки отец делает. Весь мой курс думает, что я благодаря его связям в институт поступила. «Грищук может вместо дипломной работы „Чёрный квадрат“ Малевича сдать, и ей всё равно пятёрку поставят», — ехидно передразнивает она кого-то.
Теперь мне многое становится понятным. В деньгах Кэт не особо и нуждается. Её подпольная студия звукозаписи и игра в «королеву фарцы» — это попытки доказать всем, а прежде всего самой себе, что она чего-то, да стоит.
Сама. Без папиного имени. Такой затянувшийся подростковый бунт.
— Ты фамилию сменить не думала? — на полном серьёзе спрашиваю.
— Думала, — кивает Кэт, — папа обидится. А я не хочу его расстраивать, он-то не виноват. И так…
Догадываюсь, что она про фамилию матери. Как я и подозревал, это серьёзный щелчок по отцовскому самолюбию.
— Дурёха — ты, — говорю.
— Чего⁈ — она вскидывает ладонь, — сейчас по лбу получишь за такое.
— А кто ты ещё есть? — спрашиваю. — Думаешь, я не помню, что ты не хотела в «стекляшке» выставляться? Другой бы за такую возможность когтями цеплялся бы. А ты просто спускаешь свой талант на ветер.
— Так ведь опять скажут, что папа протолкнул…
— Да плевать! — убеждаю. — Всегда найдутся те, кто объяснить чужой успех папой, мужем, связями, взятками, везением… А всё потому, что так эти людишки оправдывают…
— Свои неудачи? — перебивает Кэт.
— Если бы неудачи, — качаю головой, — чаще всего они настолько боятся провала, что вообще ничего не делают. Ведь если не выставляться, то и провалиться невозможно. Но ты ведь не боишься?
— Нет, конечно, — фыркает Кэт, — волнуюсь, конечно. Но… слушай, я никогда об этом в таком свете не думала…
— Давай так, — предлагаю, — поспорим⁈
— На что? — не понимает она.
— Забьёмся, кто первый персональную выставку в «стекляшке» сделает⁈ — я протягиваю ладонь, — ты — художница, я — фотограф. Утверждаешь, что тебе это — раз плюнуть? Так докажи!
— Это нечестно! — смеётся Кэт. — У тебя нет ни единого шанса. Ты нарочно, да? Я не буду?
— Менжуешь? — говорю. — Струсила, слабачка⁈
Она тут же вспыхивает.
— Забьёмся! — узкая прохладная ладошка оказывается в моих пальцах. — На что⁈
— Давай… если ты проиграешь, то должна мне фотосессию. И без всяких там купальников… Ню! Согласна⁈
— А ты? — она прищуривается. — Что с тебя, если проиграешь?
— Если я проиграю, то готов тебе позировать, — говорю. — Точно в таком же виде.
— Да ну⁈ — Кэт хохочет. — Серьёзно⁈
— Ладно тебе, — отвечаю. — Ты, что, хочешь сказать голых мужиков никогда не видела⁈ Не позировали вам? Знаю я вас, художников. У вас это нормальным считается.
— Позировали, но… Ну, смотри, ты сам напросился!
Она быстро разбивает наше рукопожатие второй ладонью.
— Слушай, — спрашиваю, — не знаешь, тут шампанское есть? Надо же отметить нашу сделку.
— Ты точно псих, — Кэт всё ещё смеётся, — есть. Тут даже коньяк есть. Просто обеденный перерыв, вот и скромничают все.
— Ну у нас ведь не перерыв, мы ещё даже не начинали, — говорю.
Шампанское приносят тёплым, зато бокалы красивые. Хрустальные, резные, настоящие. Не какая-нибудь пластиковая фигня.
Весёлые пузырьки лопаются на нёбе, а затем в голове, и долго гуляющее где-то поблизости ощущение праздника, наконец, приходит.
Уже вечером, оказавшись дома и задумчиво пережёвывая жареную картошку, приготовленную наконец-то переселившейся домой мамой, я не могу поверить, что это бесконечный, полный событий день всё-таки закончился.
— А у нас в Доме Культуры сегодня Молчанов был, — говорит вдруг мама, не переставая хлопотать у плиты, — они новый киноаппарат смотрели, который из области привезли недавно.
— И что, удачно? — поддерживаю беседу.
— Удачно, но дело не в этом, — отмахивается от вопроса мама, — так я его всё-таки поблагодарила за ремонт крыши! — произносит она чуть ли не с вызовом. — Столько лет никто про неё не вспоминал, а при нём сделали, наконец!
— Что ответил? — спрашиваю, уже чуя неладное.
— Знаешь, что удивительно, — отвечает мама, — он сказал: «А разве вам не в прошлом году её отремонтировали? Помню, как лично средства выделял…». Совсем закрутился мужик…
«Топ, топ, топ», — топают кеды по убитой до каменного состояния грунтовке.
Ранние подъёмы давно уже стали для меня нормой. Даже странно, что в прошлой жизни я считал себя совой. Обожал работать до утра и валяться в постели до самого обеда.
Может, и вправду, дело не в биоритмах организма, а в самой обыкновенной привычке.
Хотя, возможно, и наоборот, тело-то у меня теперь другое. И вот это как раз осознать сложнее всего.
В реальность происходящего со мной я уже окончательно и плотно поверил. Если раньше ещё и появлялись мысли, про кому, в которой я очутился после аварии, и колдующих надо мной врачей, то теперь они уже давно отступили.
Я Альберт Ветров и живу в 1978 году.
Скорее наоборот, вся прошлая жизнь всё чаще кажется сном или прочитанным давно научно-фантастическим романом. «Сорок лет тому вперёд». Порой даже сама идея попадания в прошлое кажется мне бредом.
Но ведь откуда-то взялись все мои навыки. Умение видеть картинку, рассчитать экспозицию, продумать идею.
Были сотни и тысячи съёмок репортёрских и постановочных, на которых я набивал руку, пока всё это знание ремесла не стало частью меня самого.
Как езда на велосипеде или вождение автомобиля не дробится в сознании на отдельные детали. Ты просто едешь или просто снимаешь, представляя в голове сразу готовый результат.
Ведь не может быть, как в историях, про которые любит рассказывать Женькина бабуля.
Тряхнуло тебя током и заговорил на незнакомом языке.
Ведь кроме умения снимать, есть ещё специфические навыки, связанные с профессией фотографа, такие, например, как быстро войти в доверие к незнакомому человеку или попасть туда, куда тебе проходить не полагается, навешать лапшу на уши охраннику или сеять добро и позитив, когда люди вокруг тебя уже устали и нервничают.
Так вот, кроме всего этого, у меня особенно и нет никаких свидетельств, что Денис Ветров когда-либо существовал на самом деле.
Ведь никаких исторических событий, связанных со временем, в которое я попал, честно сказать, не помню.
Помню, что Советский Союз введёт войска в Афганистан и всё это закончится скверно, а затем будет Олимпиада-80, после которой олимпийский мишка улетит в небеса, а в Москве появятся «Пепси-Кола» и «Адидас».
Потом Андропов на какой-то краткий период закрутит гайки перед окончательным крахом.
А после будет ещё один Мишка, который отпустит тормоза, и страна понесётся под уклон, как телега с горы.
Случится ли это всё здесь, в мире, куда я попал? Понятия не имею. Но пока лично в моих впечатлениях вокруг ничего не меняется, всё такое же, как рассказывали мне отец и бабушка, как я сам видел в советских фильмах.
Так что все мы вокруг — пассажиры Титаника, плыть которому осталось от силы десяток лет.
Этим и хорош бег. Тело работает само по себе, а мозг, словно страдая от недостаточной загрузки, начинает перерабатывать любые мысли, которые в нём всплывают.
Я первый раз после своего ранения и больницы выхожу на пробежку, и даётся она мне не просто. И всё же форму надо возвращать. Тут даже фотокамеры такие, что хилый человек их просто не удержит.
Да и в зал наведаться не мешает. Боксёрские навыки мне в последнее время понадобились не раз и не два. Добро должно быть с кулаками.
Времена вокруг простые и честные. Народ не срётся в интернетах и не пишет друг на друга кляузы, а норовит по-честному зарядить по физиономии. Так что надо соответствовать.
Каждый свой приезд в Белоколодецк я жду подлянки от Джона. Ему место возле Кэт жизненно необходимо, для него это источник благополучия. Газовый баллончик или травмат сейчас в магазине не купишь, а какой-нибудь нож или кастет — это сразу статья.
С такими предметами больше проблем, чем пользы. Лучше уж иметь честную способность навалять противнику по физиономии, чем потом разбираться с правоохранителями. У меня и так с ними отношения складываются сложно.
Кстати о Кэт. Кому же, вообще, могло прийти в голову, что кеды — это спортивная обувь? Надо раздобыть себе пару приличных кроссовок, пусть не «Адидас», но хотя бы что-то.
Раз джинсы фарцовщики достать могут, то и с кроссовками справятся. Надо будет заказать ей в следующий приезд, если к тому времени денег заработаю.
Ноги тяжелеют, как будто в каждую кто-то залил килограммов по пять свинца. Продолжать тренировки после перерыва всегда тяжелее, чем начинать с самого начала.
Тогда ты полон оптимизма и каждый километр записываешь себе в победы. А сейчас ориентируешься уже на прежние свои результаты, а обленившийся и расслабившийся организм никак не хочет с ними соглашаться. Ведь это так хорошо — лежать, нежиться в кровати, слушать птичек.
Тем более в субботу, когда у тебя есть законное право вообще никуда не идти, а завалиться с книжкой в гамаке или пойти на речку или соблазниться на Женькины подначки и погонять в футбол.
Уже привычно сбавляю темп. Сейчас меня обгонит любой пешеход. Даже Митрич со своим бадиком и то заставил бы глотать пыль. Да и чёрт с ним, пара дней, и мышцы привыкнут к нагрузке.
Главное, что в боку не колет, и шов совершенно не ощущается, а значит, подлатали меня на славу. Какой бы ни был вредный характер у матери Кэт, но руки у неё золотые. Интересно, за полчаса уже третий раз о художнице вспомнил. Неспроста?
Добегаю до поворота. Надеюсь встретить там Николая Степанова, но он, видимо, сачкует, забросил без меня пробежки. Хотя ему и без этого физической активности хватает: за преступниками гоняться и в зале по груше стучать.
А вот возле аккуратного белёного, словно кукольного, домика всё по-прежнему. Няша стоит на коротко стриженном газончике в синих шортиках и белой маечке и делает наклоны, представляя собой зрелище, от которого дух захватывает.
— Физкульт-привет! — давая себе законную передышку, подхожу к забору.
— Ветров? — изумлённо поднимает она брови, словно ну никак не ожидала меня здесь увидеть. — Надо же, собственной персоной. Это точно ты, или у меня обман зрения?
Она прерывается и демонстративно упирает кулачки в бока.
— А где я, по-твоему, должен быть? — спрашиваю.
Её слова, а главное ироничный тон, с которым они были высказаны, меня удивляют. Понятно, что девушки — это априори загадки, но даже у действий вспыльчивых блондинок должна быть какая-то причина.
Например, сломанный ноготь, убежавший кофе или подслушанная где-нибудь сплетня. Хотя бы что-то что натолкнёт её на подобный ход размышлений.
Интуиция меня не обманывает.
— А разве ты не в область работать перебираешься? — радует она меня новостью.
— Да кому я там нужен⁈ — изумляюсь.
Марина презрительно фыркает.
— Ты же знаешь, Ветров, что я терпеть не могу лгунов. Ты бежал, вот и беги дальше. Мне ещё двадцать наклонов сделать надо.
Она отворачивается от меня и демонстративно пыхтит, касаясь пальчиками носиков своих теннисных туфель.
Я захожу внутрь, благо, весь заборчик мне чуть выше пояса, а калитка закрыта на крючок, до которого элементарно дотянуться с обратной стороны забора.
Такие ограды существуют не ради того, чтобы преградить путь нарушителю личного пространства, а чтобы не дать разбежаться домашней живности.
То, что Мариночке вожжа попала под хвост, это уже видно. Причём задета профессиональная гордость, так что она уверена, что имеет полное право дать волю эмоциям. Интересно, что ей такое прилетело, что она смогла сделать подобные выводы.
Ваграмян настолько восхитился моими фотографиями в яхт-клубе, что решил завербовать меня в «Знамя Ильича» и для этого напрямую позвонил моей нынешней начальнице?
Ерунда полная. Во-первых, я не верю в его впечатлительность, не такие там и великие фотографии ему подложили, чтобы из-за них на работу брать.
А, во-вторых, не тот он человек, чтобы перед редакторами районок расшаркиваться. Если бы специалист ему понравился, он бы забрал его себе, просто поставив перед фактом. Ему бы это даже удовольствие доставило бы, поглумиться слегка.
Тогда что ещё? Кажется, догадываюсь.
— Что ты там стоишь? — не выдерживает редакторша. — Ты мне солнце заслоняешь.
— Ракурс ищу, — говорю.
— Какой такой ракурс? — её щёчки чудесным образом розовеют.
— А ты забыла, Марина свет Владимировна, что ты мне фотосессию задолжала?
— Зачем тебе фотосессия? — она пунцовеет теперь уже от гнева. — Что, боишься в Белоколодецке тебе фотографировать будет некого?
— Для выставки, — говорю невозмутимо. — Только это секрет. Тсс! Ты ведь умеешь хранить секреты?
— Какая выставка, какие секреты? Ветров, ты вообще можешь говорить серьёзно?
Марина возмущённо складывает руки на груди, отчего её маечка интригующе натягивается.
— Марина, никому! — делаю страшные глаза, таинственно оглядываясь.
— Да хватит уже.
Подосинкина по инерции пытается сердиться, но глаза у неё горят любопытством.
— Помнишь же, как Комаров в редакцию ходил и негативы мои требовал?
— Ну, — Марина склоняет голову недоверчиво.
— Так вот вчера, наконец, всё выяснилось, — выдаю я ей прямо сейчас состряпанную на коленке версию. — В Белоколодецке решили провести выставку молодых фотографов. И именно мои работы натолкнули их на эту мысль. Представляешь?
— Да ладно, твои, вот здоров ты хвастаться.
— Нет, серьёзно, товарищ Игнатов вчера так и сказал.
— Так вот почему тебя вчера товарищ Игнатов отпрашивал, — с облегчением выдыхает Марина.
— А он разве не объяснил?
— Нет конечно. Буркнул «по работе нужен» и трубку бросил. Ты думаешь, они хоть что-нибудь объясняют? — Марина поправляет выбившийся из причёски непослушный локон. — Молодые фотографы, как интересно! А кто ещё будет участвовать?
— Да я не знаю никого! — отмахиваюсь я от неудобного вопроса. — Главное, что выставка уже в сентябре, а мне фактура нужна, чтобы в грязь лицом не ударить.
— Ах, фактура! — хмурится Няша. — Так я для тебя фактура⁈ Вот Лиходееву свою и выставляй, раз она так областным экспертам понравилась.
В голосе у неё звучит неприкрытая ревность.
— Мариночка, — говорю, — ну уж ты-то должна понимать. Это ведь не бездушный мир западного глянца, в котором ценятся только красивые мордашки. Советская фотография должна быть идейной, подавать пример, звать за собой. А ты у нас не просто спортсменка-комсомолка и просто красавица, ты ещё и самый молодой главный редактор в области.
— Ой, вот только не надо мне зубы заговаривать, Ветров, — говорит Марина, но я прекрасно вижу, что ей приятно.
— Теперь понимаешь, что твоё фото просто обязано быть на этой выставке? — спрашиваю. — Ну, что, договорились?
Она протягивает мне свою ладошку.
— А ты точно не планируешь в область перебираться?
Она задерживает рукопожатие, словно думает, что при таком телесном контакте сможет учуять, если я солгу.
— И что я там буду делать? Ваграмяна фотографировать? — совершенно искренне отвечаю я. — Так он не фотогеничный. Я, Мариночка, такого главного редактора, как ты, ни на кого не применяю. Ты, можно сказать, моя муза.
— Вот балабол, — смеётся она. — Ты в понедельник на работу выйдешь?
— Как штык, — отвечаю. — Мне четвергом больничной закрыли. Так что пятничное отсутствие исключительно на совести товарища Игнатова.
— Ох, — вспоминает вдруг она. — Как твоя рана? Точно всё зажило?
— Показать? — я берусь за край футболки.
— Лучше не надо, — Мариночка чуть меняется в лице. — Я всю жизнь крови боюсь. И всего, что с ней связано. Так и не нашли ведь того, кто это сделал?
Я пожимаю плечами. «И не найдут», — думается мне. Единственные два свидетеля будут молчать, ну а виновнику раскрывать себя тем более без надобности.
— Так, — говорю, — ты не переводи тему. Раз ты согласна, то давай назначать время.
— Да я не знаю, — Марина вздыхает. — Ты же знаешь нашу работу. Вечно что-нибудь случается.
— Тогда давай завтра, — предлагаю. — Как раз у тебя выходной, а я по работе соскучился.
— Ну давай, — с сомнением тянет Няша. — А где?
Тут уже мне долго раздумывать не приходится. Идея у меня давно продумана. Подосинкина, конечно, пытается сопротивляться, но я напоминаю про обещание, а потом беру на слабо.
Так что мы договариваемся на завтра на всё те же семь утра, чтобы поймать утреннее солнышко. Пускай снимки и не цветные, но утренний свет куда мягче жёсткого полуденного. Просто утренний «золотой час» любят далеко не все. Для этого ведь нужно вставать ни свет, ни заря.
А у меня появляется новый пункт в списке дел на сегодня. Стратегические запасы плёнки потихоньку исчерпываются, а ещё это хороший повод увидеться с Людмилой Прокофьевной Леман.
На встречу с Леман я спешу как пылкий влюблённый, однако причины у меня далеко не романтические, а вовсе наоборот глубоко меркантильные.
Мои финансы подходят к тому состоянию, когда за них становится тревожно. Ремонт крыши заставил вытащить всю мою часть дохода с книжных оборотов, так что я сейчас надеюсь на новые свадебные заказы.
Понятно, что настоящий сезон начнётся в августе, хотя все вокруг поголовно атеисты, однако в сельской местности традиции особенно сильны, и желающих играть свадьбы в середине лета немного.
Рыжеволосая продавщица Настя, если я правильно запомнил имя, лукаво прикусив нижнюю губу, пробивает мне покупки. Я беру двадцать пачек 65-ой «Свемы» и ещё десять 125-ой, десяток металлических кассет про запас, несколько упаковок фотобумаги разного формата и фабричные реактивы.
Хватит уже Митрича обирать, пора и своим умом жить.
— Людмила Прокофьевна у себя? — солидно интересуюсь, чтобы подкрепить у продавцов статус особого клиента.
Это дело нужное, вот как меня сегодня быстро и хорошо обслуживают. Рыженькая без напоминаний даже из другого отдела прибежала.
— У себя, — говорит продавщица и отчего-то неуместно хихикает. Впрочем, все её гримасы я списываю на живость характера.
Дверь в закуток заведующей неожиданно оказывается заперта. Обычно она открыта нараспашку, чтобы исключительное трудолюбие Людмилы Прокофьевны было видно любому, кто окажется поблизости.
— Вы к кому? — словно на стену, натыкаюсь на возмущённый голос, что удивительно, мужской.
— К заведующей, — говорю. — Это ведь кабинет заведующей, я не ошибся?
— Нет, не ошиблись, молодой человек. Совершенно правильно зашли, — сидящая за столом Леман расцветает приветливой улыбкой. — Вы по какому вопросу?
— Книгу жалоб и предложений хотел попросить. У вас имеется такая? — я принимаю её игру, оглядывая при этом визитёра.
Мужчина, одетый в прокурорский мундир, очевидно перед моим появлением стоял вплотную около стола.
Появление постороннего заставило его сделать шаг назад, и сейчас он сложил руки на груди, словно говоря: «А я ничего, я тут просто мимо проходил и заглянул».
У него волевое моложавое лицо, которое в сочетании с полностью седыми волосами выглядит очень импозантно.
Людмила Прокофьевна изумлённо приподнимает бровь.
— Пожаловаться хотите? Вас плохо обслужили?
— Исключительно хорошо, — говорю. — Хотел благодарность написать с предложением выписать вашим сотрудницам двойную премию.
— Вот даже как, — заведующая картинно округляет губки и хлопает ресничками, словно оленёнок Бэмби.
Кабинет у Леман маленький, так что я остаюсь стоять у двери, и мы невольно создаём углы равностороннего треугольника.
И первой это замечает Леман. Если поначалу она выглядела удивлённой, то сейчас вся эта ситуация Людмилу Прокофьевну изрядно смешит.
Действительно, мы с прокурором явно находимся в разных весовых категориях, и это выглядит комично.
— Книга жалоб и предложений в торговом зале, — говорит Леман, как ни в чём не бывало. — Продавщицы вам разве не сказали?
— Это я сглупил, — говорю. — Почему-то решил, что она у вас.
— А это подождать не может? — прокурор едва скрывает злость.
— Это моя работа, Сергей Устинович, — строго говорит ему Людмила Прокофьевна. — Вы же знаете, покупатель — всегда прав. Пойдёмте, молодой человек, я вам помогу её найти, — заведующая делает попытку подняться с места.
— Погоди-ка, а ты случайно не Ветров? — вклинивается в разговор прокурор.
— Случайно он, — говорю. — А мы разве знакомы?
— Я твои фото видел.
— Вот уж не знал, что я такой знаменитый, — удивляюсь. — А оказывается, меня уже незнакомые люди узнают.
Понимаю, что зарубаться сейчас и фехтовать остротами с этим серьёзным мужиком в мундире у меня нет абсолютно никаких причин.
Но вот есть у меня такая дурацкая черта, не умею сдавать назад. Отсутствуют у меня для подобных ситуаций в организме нужные педали.
— В уголовном деле видел, — весомо роняет прокурор.
— Так это он, тот парень, о котором вы мне рассказывали? — Леман выдаёт обаятельнейшую из улыбок. — Бедный мальчик! Какая кошмарная история! Нападавшего ведь так и не нашли. Правда, Сергей Устинович⁉
— Раз вы заняты, Людмила Прокофьевна, то я пойду, — сухо уходит от ответа прокурор.
Он коротко кивает, старорежимно прищёлкнув каблуками, и скрывается за дверью. Едва его шаги затихают в гулком кафельном коридоре, как Леман заливается хохотом.
— У вас проверка, что ли? — спрашиваю.
— Чур тебя, — отмахивается заведующая. — С чего ты взял?
— А чего к вам тогда прокурор ходит? — задаю слегка дурацкий вопрос.
— К Галке из отдела канцтоваров пожарный ходит. Так что у неё пожар, что ли? — продолжает веселиться она.
Тут я замечаю на краешке стола, коробку конфет «Птичье молоко» и бутылку болгарского вина «Медвежья кровь».
Вот это да, не обманули меня инстинкты. Прокурор, оказывается, здесь не по служебным делам был и перед дамой пёрышки распускал. А тут я со своим подростковым гонором.
Понимаю, что на таком же глубоком рептильном уровне приревновал его к гламурной мымре. И не собирался ведь закусываться. Чего меня понесло?
Я смотрю на Людмилу Прокофьевну и вижу, как у неё в глазах пляшут весёлые чертята. Понимаю, что сегодня отнюдь не я был главной жертвой розыгрыша, но при этом стал прекрасным поводом, чтобы сплавить назойливого кавалера.
И почему-то эта мысль меня радует.
А уж на самой заведующей я отыграюсь. Теперь для этого даже повод имеется.
— А меня он откуда знает? — уточняю.
— Так это ж ваш районный прокурор Яцко, — удивляется заведующая. — Ты с ним не знаком, что ли?
Всё же дела, которыми мы с Женькой занимаемся при содействии Людмилы Прокофьевны, законными не назовёшь. И то, что рядом с ними оказывается какой-то прокурор, меня не слишком радует. Этой мыслью я делюсь с Леман.
— Да хватит тебе, — говорит она пренебрежительно. — Он мышь-то у себя на кухне не поймает.
От лёгкого презрения, которое звучит в её словах, мне вновь становится приятно.
Вот что значит соревновательный дух. Ещё пять минут назад я и думать не думал о том, чтобы соперничать с каким-то там Яцко.
Мужики, они и есть мужики, только дай нам чем-нибудь помериться. Так что я старательно вытряхиваю из головы образ Леман в качестве ценного приза, меняя его на делового партнёра, и спрашиваю о свадьбах.
— Есть целых две, — радует она меня. — Сейчас Петров пост пройдёт, так они и пойдут косяком. На обе сразу ты, понятное дело, попасть не сможешь, так что придётся выбирать. Сразу предупреждаю, обе они непростые.
— И в чём же сложности? — спрашиваю я.
— Погоди, — Людмила Прокофьевна встаёт со своего места и проходит мимо меня, окатывая запахом дорогих духов.
Это точно не Красная Москва. Я невольно раздуваю ноздри, улавливая знакомый запах.
Чёрт возьми, да это же Шанель! Та самая «номер пять»! Нестареющая классика! Интересно, их тоже подарил кто-то из поклонников, или заведующая сама себя побаловала? По идее, вполне может себе позволить. Из недолгого опыта нашего общения я убедился, что хватка у неё стальная и возможность получить дополнительный к официальной зарплате доход эта дама не упустит.
Возвращаясь к столу, она вроде как невзначай касается моего плеча, и от этого мимолётного прикосновения моё тело вдруг словно пробивает электрическим током.
Чёрт, невероятная женщина. В масштабах нашей провинции так просто бриллиант, у неё же поклонников должно быть море, а она сидит в своей каморке словно в берлоге. Почему? Загадка.
— Нравится? — спрашивает Леман.
Я, даже не глядя, по её словам слышу, что произносит она это с улыбкой. Значит, догадалась и о произведённом эффекте, и о моей реакции.
— Приятный запах, — говорю. — У вас в универмаге такие продаются?
— А тебе зачем? — удивляется она.
— Маме хочу подарить.
Улыбка Леман становится шире.
— Нет, к сожалению, сейчас таких духов нет, — объясняет она. — Давно не завозили.
— Жаль, — я пожимаю плечами. — Так что там со свадьбами? В чём сложности?
— Ты погоди, не спеши, — Леман смотрит на меня задумчиво. — Ты ведь теперь за деньги их снимать будешь? Не бесплатно, как у Авдеевых?
— Разумеется, Людмила Прокофьевна, — говорю, — в этом и весь смысл.
— Тогда объясни мне, слабой и одинокой женщине, какую пользу буду с этого иметь я.
Она наклоняется вперёд, глядя на меня с лукавинкой.
«Ну вот это уже деловой разговор», — думаю.
А то я уж удивляться начал, с чего такая мощная артиллерийская подготовка: кофе, духи… А меня, оказывается, уже походя по плинтусу размазали. Лишили всякой потенциальной способности к сопротивлению. Ну-ну.
— А что очаровательная и слабая женщина хочет за свои необременительные хлопоты? — интересуюсь.
— Ну, — она задумчиво накручивает на палец прядь волос, — всё зависит от того, сколько ты рассчитываешь получить за свои труды.
Тому, что Леман подняла эту тему, я даже рад. Я прекрасно понимаю, что на чистом энтузиазме Людмила Прокофьевна помогать мне не будет. Может быть, поначалу один-два раза на чистом любопытстве, но уж точно не на постоянной основе.
Благотворительность ей чужда, но даже не в силу какой-то особой жадности или чёрствости. Ей попросту не интересны люди, которые нуждаются в подачках. Она, скорее, кошечку бродячую накормит.
Избытка клиентов я не испытываю, обо мне ещё, попросту, никто не знает. Мало того что я предлагаю совершенно новую услугу, постановочные художественные свадебные фото Такое сейчас попросту никто не делает, поэтому и объяснить потенциальным клиентам непросто, за что они должны отвалить свои деньги. Так ещё и репутация не наработана.
А вот заведующая, чувствую, заинтересовалось, можно сказать, поверила в меня. Потому что коммерческий интерес с её стороны — это самое наглядное проявление.
— Я — человек в этих делах неопытный, — говорю. — Понятия не имею, сколько люди готовы за это платить. Может быть, вы мне подскажете?
— С альбомом? — уточняет она.
— Конечно, с альбомом, — говорю, выкладывая прихваченный специально для этих целей ещё один экземпляр свадебного альбома Авдеевых. — Тут ведь не простые фотографии, их любой может сделать. Тут товар штучный, уникальный. Вопрос престижа, чтобы такое было.
— Ну, если с альбомом, — задумчиво тянет Леман, — рублей пятьдесят, — выдаёт она, сама наблюдая за моей реакцией.
— Ну, тогда даже смысла нет возиться, — говорю. — Я лучше в Телепень поеду, на химзаводе работников на пропуска фотографировать. Времени меньше, а денег больше.
Леман посмеивается.
— А говоришь, не понимаешь ничего в торговле. Я могу попробовать предложить за сто, — задумчиво растягивает слова Леман. — Но ты же должен понимать, что свадьба фотографиями не ограничивается, там и других расходов немало.
— Вот как раз это и может сыграть, — говорю. — Люди уже готовы к тратам. Как говорится, «сгорел сарай, гори и хата». Там на один выкуп купюры летят девчонкам на конфеты. Молодые должны понимать, что они ведь не просто фотографа оплачивают. Они оплачивают память. Котлеты съедят, водку выпьют, а память останется.
— Умеешь ты это дело красиво подать, — усмехается Леман. — Ну что же, попробую это дело выставить как штучный товар.
— Десять процентов ваши, — предлагаю.
— Тридцать, — фыркает в ответ Леман.
— Пятнадцать.
— Двадцать пять.
— Двадцать, — говорю. — И с вас материалы на альбом. Картон, калька и всё остальное. Фотографическую часть беру на себя.
— По рукам, — соглашается она, протягивая мне ладонь.
Мне такая сделка выгодна вдвойне. И картон, и калька, и ватман числятся в составе дефицитных товаров. А теперь у меня голова болеть не будет над вопросом, как их достать.
— Ну а теперь, когда мы обговорили свои интересы, — говорю, — может быть, вы откроете мне секрет, в чём же сложность этих свадеб?
— В людях, конечно, — вздыхает Людмила Прокофьевна. — В одном случае свою внучку замуж выдаёт отставной генерал. Ни где-нибудь, а в Москве, в самом Министерстве Обороны карьеру закончил. На пенсии, когда в отставку вышел, в родные места вернулся. Домик себе отстроил, чтобы, значит, старость на лоне природы встретить.
— А почему внучку? — удивляюсь. — У неё, что, родителей нет.
— Родители есть, но вот выдаёт именно он, — усмехается Леман. — Ему теперь скучно курами да коровами командовать, так что у него вся родня строем ходит. Ты не сомневайся, все вопросы придётся именно с ним решать.
— Понятно, — говорю, — клиент не из лёгких. А живут они где?
— Да здесь, рядом с Кадышевым, — объясняет заведующая. — Не то хутор у него, не то дача. Не то крепость собственная. Ну, что, возьмёшься?
— Если с ценой согласятся, то почему бы не взяться? — пожимаю плечами. — Мне сейчас не до жиру, чтобы потенциальными клиентами разбрасываться. А кто второй? — спрашиваю, уже заранее ожидая подвоха.
Леман не разочаровывает.
— А вторая невеста у нас Зинаида Порфирьевна Филиппова, — говорит она.
— Ого, как солидно! — удивляюсь. — А почему с отчеством?
— Да потому что она не какая-нибудь там вертихвостка, а заведующая овощной базы, так что, сам понимаешь, денег у неё куры не клюют. Замуж выходит в третий раз. Но только особа вредная и придирчивая до крайности.
— Хуже Авдеевой? — удивляюсь.
— Авдеева по сравнению с ней милый котёнок, — кивает Леман. — Жених у неё лет на семь моложе, так что права слова точно иметь не будет.
— Ну, чего тут думать? — удивляюсь. — Беру обе. Заверните.
— Обе не выйдет, так как оба мероприятия в один день состоятся, — качает она головой.
— Ну и что, — говорю, — вы и тем, и другим альбом покажите, пускай они думают.
— А если оба согласятся? — Леман приподнимает бровь.
Кажется, ей, и правда, любопытно, что я задумал.
— А вы сделайте так, — предлагаю. — Сначала покажите и тем, и другим альбом и назначьте цену. А через пару дней перезвоните и скажите, что фотограф ну никак не может у них снимать, потому что у него другой вариант появился, мол деньгами перебили. Нехорошо, конечно, но поскольку договорённости не было, то дело житейское. Они замену найти успеют, и мы никого не подводим.
— Ах ты, прохиндей! — у Леман аж дух перехватывает. — То есть ты хочешь их поманить, а потом кусок из-под носа забрать⁈
— Именно, — говорю. — Каждая из семей будет считать этот альбом уже делом решённым. Раз это так, то можно и покочевряжиться, и цену посбивать. А можно и вообще отказаться, но это будет их отказ и их решение. А вот когда их вещь у них заберут да ещё скажут, что она будет у кого-то другого вместо этого, вот тогда я посмотрю на этих невест и особенно на их родственников.
— Жесто-о-око! — со смехом тянет Леман. — Ты, Алик, в торговлю не думал пойти? У тебя, определённо, талант в этой области.
— Спасибо, — говорю, — но мне фотография больше нравится.
— Это почему же? — интересуется Леман.
— А фотографов девушки больше любят, — легкомысленно заявляю я.
— Смотри не запутайся в них, в девушках, — с прищуром говорит Леман.
— Как же я в них запутаюсь? — удивляюсь, — они у меня все отфотографированы, подписаны и по полочкам в лаборатории разложены. Учёт — наше всё!
Пока заведующая хохочет, чайник выплёвывает облачко пара и начинает бурлить. Людмила Прокофьевна принимается хозяйничать, засыпая в кружки растворимый «Пеле» и вновь обдавая меня ароматом «Шанели», но на этот раз уже не в коммерческих интересах, а совершенно бескорыстно.
Она беспощадно, даже с каким-то садистским удовольствием вскрывает плёнку на коробке с конфетами «Трюфель», комкая её в ладони.
— Будешь? — предлагает она, открывая коробку. — Угощайся, они вкусные.
— Это же подарок, — уточняю.
«И подарок не дешёвый», — думаю про себя. Такую вот коробочку хрен достанешь. Уж точно не чета моим шоколадкам «Цирк», с помощью которых я пытался пробудить у затворницы-заведующей выброс гормонов радости.
— И что мне теперь их под стекло ставить? — с неожиданной злостью отвечает Леман. — Ешь, говорю, пока я не передумала.
Трюфели действительно оказываются очень вкусными. Никогда не считал себя особым сладкоежкой, но тут уминаю их буквально за обе щёки.
На лице у Людмилы Прокофьевны появляется то самое умильно-заботливое выражение, с которым женщины смотрят на едящих с аппетитом мужчин.
Такое чувство, что, скармливая мне конфеты, она избавляется от каких-то моральных обязательств, которые накладывает на неё подарок прокурора Яцко.
«Мою шоколадку она сама съела», — заботливо подбрасывает память. Вместе со мной, под кофе. И от этой мысли на душе становится ещё теплее.
Допив кофе и договорившись встретиться в середине следующей недели, я вновь седлаю своего верного железного коня, заезжаю к Женьке, и мы, наплевав на дела и заботы, едем на речку, на тот самый пляжик, где в своё время жарили шашлык со студентками.
Там до самой темноты проводим время в чудесном ничегонеделании. Валяемся на траве. Купаемся до одурения, пока от холодной Берёзовской воды зуб на зуб не перестаёт попадать. Потом снова греемся на солнце.
Я чувствую, как медленно по капле из меня уходят собранность и злость, которая поселилась внутри во время противостояния с Орловичем.
Я вышел из всей этой ситуации победителем, хотя не сказать, что это было легко. Мир всеобщей социальной справедливости впервые повернулся ко мне другой стороной — круговой порукой людей с должностями и со связями.
Тех самых «негодяев в кабинетах из кожи», о которых в моём будущем пел Бутусов. Ведь им всем было абсолютно наплевать в этой ситуации, кто прав, кто виноват. Не важно, что Орлович ради сиюминутной выгоды рискнул и своей, и чужой репутацией, подставив всех, кто с этим связан.
Да, он — сукин сын, но они выгораживали его, потому что он — свой сукин сын. Потому что в любой момент каждый из них может оступиться, и тогда остальные прикроют, отмажут. Так было, и так будет в те времена, из которых я сюда попал.
Можно ли в этой жизни что-то изменить? Да чёрт его знает. Я не философ и не политик. И я всегда считал, что начинать надо с себя. Не уступать, даже если тот, кто пытается тебя прогнуть, во много раз сильнее.
Гнуть свою линию, отвечать ударом на удар. Заставлять считаться с собой и приучать к тому, что связываться с Аликом Ветровым будет себе дороже. Делай, что должно, и будь, что будет. Как-то так.
— Мне Юлька свой телефон оставила, — говорит Жендос. — Как думаешь, позвонить?
— А она в курсе, что ты в Рязанку поступать собираешься? — интересуюсь.
— В курсе, — вздыхает друг.
— И что говорит?
— Говорит, чтоб не маялся дурью и в Белоколодецк поступал, — Женька неожиданно краснеет. — В кулинарный техникум.
— Опа! — удивляюсь я.
Я, лежавший до этого на спине и любовавшийся облаками, перекатываюсь на локоть, с интересом глядя на приятеля.
— Это с чего это она так решила?
— Да мы как-то днём ко мне домой заехали, — рассказывает он. — Ну, после того, как в полях катались и у нас мопед сломался… — Жендос снова краснеет. — Так вот она голодная была, я ей омлет приготовил. Юлька сказала, что такого омлета даже в Париже не пробовала, — он задумчиво молчит. — Она что, правда, могла в Париже бывать, как ты думаешь, или брешет?
«Всё зависит от того, кто её папа», — вот что я думаю. У моей блондинистой подружки Нади, как мне уже понятно, папа точно непростой. А детки таких родителей часто кучкуются.
И дело тут не в социальных предрассудках. А просто старшее поколение проводит время вместе, а своих отпрысков сажает в одну комнату и говорит: «Дружите».
Так будущая золотая молодёжь и вырастает вместе, можно сказать, с одной песочницы. Так что вполне она могла быть в Париже.
— Выпендривается, конечно, — вместо этого говорю я вслух. — Понравился ты ей, вот она и набивает себе цену.
Хмурое лицо Женьки разглаживается.
— Думаешь, позвонить?
— Только не сейчас, — предлагаю, — а в следующий раз, когда в Белоколодецк поедем, тогда и позвоним. А лучше заранее предупредим, чтобы не падать, как снег на голову, да и договоримся, по городу погуляем.
— Серьёзно? — Женька радуется, как ребёнок, которому пообещали встречу с живым Дедом Морозом.
— Ну а почему нет? Может быть, она и Надю с собой подтянет, — размышляю. — Вот вчетвером и погуляем. Ты у нас парень теперь денежный, я тоже не мимо проходил. В кино сходим, мороженого поедим.
— Вот ты здорово придумал, — Женькина физиономия светится от счастья.
— Ещё бы, — отвечаю, — всё лучше, чем в трубку вздыхать. «Ой, как я соскучилась. Ой, как я тоже соскучился», — сюсюкаю я, передразнивая.
Мне самому эта идея нравится всё больше. А уж если встреча с Юлькой удержит его от идеи поступать в военное училище, то за эту возможность нужно хвататься двумя руками.
Ради этого я даже готов продолжить общаться с Надей «Как-там-её-папа», несмотря на все её далеко идущие планы. Тем более что во всех остальных смыслах она мне очень нравится.
— А когда поедем? — тут же загорается Женька.
— Можем на следующих выходных, — предлагаю. — Мне всё равно нужно будет до города добраться. Насчёт документов узнать и вступительных экзаменов.
— Так и не передумал насчёт училища? — спрашивает он. В его тоне слышится сомнение.
Ну да, с практически отличным аттестатом, который подпортили только две четвёрки на выпускных экзаменах, идти в учагу — это форменный моветон. Корочка ценится в первую очередь не за приобретённые знания, а как показатель причастности к образованному классу.
Лучше всего — университет или институт. На втором месте техникум. Ну а кто нигде не пригодился, тот в учагу.
— Я же тебе говорил, — объясняю, — с Молчановым всё оговорено. И без этой несчастной «корки» мне работать по специальности не дадут.
Женька собирается со мной поспорить. Но потом вспоминает про таинственную «ушибленность током», которая в своё время и сделала меня фотографом.
— А вот ты, если бы в Белоколодецк поступил, — говорю, — мог бы со своей Юлькой хоть каждый день видеться.
— Не трави душу, — вздыхает Женька.
— А чего? — я нащупываю в его тоне слабину. — Смотри, тебе уже максимум через месяц поступать придётся. И всё. Пишите письма мелким почерком. Только у тебя средства появились, девушка…
Я не стесняюсь использовать самые подлые манипуляции для того, чтобы сбить Женьку с пути, которым ведёт его мечта и в конечном итоге приведёт на Афганскую войну, откуда он вернётся, потеряв ногу.
А так как в этом мире всё происходит не совсем так, как в том, откуда я попал, то хрен его знает, вернётся ли вообще.
Есть у меня и собственный меркантильный интерес во всём этом. Без помощника мне на свадьбах не обойтись. Да и вообще любое постановочное фото требует, как минимум, двух человек. Поэтому терять Женьку на неопределённый промежуток времени мне совершенно не хочется.
Если в прошлой жизни я всегда был одиночкой, то здесь у меня есть друг, и это дорогого стоит.
— Ну и куда я пойду? — вздыхает Женька, явно испытывая нешуточную внутреннюю борьбу.
— Да в ту же торговлю, — говорю, — или в кулинарный. А почему нет? Пускай не так героически. Зато это те дела, которые тебе действительно нравятся, а не то, что ты в книжке прочитал или по телевизору увидел.
Возвращаемся домой мы уже по темноте. Я еду медленно и осторожно. Фара мопеда выхватывает вымытые на просёлке дождями ямы, которые в её свете кажутся глубокими, словно лунные кратеры.
Надо бы встретиться с владельцем мопеда и либо проставиться ему за время пользования, либо договориться о том, чтобы выкупить железного коня. Я даже не представляю, что бы я делал без него.
Всё-таки свой транспорт — вещь необходимая. Покупка автомобиля, даже какого-нибудь старого и поддержанного, пока совершенно недостижима. В это время машины своей смертью не умирают, их передают по наследству из поколения в поколение, а особо возрастные особи подолгу реанимируют перед каждой поездкой в гараже, проводя там сутки напролёт, как в своего рода мужском клубе.
Так что пока не только автомобиль, но и даже приличный мотоцикл я себе позволить не могу. Мопед — другое дело. Бензин он не ест, а словно нюхает, чинится на коленке, при этом экономя кучу времени и сил.
Я прощаюсь с Жендосом, договорившись о том, что завтра он поможет мне со съёмками.
— Ну, Алик, — крутит он головой недоверчиво, — неужто ты, редакторшу всё-таки уболтал?
— Смотри, не брякни ей чего-нибудь завтра, — показываю ему кулак. — Она — дама впечатлительная, надумает себе чего-нибудь и запорет нам всю съёмку.
— Я — могила, — Женёк делает жест, застёгивая губы на замок и выбрасывая ключ. — Да и, в конце концов, мы же с тобой профессионалы, — пыжится он.
— Вот-вот, — хлопаю его по плечу, — не забывай об этом. Дело фотографа не только на кнопку нажимать, но и с людьми работать.
На следующее утро я, бросая камушки в окошко, выкуриваю из дома заспанного Жендоса.
— Зачем в такую рань-то? — интересуется он.
— Солнце правильное, — коротко поясняю я.
— А, ну тогда, конечно.
Он давит в себе глубокий зевок, глядя на розовый солнечный диск, поднявшийся над горизонтом, с плохо скрываемой ненавистью.
— А куда мы идём-то?
— Уже почти пришли, — говорю. — Марину Подосинкину мы встречаем.
Няша-редакторша уже меряет шагами асфальтовую площадку для торжественных линеек прямо возле здания нашей школы и поглядывает на крохотные наручные часики.
Одета она в точности, как вчера: спортивные шортики, маечку-олимпийку с небольшим воротничком и лёгкие теннисные туфли. Светлые кудри подхвачены синей лентой.
— Привет, ребята! — бодро заявляет она.
Женька при виде неё впадает в ступор.
— Привет, — говорю я. — Ты ведь знакома с Женей Ковалёвым? Это мой одноклассник и лучший друг. Мы с ним хлам в нашей редакционной фотолаборатории разгребали, помнишь?
— Хмм… — выдавливает из себя Женька, явно потерявший дар речи.
— Кажется, знакомы, — кивает Подосинкина. — Я — Марина.
— К-хм… — также краснея, повторяет он.
— Ну, что, пошли? — спрашивает она меня.
— Пойдём, — соглашаюсь. — Чего тянуть-то?
— Ветров! — Подосинкина от возмущения даже ножкой топает. — Ты кем меня вообще считаешь⁈ Я серьёзный человек, главный редактор, между прочим! С какой радости я тебе буду тут на скакалке прыгать? Я даже забыла, как это делается!
— Марина, ты в курсе, что пишут прогрессивные советские психологи? — говорю, — в каждом человеке есть внутренний ребёнок! Подавлять его опасно, портится цвет лица и появляются ранние морщины.
Марина сердится, но к аргументу прислушивается. Любая девушка боится ранних морщин, даже если она комсомолка.
— Ты где такое слышал? — таращит глаза Женька совершенно невовремя.
— В журнале прочитал.
— А-а-а… — вспоминает он «кодовое обозначение» появления у меня совершенно неожиданных знаний.
— Внутренний ребёнок… — вздыхает Марина. — Давно я с ним не встречалась.
Вид у Няши действительно пришибленный грузом забот и ответственности. Поэтому я и не стал устраивать фотосессию на рабочем месте или в некой условной «нейтральной обстановке».
У себя за редакторским столом Подосинкина тут же натягивала «правильное» выражение лица, мигом прибавляя себе лет пять к тому, что значилось в паспорте.
Ей хотелось выглядеть солидно в окружении возрастных сотрудников. Или, возможно, Няша неосознанно копировала героинь советского кино на руководящих должностях.
Для газетной полосы такое фото бы подошло, но уж точно не для моей будущей выставки.
Мне хотелось показать Марину Подосинкину настоящей. Человеком, а не функцией. Поэтому я и притащил её сюда, несмотря на все протесты.
Прямо за зданием школы построенным в форме буквы «П» с ножками, торчащими в обратную сторону от фасада, располагается берёзовский стадион.
Звучит это куда громче, чем выглядит на самом деле. Футбольное поле, заросшее разнотравьем и пестреющее белыми точками ромашек и розовым клевером.
Пара металлических ворот без сеток. Асфальтированная беговая дорожка по кругу, с расчерченными белой краской отметками на тридцать и шестьдесят метров и яма с песком для прыжков в длину. Вот, пожалуй и всё.
Именно здесь неизменно проходили уроки физкультуры у моих одноклассников, а я впервые оказался, когда Коля Степанов позвал меня после одной из пробежек «покрутиться на турниках».
Тогда то я и присмотрел эту локацию для будущей фотосессии. Ведь, помимо всё тех же свежевыкрашенных турников и брусьев тут присутствовали чудесно антуражные трибуны, состоящие из нескольких рядов ярко-голубых скамеек, уходящих вверх небольшим амфитеатром, стенд со схематичными значками видов спорта и лозунг «Мы хотим всем рекордам наши звонкие дать имена», как вишенка на торте.
Спортплощадку недавно капитально отремонтировали, и, очевидно, чтобы подольше сохранить «товарный вид», всех неорганизованных любителей физкультуры отсюда гоняли.
Так играть берёзовским пацанам на школьном футбольном поле было категорически запрещено «чтобы траву не вытаптывали», поэтому все баталии проходили на большом лугу за чертой посёлка возле пляжа.
Даже нас с Николаем с турников попыталась выставить строгая школьная сторожиха, и, только разглядев младшего лейтенанта поближе, удалилась, бурча себе под нос что-то вроде: «во всём должОн быть порядок…».
Зато сейчас, невытоптанное поле поражало травяным буйством, а в самом его центре паслась на привязи белая коза, с элегантной мушкетёрской бородкой и оловянными глазами.
— Ой, какая симпатичная, — первым делом заявляет Подосинкина, — интересно, её можно погладить?
— Я бы не советовал, — отвечает осторожный Женька, — это Семёновой бабки коза, у неё глаз недобрый.
— У козы или у бабки? — интересуюсь.
— У обеих, — хмурится Жендос.
Совместными усилиями, Подосинкину удаётся отговорить от лобызания с козой. Как все сугубо городские жители, она хоть и прожила в Берёзове уже два года, не перестаёт умиляться домашней живности.
Сельские смотрят на всё это куда более прагматично, стараясь к будущим супам и котлетам излишне не привязываться.
Утреннее солнце действительно было мягким, резких теней не давало, так что Женька был мне нужен в основном не как осветитель, а для перетаскивания инвентаря. «Ограбив» прошлым вечером наш тренировочный зал, я прихватил с собой скакалку, пару маленьких килограммовых гантелей и алюминиевый обруч.
«Лепить» из Подосинкиной спортсменку я не собирался. В моей фотосессии она была задорной активисткой физкультурницей. Именно в этом образе её наивный и непоседливый характер удивительным образом проявлялся.
Словно она, как старательная отличница заучила все остальные роли, а вот как правильно играть эту — не знала.
Вот только сегодня у Няши всё валится из рук. Скакалка запутывается на втором прыжке. Металлический обруч, который легкомысленные буржуйские фифы в нейлоновых купальниках и гетрах называют хула-хупом, звеня спадает с её талии.
Она раскручивает его снова, опять безрезультатно. Злится на себя, потом на меня, за то, что втравил её во всю эту авантюру.
Я понимаю, что Мариной что-то не в порядке. Впервые с момента нашего совместного полёта в редакцию «Знамени Ильича» я наблюдаю блондинку в столь растрёпанных чувствах.
Инстинктом чую, что фотосессию стоит отложить. Но это почти наверняка означает «никогда». Почуяв слабину, Марина в следующий раз отвертится от моих условий. Да и обидно так просто сдаваться, даже не попытавшись исправить ситуацию.
— Жень, — спрашиваю, — ты не в курсе, магазин уже открылся?
— В десять откроется, — Женёк с трудом сдерживается, чтобы не высказаться насчет моей неосведомлённости об элементарных вещах. — А что тебе нужно? Вроде у нас есть с собой всё.
— Мороженное нужно, — говорю, — жаль, что закрыт.
— Мороженное на станции купить можно, — предлагает приятель, — там буфет с семи часов утра работает.
— Я не хочу мороженое, — бурчит Подосинкина, — давайте поскорей закончим и разойдёмся?
— Я хочу, — отвечаю ей, — вот прям захотелось, нет сил. Не могу без него сосредоточиться.
— Сейчас сбегаю, — охотно вызывается Женёк, — всё равно бестолку стою пока. Две порции брать?
— Три, — поправляю. — На всех.
— Я не буду… — упрямится редакторша.
— Это ты сейчас так говоришь, — отвечаю, — а потом начнётся: «дай лизнуть… да я только попробовать…».
Няша фыркает, выражая несогласие с моими выкладками. А я и правда не собираюсь с ней делиться своей порцией. Оказавшись в этом времени я неожиданно вспоминаю о своей юношеской страсти к пломбиру.
Понятия не имею, вкуснее он в Советском Союзе, чем в последующие эпохи, или нет. Для этого, пожалуй, надо брать в каждую руку по стаканчику и долго, вдумчиво сравнивать.
Некоторые вкусы впечатываются в сознание, очевидно в раннем детстве, и с тех пор воспринимаются единственно правильными. Пломбир… шоколад… борщ… селёдка под шубой.
Не зря говорят, что кулинарная ностальгия самая сильная. Берёзки растут почти по всему миру, а Достоевского, коли сильно приспичит, можно почитать в интернете. А вот солянку в интернете хрен скачаешь.
Итальянское мороженое считается лучшим в мире, а вот я, перепробовав все сорта не находил себе места. Слишком сладкое, слишком мягкое… В жару, а когда ж ещё есть мороженое, как не в жару, моментально тает заливая липким сиропом пальцы.
То ли дело родной пломбир, промороженный до каменного состояния. Если удастся вонзить в него зубы, то волна холода доходит до самого мозга, прорастая там искристыми сосульками.
Впрочем, сейчас я отправил Женьку за мороженым не ради гурманских капризов. Мне нужно остаться с Подосинкиной наедине. С ней явно что-то творится, и мне это не нравится.
В ожидании сладкого допинга мы идём к трибунам и садимся на лавки. Устроены они просто: бетонные основания-тумбы по бокам и синие доски между ними.
Няша сидит нахохлившись, словно воробей, по-детски обхватив руками коленки.
— Ну, рассказывай, — говорю, присаживаясь рядом.
— Что? — не понимает она.
— Как докатилась до жизни такой.
Шутки из двадцать первого века здесь незнакомы, так что моя банальная фраза вызывает у Подосинкиной бурю эмоций.
— А что не так в моей жизни⁈ — возмущается она, — Что вы все в неё лезете?
— Кто, все?
— Да вообще, все! — щёки Подосинкиной пылают.
Как многие натуральные блондинки она легко краснеет и выглядит при этом очаровательно.
— Можно подробнее?
— Нет! — её веки припухли, словно редакторша сейчас заплачает. Выплеснув гнев, Няша опускает голову. — Устала я, домой хочу. В Ленинград! Буду у Молчанова проситься, может быть отпустит.
Я не знаю, сколько Подосинкина обязана проработать «по распределению». Система, по которой выпускники ВУЗов обязаны были отрабатывать свой долг перед страной не там, где хотят, а «куда пошлют» умерла значительно раньше, чем я вошёл в сознательный возраст.
В Берёзове Марина около двух лет. Вряд ли срок истекает так быстро, иначе с такой отправкой не было бы смысла возиться на государственном уровне.
Меня беспокоит другое. Чтобы такая решительная и целеустремлённая девушка сдалась, сломалась и решила сойти с дистанции, требуется действительно немало усилий.
Неужели её «съели» местные недоброжелатели? Глядя на поникшую блондинку мне становится чисто по-человечески её жалко. Мало того, что я по объективным причинам не хочу смены редактора в берёзовской районке.
Марина адекватная и, не смотря на свойственные характеру заскоки, полностью устраивает меня в качестве руководителя. С ней можно договориться, у неё в конце концов сходный со мной взгляд на мир. Мы оба хотим сделать его лучше.
Оба ценим профессионализм и ненавидим бездельников и интриганов. Марина «мой человек», а своих я не бросаю.
Я придвигаюсь ближе и осторожно дружески обнимаю её. Она словно только этого и ждёт, тут же утыкаясь мне в плечо кудрявой головой.
— Думаешь, не знаю, что меня все, кому не лень обсуждают? — Подосинкина спрашивает меня, не поднимая лица, — как я одеваюсь, что говорю… что делаю… Что в газете, что в райкоме… даже не за глаза, а уже при мне, не стесняясь.
— Марина, — говорю, — а кого им ещё обсуждать? Ты, как ни крути, местная сенсация. Столичная жительница, самый молодой главный редактор в области, да ещё и красавица! Да тебе каждая вторая берёзовская жительница завидует, в возрасте от двенадцати до семидесяти пяти.
— А каждая первая? — с журналистской цепкостью переспрашивает Подосинкина.
— Каждая первая тебе подражает, — говорю.
— Врёшь ты, конечно, Ветров, — отвечает Няша, — но так врёшь, что тебе хочется верить.
И всё же я чувствую, что рассказала она не всё. Нападки на Подосинкину продолжаются, сколько я себя помню в этой новой жизни. Уверен, что в предыдущие месяцы ей тоже легко не было, особенно в первое время.
Что же случилось? Элементарно «кончилась батарейка», или произошло что-то, окончательно выбившее впечатлительную блондинку из колеи?
— Комаров приходил на прошлой неделе, — подтверждает она мои мысли, — с коллективом разговаривал. Говорит, у нас нездоровая обстановка. Некоторые сотрудники потом подходили и мне рассказывали, оказывается анонимки на меня пишут… и не только в райком, но и выше… а теперь ему распоряжение пришло, разобраться в ситуации.
— И кто же пришёл? — уточняю.
— Нинель и Таша, — удивляется Подосинкина, — а что?
— То, они — твои союзницы, — объясняю, — и этом своим приходом показали, на чьей они стороне. А Уколов, что?
— Уколов товарища Комарова в ман… матом, в общем, послал, — хихикает Марина, — сказал что никогда в жизни доносов не писал, а сейчас староват, чтобы начинать.
Водителя мы в расчёт не берём, значит не стали делиться подробностями бесед Ивахнюк и ответственный секретарь Степановна.
Со Степановной всё относительно понятно. Марина её работать заставляет, отчего сразу переходит в разряд «больных мозолей». А вот Ивахнюк отчего-то мне кажется основным выгодопреобретателем всей этой подковёрной возни.
Этими мыслями я и делюсь с Мариной.
— Что я ему сделала⁈ — изумляется она, — я к нему всегда со всем уважением. И зарплата с гонорарами у него по ведомости выходит в полтора раза больше моей. Это при том, что нервов меньше в разы.
— Он считает, что ты сидишь на его месте, — напрямую объясняю ей. — Ивахнюк уверен, что он стал бы главным редактором, если бы не прислали тебя. Так что ты хоть перед ним выплясывай, мила не будешь. Но в этом деле он явно не одинок. Его поддерживают. Помнишь, как тебя хотели подставить с аппаратурой?
— Забудешь тут, — Марина нервно вздрагивает, — если б не ты тогда…
— У них не получилось, и они решили тебе надавить на психику, затравить… Ничего другого они сделать не могут, ты хороший руководитель и талантливый журналист, — чуть поглаживая Подосинкину по плечу, я по капле вливаю в неё потерянную было уверенность в собственных силах. — Марина, я в тебя поверил, от учёбы на инженера отказался. Да и для остальных ты луч света в этом болоте. Неужели эти уроды тебя сломили?
— Вот ещё! — гордо поднимает нос Подосинкина.
— Пломбира не было, зато я крем-брюле купил! Вы же будете крем-брю… — из за школьного здания выруливает Жендос и застывает с открытым ртом, увидев нас в обнимку.
— Что ж так долго⁈ — восклицает Марина, решив что лучшая защита — нападение.
Она вскакивает со своего места, и забирает свою порцию из рук превратившегося в статую Женьки Ковалёва.
— Я же говорил, что придётся три брать, — пожимаю плечами в ответ на Женькин невысказанный вопрос: «Это что сейчас было?».
— Обожаю крем-брюле, — Подосинкина хрустит стаканчиком.
Выговорившись, она стряхивает с себя дурные мысли, словно пыль из затхлого чулана.
Дальше фотосессия идёт как по маслу. Обруч отбрасывает весёлые блики. Скакалка извивается в воздухе словно живая.
Маленькие гантельки эффектно прорисовывают рельеф плеч и рук, показывая что у нас тут не какая-нибудь фифа, а настоящая спортсменка.
Марина бегает, делает наклоны и прыгает в длину словно на спартакиаде.
Я имею возможность подходить практически в упор, так что необходимый обычно на спортивных съемках телевик мне не требуется.
Марину словно подменили, она выглядит задорно, охотно выполняет все распоряжения, и уже спустя полчаса я набираю нужное количество кадров.
И всё же, чего-то не хватает. Хотя мне и удаётся сделать неплохие снимки «с проводкой» во время пробежки и при прыжке в длину, но я до сих пор не успеваю поймать искру внутри себя.
Так я называю чувство, когда ты нащупал нужную интонацию, правильное настроение. Когда не глядя на готовый снимок ты понимаешь, что зацепил эмоцию, которая потом оживит плоскую бумагу.
Магия, благодаря которой твой снимок, презрев скучные законы материализма обрушит на зрителя чувства, запечатлённые в обыкновенной чёрно-белой картинке.
— А что будет, если её за бороду дёрнуть? — спрашивает Подосинкина.
— Кого? — я отрываюсь от камеры, в которой менял плёнку.
Последнюю на сегодняшний день. На стадион уже заглядывают любопытные, солнце поднимается выше… Пора и честь знать.
— Козу.
— Больно ей будет, наверно, — удивляюсь.
— А если чуть-чуть? Просто потрогать?
— Рогами наподдаст, — вносит Женёк лепту в наш разговор.
— Она же привязана…
Продолжая расспрашивать, Марина потихоньку приближается к козе. Я смотрю на происходящее с любопытством, Женька с опаской, а сама коза с нескрываемым подозрением.
— Хорооошая… хороооошая… — коварно произносит Подосинкина, протягивая руку.
— Далась тебе эта борода, — говорю.
Сам не знаю, пытаюсь ли я её этой фразой отговорить, или, наоборот подначиваю.
— Она же девочка, — сообщает Подосинкина, — и с бородой… непорядок…
«Боже мой», — думаю. — «И это взрослый, серьёзный человек… Главный редактор»
Ммммэ-э-э-э-э! — раздаётся возмущённо.
Восторженная Марина отпрыгивает, чудом избежав удара рогами.
— Она такая мягонькая!
Коза, смешно перебирая ногами отходит назад. Потом разбегается…
— Аааай!
Привязь оказывается крепкой, а вот колышек вбитый в землю футбольного поля подкачал. От отчаянного рывка он вылетает наружу, и коза кидается на обидчицу.
Подосинкина стремглав несётся прочь. Она бежит в мою сторону и я вижу на её лице выражение чистого и незамутнённого счастья.
Словно у примерной девочки, которая стырила с праздничного стола конфету и съела в нарушение всех правил.
Щёлк! Навскидку. Вот оно!
Щёлк! Щёлк! И ещё одну «с проводкой», когда в резкости остаётся только герой, а весь мир сзади смазывается в стремительном рывке.
Подосинкина выигрывает этот забег. Коза добегает до края поля, и сердито топчется, не желая переступать на асфальт. Марина оборачивается к ней, сгибаясь в попытке отдышаться, упирает руки в колени и хохочет.
Щёлк!
Коза гордо трясёт головой и выходит из поля зрения. Я снимаю довольную Маринину физиономию.
— Алик, острожно! — вопит Женька.
Бамм!
Удар не то, чтобы сильный, но неожиданный. Я кубарем лечу на землю, поднимая над головой камеру. На всё плевать, главное чтобы техника уцелела.
Приземлившись, вижу торжествующую козу. Она нашла, на ком сорвать злость.
— Ой, Алик, тебе больно?.. Прости, пожалуйста!.. — причитает Подосинкина всю обратную дорогу. — Я же не думала, что она… А ты сам виноват, мог бы убежать!
Я напускаю на себя вид гордый и неприступный, но думаю теперь только о том, как бы скорее проявить плёнки.
Я ожидал встретиться с Мариной на следующий день в районке, но, к моему удивлению, ее там не оказалось. Место редактора пустовала, а утреннюю летучку проводил надувшийся от важности Ивахнюк.
На мои вопросы о причине отсутствия начальства на рабочем месте все сотрудники пожимали плечами, только и Ивахнюк удостоил меня сообщением, что Марина Владимировна сегодня нездорова.
Встретили меня после долгого отсутствия тепло, но без особых торжеств. Оказалось, что все ждали моего появления в пятницу.
Степановна по этому поводу принесла даже какой-то специально испеченный тортик. Отсутствие виновника торжества никого не смутило, так что торт слопали без меня. Тем более что я несовершеннолетний алкоголь не употребляю, так что вообще толку от меня в застолье никакого.
Вскоре все корреспонденты разъезжаются по заданиям, и в редакции становится совсем скучно. Степановна вяжет, Ивахнюк копается в каких-то журналах с отчётностью.
Я ухожу в свою лабораторию, и, повесив на двери табличку «Не входить, идёт процесс», до самого вечера занимаюсь фотосессией с Подосинкиной. Печатаю контрольки с проявленных накануне Митричем плёнок, отбираю удачные кадры…
В общем всей той приятной рутиной, за которой время летит незаметно.
Около пяти вечера в мою дверь неожиданно стучат.
— Ты на комсомольское собрание идёшь? — звучит голос Таши.
— А надо? — удивляюсь.
До сих пор всё моё пересечение с комсомольской организацией ограничивалось наличием значка с ленинским профилем и фразами: «Алик, ты же комсомолец!».
Ах да, ещё конкурсом, в котором моя фотография едва не победила под чужим именем. Но такое общение тоже нельзя считать слишком близким. А тут — собрание.
Настоящий Алик пошёл бы, и я пойду. К чему выбиваться из образа?
— Подожди меня минуту! — кричу за дверь, — Вместе пойдём.
Ни к чему показывать, что я понятия не имею, в какую сторону направляться. Оказывается, комсомольская организация Берёзова располагается в том же универсальном «жёлтом доме», что и райком Партии.
Так что и актовый зал у них общий. Выглядит он примерно также, как в любой школе, на предприятии или в других местах, где принято проводить собрания.
Разве что откидные сиденья обтянуты не дешёвым дерматином, а красным велюром, пахнущим пылью.
Зал уже полон людьми, большинство из которых я не знаю. Вдалеке вижу Подосинкину. Машу ей рукой, но она не замечает.
В зале шумно, все рассаживаются по местам, здороваются и завязывают бессмысленные разговоры, как это бывает с людьми, которые встречаются изредка, только по каким-нибудь общим поводам.
Подосинкина смотрит на сцену. Её лицо напряжено, в нём чувствуется тревога и трагизм. Сейчас она особенно похожа на актрису.
На сцене установлены два стола, накрытых общей бордовой скатертью, за которыми скучает президиум.
Вот одна из его участниц встаёт и выходит к трибуне. Она очень похожа Алку Кущину, комсорга нашего класса. Такие же светлые волосы, похожие на паклю, острый нос и подбородок и лихорадочный огонёк в глазах. Только старше, разумеется.
— Товарищи комсомольцы, — выкрикивает она, добиваясь тишины в зале. — Мы собрались сегодня, товарищи, чтобы разобрать аморальное и недостойное гордого звания «комсомолец», поведение человека, который позорит не только себя, но и трудовой коллектив, который возглавляет! — её голос трясётся от пафоса. — Я говорю сейчас о Марине Подосинкиной!
КОНЕЦ ТРЕТЬЕГО ТОМА
С вами был Цокольный этаж(через VPN), на котором есть книги. Ищущий да обрящет!
Наградите автора лайком и донатом: