Кобыла привычно идет по знакомому маршруту, изредка вытягивая шею и хватая листья со стоящих вдоль дороги кустов. Чуть позади едет староста Ярема и, не на миг не переставая, бубнит о последних сплетнях в поселке. Задумавшись о своем, я почти все пропускаю мимо ушей, пока одна новость не заставляет меня прислушаться.

— Слухи ходят, что Великий князь Ярослав скоро вновь в Орду отъедет, мол хан Батыга опять его в Сарай кличет.

Голос Яремы звучит буднично и спокойно, но сказанное заставляет меня внутренне вздрогнуть. Постоянные дела как-то замылили взгляд, и вот эта нечаянная фраза привела меня вдруг к осознанию. Приближается страшное время! Ярослав Всеволодович из Орды уже не вернется, и это принесет чудовищный разлад в его семейство, а с ним и неисчислимые бедствия на всю Русь.

«До карательного похода Неврюя на Русь остается всего пять с половиной лет! — Щелкнуло у меня в голове, и сразу же возник резонный вопрос. — Не пора ли тебе, дружок, задуматься о своем месте в грядущих событиях?»

Понятно, что я не собираюсь отсиживаться в стороне, но и участвовать можно по-разному. Можно, к примеру, никуда не встревать и попросту отсидеться за стенами Твери. Город сейчас укреплен так, что монголам стопроцентно его не взять. Ров, вал, стены! Городское ополчение организовано и обучено, а на каждой из башен есть площадки под баллисты! Нет, не взять!

Тут я не могу сдержать усмешки.

«Даже если бы у Батыя вдруг появятся те мифические метательные машины, которые приписывает ему Плано Карпини и официальная история, то все равно не взять!»

Подумав еще, понимаю, что такой вариант неприемлем.

«Закрывшись, я отдам землю на разорение. Все цеха и заводики, что с таким трудом выстроены, пожгут, поля вытопчут! И ради чего такие жертвы?! Мы отсидимся, а союзники?! Москва, Клин, Старица, Ржев, им не устоять, и они мне такого поведения не простят. Союз рухнет, и Тверь останется одна против всей мощи Орды, ведь город, закрывший ворота перед войском хана, по законам Чингиза, должен быть уничтожен».

Я все это знал и раньше, но иногда важно вновь разложить все по полочкам, подтвердить самому себе правильность своих действий.

«Нет, пассивная оборона — не панацея! Нужно готовится к большой и, скорее всего, затяжной войне, тем более что даже союзников искать не надо, они известны. Здесь, на севере, это второй Великокняжеский сын Андрей Ярославич, а на юге Даниил Галицкий, и все что требуется, это поддержать их в нужный момент. — Тут я неожиданно правлю самого себя. — С Даниилом, пожалуй, лучше не связываться. Слишком далек и не надежен, лучше сконцентрироваться на князе Андрее».

Выбранное решение как-то враз успокоило и настроило на позитивный лад. В голове вновь возник образ нынешних Тверских укреплений, и я мысленно усмехнулся.

«Нет, никаким монголам эту крепость не взять!»

Это не простое бахвальство, и у меня есть все основания так считать, потому что прошло уже два года, как я добыл первые кристаллы селитры и серы. До этого лета поставить производство пороха на поток все не удавалось. То средств, как обычно, не хватало, то времени, но с мая этого года я, наконец-то, начал строительство пороховой мануфактуру. В моем замысле она должна сконцентрировать весь процесс получения дымного пороха в одном месте. От производства сырья до получения конечного продукта.

Процесс двигался медленно. К моему великому сожалению, в этом времени все не быстро и постоянно спотыкаешься на ровном месте. То уже привычно не хватает железа, то Якун саботирует закон об обязательной сдаче мочи жителями Твери, мотивируя тем, что мол тверичам не во что собирать эти отходы. Смех смехом, но пришлось за городской счет, считай за мой, снабдить каждый дом в городе глиняной посудиной для сбора экскрементов. В результате закон все же прошел, но в народе его до сих пор называют указом о ночных горшках.

Мои мысли скачут от одного к другому, словно бы в унисон Яреме, который продолжает нести все подряд, но появившийся в воздухе резкий запах разом останавливает и мои размышления, и болтовню старосты.

Замолчав, он заводил носом.

— О, кажись, приехали!

Чем ближе, тем воняет все больше и больше. Выехали из леса, и в нос ударила такая вонища, что в животе всколыхнулся рвотный спазм. И это еще я пообвык малость, поскольку в этом году бываю здесь с такой незавидной регулярностью, что Луна дорогу наизусть выучила.

Прикрыв нос, обвожу взглядом хозяйство. Длинные вонючие кучи напоминают огромных земляных червей, вылезших погреться на солнце. Несколько десятков селитряниц и почти столько же для производства серы. Вторые отличается еще и тем, что под них выстроена печь для сухой перегонки гипса и получения сульфида кальция.

Главный над всей этой адской вонью Гармаш Рязанец. Человек годный для такого дела как никто, поскольку судьба напрочь лишила его всякого обоняния.

Завидев нас, он заторопился навстречу, начиная кланяться еще на бегу.

— Рад видеть! Рад видеть тебя, господин консул!

Могу поверит, что его радость абсолютно искренняя, ведь я его, можно сказать, с того света вытащил. Позапрошлой зимой привезли этого мужика в Тверь в горячке и полумертвого от голода. Сердобольные беженцы подобрали лежащим на дороге, иначе бы сгинул, как тысячи, таких же как он, беглецов с юга.

Пока беженцы не обзаведутся своим жильем в Твери, они в общем бараке кантуются, а там человеку с горячкой точно не выжить. И холодно, и голодно! На его счастье я тогда как раз в город ехал, и он вывалился с саней прямо перед моим возком.

Беляй, возчик мой, лошадей тогда еле сдержал и давай орать.

— Забирайте своего доходягу, а то перееду на хр…!

Народ бросился мужика поднимать, а я вижу, не жилец совсем, и тут вдруг такая тоска накатила! Уж не знаю с чего, ибо к смерти я привык настолько, что и не трогает уже, а тут вот стало жалко бедолагу, аж невмоготу. А чем поможешь?! Здесь скорую не вызовешь и в больницу не определишь. Потому как нет их больниц-то! В общем, вылез я из саней и говорю Беляю.

— Отвези мужика ко мне в дом, пусть в котельной полежит, в тепле. Оклемается, знать судьба, а не выживет, так на все воля божья!

Сказал и пошел дальше пешком. Потом за делами и вовсе забыл, пока через две недели меня истопник не спросил.

— А чего с приблудным-то делать?

Не сразу поняв, о ком он, я все-таки вспомнил и, удивившись тому, что мужик не помер, хотел было сказать, ну раз отошел, то пусть идет, куда хочет. В этот момент в голове вдруг непрошено всплыла известная фраза, «мы в ответе за тех, кого приручили». Мысленно признав правоту Антуана де Сент-Экзюпери, я приказал отправить бедолагу к Яреме в Заволжский. А когда выяснилось, что мужик отморозил себе нос и не чует ни хрена, то сомнений, где он будет трудиться, не осталось вовсе.

В общем послали его на селитряницы, и я ни разу об этом не пожалел. Мужик ответственный и работящий. Я таких ценю, так что через пару месяцев я его тут старшим поставил.

Придержав под уздцы мою кобылу, Гармаш вскинул на меня сияющий взгляд.

— Здоровья вам, господин консул! Как доехали?!

Спрыгнув на землю, прекращаю это неумеренное проявление верноподданического счастья.

— Будя, Гармаш! Давай по делу!

Тот разом посерьезнел.

— Все справили, как ты указал! Пойдем, все покажу. — Не дожидаясь, он посеменил вперед. — Вот, смотри!

Он указал на две большие бочки и трех мужиков вокруг.

— Здесь селитряную землю растворяем и процеживаем. Затем, — он перешел к четырем стоящим на печи котлам, — выпариваем воду и, как ты велел, собираем выпавшие кристаллы.

Я тщательно осматриваю весь процесс, а Рязанец продолжает тараторить.

— Все собранные кристаллы растворяем и процеживаем еще раз, а опосля выпариваем по новой, как ты наказывал. Для очистки! — Он быстро сбегал к одному из амбаров и вернулся с деревянным ведром в руках.

— Вот последняя партия. — Он с гордостью показал мне содержимое. — Тута полтора десятка тверских гривен чистой селитры. За три дня выпарили с пяти двадцативедерных бочек.

Я одобрительно киваю, невольно переводя в единицы своего времени.

«Значит, примерно с куба селитряной земли получили пять килограмм селитры. Ну что ж, неплохо!»

Двигаемся дальше и направляемся к серным кучам. Тут процесс практически не отличается, только на выходе в полтора раза меньше, и цветом кристаллы не белые, а желтые.

Ярема молча тащится за нами, лишь мрачно посматривая на рабочих. Он не понимает, что тут делается, но его вполне устраивает, что я понимаю. Его главная задача только в одном, чтобы все работали справно, и никто бы в мыслях не держал стырить чего или того хуже поломать какую вещь нужную.

Так втроем мы и переходим от серных куч к печам, где пережигают древесный уголь, и уже оттуда идем на дальний край поля к амбару и к пороховому цеху.

— Все, как ты велел, — тут же поясняет Гармаш, — этот амбар поставил как можно дальше от открытого огня. Тута я даже трут и огниво отбираю! Обещал всем, коли увижу, то руку отсеку!

Рязанец распахивает дверь, и мы заходим вовнутрь. Здесь трое рабочих толкут полученное сырье в порошок. После яркого солнца внутри кажется темновато, но через минуту глаза привыкают, и я прохожу к готовому продукту. Поочередно черпаю из горшков белый, желтый и черный порошок, и оцениваю помол.

Ярема, сунув нос и потерев на пальцах селитру, выдает свое суждение.

— Вроде, неплохо! — Он вскинул на меня взгляд, стараясь правильно расценить мое молчание и готовый враз поменять свое мнение и начать крыть нерадивых.

Не мучая его сомнениями, соглашаюсь и перехожу к последнему столу, где рабочий с мерной чашкой готовит конечный продукт.

— Смешиваем, как ты и указывал! — Тут же предвосхищая мои вопросы, встревает Гармаш. — Пять чашек белого зелья, три черного и две желтого!

Удовлетворенно киваю и разворачиваюсь обратно. Вроде бы, все верно сделано, и весь цикл от нуля до готового продукта поставлен на поток. Теперь можно не только делать заряды для сиюминутных целей, но и копить порох к грядущим событиям.

Выйдя на воздух, жмурюсь от яркого солнца и даю распоряжение.

— Последнюю партию к Фролу отправь, хочу посмотреть на эту адскую смесь в деле.

Обратно я уже тороплюсь, надо успеть добраться до острога, переодеться, и переправиться на правый берег. Сегодня у меня важная встреча в преддверии вечернего заседания палаты князей.

Кобыла Луна ходко идет рысью. На таком ходу Яреме не до разговоров, и в тишине мысли о князьях невольно уводят меня в воспоминания двухлетней давности. Тогда мой зимний рейд действительно всех впечатлил, и к середине марта Миндовг прислал послов в Смоленск. В Литве еще толком не поняли, что произошло и как вообще такое могло случиться, но на всякий случай Миндовг решил обезопасить свои города от повторного набега.

Князь Всеволод Смоленский тоже был, мягко говоря, потрясен скоростью произошедших событий, и я даже заметил в его взгляде некоторую тревогу. Он видимо начал задумываться, кто для него более опасен, я или Миндовг? И тем не менее он хотел слупить со своих заклятых врагов по максимуму. Вернуть свой городок Могильна, недавно захваченный литовцами, и получить большой выкуп за каждого взятого мною знатного литвина.

Приложив немало стараний, я убедил его не брать в рот кусок, который не можешь проглотить. Помню, как сейчас, свой главный аргумент.

— Ныне Миндовг войны не хочет, но и на большие уступки не согласится. Ему терять лицо никак нельзя, его свои же князья вмиг сожрут. Надо дать ему возможность вылезти из дерьма красиво, и тогда ты, князь, получишь то, чего хотел — мир. А нет, тогда готовься к войне! — Я тогда криво усмехнулся. — Один! Потому как в союз ты еще не вступил.

Что произвело большее впечатление, моя речь или выражение моего лица при этом, не знаю, но князь меня понял. Никаких требований выдвигать мы не стали, пленников вернули без всякого выкупа и подписали «вечный» мир между Литовским, Смоленским и Тверским княжествами. Прощаясь со мной, Всеволод Святославич горячо жал руку и, по-братски обнимая, клялся, что по весне приедет в Тверь на заключение союза, но я видел, что какая-то червоточинка в нем все-таки поселилась. То ли страх, то ли зависть, не знаю, но точно могу сказать, что большой любви в тот момент он ко мне не испытывал, несмотря на показное дружелюбие.

Не весной, но в июне первое заседание палаты князей все же состоялось. Смоленский князь приехал сам и привез князей Торопецкого, Зубцовского и Ржевского. Также прибыли князья со Старицы и Бежецка, а вот Клин и Москва на мое приглашение вообще не ответили.

Махнув рукой, ну и ладно, я взял в оборот остальных. Проект договора у меня был уже подготовлен. Он состоял много из чего, но главных пунктов было всего четыре. Первый, общее устройство союза, включал в себя разделение властей на исполнительное правительство во главе с консулом и двухпалатный парламент, состоящий из палаты князей и государственной думы. Обе должны были собираться или два раза в год, в июле и в январе, или в любое время по требованию одного из членов обеих палат.

Кстати, я специально не назвал нижнюю палату боярской государственной думой, закладывая в ее фундамент лазейку и думая со временем провести туда депутатов из других сословий.

Вторым наиболее важным пунктом шло общесоюзное войско, в которое каждый город обязан был вкладываться по мере возможности. На данном этапе каждый из пяти городов должен был прислать по сотне рекрутов, а Смоленск, как князь Всеволод сгоряча пообещал, двести. Полагаться на то, что города будут присылать довольствие и деньги на оружие и обучение, я не стал, поскольку парней и мужиков мне уже присылали со Старицы, Ржева и Москвы, а вот денег на их содержание я так и не дождался.

Поэтому в этот же пункт вошло положение об обязательном кредитовании городов и выплат всех расходов на содержание их отрядов из этих денег. Эту позицию все шесть князей восприняли крайне негативно, но все же, поморщившись, подписали. Потому как кроме суммы на войско, какую получить на руки они не могли, обговаривались еще деньги на их личные расходы, а вот эту бумагу можно было обналичить в тот же день. Этот момент сыграл ключевую роль, уж больно все мои союзники были стеснены в средствах. Только название, что князья, а так даже одежда на каждом еще отцовская, а может, даже и дедовская. Отказаться от живых денег у Рюриковичей попросту не хватило духу.

Тем более, что самая распространенная процентная ставка в этом времени двадцать пять процентов годовых. Уму непостижимо, но это так, а я предлагал им по пять, что на фоне существующих ростовщических процентов могло показаться настоящим подарком. Как известно, бесплатный сыр только в мышеловке, и признаюсь, в тот момент, когда князья подписывали этот договор, я чувствовал себя эдаким империалистическим спрутом, уже схватившим свою жертву за горло.

Третьим пунктом шли избирательные правила, по которым место в палате князей закреплялось за каждым из них пожизненно и передавалось по наследству одному из сыновей вместе с титулом. Это была серьезная подачка для протаскивания согласия по другому пункту, где депутатов в государственную думу должны были избирать жители их городов, и количество их определялось в зависимости от числа рекрутов в союзном войске. Один депутат на каждую сотню бойцов. То есть прислал город сто рекрутов — один депутат, двести — два, и так далее. При существующем соотношении сил в союзном войске вопрос о том, кто будет иметь большинство в думе, сомнений не вызывал. Это было понятно всем, но, как ни странно, сильного сопротивления у князей это пункт не вызвал, поскольку они пока еще не воспринимали эту самую думу всерьез. Зато бурные споры вызвало положение о выборах консула.

Дело в том, что до меня уже дошел слух, будто коалиция четырех Мстиславичей под предводительством Всеволода Святославича Смоленского затеяла свою игру. Они рассчитывали, что я буду требовать пожизненного права на консульскую должность, и хотели навязать мне правило, по которому консул каждые три года избирается из числа членов княжей палаты. При нынешней расстановке сил ход их мысли был очевиден, но мое предложение перемешало все планы заговорщиков. По нему консул должен был избираться всеобщим земским собором раз в пять лет, и тут в отличие от их замыслов моя выгода никак не просматривалась. Наоборот, казалось бы, абсолютная объективность и учет интересов всех сторон. Возразить нечего! Они ведь не жили в нашем времени и про выборные технологии ничего не слышали.

Гладя тогда на их озадаченные лица, я с трудом удержался от того, чтобы не рассмеяться им в лицо.

«Наивные дети, против кого вы задумали козни строить?! Да я за эти пять лет, что тут у вас сижу, собаку съел на этой игре. Вам еще учиться и учиться!»

И наконец, четвертый пункт шел о едином торговом пространстве, что ограничивал города и князей в размере ввозной и транзитной пошлины для купцов из союзных городов. Кто тут главный выгодополучатель угадать было не сложно, и князья устроили мне утомительные дебаты. Торговались долго, поскольку никто так просто расставаться со своими доходами не спешил, но мне все же удалось убедить всех в том, что увеличение торгового потока компенсирует им снижение пошлин.

Неожиданно кобыла перешла на шаг, возвращая меня из воспоминаний. Впереди показалась развилка, и умное животное остановилось перед перекрестком. Скосив на меня лиловый глаз, она словно бы спросила, «ну что, хозяин, куда поедем», и потрепав ее по гриве, я улыбнулся.

— Давай домой, дорогуша!

Фыркнув в ответ, Луна послушно свернула на дорогу ведущую к Заволжскому.

Небольшое прямоугольное зеркало дает чуть искаженное, но вполне приемлемое отражение молодого мужчины в темно-зеленом френче. В развороте стоячего воротника белоснежная льняная рубашка, гладко выбритый подбородок и шейный платок.

Удовлетворенный увиденным, поправляю ряд крупных позолоченных пуговиц и опускаю взгляд. Там подобие армейских галифе, заправленные в узкие начищенные ваксой сапоги.

Довольно хмыкнув, выношу себе ироничный вердикт.

— Прямо штабс-капитан императорской армии!

Костюм сшит по моему заказу и рисунку. И тут должен сказать, что если с френчем особых проблем не возникло, то со штанами пришлось изрядно повозиться. Прямо беда! Лучшие портнихи понятия не имеют ни о пуговицах, ни о вшитом поясе, не говоря уж про гульфик. Зато, как известно, нет худа без добра, в ходе почти двухмесячной «борьбы» с Тверскими швеями я нашел-таки талантливую тетку, сумевшую разобраться в моих рисунках и сшить то, чего я хочу.

Затеяв обновить свой гардероб, я пришел к революционному открытию. Рынок моды и готовой одежды — это золотая жила, и хорошо было бы этим заняться. Не скажу, что я этого не знал раньше, но пока сам носом не ткнешься, не поймешь, что к чему по-настоящему.

Еще в самом начале своей жизни в Твери я осознал одну очень правильную и полезную мысль. Невозможно заниматься всем самому, разве что разорваться! Невозможно и не нужно! Люди сами до всего дойдут, все сделают и построят, если их заинтересовать и подсказать, в каком направлении надо двигаться. Осененный этой, казалось бы, такой простой мыслью, я существенно облегчил себе жизнь. Вот как с тем же зеркалом, в которое я сейчас смотрюсь. Еще три года назад, когда в стеклодувной мастерской научились отливать стеклянный шар, я предложил мастерам его разрезать пополам и раскатать прессом в лист, а потом покрывать заднюю сторону раствором серебра.

Сказал и забыл, зеркала для меня не приоритет, основной товар — это колпаки для ламп, посуда и оконное стекло. Каково же было мое удивление, когда через три года мне принесли вот этот образец, что стоит у меня кабинете. И неважно, что производство подобных зеркал крайне затратно и по деньгам, и по времени, главное мастера дошли до всего сами, своим умом. Может быть, я гуманитарий и по натуре не деловой человек, но для меня это куда более значимо, чем вероятная баснословная прибыль от продажи зеркал.

Или с этой портнихой опять же. Примерив первый раз свой новый камзол и штаны, я посмотрел в глаза сшившей этот наряд портнихе и задал ей всего один вопрос.

— Хочешь стать богатой и знаменитой?

Еще совсем молодая женщина смущенно зарделась, но мой взгляд не уступал, пока я не услышал ее тихий, но твердый ответ.

— Хочу!

«А кто ж не хочет!» — Усмехнулся я про себя и приказал выделить ей помещение на первом этаже своего дома, дал денег на наем работниц и первый большой заказ.

Это было год назад, а сейчас у нее уже свой цех по пошиву одежды для армии и ателье на центральной площади Твери, где обшивается только высшая знать города.

Да, шьют платье у Бериславы, но не скажу, что мой пример изменил местную моду. В основном, как и прежде, заказывают длинные кафтаны, рубахи и женские сарафаны, хотя изменения все же есть. Я не тороплю и стричь бороды да чулки напяливать, как царь Петр, не собираюсь. Как известно, Русь долго запрягает, но быстро едет, рано или поздно желание нового и прагматизм свое возьмут.

Отойдя от зеркала, пересекаю кабинет и останавливаюсь перед дверью. Там в приемной меня ждет Полоцкий княжич Константин, и разговор с ним предстоит непростой. Я могу лишь примерно догадываться, что речь пойдет о каких-нибудь родовых спорах и княжич приехал в Тверь в поисках даже не союзника, а скорее защитника. Он уже несколько дней добивается встречи со мной, но я тянул до последнего, не зная надо ли мне встревать в чужие семейные дрязги.

Решив положиться на интуицию, я пригласил князя на сегодня, дабы все-таки сформировать свое мнение до заседания палаты князей.

Толкаю дверь и чувствую, как на лице автоматически появляется радушная улыбка.

«Да ты тут настоящим дипломатом стал!» — мысленно подтрунивая над самим собой, прохожу в приемную и приветствую княжича.

Тот поднимается с кресла и чуть склоняет голову.

— Рад видеть тебя, консул!

Предлагаю ему сесть и сам сажусь напротив. Между нами большой стол, из-за которого я смотрю на мужчину тридцати-тридцати пяти лет в дорогом, но изрядно заношенном кафтане. Открытое волевое лицо производило бы хорошее впечатление, если бы не злые холодные глаза, излучающие непомерную гордыню и тщательно замаскированное презрение.

«Да уж, неприятный тип!» — Делаю про себя такой вывод, а вслух задаю любезный вопрос.

— Итак, князь, что привело вас ко мне.

Назвав князем все еще наследника титула, я грубо польстил своему гостю, и тому это пришлось по душе. Жесткие черты его лица как-то разом смягчилось, и на губах даже появилась приветливая улыбка.

— Я слышал, консул, о твоей непримиримой борьбе с Литвой, и решил, что ты не будешь сидеть сложа руки, когда твой враг тихой сапой вползает в наш дом.

«Во как! А Литва тут каким боком?!» — Успеваю искренне удивиться, но не показывая вида, молча жду продолжения.

Не дождавшись от меня никакой реакции, Константин, убрав с лица улыбку, продолжает так, словно бы я все же спросил — что он имеет в виду?

— Я говорю о своем зяте, племяннике Миндовга, князе Товтивиле. Мой отец совершенно свихнулся и хочет завещать Полоцкий стол ему и моей сестре. — Его взгляд уперся в меня двумя горящими угольками. — Он изгнал меня! Изгнал своего родного сына из дома и хочет отдать княжество чужакам!

Вот тут-то до меня и доходит.

«А ведь точно! Помню еще в университете меня удивляло, что в летописи с тысячи двести сорок восьмого года Товтивил упоминается, как князь Полоцкий. Обыденно так, без всяких разъяснений, словно бы литвин во главе русского княжества, это обычное дело. — Я даже обрадовался этому запоздалому разъяснению своего старого недоумения. — Вот, значит, как это произошло!»

С новым интересом всматриваюсь в лицо княжича.

«Чем же ты так достал своего папашу, что он тебя наследства лишил?!»

Вслух я такой бестактности себе не позволяю и спрашиваю более дипломатично.

— Могу я узнать в чем причина такого решения вашего отца.

Раздраженно закусив губу, Константин пожал плечами.

— Старый хрыч попросту выжил из ума! Он всегда души не чаял в Милославе своей, а меня ненавидел.

«Милослава я так понимаю его сестра и жена князя Товтивила. — Делаю мысленное замечание и пытаюсь быстро осознать, что дает сей факт лично мне и моему делу. — Уход Полоцкого княжества в орбиту Литовского влияния мне однозначно не выгоден. Можно, наверное, помочь этому бедолаге отстоять свое право на стол в обход завещания, и тогда союз городов Русских пополнится Полоцком. Это не вызывает сомнений, как и то, что такой шаг приведет к неминуемому столкновению с Литвой. — Я застыл в нерешительности, но всего на секунду. — Какого черта?! Война с Литвой так и так будет через три года. Этот же Товтивил со своим братом поведет литовское войско на завоевание Смоленска, так что терять мне абсолютно нечего».

Прокручивая все это в голове, я не спускаю изучающего взгляда с Константина.

«Человек он явно тяжелый и неприятный, но мне с ним не детей крестить. Пусть он хоть младенцев на завтрак есть, но если я посажу его на Полоцкий стол, то древний город не уйдет к литовцам, а пойдет под руку Твери со всем своим немалым потенциалом. За это стоит побороться!»

Мысленно поставив этот восклицательный знак, спешу обнадежить своего гостя.

— Не по закону хочет поступить ваш батюшка. Нехорошо так с родным сыном поступать.

В глазах Константина сверкнула искра надежды, смешанная с удивлением.

— Так ты поможешь?!

Он явно уже побывал и в Смоленске, и во Владимире и успел осознать горькую правду — никто не станет ввязываться в войну с Литвой ради какого-то изгоя. Уж не знаю, кто его надоумил обратиться ко мне, но в успех этого предприятия он по всей видимости не верил совсем.

Я еще не знаю, с чего в этом деле мне следует начинать, но одно абсолютно ясно — такой куш упускать нельзя! Хотя и соваться очертя голову тоже не стоит.

«Тут надо собрать всю информацию и хорошенько подумать. — Мысленно остужаю свой аппетит. — Почему Святослав Смоленский и Великий князь решили не лезть в это болото? Наверняка, есть причина и не одна!»

Застывший взгляд великовозрастного княжича ждет ответа, и я решаю проявить осторожность.

— Я не буду ничего обещать тебе сейчас, Константин Брячиславич, но постараюсь сделать что смогу, дабы наследство твое не ушло в загребущие литовские руки. — Жестом останавливаю радостный порыв гостя. — Но ты должен понимать, что быстро такие вопросы не решаются. Уж слишком тут много заинтересованных сторон.

Мой гость видимо услышал лишь то, что хотел, потому как аж засиял весь.

— Ты не пожалеешь, консул! Клянусь, я умею быть благодарным!

В последнем я очень сильно сомневаюсь, но на его благодарность я меньше всего и рассчитываю.

Он еще продолжает изливать свою радость, но я не слушаю, а уже начинаю продумывать, как бы, не засветив своего интереса, прощупать мнение по этому вопросу у других князей на сегодняшнем заседании палаты.

Пересекая центральную площадь, направляюсь к воротам кремля. Взгляд невольно отмечает, что выросшее в этом году здание трехэтажной гостиницы полностью замкнуло окружность площади, взяв ее в каменное кольцо. Новые дома выгодно выделяются на фоне других построенных ранее. Сказываются семь лет опыта. Это уже не обложенные кирпичом деревянные строения, как мой к примеру, а полностью каменные от фундамента до крыши. И строили их не приглашенные новгородцы, и не пригнанные из Дерпта немцы, а свои Тверские каменщики. Это предмет моей особой гордости, как и основанная в прошлом году зодческая школа. Вот там-то все еще преподают новгородские и немецкие мастера, но и это, думаю, дело времени.

Звякая по брусчатке подкованными каблуками, поворачиваю довольное лицо к идущему рядом Калиде и натыкаюсь на его обычное суровое выражение.

— Ты чего такой мрачный?! — Мне до последнего не хочется терять свой позитивный настрой, но Калида не оставляет мне шанса.

— Я там у твоих дверей княжича Полоцкого видел… Зачем он к тебе приходил?

Слегка удивленный таким прямым наездом, я даже не успеваю ответить, как Калида добавляет.

— Небось жаловался на отца, что из родного города его попер!

По этой фразе я понимаю, что мой главный советник теплых чувств к Константину не питает и интересуюсь.

— А тебе-то он чем не угодил?!

— Мне-то ничем, — Прищуренный взгляд Калиды зыркнул в ответ, — а вот народ полоцкий его сильно не жалует.

— За что же?

— Да за нрав злобный! За пьянство да непотребство всякое!

Как я и думал, от хорошего настроения не осталось и следа, а Калида все не унимается.

— Слышал я, будто он дочку купеческую из родительского дома выкрал и обесчестил, и чашу народного терпения тем переполнил. Встал на дыбы город, убить княжича хотели, вот и пришлось Брячиславу Васильковичу сынка своего из Полоцка выгнать.

Я закусил с досады губу, а заметивший это Калида напрягся еще пуще.

— Ежели ты задумал в это дело влезть, то трижды подумай. Княжич сам весь в дерьме и тебя замарает, а город назад этого мерзавца не примет.

Стараюсь не злиться, но раздражение все-таки в душе поднялось.

«Ну вот чего ты со своей нравственностью влез?! — Мысленно крою своего помощника. — И что теперь?! Из-за того, что этот дебил пьяница, дебошир и бабник, отдать Полоцк Товтивилу?! А вот хрен ему!»

Прогоняю поднявшееся недовольство и, отбросив эмоции, включаю только холодный рассудок.

«Как там говорил Рузвельт. Сомоса сукин сын, но это наш сукин сын! Что бы Константин не сделал, я все равно посажу его на Полоцкий стол и приберу княжество к рукам, а потом пусть хоть башку ему снесут, мне все равно!»

Воротная башня кремля накрывает нас своей тенью, и я отбрасываю все посторонние мысли.

«Сейчас надо быть собранным и не отвлекаться на посторонние мысли, а то не успеешь и ойкнуть, как друзья-союзнички свинью тебе подложат!»

Проходим на территорию кремля, здесь теперь только центральный городской собор да княжеский терем с административными постройками. Все приказы я вывел отсюда на площадь в новое здание, поближе к народу, так сказать. Там же теперь размещается и государственная дума.

Обходим кремль вдоль стены направляясь к черному ходу. У красного крыльца сейчас слишком шумно и суетно, там подъезжают князья, и мне не хочется встречаться с ними раньше времени. У меня в княжем тереме есть своя комната, где я обычно спокойно дожидаюсь, пока знатные гости рассядутся и успокоятся.

Пока я жду у себя, Калида караулит в коридоре и, едва завидев спускающегося Ярослава, дает мне знак. Я тут же присоединяюсь князю и захожу в совещательную палату вслед за ним.

Здесь уже все в сборе. Князья сидят на длинной лавке строго по родовому старшинству. Первым Всеволод Святославич Смоленский, за ним Торопецкий князь Мстислав Хмурый, Иван Тарута из Бежецка, далее Андрей Старицкий и князь Зубцова Андрей Михайлович. Последним восседает Ярополк Кривонос из Ржева, он здесь не самый молодой, но самый худородный.

За княжей скамьей стоят ближние бояре. У каждого князя по одному ближнику, так сказать, «помощь друга», ежели совет какой понадобится.

Ярослав садится в торце горницы, как хозяин и председатель палаты. Справа от него встает боярин Фрол Игнатич Малой, а слева я. Кресло Ярослава и общая княжеская скамья стоят на полу в одном уровне, дабы никому не пришло в голову, что председательствующий князь хоть сколь-нибудь возвышается над другими.

Обвожу взглядом почтенное собрание. Все тщательно изображают степенность и гордую независимость.

Я настолько в плохом настроении, что не могу удержаться от безмолвного всплеска злого раздражения.

«Тоже мне гордецы! А ничего, что я всех вас содержу!»

Ведь действительно кроме кредитов, с которых оплачиваются набранные в их городах рекруты, каждый князь получает от Союза на представительские расходы десять тверских гривен в год. На дорогу, проживание и прочее… Но Союз городов пока никаких доходов не приносит, и предприятие совершенно убыточное, так что все они сидят на моей шее. Это длится уже два года, и мне все чаще приходит в голову, что пора завязывать с этой благотворительностью.

Все уже уселись, и Ярослав глянул на своего ближнего боярина, мол начинай.

Горделиво задрав подбородок, Малой сделал вступительное заявление.

— Уважаемые князья, заседание палаты объявляется открытым. Первое слово предоставляется консулу Союза Ивану Фрязину.

Выждав секундную паузу и изобразив намек на поклон, я начинаю.

— Уважаемы господа…

Престарелый Бежецкий князь, словно только очнувшись, вдруг прервал меня.

— Погоди, Фрязин, пока ты не усыпил меня окончательно своими цифрами, скажи лучше. Коли Батый Великого князя в Орду вызвал, то и нам, стало быть, надо собираться? Неужто не минует нас чаша сия горькая?

При упоминании усыпляющих цифр почти все присутствующие заулыбались, чем разозлили меня окончательно.

«Значит от слов моих вас в сон клонит! Ну ничего, я вам устрою пробуждение!»

С трудом придушив в себе вспыхнувшее раздражение и продолжая держать на лице радушную улыбку, включаю учителя истории.

— Не стоит тебе, Иван Бериславич, беспокоиться. Не до нас сейчас Батыю. Смута гуляет по монгольскому царству! В будущем году на всемонгольском курултае изберут Великим ханом Гуюка, давнего недруга Батыева, и начнется в Великой степи кровавая резня между внуками Чингизовыми. Потомки Угедея и Чагатая с одной стороны встанут против потомков Джучи и Толуя, и борьба будет длиться до тех пор, пока кто-нибудь из них не вырежет полностью всех своих противников.

Мои слова падают в такую напряженную тишину, что стоило мне только замолчать, как Смоленский князь тут же недоверчиво протянул.

— Ежели все так и сбудется, как ты говоришь, то тебе-то откуда сие известно?

Мысленно крою себя за излишнюю болтливость.

«Молодец! Выпендрился! И что ты им теперь скажешь?! Мол, в школе надо было лучше учиться, это во всех учебниках написано!»

Решаю ничего не объяснять, а просто делаю загадочное лицо, мол есть у меня источники, и меняю тему.

— Великому же князю Ярославу Всеволодовичу придется ехать аж на конец света в Каракорум, дабы представиться новому хану.

Эта новость вызвало общее волнение, а Зубцовский князь выкрикнул с места.

— И долго его не будет?!

Отвечаю коротко и жестко.

— Долго!

Тут лишнего болтать не надо, потому как раньше времени знать о том, что Ярослав уже никогда не вернется, никому не следует, тем более его сыну.

Выдержав выразительную паузу, добавляю почти пророческим голосом.

— А в его отсутствие всколыхнется на Руси вся муть и беспорядок…

Прерывая меня, все загомонили разом, а я поднял руку призывая к тишине. Добившись ее, начинаю свою речь с мрачного прогноза.

— Очень скоро наша земля останется без центральной власти, и вспыхнет новая распря за стол Великокняжеский. Брат пойдет на брата, и русский будет убивать русского! Эта беда пострашнее Орды и Литвы вместе взятых! От нее главная угроза, а мы с вами к такому повороту не готовы!

Надрывно затрубил рог, и почти три десятка всадников, сорвавшись с места, понеслись по полю. Проводив взглядом взметнувшиеся княжеские плащи, трогаю свою кобылу вслед уносящейся кавалькаде.

— Понеслась нелегкая!

Большая княжеская охота традиционно знаменует собой окончание сбора палаты князей и государственной думы.

«Господа устали напрягать свои великомудрые лбы и жаждут отдыха и развлечений!» — Саркастически хмыкнув, пускаю Луну рысью, чтобы уж совсем не отстать.

Я терпеть не могу это массовое убийство зверья, но отказаться невозможно. Она устраивается Тверским князем Ярославом, и мое отсутствие непременно будет преподнесено ему, как проявление неуважения и желание консула показать, как низко он ценит приглашение своего князя. Поэтому приходится изображать участие.

«Ничего! — Прикидываю на ходу свои дальнейшие действия. — Часа три покатаюсь по лесу, надеюсь, за это время благородные господа натешат свои звериные инстинкты!»

Под эти мысли правлю вниз по пологому склону к кромке леса. Солнце слепит немилосердно, и я надвигаю на глаза козырек армейского кепи. Без шапки тут уважаемому человеку ходить не принято, а парится в меховом колпаке уже сил нет. Вот в этом году я и выдал эскиз своей портнихе, веля всю армию в такие одеть. Пока нашили только для командиров, но торопиться некуда, рано или поздно всем наделают.

Вслед за мной рысят два стрелка личной охраны. Мои главные ангелы-хранители уже не ездят за мной сами. Нету времени! Калида занимается выросшей за это время армией, а Куранбаса дни напролет на стрельбищах, обучая вновь набранных стрелков, как пеших, так и конных.

За последние два года три пехотные бригады превратились в девять, а сотня конных стрелков разрослась до трех. Дел у моих помощников стало невпроворот и в ближайшее время еще прибавится. Потому как на последнем заседании палаты князей мне таки удалось всех напугать, и было принято решение об увеличении вдвое количества союзных рекрутов и соответственно вкладов городов на их содержание. Еще, практически вопреки своему желанию, князьям пришлось согласится, что Союзу городов необходим свой независимый бюджет. Я начал свое предложение с астрономической суммы в двести Тверских гривен обязательного ежегодного взноса для каждого города, и после длительной торговли довольные князья снизили сумму до сотни, которую я и закладывал изначально. Надо сказать, что поначалу они даже разговаривать на эту тему не хотели, но мне пришлось пригрозить, что тогда Союз не сможет оплачивать их представительские расходы. Это мгновенно снизило степень отрицания, а когда я заявил, что в случае принятия нового налога полагаемую им сумму можно будет увеличить в полтора раза, то мы почти сразу же пришли к пониманию. Оно и понятно, сбор придется платить городам, а денежки на свои нужды получат они лично. Как говорится, своя рубашка ближе к телу. Тем более, что за два года князья уже привыкли приезжать в Тверь, привыкли тратить халявные деньги и успели набрать столько долгов, что вовек не расплатиться.

В общем, палата князей приняла два новых закона, а в государственной думе протащить их не составило особого труда, там у меня подавляющее большинство. Приезжие с союзных городов бояре повозмущались, но сделать ничего не смогли. Я подсластил им горькую пилюлю тем же средством, что и в палате князей, внеся предложение об увеличение их представительских денег из будущего бюджета, разумеется. Пилюлей депутаты не побрезговали, а в увеличении рекрутского набора усмотрели для себя даже плюсы. Ведь чем больше рекрутов от города, тем больше представительство в думе, а значит и прямая возможность влиять на распределение будущего бюджета. В целом все уяснили правила игры и свои шансы в следующих раскладах. В этом-то и заключалась одна из моих главных целей. Каждый из винтиков этого сложного механизма должен видеть свои рычаги давления в принятии коллективных решений.

Подъехав к кромке деревьев, прикидываю навскидку направление общего движения и решаю срезать.

«Пожалуй, если я проеду вдоль леса, то минуя все прелести лесных скачек, попаду к месту сбора еще раньше остальных».

Трогаю повод и разворачивая кобылу. Покосившись на меня, мол как знаешь, Луна перешла на шаг и двинулась по дороге, бегущей вдоль кромки леса.

Торопиться уже незачем. Едем неспеша, я впереди, два моих охранника на корпус сзади. Слева сосновый бор сменился белыми стволами березовой рощи. Стрекот кузнечиков и заливистое пение птиц дополняют идиллию голубого неба над головой, и тут Луна неожиданно остановилась и, зафыркав, начала нервно крутить ушами.

— Ты чего?! — Протягиваю руку, дабы потрепать по холке и успокоить животное, как вдруг кобыла подо мной взвивается на дыбы.

Каким-то чудом мне удается удержаться в седле и, балансируя на грани, умудряюсь разглядеть пару выскочивших на дорогу волков. Они скалятся прямо перед нами, а Луна машет копытами, не давая им подступится.

Я не вижу, что делают у меня за спиной стрелки, но знаю, дорога узкая, и не стрелять, не выйти вперед и прикрыть меня они не смогут. Еще пара секунд такой борьбы, и Луна, совершенно позабыв обо мне, решает сменить тактику. Перестав угрожать копытами, она бросается наутек прямо в гущу леса.

Не успеваю вовремя среагировать, и хлесткий удар веткой по лицу напоминает — живее надо соображать. Два раза мне повторять не надо, и я буквально вжимаюсь в гриву лошади.

Шрррр! Пролетают над головой суковатые ветви деревьев. С замиранием сердца слежу, как в миллиметре от моих коленей проносятся стволы берез и сосен.

«Спаси, сохрани!» — Сжавшись в комок, изо всех сил стараюсь удержаться в седле. Падение сейчас это верная смерть или увечье!

Несколько бесконечных минут этой жуткой скачки, и охватившее мою кобылу безумие постепенно начинает ее отпускать.

Еще один прорыв сквозь редкий кустарник, и вылетев на лесную поляну, Луна вдруг останавливается. Тяжело раздувая бока, она нервно топочется и оглядывается вокруг.

— Тихо, тихо, родная! — Как можно ласковей поглаживаю ее по гриве, всячески стараясь успокоить и вернуть мою разумную и флегматичную Луну.

Пара минут этого погранично-стрессового состояния, и кобыла, вдруг успокоившись, как ни в чем не бывало потянулась к траве и начала безмятежно жевать. Мне так быстро в состояние покоя вернуться не удается, и соскользнув на землю, я пытаюсь отдышаться и поверить в то, что все закончилось.

Пара шагов вправо, пара влево. Вдох, выдох, еще пара шагов и тут, запнувшись ногой за кротовью нору, я спотыкаюсь и лечу на землю.

— Твою ж мать! — Амортизирую растопыренными ладонями свое падение, но ругательство застывает у меня во рту. Потому что в этот миг прямо надо мной проносится выпущенная стрела.

Тук! С глухим ударом бронебойный наконечник входит в ствол дерева почти на всю свою глубину.

«Стрела боевая, и стрелок отменный! — Несмотря на падение, мой взгляд отмечает это на автомате, а обострившийся инстинкт уже пробил тревогу. — Это не охотник и не случайный выстрел!»

Такой вывод останавливает уже было сорвавшийся с губ раздраженный выкрик.

«Эй, охотнички, вы не очумели по людям-то стрелять?!»

Осознав опасность, мгновенно вжимаюсь в землю и, извернувшись ужом, проскальзываю за поваленное дерево.

Стремительно перекатившись за ствол, прикрываюсь от невидимого стрелка естественной преградой, и только тогда инстинкты вновь уступают место рассудку.

«Кто хочет меня убить?! — Вспыхивает в голове и тут же сменяется более рациональным. — Нет! Сейчас гораздо важнее не кто, а сколько… Сколько их здесь, желающих отправить меня на тот свет?! Если один, то еще побарахтаемся, а если больше, то трындец, отбегался ты, Ваня!»

Приподнимаю голову ровно настолько, чтобы хоть одним глазом просканировать пространство. Успеваю увидеть пустую поляну, Луну, жующую траву на другом конце, и в следующий миг в дюйме от моего носа в дерево вонзается стальное жало. Трухлявый ствол брызжет мне в глаза сполохом гнилой коры, и отваливаясь назад, я больно прикладываюсь затылком.

«Ну ни хрена ж себе! — тяжело дыша успокаиваю бешено колотящееся сердце. — Снайпер, мать его!»

Что теперь делать ума не приложу. Стрелок держит меня на прицеле так, что я даже носа не могу высунуть. Лежать и ждать пока подтянется помощь?! Так убийца ждать не будет. Не давая мне подняться, он подойдет и пристрелит меня, как куропатку.

Промелькнувшая мысль заставила меня перестать ворочаться и превратиться в слух. Это единственно-доступное мне сейчас чувство контроля за окружающим миром.

«Знал бы я, что охота сегодня будет на меня, а не…» — Глушу всякие посторонние мысли и полностью растворяюсь в окружающих звуках.

Шуршание колышущейся травы, стрекот кузнечиков, где-то высоко в небе шум играющего листвой ветра и чириканье птиц.

Стоп! Еще один едва различимый звук, который я не распознаю сразу, но через мгновение отчетливо понимаю — это мягкие крадущиеся шаги убийцы.

«Он один! — Обжигает радостное понимание, увеличивающее мои шансы на спасение. — Было бы двое и больше, меня бы уже пришпилили к дереву! Уж в любом случае таиться бы не стали, а бросились разом с двух сторон!»

Крадущиеся шаги приближаются, и я лихорадочно ищу выход.

«Судя по скорости стрельбы, это стопроцентно лучник, арбалет так быстро не перезарядить. Как далеко он сейчас от меня?! Надо бы спровоцировать его на выстрел и броситься в рукопашную! Нет, если между нами сейчас больше пяти шагов, он успеет наложить новую стрелу прежде, чем я до него доберусь. Значит, надо тянуть до последнего, до дистанции одного прыжка!»

Взгляд падает на слетевшее с головы кепи, и в голове сразу же возникает картина из кинофильма — высунутую над окопом каску мгновенно пробивает пуля снайпера.

Аккуратно, чтобы не дай бог не высунуться над стволом, протягиваю руку и подтаскиваю шапку к себе. Прислушиваюсь! Шаги убийцы все отчетливей, но насколько он сейчас близко, понять невозможно.

Нервы на пределе, и страх опоздать с броском подгоняет и подгоняет. Стиснув зубы, уговариваю себя рискнуть и потерпеть еще пару секунд.

Козырек кепи зажат пальцами левой руки, правая стискивает рукоять ножа. Отсчитываю, раз, два, и медленно начинаю высовывать верх шапки. Дыхание замерло, и тут же как бросок змеи. Шрррр! Стрела уносит мой головной убор куда-то в ближайшие кусты.

Дальше уже включаются инстинкты. Мое тело взлетает на ноги, а взгляд различает лишь силуэт врага. Бросаюсь вперед и понимаю, поторопился. К счастью, враг тоже не железный, его рука, рванувшаяся было за стрелой, вдруг передумала и метнулась к ножу у пояса. Этот краткий миг сомнения подарил мне шанс, и я его не упустил.

Вылетевший клинок не успевает подняться для удара, как я уже сшибаю убийцу с ног. Лук отлетает в сторону, а мы оба катимся по земле, не давая друг другу подняться и воспользоваться оружием.

Острая вонь застарелого пота, скалящиеся зубы и чужая рука у меня на горле. Я давлю в ответ, но к несчастью, в борьбе мой противник явно искусней. Выскользнув из захвата, он уже насел сверху и давит всей массой. Мой клинок вылетел, даже не знаю когда, да мне в сущности и не до атаки. Обе руки лишь сдерживают нависший надо мной отточенный кончик ножа.

Давление все растет, а мои силы тают. Смерть неуклонно приближается к моей шее, и я чувствую. Не удержу!

«Гибкая ветка, твердая ветка! — Бьется бешеным пульсом в моем сознании. — Твердая сломалась…»

Мой разум словно говорит с моим телом, и они понимают друг друга. В один момент перестаю сдерживать бешеный нажим, одновременно толкая руки убийцы в сторону.

Хррр! Нож вспорол землю рядом с моей шеей, а убийца по инерции подался вперед. Скуластое лицо со сломанным носом прямо передо мной, и я резко бью лбом прямо в подставленную переносицу.

Приглушенный вскрик боли и потеря врагом концентрации. Всего на миг, но мне этого достаточно. Сталкиваю его с себя и вскакиваю на ноги.

Мой враг тоже торопится встать, но я на долю секунды быстрее, и мой удар в скулу валит его обратно на землю. Хороший удар с разворота в подставленную челюсть! Жаль только вложиться как следует не удалось. Противник вновь поднимается, и я уже готов добить его. Шаг вперед, замах, но этот гаденыш умудрился сохранить нож.

Блеснувшее лезвие ширкнуло по широкой дуге, и я еле успел отскочить. Теперь мы уже оба на ногах, и мой противник, утерев кровавые сопли, молча оскалился.

Преимущество вновь на его стороне, но сейчас мы оба не торопимся, давая себе возможность перевести дух и восстановить дыхание.

Впервые за все время схватки я могу рассмотреть своего противника. Коренастый широкоплечий мужик с тяжелой челюстью и глубоко посаженными глазами. Эдакий бультерьер в человеческом обличье.

Не спуская с него глаз и пользуясь паузой, быстро обшариваю взглядом траву вокруг. Моего оружия нигде не видно, и это вновь сводит мои шансы к нулю. Я хорошо понимаю, что увернуться от профессионального удара ножом возможно только в кино, но сдаваться не собираюсь.

Нервы натянуты до предела, разум отступил, и мною руководят лишь инстинкт и мышечные рефлексы. Перед глазами только противник, а я словно на ринге в далеком-далеком детстве.

«Держи дистанцию! — Кричит мне откуда-то из глубин памяти мой тренер. — Ты выше и руки у тебя длиннее, не давай ему войти в ближний бой!»

Пятясь назад, не позволяю убийце выйти на дистанцию удара, но и он не рискует вложиться в один решающий рывок. Его разбитый нос и развороченная челюсть слишком уж хорошо познакомились с моим кулаком и призывают его к осторожности.

Долго так продолжаться не может, я иду задом и не вижу куда, могу оступиться в любой момент, и тогда конец. Откуда-то из подсознания вновь всплывает тот давний бой и голос тренера: «Он ждет что ты оплошаешь и откроешься. Терпит твои удары и ждет одного своего шанса. Дай ему то, чего он хочет и встреть! Ты понял меня?!»

— Я понял, Виктор Петрович! — Шепчу я в какой-то гипнотической прострации. — Но у него же ведь нож! Вы что не видите?!

«Какой нож, соберись! — В голосе подсознания прорывается здоровая злость. — Это не нож, это перчатки так блестят!»

Противник делает угрожающий выпад, и уклоняясь, я вновь отхожу назад.

— Перчатки, перчатки! — Шепчу с каким-то остервенением и чуть припадаю на правую ногу, словно бы оступился.

Враг ловит мою «промашку» и тут же бросается вперед, но я уже уклоняюсь в другую сторону и врезаюсь левым хуком в его правую скулу.

Хрясь! Щелкает выбитая челюсть, и теряя ориентацию, убийца подставляется, как бойцовская груша. Еще прямой в подбородок, и крепыш, выпуская из руки нож, оседает ватной куклой в траву.

Делаю шаг вперед, и носком сапога отбрасываю нож в сторону. В душе совершенно безумная эйфория, и склонившись над поверженным противником, я ору ему в лицо.

— Ну и чего ты разлегся, тюфяк?! Давай поднимайся, сразимся как мужик с мужиком!

Выпрямившись, стучу себя разбитым кулаком в грудь.

— Я тебя сделал, пиндос ты сраный! Вставай, я лежачих не бью!

Мужик, надо отдать ему должное, поднимается и, зажмурившись от боли, рывком вставляет челюсть на место. Пошатываясь и растопырив свои мощные ручищи, он движется на меня, как квадратный злобный тролль.

Со злым удовлетворением примериваюсь как бы впечатать в обезображенную морду завершающий удар, но в этот момент рот моего врага вдруг кривится в гримасе боли, а с губ срывается удивленное.

— Scheiße!

В изумленном ступоре пялюсь на стекающую по подбородку крепыша струйку крови и совершенно на автомате отмечаю в сорвавшемся ругательстве акцент, характерный для вольного города Гамбурга.

Мгновение, и мужик валится в траву безвольным кулем, открывая стоящего за ним стрелка. Это один из моих охранников, и его пустой арбалет полностью объясняет случившееся.

Все эти детали прокручиваются в моей голове, как стоп-кадры кинохроники, и я еще не до конца понимаю, что все закончилось. Мало-помалу адреналиновая волна все же отпускает, и я начинаю входить в реальность.

Первым делом подхожу к поверженному врагу и присаживаюсь на корточки рядом с ним. Растекшаяся вокруг тела лужа крови говорит сама за себя, но я все-таки прикладываю два пальца к его сонной артерии. Как и ожидалось, пульс не прощупывается.

— Труп! — Произношу я с долей разочарования и поднимаю взгляд на охранника. Ругать его не за что, он сделал то, что должен был сделать. В другой ситуации этот выстрел мог бы спасти мне жизнь, но в этой… В этой он оставил множество вопросов и ни одного ответа.

— Кто же тебя нанял, уроженец Гамбурга?! — Задаю вслух этот вопрос, понимая, что вряд ли когда-нибудь смогу получить полноценный ответ.

В задумчивости мой отрешенный взгляд смотрит куда-то мимо охранника, пока я не начинаю различать его слова.

— Господин консул, ты как? Ты ранен?!

Только сейчас начинаю чувствовать легкое жжение в груди и, опустив глаза, вижу распоротый на боку френч и пропитанную кровью рубашку.

«Достал-таки, паразит! — Легкая усмешка трогает мои губы. — Зато теперь есть отличный повод посетить Иргиль!»

Я вроде бы в сознании, а вроде бы и нет. Ощущение как в полудреме. Перед глазами шепчущие губы, и они приковывают все мое сознание. Где-то глубоко-глубоко есть понимание, что это губы Иргиль и, нашептывая заклинания, она прямо сейчас зашивает мою рану.

Почему я не чувствую боли? Да бес его знает! Может в той плошке, что она дала мне выпить, было какое-то зелье, а может эти ее заклинания действительно снимают боль. Не знаю, и спрашивать бесполезно, все равно не скажет.

Еще несколько минут, и намазав рану пахучей зеленой мазью, Иргиль обмотала мне грудь полоской беленой ткани.

Закончив, она перестала шептать наговор, и почти сразу же я ощущаю все прелести реальности. Острую боль в ребрах, затекшую левую ногу и жжение в разбитых костяшках. Все это быстро вытесняет из головы остатки дурмана, и я начинаю мыслить вполне осознанно. Вспоминаю, что до дома добрался сам и даже верхом. Помню, как сполз с лошади, а дальше уже все расплывчато. Откуда-то появилась Иргиль, и вот я уже лежу на столе в кабинете, а она штопает мою рану.

Глядя на ее серьезное лицо, не могу сдержать радостного умиления.

«Надо же, ради меня в поселок пришла! Ведь года три как тут не появлялась, аккурат с того дня как новую церковь отстроили».

Придерживая повязку на груди, пытаюсь подняться, но Иргиль не дает мне этого сделать.

— Тихо, тихо, ты куда собрался?! — Шепчет она, укладывая меня обратно. — Полежи хоть немного, слабый ты еще.

От резкого движения сразу же закружилась голова, а тело наполнилось ватной слабостью. Понимаю, что девушка права, но пытаюсь бодриться.

— Прости, милая, я был бы и рад полежать, но дел невпроворот.

Не обращая на мои слова ни малейшего внимания, Иргиль поднесла к моим губам плошку.

— Вот выпей, сразу полегчает!

Скосив глазом на мутно-белое пойло, я нахожу в себе силы пошутить.

— Хочешь опоить меня и надругаться над бесчувственным телом?

— Да нужен ты мне! — Хмыкнув, она вливает мне в рот свое зелье и, улыбнувшись, добавляет. — Полежи чуть, сейчас силы к тебе вернуться, тогда и побежишь по своим неотложным делам.

Желание сорваться с места действительно пропало, уступив место разумной успокоенности. В памяти всплывает лицо мертвого убийцы, и неожиданно появляется занятная идея.

Поймав взгляд Иргиль, задаю ей вопрос.

— Ты ведь знаешь, что случилось?

Получив ее подтверждающий кивок, продолжаю.

— Тогда сделай мне одолжение, взгляни на труп того мужика своим колдовским взглядом. Может сможешь чего узнать, а то уж больно интересно, кто же его послал.

Иргиль не отвечает, и я воспринимаю ее молчание по-своему.

— Да не бойся, я не встану, буду лежать смирно, пока ты не вернешься!

Едва заметно улыбнувшись, девушка покачала головой.

— Нет, я не из-за этого… Просто видела я уже твоего убийцу. — По ее лицу пробежала тень сомнения. — Странный он какой-то!

— В чем странность-то?! — Не удержавшись, выдаю свое нетерпение, и Иргиль награждает меня взглядом своих черных пронизывающих глаз.

— Убийца, а не воин! Из торговых он! И послали его торговые люди!

Девушка замолчала, давая понять — это все, что она может сказать, и у меня в голове тут же начал складываться пазл.

«Не воин! Из торговых! Оружием-то он владел будь здоров! Хотя она могла иметь в виду, что он не из дворян, не из военного сословия, а из купцов… И послали его тоже купцы! Кто это может быть? — Задумавшись, прихожу к однозначному ответу. — В это время и в этом регионе есть только две торговые силы, это Новгород и Ганза. Киллер говорил, как уроженец Гамбурга, что явно бросает тень на немцев, но тогда возникает вопрос. Зачем это им? Чем я не угодил ганзейскому союзу?! Непонятно, а вот Новгороду я как кость в горле, и с хлебной монополией, и с медным рудником на их земле. Да и немца на роль исполнителя они тоже легко могли нанять».

Подумав еще, опровергаю сам же себя.

«Да нет! Новгород это ведь не абстракция, это люди! И всех главных актеров на этой сцене я знаю. Не их это метод! Тогда кто?!»

Зло стискиваю зубы и прикрываю глаза. Желание узнать правду жжет меня изнутри, но тут я чувствую успокаивающее касание. Маленькая девичья ладонь ложится на мою руку, и я ощущаю ее крепкое пожатие, мол придет время, и ты во всем разберешься. Я верю в тебя!

«Она права! Рано или поздно концы все равно всплывут, надо просто набраться терпения». — Гоню прочь неудовлетворенное раздражение и поднимаю взгляд на Иргиль.

Смотрю ей прямо в глаза и вижу в их глубине такую затаенную грусть, что я невольно пытаюсь ее утешить.

— Не расстраивайся, все же хорошо закончилось! Убить меня не так-то просто!

— Я знаю! — Она печально улыбается мне в ответ и вдруг ошарашивает меня новостью. — Женишься ты скоро, Ваня!

Не знаю, как на это реагировать, но вижу, она абсолютно серьезно. Пытаюсь шуткой развеять сгустившуюся вокруг недосказанную тяжесть.

— И ты что же так легко меня отпустишь?! — Показной веселостью демонстрируя, что ее «плен» меня ничуть не тяготит, но Иргиль отвечает мне без тени улыбки.

— Ты мне очень дорог, но прав у меня на тебя нет. У нас с тобой разные судьбы! Я не принадлежу себе, и семьи у меня быть не может, а тебе нужен наследник, продолжатель дела.

Это все так, и умом я понимаю ее правоту, но от этого сквозит такой безнадегой, что мне очень не хочется об этом думать. Пытаюсь отшутиться и отодвинуть подальше этот тяжелый разговор.

— Чего ты торопишь события, не на ком мне еще жениться. Не родилась ещё такая невеста!

В ответ на это Иргиль лишь молча улыбнулась.

— Давно уж родилась и не одна! Ты, когда выбирать будешь, не торопись, подумай хорошенько. — Не дав мне возразить, она приобняла меня за плечи. — Это все потом, а сейчас давай-ка лучше я помогу тебе подняться да в спальню перейти.

Полежать спокойно мне, конечно же, не дали. Вскоре примчался Калида и Куранбаса, за ними ввалилась вся компания с охоты во главе с князем Ярославом. Моя даже гипотетическая смерть рвала столько нитей, отлаженных связей и денежных потоков, что, не доверяя никаким уверениям, все желали лично убедиться в том, что я жив.

«Или наоборот! — Прикинул я, принимая радостные заверения и пожелания здоровья. — Кто-то же должен был навести убийцу на мой след. В одиночку чужаку было бы сложно ориентироваться в незнакомом городе. И возможно, это один из них!»

Слух о нападении пронесся по обеим берегам Волги со скоростью молнии, и народ, встревоженный вестью, потянулся к моему дому, желая убедиться в том, что консул лишь ранен и жизни его ничего не угрожает.

Пришлось даже подняться и выйти на крыльцо. Тогда, глядя на забитую народом площадь, я вдруг по-настоящему осознал свою значимость для этих людей и этого города. Это непередаваемое чувство, когда ты ощущаешь сопереживание тысяч людей, когда целый город искренне связывает свою судьбу только с тобой и в ужасе от одной лишь мысли, что с тобой могло что-то случиться.

Пришлось не только помахать рукой, но и произнести короткую речь о том, что враги Твери не дремлют и строят свои козни, но я им не по зубам, и мы еще поквитаемся со всеми. Речь восприняли на ура и еще долго орали, что порвут всех, кто поднимет руку на их консула.

Думаю, многим боярам, а Якуну и Ворону уж точно, такое настроение толпы пришлось не по душе, но зато все получили реальное представление о степени моего влияния в городе. Кое-кому такой холодный душ будет полезен.

В приподнятом настроении, но придерживая рукой забинтованные ребра, я вернулся в спальню. Калида и Куранбаса теперь не отставали от меня ни на шаг. Последний всю дорогу грозился запороть не уберегших меня охранников, а Калида, едва вошел в комнату, начал мрачно ходить из угла в угол.

Мне нервов и своих хватало, так что, дав указание не трогать телохранителей, я приказал им оставить меня одного.

Они понуро поплелись к выходу, но в дверях Калида вдруг обернулся.

— Там это, со вчерашнего дня монах какой-то на прием к тебе рвется, говорит, что знает тебя по Риму, и ты будешь очень рад его видеть.

С большим трудом мне удалось сдержать выражение удивления на своем лице. Уж мне ли не знать, что в Риме у меня нет и не может быть никаких знакомых.

Стараясь, чтобы мой голос прозвучал как можно равнодушней, спрашиваю.

— Кто таков?

Почесав затылок и поднапрягшись, Калида выдал сложное для произношения имя.

— Винченцо Перуджо.

Мне, естественно, это имя ни о чем не сказало, и задумавшись, я попытался предугадать кто это может быть.

«Этот Винченцо явно дает понять, ему известно, что я самозванец и никакой папа меня сюда не присылал. Кто может доподлинно знать об этом?! Либо настоящий посланник папы, либо мошенник из кругов, близких к Ватикану! Одно из двух! В любом случае нужно пообщаться с этим человеком и выяснить, чего он хочет».

Мое молчание затянулось, и Калида не выдержал.

— Так что примешь ты его или гнать со двора?!

Как можно равнодушней киваю.

— Пусть утром приходит, приму.

К утру чудодейственное снадобье Иргиль перестало действовать, рана разболелась, и настроение у меня было отвратительным. Любое движение причиняло боль, а уж нагнуться можно было и не мечтать. Так что одеться и натянуть сапоги я смог только с помощью слуг, что тоже позитива не добавило.

В другое время я бы плюнул на все и завалился обратно в постель, но память напоминала мне про вчерашнее обещание, да и самому было интересно, кто же этот решившийся на шантаж наглец?

Я еще завтракал, когда Куранбаса сообщил, что монах приехал и ждет в приемной. Подумав, я приказал половцу.

— Зови его сюда!

А слугам дал знак принести еще приборы.

Через пару минут в дверях возник маленький толстый человечек в черной сутане и выбритой тонзурой на макушке. Чуть склонив голову, он пожелал мне здоровья и приятного аппетита на чистой латыни хорошо образованного римлянина.

Ответив на приветствие на таком же латинском, я пригласил гостя к столу.

— Прошу вас, святой отец, присаживайтесь! Позавтракайте со мной, чем бог послал.

Пошуршав по полу подолом сутаны, гость прошел к столу и уселся напротив меня. Тут же перед ним поставили тот же набор, что и у меня. Тарелку овсяной каши, два вареных яйца и кружку горячего сбитня. Нарезанный ржаной хлеб лежал на отдельном блюде посредине стола.

Гость попробовал кашу, но аппетита не выказал. Заинтересовался маленькой ложечкой для яиц всмятку, но к ним тоже не притронулся. Я же с удовольствие все доел, запил с сбитнем и только после этого поднял взгляд.

— Итак, святой отец, что вы хотели мне сообщить?

Круглое лицо моего собеседника расплылось в наигранной улыбке.

— Я Винченцо Перуджо, специальный посланник Святого престола ко двору князя Миндовга. Видите ли сей уважаемый правитель изъявил интерес к истинной вере, и папа Иннокентий IV послал меня в Новогрудок, дабы я смог быть наставником ему в этом праведном деле, а заодно и покрестил дочь его, Гинтаре, решившую принять христианство.

Я слушаю его с показным терпением, давая понять, мол все это очень занятно, но мне совершенно неинтересно.

Однако на папского нунция это впечатления не произвело, и не теряя хладнокровия, он продолжает вещать в той же неторопливой манере.

— Ныне я еду во Владимир, дабы передать послание папы Иннокентия Великому князю Ярославу. На пути туда я не мог не посетить славный город Тверь, ибо много хорошего о нем слышал, как и о его консуле.

Я терпеливо жду, когда же нунций перейдет к сути, и начинаю уже откровенно скучать, когда слышу то, что заставляет меня вспомнить Иргиль.

— Дочери князя Миндовга, получившей в крещении имя Марты, ныне пятнадцать лет, и когда я крестил ее, мне пришла в голову вот какая занятная мысль. — Маленькие глазки нунция вцепились мне в лицо. — Ежели консул Твери, крещенный по католическому обряду, женится на Марте, также обращенной в христианство по истинному обряду, то такой брак будет крайне выгоден обоим государствам, как Твери, так и Литве.

Не отводя глаз, я мысленно добавляю.

«А еще больше выгоды этот брак принесет Святому престолу в Риме!»

Толстый человечек напротив все-таки глотнул сбитня, почмокал губами и вновь поднял на меня взгляд.

— Так что ответит мне, консул?!

Мой собеседник явно воспользовался старой информацией и не знает, что я давно уже перешел в православие, но переубеждать его я не спешу, потому как мне интересно, насколько его предложение серьезно и кто за ним стоит.

— Вы думаете, князь Миндовг захочет породниться со мной?

Губы нунция тронула хитрая улыбка.

— Поверьте, если мы с вами договоримся, то все вопросы с литовской стороной я возьму на себя.

Гость еще что-то говорит, а я быстро прикидываю все за и против.

«Что этот брак даст мне? Да ничего! У Миндовга таких дочерей столько, что он сам не помнит всех их по именам. Рим хочет заманить меня невестой с княжеским титулом, но явно переоценивают мой снобизм. Право на престол и прочие аристократические прибамбасы меня мало интересуют! К тому же война с Литвой за Полоцк неизбежна, и литовская жена будет мне только помехой. Да и брак с католичкой рассорит меня с православной церковью, что мне совсем ни к чему».

Приняв решение, я спокойно дожидаюсь, пока нунций замолчит, а потом начинаю.

— Мне не хотелось бы вас огорчать, отец Перуджо, но у вас устаревшие сведения. Я давно уже перешел в православие, и брак с католичкой для меня невозможен.

Посланник Рима так расстроился, что не смог удержаться и не съязвить.

— А были ли вы вообще когда-нибудь верным сыном католической церкви? Может, вы были таким же католиком, как и посланником папы?!

Держа на лице все туже радушную улыбку, вкладываю в голос максимум угрозы.

— Не советую вам, святой отец, задаваться этим вопросом. Излишнее любопытство часто укорачивает жизнь.

Посланец Рима уже понял, что перегнул палку, и пошел на попятный.

— Вы неправильно меня поняли! Я к тому, что скоро Миндовг примет католичество, Великий князь Ярослав тоже не прочь принять руку помощи от папы. Если бы и консул Твери вернулся в лоно истинной церкви, то только представьте, какими общими силами мы могли бы выступить против неверных монголов.

В отличие от него я знаю, что Миндовг не долго усидит на престоле в христианской короне, а после него в Литву вернется язычество. Ярославу же вообще не суждено принять участие в этой игре, несмотря на обещания папскому посланнику.

Эта мысль вызывает у меня усмешку, и я отрицательно качаю головой.

— Нет никаких общих сил и не будет! И браком тут ничего не исправишь. Миндовг вон со своими родными племянниками воюет не на жизнь, а на смерть, что ему зять какой-то.

Нунций уже понял, что все его ухищрения здесь ни к чему, и решил играть в открытую.

— Вижу, мой вариант вас не заинтересовал, но вы же не будете отрицать, что ищете союзников? — Улыбнувшись, он показал маленькие пожелтевшие зубки. — У датского наместника в Ревеле, ярла Густава Харреманда, подрастает дочь. Что вы скажете о таком союзе? Выход к Балтийскому морю был бы на пользу вашему торговому товариществу.

«Попытка надавить на честолюбие и гордыню не удалась, попробуем поманить возможными барышами. — Мысленно комментирую маневр гостя. — И все только ради того, чтобы сколотить здесь на востоке католический блок».

Если бы в словах этого человека была бы хоть капля реальности, то было бы еще о чем подумать, но датчане сами еле держатся в Эстляндии и в Русских княжествах видят лишь угрозу. Свадьба с дочерью наместника вряд ли чего исправит, а проблем принесет мне выше крыши.

Вновь отрицательно качаю головой и поднимаюсь, давая понять, что разговор окончен.

— Не обессудьте, святой отец, но ваши предложения для меня неприемлемы.

Губы толстяка вытягиваются в тонкую неприятную нить, показывая мне, что этот пухлый человечек может быть очень злопамятным и мстительным. Поэтому провожая его до двери, негромко напоминаю ему о сдержанности.

— Будет лучше, отец Перуджо, если впредь вы нигде больше не будете упоминать о своих сомнениях относительно меня. — Его взгляд взлетает к моему лицу, и я дожимаю. — Для вашей же безопасности, святой отец!

Едва посланник Рима скрывается в дверях, как я слышу шум и знакомый громоподобный бас.

— Куранбаса, на зли меня! Что значит, он никого не принимает! Я что гость?! Я друг! И чтобы навестить друга мне разрешение не нужно!

Узнаю голос новгородского боярина Горяты Нездинича и, выйдя в приемную, спасаю своего стража.

— Да пусти ты его, Куранбаса, а то ведь задавит, медведь такой.

Половец с облегчением уступает новгородцу дорогу, и тот, распахнув объятия, устремляется ко мне.

— Дай обниму дорого друга!

— Стоп! — С ужасом кричу я на него, представляя, что он сейчас сделает с моими ранеными ребрами. — Ты что не знаешь, что ли?!

— Ааа! — Сконфузившись, расплывается в улыбке Горята. — Забыл совсем!

Уже аккуратно обнявшись, мы идем в кабинет, и по пути боярин рассказывает, что в Тверь он приехал не один, а со старшим братом, но Богдан остался на постоялом дворе, а он вот сразу ко мне. Узнать, что мол и как?! Жив ли?!

Тут он радостно засмеялся.

— Вишь обрадовался как, даже забыл!

Усевшись в кресло, он продолжает без умолку болтать, и я с радушной улыбкой слушаю его в пол-уха ровно до тех пор, пока он не упоминает свою младшую сестру Евпраксию, а потом между делом, что негоже в моем-то возрасте бобылем ходить.

«Да вы что сговорились сегодня что ли?!» — Я чуть не восклицаю это вслух и с обреченностью даю себе клятву в будущем относиться к словам Иргиль более серьезно.

На плацу перед училищем выстроились курсанты. Четырнадцать человек третьего года обучения, двадцать один второго и столько же поступивших в этом году.

Я стою перед строем и поздравляю всех с наступлением нового учебного года. Речь моя проста и немногословна. Я кратко желаю всем успехов, а в основном настраиваю великовозрастных балбесов на то, что поблажек никому не будет, независимо чей он сын и из какой семьи вышел.

— Запомните! На время обучения все вы только курсанты, ни титулов, ни званий! Про древность рода и заслуги предков забудьте, и не вспоминайте до самого выпуска. Кто не хочет, тот может не тратить ни свое, ни наше время и отправляться к маменьке на печь прямо сейчас!

Несмотря на то, что сегодня здесь на плацу не только курсанты, но и их родители, и просто сторонние зеваки, говорю специально жестко, чтобы дошло до всех.

Это все, потому что с прошлого года у меня кардинально изменился состав учащихся. Если первый набор был полностью на моем содержании и включал в основном детей моих крестьян, осиливших грамоту в начальной школе отца Геронтия, то второй уже наполовину состоял из отпрысков купеческих и ремесленных родов. В нынешнем же наборе по большей части дети бояр, а вон тот длинный в первом ряду вообще сын Старицкого князя.

Такую неожиданную известность мое учебное заведение получило совершенно случайно. Еще при взятии Дерпта в епископском замке среди прочей добычи в одном из сундуков я нашел три толстых рукописных фолианта на арабском языке. Вероятно, кто-то из крестоносных предков епископа вывез их из Иерусалима, а сам герр Герман даже не знал о чем эти книги и держал их только из-за дорогой, украшенной золотом обложки. Благодаря моему дару я сходу прочел название и был несказанно удивлен. Согласитесь, меньше всего ожидаешь найти в глухой Эстляндии три тома сравнительных жизнеописаний Плутарха, да еще на арабском. Привезя эти книги в Тверь, я взял в привычку при каждом удобном случае надиктовывать писарю страницу другую. С моим даром это было совсем не трудно. В общем за два года перевели и переписали практически все три тома.

Прямо скажу, это была большая удача и не только потому, что первые переводы этих книг появятся на Руси лишь через пятьсот лет. Это конечно тоже, но в первую очередь я как учитель увидел в них просто учебник. Ведь я взялся преподавать историю и географию в своем училище, а времени у меня ни на что не хватало. Случалось, меня месяцами не было в городе, а учебный процесс ведь не останавливался. Эту проблему я решил просто и без затей. Если я не приходил на урок, то поставленный мною директор училища отец Михаил выдавал копию книги старосте класса, и тот читал ее остальным ученикам.

В нашем времени легко представить, что на таком уроке будет твориться полный бардак, но то в нашем, а здесь у неизбалованных информацией детей эти книги вызывали благоговейный трепет. Они слушали о деяниях великих людей древности с открытыми ртами и в полной тишине. Я бы сам не поверил, если бы не видел этого своими глазами.

Плутарх был хорош еще и тем, что поднимал вопросы морали, этики и долга, что ложилось приятным бонусом в дело воспитания курсантов. В общем, так по большой части и происходило обучения, а в те дни, когда я сам вел урок, мы разбирали все, что они не поняли из прочитанного. Плюс, я показывал им на весьма приближенно нарисованной мною карте, где происходили все эти события.

Так, за два года мои воспитанники дочитались до того, что некоторые из учеников помнили наизусть целые страницы. И прошлой зимой во время очередного сбора палаты князей и государственной думы мне пришло в голову устроить депутатам развлечение, а заодно и прорекламировать свое учебное заведение.

Кадет Горазд Мышата прочел депутатам думы наизусть отрывок из сравнения Александра и Цезаря. Сказать, что это произвело впечатление — это ничего не сказать. Депутаты слушали про совершенно незнакомых им полководцев с таким же интересом и вниманием, как и ученики в школе. Хотя чему удивляться, по уровню знаний о чем-то за пределами их маленького мирка они мало чем отличаются.

Думаю, больше всего их поразило то, что парень не нес ту непонятную хрень на греческом, какую они часто слышат на воскресной проповеди и ассоциируют с ученостью, а рассказывал им об интересных событиях и мыслях, вполне схожих с их собственными, на обычном русском языке.

Впечатлений и пересудов потом было настолько много, что князья даже приревновали слегка, мол почему сперва им сие действо не показали. Но это не суть, главное, что школа моя в одночасье прославилась не только в Твери, но и далеко за ее пределами.

Мне даже немного смешно стало. Никто толком не разбирался чему там, собственно, учат, но благодаря одному случаю сложилось определенное мнение — мол заведение сие полезное, и полученные в нем знания благородному недорослю обязательно пригодятся.

И вот результат! В этом году желающих пристроить своих отпрысков было больше, чем имеющихся мест. На двадцать одно место набралось свыше сорока соискателей, пришлось даже вводить вступительное собеседование и отсеивать самых бестолковых. Стоимость обучения тоже возросла, и такой халявы для крестьянских детей как в год открытия школы уж точно больше никогда не предвидится. Правда, для талантливых детей из бедных семей я сохранил пять «бюджетных» мест. В первую очередь для выпускников воскресной школы отца Геронтия.

Закончив свою речь, отхожу в сторону, давая место отцу Михаилу. Пока директор школы говорит, провожу взглядом по линии выстроенных курсантов. Если построения второго и третьего года обучения стоят ровными прямоугольниками, то вновь поступившие скорее подобием на четкую геометрическую фигуру.

«Ну ничего, — мысленно усмехаюсь и перевожу взгляд на учительский состав, — эти вас быстро всему научат!»

Мое настроение понятно, потому как первыми в учительском ряду стоят Калида и Куранбаса. Военная подготовка занимает ведущее место в обучении, а выпускники школы, пожелавшие вступить в армию, получают чин прапорщика, то бишь командира отделения.

Кстати, для ремесленных и купеческих семей именно этот фактор является приоритетным. Торговое дело или ремесло передается по наследству только старшему сыну, а младшие обычно остаются в семье старшего брата на правах приживала и чуть ли не наемного работника. До недавнего времени иного выхода для них не было, но своим набором в армию я дал возможность реализоваться и младшим сыновьям. Не хочешь кланяться старшему брату, добро пожаловать в армию, а при разумном подходе теперь можно начать свой путь не с рядового, а сразу с офицерского звания. Так что у семей среднего класса Твери появилась возможность разделить наследство между своими детьми более справедливо. Старшему дом и хозяйство, а младшим образование и армия.

За Калидой и половцем стоят отец Геронтий и Матфей Иконис, на них лежит чтение, письмо и греческий с латынью. Спросите меня, зачем мучить парней мертвыми языками, и я вам отвечу. Это в нашем времени они мертвые, а здесь самые что ни на есть ходовые. На всей Руси, наверное, единственная книга на русском, это тот самый Плутарх, которого я сам лично перевел с арабского, а остальные все на греческом. В Европе же всё по-прежнему пишется на латыни и еще долго будет писаться. Так что без знания этих языков тут никуда.

Дальше в преподавательском ряду я вижу новгородца Радома Изветича. Хотя правильнее будет сказать бывшего новгородца. Он из тех мастеров, что я нанял в Новгороде для строительства кафедрального собора и городских стен. Большая часть их уже уехала, а этот остался. Продолжает строить собор и преподает в школе математику и основы геометрии.

За ним стоит воспитанник и лучший воспитанник Иргиль Млад Белый, он учит не сказать чтобы анатомии и медицине, а больше основам гигиены, оказанию первой помощи и выживанию.

С него мой взгляд переходит на группу приодевшихся по такому случаю мастеров. Ясыр, Фрол, кузнец Волына стеснительно жмутся друг к другу, теребя в руках шапки. Им тут под грозными очами светлейших бояр неуютно и страшновато, но я приказал всем быть, и ослушаться они не посмели. Они здесь чтобы привыкали быть учителями, а никому из вновь поступивших не пришло бы в голову смотреть на них, как на смердов и простых работяг. С самого первого дня я приучаю всех кадетов, что здесь они не князья и бояре, а всего лишь ученики, и любой учитель для них царь и бог.

За три года обучения все прошедшие школу кадеты должны уметь не только читать и писать, владеть саблей, арбалетом и алебардой, но и управляться с кузнечным молотом, пилой и рубанком. Это минимальный набор, а уж те, кто поспособней, я надеюсь, вынесут и азы истории, медицины и географии.

Отец Михаил закончил свою речь, и учителя, а вслед за ними и курсанты двинулись к дверям училища. Вслед им понеслись женские всхлипы и прощания, потому как это закрытый интернат и родители увидят своих чад не раньше, чем на рождество.

Прослезившись на уходящих сыновей, мамашки вместе с отцами и прочими зеваками тронулись к выходу из острога.

Глядя на них, я подумал, что большинству из них еще надо переправляться на правый берег в Тверь.

«Да уж! Маловат острог стал! Пожалуй, новое здание под училище надо строить в Твери на правом берегу. В этом году уж не получится, а в будущем непременно начнем. — Мысленно сыронизировав, я усмехнулся. — Уж коли такая тяга к учебе, то грех не поддержать!»

Оставляю двор училища одним из последних. Торопиться особо некуда, к тому же впереди меня ждет не очень приятный разговор. Тогда в июле я дал братьям Нездиничам предварительное согласие на их предложение, и ныне Горята приехал, дабы согласовать еще не до конца решенные вопросы.

Другими словами, сегодня последний день, когда я еще могу отказаться от свадьбы, не нанеся кровной обиды. Конечно, Горята обидится, но это будет просто обида, а не позор-позор, какой случится, если я разорву уже окончательное соглашение.

Невесту свою я в глаза не видел даже на картине. Горята уверяет, что писаная красавица, но не это главное. Как известно, государственные мужи по любви не женятся. Меня волнует другое, нужен ли мне этот брак вообще?!

«С одной стороны, — начинаю я в сотый раз свои рассуждения, — породнившись с одной из богатейших семей Новгорода, я получаю возможность влиять на политику этого города. Опять же, через них мой товар пойдет на новгородский рынок беспошлинно, но и Нездиничи будут ждать от меня поблажек да скидок. Этот процесс обоюдный и неизвестно еще кому более выгодный».

Представив длинную очередь из новгородской родни в моей приемной, ежусь, но тут же накидываюсь на себя.

«Что ты раньше времени начинаешь! Горята с братом люди разумные, лишнего не запросят, да и отказать я всегда могу. Чему-чему, а этому я здесь научился».

Пока иду к дому, мне вдруг озаряет мысль, как я могу сделать этот брак крайне выгодным для себя. Идея сразу же добавляет мне настроения, и я прибавляю шагу.

После бурных приветствий и дружеских объятий Горята с шумом плюхается в кресло и достает из-за пазухи свернутый трубочкой пергамент.

Протягивая его мне, он довольно лыбится.

— Вот взгляни, это список приданного, что мы за нашей сестрой даем. Сам увидишь, мы с братом не поскупились.

Беру свиток и, раскрыв, пробегаю глазами. На мой взгляд куча всякого барахла, но в этом времени все это — штучная продукция и большая ценность. Женская одежда, простыни, перины, подушки, столовая посуда и, конечно же, меха.

Мне все это неинтересно, но я делаю вид, что изучаю список, и просматриваю каждую позицию. По-другому нельзя, гость обидится.

Пока я смотрю, слуга ставит перед Горятой поднос с графином крепкой настойки и две тарелки с мясной и сырной нарезкой.

Подняв глаза, показываю ему на наполненный бокал.

— Пока я читаю, ты не стесняйся! Попробуй вот настойку, буженинкой закуси!

Просить Горяту дважды не надо, не чинясь, он вливает в себя полный бокал и, крякнув, сгребает с блюда не меньше половины тонко нарезанной буженины. Шмякнув все это на ломоть хлеба, он с аппетитом откусил от своего импровизированного бутерброда изрядный кусок.

— Вот умеют у тебя, консул, готовить! — Еще не прожевав до конца, он начинает говорить с полным ртом. — Только ты своим на кухне скажи, чтоб куски-то потолще резали, а то вот что это! — Не обращая внимания на вилку, он поднял двумя пальцами тоненький пластик сыра и, смеясь, отправил его к себе в рот. — Срам один!

Вижу, что настроение у моего друга хорошее и можно уже в бочку меда добавлять ложечку дегтя.

Отложив свиток, бросаю на Горяту внимательный взгляд.

— Предложение бесспорно щедрое, но есть парочка пунктов, коих я никак в перечне не найду.

— Это чего же? — Горята враз посерьезнел, а я, наоборот, изобразил радушную улыбку.

— Да вот про рудник мой Медное что-то ничего не сказано, да про Тверской торговый двор в Новгороде тоже ни слова.

— Погоди! — На лице новгородца появилось недоумение. — Может ты не понял чего?! Это же список добра, что мы с сестрой своей тебе отдаем, а рудник он и так твой! Как мы можем тебе твой же рудник дарить?!

Мысленно не могу удержаться от иронии — ну не тупи, земля-то чья?!

Вслух же задаю вопрос немного по-другому.

— И что, в Новгороде все так же думают, как ты?

Горята начинает понимать, и его недоумение сменяется почти восторгом воплем.

— Ну ты жук! Ну ты и жук, Фрязин! Хочешь за наш счет оттяпать жирный кусок Новгородской землицы!

Моя улыбка тут же сменяется наигранным возмущением.

— Что значит оттяпать?! Рудник и острог Медное пойдут, как приданное вашей сестры, и будут ее собственностью до самой смерти, а потом их унаследуют ее дети, то бишь ваши племянники, ровно так, как она укажет в своем завещании.

Тут я немного лукавлю, в этом времени у замужней женщины нет ни прав, ни имущества, всем распоряжается ее муж. Поэтому я специально делаю упор на детях, чтобы Нездиничи осознали все правильно. Если они пойдут на сделку, то рудником и острогом Медное будет владеть старший сын их сестры, то есть, по сути, все добро останется в семье.

Пока я говорю, Горята согласно кивает, и в его прищуренном взгляде явно чувствуется идущий в его голове разлад. Помогаю ему прийти к нужному выводу.

— Ты подумай хорошенько! Ведь вам с братом одна выгода. И приданное шикарное и расходов никаких, а бумаги все я оформлю так, что комар носу не подточит.

Задумавшись, новгородец наливает себе еще бокал настойки и, опрокинув его в себя, выдает.

— Ну допустим, на это я Богдана смогу уговорить, но что ты там про Тверской двор говорил?

Тут мне уже приходится напрячься в правильном подборе слов, чтобы не отпугнуть сразу моего друга.

— Ты вот, Горята, уже три года в товариществе состоишь, а представительства нашего в Новгороде до сих пор нет. Все дела только здесь в Твери ведутся, а это и путь неблизкий, и по времени каждая сделка затягивается, да и опять же деньги серебром возить туда-сюда опасно.

Младший Нездинич забарабанил пальцами по столу.

— Так и что ты предлагаешь, каким образом это к свадьбе-то?!

Чуть усмехнувшись, я успокаиваю его нетерпение.

— Ты не торопись, а послушай лучше. Я уже сколько раз пытался у вас в Новгороде свой торговый двор открыть, и все никак. Тебя просил помочь, но у вас то одно, то другое, вот уже три года дело стоит.

Горята раздраженно махнул рукой.

— Да это все Ганза германская да посадник наш нынешний Сбыслав Якунович. Уже скоко лет не можем его подвинуть. Прусская улица власть держит крепко, нам Неревским их никак не осилить!

— Вот и я об этом! — Поддакиваю ему. — А ежели мой двор в Новгороде появится, то вместе-то нам полегче будет и посадника подвинуть, и Ганзе укорот дать.

Здоровенный кулак Горяты с грохотом опустился на стол.

— Вот не люблю я этого, когда ты вокруг да около! Говори прямо, чего удумал!

«Прямо, так прямо! Ладно!» — Улыбаясь, смотрю в раскрасневшееся лицо друга.

— У вас в Славянском конце большой участок земли есть, так вы его Евпраксии в приданное отдайте.

Услышав, Горята покачал головой и криво усмехнулся.

— А не жирно тебе будет?! Рудник, участок…

Я вновь возмущенно хмыкаю.

— Почему мне?! Ваша сестра будет всем владеть, а я лишь там торговый двор да отделение банка открою. — Тут я не могу сдержать улыбку. — А вы с братом можете в долю войти. Ведь все в наших руках! Хотите, проведем его в обход товарищества. Будет только ваш и мой, пятьдесят на пятьдесят!

Я отлично знаю, куда надо надавить в разговоре с Горятой. Он хоть с виду больше на простоватого богатыря смахивает, но торгаш еще тот и хороший навар за версту чует, недаром же он первый из новгородцев, кто на союз со мной пошел.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга, глаза в глаза, а потом, усмехнувшись, Горята протягивает руку и забирает со стола свой свиток.

— В общем, я тебя понял! — Скатав пергамент обратно, он спрятал его за пазуху. — И хоть, как ты сказал, путь между нашими городами неблизкий, я сегодня же возвращаюсь в Новгород. Обсудим все с Богданом и решим. Думаю, к рождественской ярмарке вернусь с другим предложением.

Тут он улыбнулся еще шире и разлил остаток настойки по бокалам.

— Все-таки хорошее у тебя зелье! — Подняв свой кубок, он довольно осклабился и провозгласил тост. — За то, чтобы и в этот раз удача тебя не подвела!

Опрокинув в себя содержимое и утерев рот рукавом, он добавил.

— Ну и нас вместе с тобой!

Поддерживаю его и, допив свой бокал до дна, подаю слуге знак, чтобы принесли еще графин и накрывали на стол. Дело сделано, и теперь можно уже и пообедать по-настоящему.

Пока расставляют приборы и тарелки. Мы успеваем выпить еще по одной, и тут мне приходит в голову, что Горята тот человек, с кем я могу посоветоваться по Полоцкому делу. С Калидой не поговоришь, он и слышать про Константина не хочет. Заладил, что дело грязное и мне туда лезть не след, а я совсем другого мнения и отступать не собираюсь.

Поставив свой кубок на стол, бросаю на новгородца вопросительный взгляд.

— Вот скажи мне, Горята Нездинич, ты в таких делах более сведущ, чем я.

Похвала приходится новгородцу по душе, а я продолжаю.

— Ежели человек девку сильничал, но потом осознал свой грех и хочет перед семьей ее покаяться и вину свою загладить. Можно что сделать? Или бесполезно все?!

Задумавшись, Горята неодобрительно покачал головой.

— Грех это большой! Неужто тебе, Фрязин, баб не хватает?!

Поняв, что он подумал, я аж крякнул с досады.

— Да ты о чем?! Не о себе я толкую!

— Ааа! — С облегчением протянул новгородец. — А то я уж подумал…

Я уже начинаю жалеть, что затеял этот разговор, но Горята вдруг вновь меняет мое мнение. Огладив бороду, он изрекает с глубокомысленным видом.

— Ежели человек знатного рода, а обесчещенная девка из низшей семьи, то выход может быть очень простой…

Он замолчал, а я вскинул на него заинтересованный взгляд, мол не тяни, что за выход.

Позволив себе пару мгновений насладиться моим нетерпением, Горята все же продолжил.

— Пусть он женится на бедняге, и думаю, семью такой вариант очень даже устроит.

«А ведь он прав!» — Мысленно восхитившись простотой решения, я все же не смог не отметить, что вопрос, устроит ли такой выход обесчещенную девушку, никого не волнует.

Середина января — самый разгар зимней ярмарки, и народу на центральной площади столько, что не протолкнуться. Я иду вдоль торговых рядов и с интересом рассматриваю разложенный товар. На полшага позади за мной шагает Калида, а впереди, расталкивая народ своими широкими плечами, идет тот самый парень, что положил Гамбургского киллера. Мы все трое одеты в обычное платье попроще, дабы не привлекать лишнего внимание.

Мне нравится пройтись по рынку в это время. Потолкаться, почувствовать бьющую через край энергию, послушать, о чем толкует народ, кого ругают, кого хвалят. В общем я устраиваю такие обходы, дабы не отрываться от простого люда, хоть оба моих ангела-хранителя и категорически против. Наверное, они правы, но, как говорится, от судьбы не убережешься, даже если за каменными стенами прятаться.

За последние годы народу на ярмарке прибавилось кратно. Ныне, кроме купцов с близлежащих Низовских городов и Новгорода, приезжают торговые гости и с Литвы, и с Ливонии. Каждый год я вижу все новые и новые лица и слышу все больше не нашенских языков. Тут и датчане, и ганзейцы с Любека и шведы с Готланда.

К своей гордости могу сказать, что Тверь ныне знаменита. Нигде на северо-западе нельзя получить того, что можно купить здесь. Пиленая доска, изделия из стекла и фарфора, мебель, бумага, не говоря уж про всевозможный инструмент, тележные оси, втулки, колеса и прочее. Ну и конечно, уже ставшие легендой тверские зажигалки и лампы.

Я стараюсь ходить, в основном, у чужих рядов, мне тут интересней, и послушать, и посмотреть, тем более что чужаки меня в лицо не знают, не то что свои. В этом году впервые приехали ордынские купцы, и это вселяет в меня двойственное чувство. С одной стороны, расширение торговли, это очень хорошо, а с другой, мне бы хотелось, чтобы в Золотом сарае слышали обо мне, как можно меньше. Понимаю, что это невозможно, но что поделать, с желаниями не поспоришь! Я ведь, если рассудить по букве закона, обкрадываю Великого хана. Находясь у него на службе, я даю взятки более высокому чиновнику и даже шантажирую его, чтобы утаивать большую часть налогов. По уложению Чингизовой Ясы, такое карается не просто казнью, а долгой и мучительной смертью.

С тех пор как у меня побывал бек битигчи Ярмага и мы с ним так мило расстались, я исправно отправляю положенный с Твери выход. Кроме этого, лично Ярмаге во Владимир посылаю два раза в год приличную сумму в мехах и серебре. Не забываю отправить ему и несколько бочонков крепкой настойки, дабы не мучился человек. Казалось бы, можно спокойно почивать на лаврах, но нет. Я ведь понимаю, что на Ярмаге все не замыкается, и слухи о Твери доходят до Золотого Сарая, а там тоже не дураки сидят. Денежки считать монголы любят и умеют! Рано или поздно в Орде захотят проверить, как реально обстоят дела, и скрыть выросшее богатство Твери мне вряд ли удастся.

Подумав так, поднимаю голову и обвожу взглядом плещущееся вокруг человеческое море, возвышающиеся над ними крыши трехэтажных домов и островерхих башен городской стены.

«Да уж, это все в кармане не спрячешь!» — Хмыкнув, останавливаюсь перед арбой, на которой разложены конские седла, сбруя, одежда и обувь из валеной шерсти. Сделано все грубовато, но сразу видно, добротно. Хозяин с бесстрастной улыбкой на губах щурит свои и без того узкие глаза, а я, взяв в руки уздечку, делаю вид, что рассматриваю товар.

— Хаоший узда, бери! — Крутится вокруг меня хозяин, и я с первого слова определяю — это булгарин.

Он меня не интересует, мне занятны двое других, что эмоционально шепчутся у противоположного края повозки на тайчиутском диалекте монгольского.

Разворачиваюсь словно бы к свету, а на самом деле подставляю правое ухо и отчетливо разбираю.

— Ты видел сколько здесь товару?! Я даже не припомню, когда столько добра в одном месте видал, еле успеваю записывать.

Этот голос чуть шепелявый и заискивающий, а второй более грубый вторит ему.

— Ты пиши все, ничего не пропускай! Сколько, чего видишь, все записывай! Шехирбек Юсуф спросит строго.

«Шехирбек! Юсуф! — Повторяю про себя в некотором недоумении. — Имя арабское, звание непонятное! Чьи это люди?! Кем посланы?!»

Отвлекая меня, недовольно забубнил хозяин товара.

— Эй! Ти покупать будешь?! Чего застыль?!

Возглас булгарина привлек внимание говоривших, и покосившись на меня, они тут же перестали болтать и взялись за мешки с товаром.

Мысленно покрыв назойливого торгаша, бросаю уздечку на прилавок и со злости порчу ему настроение.

— Нет! Не буду покупать, криво сшито!

— Эй! Что говоришь?! Где криво?!

Не слушая его, я двигаюсь дальше, а Калида, словно почувствовав недоброе, подтянулся поближе.

— Что-то не так, консул? — Не обгоняя, он задает вопрос моему затылку.

Выждав, пока толпа заслонит нас от арбы булгарина, я поворачиваюсь к нему.

— Ты видел тех степняков, что за арбой шептались? — Получив утвердительный кивок, я добавляю. — Возьми их по-тихому! Так, чтобы никто не видел, да в порубе раздельно запри. Потолковать с ними надо.

Не задавая лишних вопросов, Калида ответил, как обычно исчерпывающе.

— Сделаю! Когда надо?!

Все уже решив, я взглянул своему другу прямо в глаза.

— Не торопись. Главное, чтобы никто не видел, кто их забрал.

Сказав, разворачиваюсь и иду дальше. Телеги и повозки приезжих купцов заканчиваются, дальше уже крытые торговые ряды, а перед ними помост, на который сплошным потоком идет народ. Люди поднимаются по трапу с одной стороны и спускаются с другой, не создавая толчеи. Оттуда, с помоста, доносятся то женские охи и смех, а то и удивленные вскрики.

— Нет, ты видел! Видел!

Там, наверху, облаченное в деревянную раму стоит самое большое из имеющихся у меня зеркал. Это мой подарок городу. По плану оно должно стоять в холе боярской городской думы, но на время ярмарки я приказал вынести его на площадь для развлечения народа. Нам в двадцать первом веке трудно представить, но люди в этом времени могли за всю жизнь так ни разу и не увидеть своего лица и весьма смутно представлять, как оно выглядит на самом деле. Поэтому зеркальный прямоугольник, где-то, тридцать на пятьдесят сантиметров вызывает такую бурю эмоций. Люди идут и идут, и многие заходят по пятому и шестому разу.

Это, можно сказать, главное развлекательное событие нынешней ярмарки. Чтобы понять, насколько сильное впечатление оно произвело, скажу, что вчера на заседании боярской думы даже приняли решение выносить городское зеркало на площадь на каждый большой праздник.

Улыбнувшись про себя, сворачиваю к своему дому. На сегодня у меня еще много дел, а на поздний вечер запланирована одна встреча, и не скажу, что приятная.

Я все-таки не оставил мыслей вернуть княжича Константина на отцовский стол и для этого даже отправил посланника в Полоцк. Купец Путята Заречный имел кое-какие торговые дела с отцом изнасилованной девушки и не отказал мне в просьбе передать ему мое предложение. Суть которого сводилась к одному, он забывает обиду, а княжич женится на его дочери. Для купца выдать дочь за князя честь невиданная, к тому же и выбора у него особого нет. Порченную девку все равно никто замуж не возьмет, и будет она у него на шее сидеть до конца дней. В общем, как я и ожидал, вернувшийся на днях Путята привез мне полное согласие полоцкого купца Ярца Кошеля на мое предложение. Теперь оставалось только известить пребывающего в неведении жениха о его скорой свадьбе.

Константин сидит напротив меня, вольготно закинув ногу на ногу и откинув полу дорогой собольей шубы. Я смотрю на его капризно поджатые губы и думаю о том, что этот нагловатый хлыщ уже полгода висит на моей шее и при этом умудряется считать, что я же ему еще и должен.

Я позволяю ему брать в долг и тратить мои деньги, потому как в перспективе мне это выгодно. Если затея с Полоцком все же прокатит, то я буду держать этот город вместе с его князем на очень коротком поводке.

«Мои действия мне абсолютно понятны, — иронично замечая я самому себе, — непонятно другое, почему этот человек так охотно лезет в расставленный ему капкан».

Пока эти мысли крутятся в моей голове, я молчу и не спускаю взгляда с моего гостя.

Под прицелом моих глаз великовозрастному княжичу стало совсем не уютно, и он поднял на меня взгляд полный немого раздражения.

— Итак, консул, ты меня звал, я пришел. В чем дело?!

Не тороплюсь с ответом и вижу, как это бесит моего собеседника. Когда булькающая в нем злость подходит к самому краю, я начинаю говорить, не давая ей выплеснуться.

— Я нашел способ помочь тебе, Константин.

Раздражение на лице княжича тут же сменяется интересом.

— Какой?!

Оставляю его интерес неудовлетворенным и отвечаю вопросом на вопрос.

— Скажи мне, княжич, за что отец лишил тебя наследства и выгнал из города?

— Это не важно! — Константин раздраженно отмахнулся. — Что ты предлагаешь?!

— И все же. — Вновь игнорирую его вопрос, а мой взгляд говорит, что ему лучше бы ответить.

Константин морщится, но все же отвечает.

— Ну, пощупал девку, и что такого?! Чего шум-то такой поднимать?!

Дожидаюсь, когда он перестанет возмущаться, и заявляю ему со всем возможным спокойствием.

— То, что ты этого не понимаешь, это твоя беда, но пусть с этим Господь бог разбирается, а я скажу тебе одно. Первое, что ты сделаешь, это женишься на этой девушке, и тогда, возможно, я смогу вернуть тебе княжество.

Мои слова вызвали бурю возмущения, и Константин даже попытался вскочить с места.

— Ты издеваешься! Где это видано, чтобы князь женился на купеческой девке!

Хлопнув ладонью по столу, резко отрезвляю своего гостя.

— Сядь!

Молча дожидаюсь, пока он опустится в кресло, и дожимаю.

— Сиди и не дергайся, пока я не закончу!

Под моим взглядом княжич еще пару раз демонстративно фыркнул и затих, не поднимая на меня глаза.

Я же, ужесточив тон, втолковываю ему простую до боли истину.

— Сейчас у тебя есть выбор! Либо ты делаешь, как я скажу, и тогда садишься на княжеский стол в Полоцке, либо не делаешь… В этом случае пути наши расходятся, и ты возвращаешь все деньги, что получил от меня, а затем выметаешься из моего дома и моего города.

Даю ему пару секунд подумать и давлю сильнее.

— Я жду ответа!

Константин молчит, и я вкладываю в голос угрозу.

— Ну?

Все также не смотря на меня, Константин еле слышно шепчет.

— Хорошо, я согласен.

Не добивая лежачего, довольствуюсь и таким ответом.

— Вот и хорошо! — Смягчаю голос до наигранного радушия. — Вот и отлично!

Княжич поднимает на меня мрачный взгляд, а я открыто улыбаюсь ему в ответ.

— На этом все! Можешь идти развлекаться дальше. Я позову тебя, когда придет время.

Опасливо косясь в мою сторону, Константин поднялся и, ссутулившись, двинулся к двери. У выхода он еще раз оглянулся на меня, словно бы сверяясь — этому ли человеку он только что продался с потрохами.

Встретив его взгляд, отвечаю ему также безмолвно, но очень доходчиво.

«Иди и помни, выкинешь какой-нибудь фортель, и я раздавлю тебя, как клопа!»

Едва за княжичем захлопнулась дверь, как я выдохнул с облегчением. Все прошло даже легче, чем я представлял. На вид Константин смотрелся покрепче, чем оказался на самом деле.

Уже поздно, и откинувшись на спинку кресла, я прикрываю глаза. Хочется покемарить минуток шестьсот, но расслабиться не удается. Почти в тот же миг дверь вновь распахивается, и даже не открывая глаз, я знаю кто это. Только два человека в этом мире могут вот так врываться ко мне. Это Калида и Куранбаса! Половец на левом берегу, на стрельбище, стало быть…

Открываю глаза и вижу, что угадал. Калида уже подходит к столу и, нагнувшись к моему уху, шепчет.

— Взяли обоих! Пока в караулке их запер, что делать-то с ними дальше?

Мне вдруг становится смешно — тоже мне конспиратор, и я не сдерживаю улыбки.

— А ты чего шепчешь-то?

— Тьфу ты! — Калида тоже расплывается в смущенной улыбке. — Да по привычке! Пока этих ордынцев пасли…

Я уже не слушаю. В памяти встает голос одного из монгол, того что покрупнее. Такой шепелявый и заискивающий. Это решает дело, и я поднимаю взгляд на Калиду.

— Пусть из кузницы принесут в подвал молот, пару клещей пострашнее, плетки, жаровню и колоду для рубки дров. — Подумав еще, добавляю. — В жаровне огонь пусть разведут, и этого блаженного, что у крыльца вечно отирается, туда же.

Калида уже понял и, усмехаясь, кивает, а я еще добавляю.

— Как все приготовят, того, что повыше, туда отведешь и меня кликнешь.

Еще раз кивнув, Калида ушел выполнять наказ, а я мысленно усмехнулся.

«А что поделаешь! Ну нету у меня камеры пыток! Нету!»

В кремле есть, но туда вести ордынца чревато. Еще неизвестно, кто за ним стоит, и светиться лишний раз не хочется. Светиться не хочется, а впечатление, что я не шучу, произвести надо, вот и приходится изворачиваться.

Где-то с полчаса ожидания, и Калида возвращается. Не заходя в кабинет, он застывает на пороге.

— Все сделал, как ты просил.

Я тут же поднимаюсь, и мы спускаемся по лестнице на первый этаж. Затем пройдя мимо гостиной и кухни, идем длинным коридором и вновь спускаемся. Лязгает железный запор, скрипит толстая дубовая дверь, и в нос ударяет неприятный запах сырой земли и гари.

Коптит лампа в руках караульного, отбрасывая на стены и пол пляшущее желтое пятно. Мы идем за ним к дальней приоткрытой двери, из проема которой вырывается пучок света.

Потолок в подвале высокий, но чтобы зайти в камеру, приходится нагнуться. Вхожу и осматриваюсь по сторонам. Антураж соответствующий, Калида не подвел.

У жаровни полураздетый сумасшедший в толстых рукавицах увлеченно мешает раскаленной кочергой горящие угли. Его взгляд горит неподдельным безумием, а губы выдают восхищенное мычание. На столе разложены несколько видов клещей, молоток и пила, а посредине камеры стоят деревянные козлы для распилки дров с привязанным к ним голым ордынцем. Он лежит животом вниз, посверкивая белками глаз и поскуливая сквозь забивший рот кляп.

Беру табурет и сажусь прямо перед свесившейся головой пленника. Калида, схватив ее за волосы, поднимает ко мне круглое широкоскулое лицо.

Выдернув кляп, задаю простой вопрос.

— Кто и зачем тебя послал?

В ответ раздается сбивчиво-испуганное.

— Я простой погонщик… Вы меня спутали с…

Прерывая его, вдруг подбегает сумасшедший, махая железным прутом с алым, раскаленным концом. Радостно мыча и хвастаясь своей игрушкой, он пускает слюни и крутит палящим жаром прямо перед лицом ордынца.

Подумав, что лучше и придумать было нельзя, кричу прямо в залитое потом лицо.

— Говори правду и останешься жив! Иначе…

Дальше вместо меня мычит блаженный, шевеля раскаленным железом у самого носа монгола.

Мой расчет оказывается верным, и не выдерживая, ордынец срывается.

— Не надо! Я все скажу! Все!

Удовлетворенно отправляю блаженного Якова поиграться с огнем у жаровни, а сам впиваюсь взглядом в пленного.

— Ну…! Соврешь и будешь молить меня о смерти.

Ордынец, крутя обезумевшими глазами, начинает быстро-быстро говорить, но я все же успеваю разбирать его полубессвязную речь.

Получается, старший, как я и предполагал, тот второй. Он доверенное лицо некоего Юсуфа Ага. Человека, входящего в ближний круг Берке.

«Берке — родной брат Батыя. — На автомате отмечаю я и не совсем понимаю. — Какое дело Берке до меня и до Твери?»

Ордынец уже начал заговариваться, и мне приходится криком направить его в нужное русло.

— Говори! Что вы здесь вынюхивали?! Зачем Берке копать под меня?!

— Нет, нет! — Испуганно запричитал ордынец. — Не под тебя! Это Ярмага! Ярмага!

Дальше вновь пошел долгий труднопонимаемый лепет, из которого я вынес, что Берке был недоволен главным баскаком Русского улуса. Он говорил брату, что Ярмага ворует у него и того надо казнить. Но бек битигчи был поставлен ханом Гуюком, и Батый не решался его тронуть без веских доказательств. Для этого шехирбек Юсуф отправил двух человек во Владимир для сбора компромата на бек битигчи Ярмага.

Ордынец перестает говорить, и я глубоко задумываюсь.

«Связываться с Берке совсем не хочется, но если его люди пропадут в Твери, отвечать все равно придется. Это плохо, но и отпускать их со всем, что они тут нарыли, тоже нельзя».

Готового решения у меня пока нет, и я уже чувствую, что предстоит очередная бессонная ночь. Поднимаюсь и, кивнув на пленника, говорю Калиде.

— Развяжите бедолагу и оставьте здесь до утра. Завтра я решу, что с ними делать.

Полночи я промучился в тяжелых раздумьях, и только под утро меня неожиданно осенило.

«Чего я собственно маюсь. Решение же на поверхности! В Сарае ведь под кого копают, под меня что ли?! Нет! Под Ярмага они роют, вот пусть у него голова и болит!»

Решение созрело мгновенно, и не откладывая в долгий ящик, я поднялся с постели и запалил лампу. Сев к столу, я раскатал лист бумаги и взялся за перо.

Досточтимый Бек битигчи Ярмага…!

Рука ловко выводит сверху вниз странные монгольские буквы, которые я вижу всего второй раз в жизни, но при этом отлично понимаю то, что написано. Закончив, перечитываю текст и не могу удержаться от иронии.

«Да ты, Ваня, стал тут настоящим кляузником!»

Усмехнувшись и так же смеясь, оправдываю себя.

«А что делать?! Как говорили большевики, бытие определяет сознание!»

Пробегаю глазами еще раз написанный текст и удовлетворенно откладываю письмо. В лучших традициях казенного монгольского языка письмо повествует о том, что два подозрительных субъекта, кои вынюхивали сведения про бек битигчи Ярмага, были задержаны на рынке Твери. Поскольку выяснить, кто они такие и кем посланы, не удалось, то эти люди были отправлены во Владимир, к главному баскаку Русского улуса для окончательного разбирательства. В конце стояла полагающаяся к такому письму приписка, что я во всем и полностью полагаясь на мудрость и волю вышестоящего бек битигчи Ярмага.

То, что Ярмага сделает с людьми Берке, у меня нет ни малейшего сомнения. Он выжмет из них все, что они знают и… Не скажу точно, но живыми он их точно не отпустит, и это уже будут его, а не мои проблемы. Я сделал то, что должен был сделать законопослушный чиновник великого хана, ко мне никаких претензий быть не может. Пусть Берке разбирается с Ярмага, а пока они бодаются, я с радостью побуду в тени. Нынешний главный баскак, по понятным причинам, меня очень устраивает, и не хотелось, чтобы его сменили, но этот риск уже совсем другого порядка. Хотя и он невелик. Думаю, что без веских доказательств Батый не посмеет тронуть ставленника великого хана, уж во всяком случае пока Гуюк жив.

Напрягаю память и выуживаю из нее дату.

«Начав поход против Батыя в 1248 году, хан Гуюк внезапно скончался, так и не осуществив задуманного. Значит, у меня в запасе есть как минимум два года, прежде чем за Тверь возьмутся по серьезному, и это время надо потратить с пользой».

Решив проблему, я как-то враз успокоился, и меня сразу же заклонило в сон. Посмотрев в чернеющее окошко и решив, что пара часов в запасе у меня еще есть, я снова укладываюсь в постель.

Засыпаю мгновенно и просыпаюсь также резко, словно меня потрясла за плечо невидимая рука. Темнота за окном едва-едва начала светлеть, и я пробую еще полежать в надежде снова заснуть. Пара минут, и осознав тщетность своих попыток, я все же поднимаюсь.

— Ну что за напасть такая! — Ворча, шлепаю босыми ногами в ванную.

В своем времени я любил поспать, и без будильника проснуться рано утром для меня было нереально, а тут меня словно подменили. Бывало, еще даже не рассвело, а я уже без сна маюсь. Понимаю, это все нервы, ответственность и постоянная работа мозга. С этим ничего не поделаешь, но так иногда хочется просто и беззаботно, как и прежде, проспать до обеда.

В ванной комнате подхожу к медной раковине и открываю один кран, второй… И о чудо! Из соединяющего их носика потекла теплая вода. Такое чудо пока есть только в моем доме, уж больно хлопотно, трудоемко и дорого. Поставить на поток производство медной трубы пока не удается. Для этого в первую очередь не хватает избалованного комфортом покупателя. Те, у кого есть деньги, считают водопровод ненужным баловством, а те, у кого нет, ничего не считают… У них просто нет денег.

Если исключить сложность и трудоемкость производства труб, и дороговизну материала, то сама установка в общем-то проста до невозможности. Бак с водой на чердаке, еще один в котельной. В нижнем кипящая вода греет змеевик, соединенный линией медных труб с верхним. Наверх вода подается из колодца с помощью крыльчатки, работающей на велосипедном приводе. Паренек покрутил педали два раза в сутки, заполнил емкость на чердаке, а дальше уже работает закон сообщающихся сосудов. Все! Но пока общество еще не созрело… Или не разбогатело настолько.

Умываюсь, чищу зубы, и это тоже пока только моя «барская прихоть», а убедить народ в необходимости сей полезной процедуры пока не удается.

Возвращаюсь обратно в спальню, а на столе уже стоит тарелка с яичницей и кружка горячего сбитня. Слуга подсуетился, за что ему честь и хвала.

Подхожу, делаю глоток и чувствую пряный бодрящий вкус. Этот ароматный отвар меда и сухих трав уже стал для меня не просто привычкой, а насущной необходимостью.

Причмокнув от удовольствия, в очередной раз искренне недоумеваю.

«Как мы могли отказаться от этого волшебного напитка в пользу какого-то чая?!»

Позавтракав, прохожу в кабинет. Здесь меня уже ждет не так давно назначенный секретарем Прошка Вдовий сын.

Ко мне в секретари этого Прошку занесла протекция его матери и моей бывшей пассии. Я с ней давно уже расстался, но отказать в просьбе взять старшенького на службу не смог. Тем более, что паренек действительно толковый. Закончил воскресную школу отца Геронтия с похвальной оценкой, чего строгий учитель позволяет себе крайне редко. Ему бы в училище прямая дорога, у меня там для таких толковых стипендия выделена, но у него братьев и сестер полна горница, и всех кормить надо. Вот его мать и упросила меня. Возьми мол к себе, он у меня умненький, пригодится. Я подумал и согласился. А почему и нет, мне давно помощник был нужен, а то зашиваюсь совсем.

И вот уже третий месяц, как Прохор служит у меня. Парень, действительно, оказался неплохой. Работящий, да и схватывает все на лету.

Сажусь в кресло и окидываю взглядом стоящего с открытой папкой в руках юношу.

— Ну что там у нас сегодня?!

Тот почтительно склоняет голову и с готовностью начинает перечислять.

— Отчеты со всех торговых рядов за вчерашний день у вас на столе слева. Справа, как вы приказывали, доклады от старшин мануфактур о состоянии дел на сегодня.

Заглянув в свою папку, он выудил оттуда еще один желтоватый лист бумаги и положил передо мной.

— А это список лиц, просящих у вас встречи.

С тоской осматриваю пачки бумаг на своем столе, затем взгляд падает на лист только положенный Прошкой, и глаз невольно цепляется за фамилию ближнего княжего боярина.

«Интересно, чего ж это Фрол Игнатич от меня хочет?!»

Раздумывая об этом, откидываюсь на спинку кресла и, прежде чем взяться за бумаги, говорю Прохору.

— Боярин Малой придет, проводи ко мне немедленно.

Тот тут же бодро рапортует.

— Так он уже здесь, в приемной дожидается!

«Во как! — Я уже серьезно озадачиваюсь. — Это что ж такое случилось, что ближник князев с ранья самого уже в приемной у меня трется?!»

Награждаю Прошку гневным взглядом, мол чего ж ты раньше молчал, и взмахиваю рукой.

— Давай зови!

Парень тут же бросается к двери, а я добавляю ему в спину.

— И сбитня горячего еще принеси!

Через пару секунд в проеме появляется кряжистая фигура боярина, и уважительно поднявшись из-за стояла, я приветствую гостя.

— Добро пожаловать, Фрол Игнатич! Всегда рад такому гостю!

Тот отвечает на приветствие и неторопливо проходит к столу. Так же неспешно садится, оглаживает бороду, а я, не торопя, жду, когда же он, наконец, созреет.

Время идет. Прошка уже принес две большие фарфоровые чашки со сбитнем и поставил их на стол. Гость еще с минуту аккуратно дует на горячий напиток, потом, смешно вытягивая губы и причмокивая, тянет его из кружки.

Я все это терплю и ни жестом, ни словом не выказываю нетерпения, потому как четко понимаю, боярин Малой пришел не просить. Он пришел с информацией и, скорее всего, с крайне важной для меня информацией.

Выпив примерно с полкружки и похвалив напиток, Фрол утер рукавом рот и, наконец-то, перешел к делу.

— Думаю, тебе не надо напоминать, что на первое воскресение февраля намечено общегородское вече и избрание консула на новый пятилетний срок. — Сказав, он насмешливо крякнул. — Конечно, не надо, ведь ты же сам всю эту кашу и заварил!

Молча изображаю на лице вопросительную мину, мол к чему ты это все?

— А к тому я, — боярин жестко насупил брови, — что наблюдаю у тебя, Фрязин, непозволительную самоуверенность и пагубное бездействие!

Тут уж я не могу отмолчаться.

— О чем ты вообще?! Кто-то хочет оспорить у меня пост консула?!

— А ты сам-то как думаешь?! — Фрол ехидно зыркнул в мою сторону. — Неужто думаешь, что во всей Твери не найдется десятка людей, коим ты надоел хуже горькой редьки.

Усмехаюсь ему в ответ.

— Найдется, наверняка и побольше, только я не вижу повода для беспокойства. Все концы проголосуют за меня, или ты сомневаешься?!

— Я-то сомневаюсь! — В глазах боярина вспыхнуло осуждение. — Плохо, что ты не сомневаешься.

Вот теперь мне становится по-настоящему занятно, и я тоже добавляю в голос жесткости.

— Не хватит ли, Фрол Игнатич, ходить вокруг да около?! Коли уж есть что сказать, так говори, не томи.

Огладив еще раз свою лопатистую бороду, гость бросил на меня колкий, ехидный взгляд.

— Неужто ты, консул, взаправду думаешь, что всем в этом городе мил?! Неужто думаешь, всем нравится, что ты весь город под себя подмял? Перемены твои всем по сердцу? Или может думаешь, что люди склонны за добро добром отвечать?!

Поняв куда он клонит, задаю только один вопрос.

— Кто?!

Усмехнувшись, Фрол поднял растопыренную правую ладонь.

— Ну давай на пальцах посчитаем. — Он загнул свой мизинец. — Бояре, это раз! Очень многие недовольны, что слово их уже не в чести и ты все больше с чужими князьями дружбу водишь.

Он сделал демонстративную паузу и посмотрел мне прямо в глаза.

— Купцам тверским не мило, что они на своем рынке уже и не хозяева, а в одних правах с приезжими. Это два! — Боярин загнул безымянный и тут же вслед за ним средний палец. — И три, это простой люд, что недоволен засильем чужаков, кои просто за еду и кров готовы на любую работу, а старым добропорядочным горожанам и заработать уж негде.

Фрол замолчал и откинулся на спинку кресла в ожидании, что же я отвечу. Я молчу, потому как, прямо скажу, остолбенел. До этого момента я прибывал в полной уверенности, что весь город меня чуть ли не боготворит, и никто даже в мыслях не видит никого другого на посту консула. В том свете, в каком мне только что Фрол Игнатич описал всю ситуацию, я на нее никогда не смотрел. Нет, конечно, я знал, что Якун по-тихому мутит воду. Знал, что он не успокоится и будет строить козни до последнего издыхания, но был уверен, что у него нет и не может быть серьезной поддержки в городе.

Пару секунд позволяю себе расстроенно попереживать, но тут же собираюсь с мыслями, и первый вопрос, который у меня возникает, а чего это собственно ближний княжий боярин записался в мои доброхоты?

Боярин все еще молчаливо ждет моей реакции, но вместо ответа я поднимаю на него вопросительный взгляд, и Фрол понимает его правильно.

— Почему спрашиваешь пришел?! — Он уперся в меня своими проницательными глазами. — Да потому что моя прямая обязанность блюсти интересы князя моего, а ежели сместят тебя с поста консула, то Ярославу Ярославичу никакой пользы с того не будет.

Я еще решаю, что мне ответить, а боярин, мрачно усмехнувшись, продолжает.

— Князь хоть и юн годами, но понимает, что здесь все на тебе держится! Не станет тебя, и вся слава и богатство Твери развеются, как пыль. А слава Твери — это ведь и князя слава, не говоря уж про богатство и прочее.

— Ежели вы с Ярославом это понимаете, то почему же другие не видят?

Мой вопрос прозвучал излишне эмоционально, это я не смог удержать всколыхнувшуюся в душе обиду.

— Почему?! — Фрол саркастически хмыкнул. — Да потому что не понятен ты людям! Откуда взялся?! Чего хочешь?! — Один глаз его хитро прищурился. — Ты вот Якуна после покушения простил, с Вороном не разобрался. Почему, непонятно! Многие воспринимают это как слабость. Опять же советы эти, союзы! Там совет, тут дума! Зачем все это? Люди недоумевают. Думают, мягкотел, сам ничего решить не может. Твердости в нем нет, хорошенько надавить и сломается!

Слова боярина прозвучали обидно, но я уже все обдумал и мысленно согласился с ним в главном. Я непростительно расслабился и чуть было все не просрал.

Отбрасываю эмоции и добавляю в голос жесткости.

— Ладно, я тебя понял, но давай от общих слов перейдем к конкретным лицам. Якун, Ворон, это понятно. Кто еще решил выступить против меня?

— Решили или нет, я тебе сказать не могу. — Боярин вновь огладил свою бороду. — Я к людям в душу не заглядывал, а вот присмотреться к кое-кому следовало бы. Вот, к примеру, тысяцкий Лугота последнее время странные речи ведет. Путята Заречный опят же мутит купцам головы и зачастую отклик у многих находит. Все ж в долгах у тебя, как в шелках, а как известно, берешь чужие, а отдаешь-то свои. Свои отдавать никому не хочется! — Он замолчал, словно бы вспоминая. — Что еще! Ну вот староста кожевенного конца, Ермила Зырич. Тот учениями постоянными недоволен, мол Калида твой замучил народ совсем. Среди ночи поднимает, и чуть что не по нем, так сразу штраф. Частенько и епископ наш, Феофаний Грек, проговаривается, что консул в церкви редкий гость, на службы не ходит, а все больше с ведьмой своей якшается.

Он криво усмехнулся.

— Что, хватит тебе имен или еще добавить?!

Скажу честно, хватило! Особенно потряс меня Путята.

«Я же ведь его из застенков ливонских вытащил, жизнь, можно сказать, спас, а он против меня… — В душе всколыхнулась такая злость, что я набросился на самого себя. — А ты чего ждал?! Захотел в демократию поиграться, вот и получай! Хлебай ее полной ложкой!»

Пытаюсь справиться с накатившей волной ярости, а всплывшее из глубин души раздражение советует самое простое и радикальное решение.

«Чего с ними возиться! К чертям собачьим эту думу и вече вместе с ней! У тебя есть шесть тысяч штыков, готовых в любой момент по одному твоему слову разнести здесь все к чертовой матери».

Принимаю такую возможность, но мысленно спрашиваю сам себя.

«А дальше что?! Царство! Стоило ли ради этого все затевать?! Оно так и так бы пришло, а ведь ты хотел построить все по-другому. А теперь что! При первых же трудностях пытаешься свернуть на проторенную дорожку».

Неожиданно понимаю, что все эти недовольные мною люди и есть то гражданское общество, которое было уничтожено за годы владычества монголов. Это прозрение меняет ход моих мыслей.

«Ты же хотел сохранить этот древний баланс между хаосом народно-вечевой власти и жесткой дланью княжеского порядка! Вот тебе и случай! Борись, строй то общество, которое хотел! Уговаривай, тащи, если придется силой, но не ломай! Гони прочь обиду и действуй так, словно это твои ученики. Бестолковые, взрывные, вечно недовольные, но которых ты обязан довести до выпускного, чего бы они не выкидывали и чего бы тебе это не стоило!»

Это понимание мгновенно успокоило меня и, вернув уверенность, настроило на рабочий лад.

«Ладно, имена плохих мальчиков нам известны, — мысленно иронизирую над ситуацией, — но неужели в классе не осталось ни одного отличника?!»

Прерываю затянувшееся молчание и растягиваю губы в улыбке.

— Так что, неужто все в городе недовольны своим консулом?!

Фрол вдруг тоже улыбнулся.

— Почему же все?! Вот я, например, доволен! Из бояр вон Острата за тебя горой! А Алтын Зуб из-за тебя с лучшим другом Путятой рассорился ни на жизнь, а насмерть. Волками друг на друга смотрят! Так что есть у тебя, консул, поддержка в народе, только ты смотри, не растеряй ее за последние недели.

Я молчу, потому что мне надо все обдумать, и видимо, поняв это, боярин вдруг поднялся и неторопливо оправил смявшийся кафтан.

— Ну что ж, сбитень у тебя славный, надо свою дворню к твоим поучиться отправить. — Его улыбающееся лицо расплылось еще шире. — Не прогонишь?!

Я поднимаюсь следом и отвечаю в том же добродушном ключе.

— Ну что ты, Фрол Игнатич! Ты здесь завсегда желанный гость, и любая просьба твоя для меня закон.

Боярин кивнул и, снимая улыбку со своего лица, степенно двинулся к двери. Не сказав прямо, мы оба поняли друг друга. Он оказал мне услугу и дал понять, что князь поддержит меня на ближайших выборах, а я в свою очередь пообещал, что доброго отношения никогда не забываю и в будущем отплачу сторицей.

Перекресток Южной улицы и Луговой считается в Твери символической границей между гончарным и кожевенным концами. Он представляет собой маленькую площадь, которая сегодня заполнена народом. В основном тут собрались местные с близлежащих кварталов, но есть и люди пришедшие с других концов города.

Взобравшись на импровизированный помост, обвожу взглядом собравшуюся толпу. Перед глазами несколько сотен взбудораженных людей, но я не дергаюсь, а уверенно подняв руку, призываю толпу к тишине. Ведь этим, говоря языком будущего, предвыборным митингом я уже заканчиваю свою короткую, но очень бурную избирательную кампанию.

Скажу честно, тогда две недели назад слова Фрола задели меня за живое и заставили по-другому взглянуть на ситуацию в городе. Не суетясь, я тщательно продумал свои дальнейшие шаги и только после этого начал действовать.

Первое, что я сделал, это собрал боярскую думу и представил ей отчетный доклад о проделанной работе и результатах за пятилетний период. Часа два без передыха молол языком, рассказывая, что построили, сколько новых рот набрали. Какие военные походы провели, чем они закончились и сколько всего потратили на все эти цели.

Подробнейшим образом отчитываясь за каждый потраченный рубль, я добивался сразу двух целей. Во-первых, показал боярам их значимость и свою подотчетность, а во-вторых, ненавязчиво так, для самых забывчивых, повторил все свои заслуги перед городом.

Новые стены, башни, дома и мануфактуры! Разросшаяся до «вселенских» масштабов зимняя ярмарка! Разгром степной орды на южных подступах и обуздание Литвы! Я перечислил все то, что они и так знали, но попривыкнув к успехам, подзабыли, и значимость чего в их глазах успела потускнеть. Я все это напомнил, но не тыкая им в лицо, мол посмотрите какой я гениальный и какие вы бездарные. В своей речи я больше акцентировался на то, сколько на все это было потрачено, а потом как бы между делом сравнил эту цифру с той, сколько же за это время было собрано с города, и легонько так тыкнул их носом в немалый дефицит, который я покрыл из своего кармана.

Говорил я долго, но несмотря на это и жуткую духоту, все слушали, затаив дыхание, и к концу моей речи к своему удовлетворению я увидел в глазах подавляющего большинства один и тот же вопрос.

«Ежели он уйдет, то кто другой сможет потянуть такой титанический груз?! Кто кроме него?! Кто еще способен вот так безвозвратно потратить столько собственных денег?!»

Задавая себе этот вопрос, бояре невольно посматривали то на Якуна, то на Луготу, и всякий раз в их взглядах читался безоговорочный приговор.

«Нет, эти не сдюжат! И хребет пожиже, да и до денег слишком жадны, копейки своей не потратят!»

В общем, моя речь многим проветрила головы и вернула к реальности, а тех, кто все еще сомневался, чуть позже дожал пошедший по городу слух о неизлечимой болезни Якуна.

Как гласят выборные технологии нашего времени, в политике нет грязных методов, есть лишь результат.

После этой речи было большое собрание купечества в доме у Алтына Зуба. Неформальная, так сказать, встреча, вопросы — ответы. Я там выслушал все, что у торговых людей накипело, и о заслугах своих говорить не стал. Постарался в каждом конкретном случае разобраться. Кому-то пообещал помочь, кому-то намекнул, чтобы не зарывался, а в целом объявил им о скидке в десять процентов на товары с моих мануфактур для торговых гостей из Твери. Последнее сыграло решающую роль, и уходил я с собрания уже под общий восторженно-одобрительный гул.

Это был пряник для тех, кто понял и готов к позитивному сотрудничеству, а для непонятливых был и другой, не менее доходчивый аргумент. Мой стряпчий вынес на суд княжий дело о растрате купцом Путятой Заречным денег Тверского товарищества. Дело в том, что товар, который Путята потерял, пока сидел в тюрьме Дерпта, я просто списал как потери по форс мажорным обстоятельствам. Теперь же для вразумления неразумных все расписки подняли и выдвинули претензию, мол потери немалые были сделаны исключительно из-за небрежения и безрассудной жадности купца Путяты Заречного. Дело обещало быть долгим и грозило купцу большими расходами, а тем, кто смотрел на это со стороны говорило — не надо кусать руку дающую!

Теперь вот пришло время поговорить с простым людом. Я уже выступал и в кузнечной слободе, и у суконщиков, и на торговом конце. Этот край города оставил, так сказать, на десерт, тут и недовольных больше всего, да и бедноты тоже.

Начинаю свою речь, прямо как красный агитатор времен гражданской войны, с международного положения. Оказалось, русский народ не только в нашем времени интересом к политике отличается, но и в стародавние времена тоже этим грешком страдал.

Думаю, в этом веке даже еще больше. Тут ведь газет нет, все новости только из уст в уста, так сказать. Поэтому рассказываю народу про Орду, про литвинов, про Европу. Люди слушают так, что самый громкий звук — это шуршание валенок на снегу. Говорю про несметную ордынскую силу, про то как недавно ходили монголы на запад и как взяли штурмом наш русский город Киев.

— Несколько месяцев шла осада города, множество воинов полегло с обеих сторон, но к монголам все подходила и подходила подмога, а вот на стенах города опытных бойцов сменяли простые горожане. Те были и духом послабее, и на стенах толком не знали что делать, лишь бестолково суетились да мешали друг другу. В результате монголы все-таки взяли город приступом и вырезали все население до единого. Не пощадили ни старых, ни малых!

Едва я делаю паузу, как слышу крик из первых рядов.

— Дак тренироваться надо было киевлянам! С нами у этих моголов так легко не получится!

Бросаю взгляд в сторону кричащего и успеваю сыронизировать.

«Удачно, ничего не скажешь! Если бы этого крикуна не было, то следовало бы подставного поставить!»

Секундным затишьем фиксирую момент и смысл сказанного, а потом поворачиваюсь к стоящему в первых рядах старосте кожевников Ермиле Зыричу.

— А ты, Ермила, так же думаешь али иначе?

Тот, зардевшись от внезапного внимания, растерянно огляделся, ища поддержки у окружающих.

— А шо! Мы обороне научены, любому ворогу укорот дадим!

Киваю, соглашаясь со сказанным.

— Да, мы научены и ворога любого встретим достойно! А чья это заслуга?! — Впиваюсь взглядом в лицо старосты и повышаю голос. — Калиды это заслуга! Это он, не щадя себя, семь потов с вас спускает. Требует, что каждый горожанин знал свой десяток, свое место на стене, показывает, как из самострела стрелять, как копьем ворога ткнуть так, чтобы самому стрелу в брюхо не получить. Он с вами возится как с детьми малыми и днем, и ночью, дабы не случилось с Тверью того же, что и с Киевом, Черниговым и Рязанью!

Держу пронзительную паузу, не спуская пронизывающего взгляда с Ермилы.

— А вы чем ему платите за это?!

Вопрос вроде бы общий, но мои глаза ясно показывают, кому он адресован, и Зырич неуверенно оправдывается.

— Так чего же ночью-то?! Спать-то коды?!

Отрываю глаза от побледневшего лица и, улыбнувшись, обвожу взглядом всю площадь.

— Наш староста думает, что враг, подойдя к стенам, в первую очередь спросит. Вы как там, Ермила Зырич, проснулись али нет? А, выспались! Ну, тоды мы начинаем штурм.

Толпа ответила дружным веселым смехом, а я вновь обратился к старосте.

— Ну что, Ермила, так ты думаешь, или мне показалось?!

Под общий хохот староста смущенно бурчит.

— Да ничего я так не считаю…

Гомон стихает, и я максимально жестко ставлю завершающую точку.

— А коли не считаешь, так неча и хулу всякую про Калиду разносить! За первый раз строго спрашивать с тебя не стану, но запомни, староста. — Тут я поднимаю голову и кричу уже на всю площадь. — И вы все запомните! Коли доверяете кому, то следует за ним идти твердо и до конца, а ежели сомнения какие, то треба прямо спросить, а не шептаться за спиной да по углам темным.

Толпа вновь одобрительно загудела, а я поднял руку призывая к тишине.

— Вот как я сейчас, в преддверии выборов спрашиваю вас прямо. Вы доверяете мне?!

Не успеваю закончить, как площадь взрывается единым воплем.

— Даааа! Доверяем!

Выборы прошли на редкость спокойно. Лугота свою кандидатуру выставить не решился, и вновь как и в прошлый раз претендентов было всего двое. Я да Якун!

Голосовали тоже по старинке, поднятием рук. Когда выкрикнули мое имя, поднялся такой лес, что сразу стало понятно, вторую кандидатуру можно и не кричать. Роман Радимич все же Якуна назвал и голоса пересчитал, так сказать, для протокола. Дав писарю цифру, он вышел на край трибуны и зычно объявил меня консулом на новый пятилетний срок.

Я подошел под благословение, и епископ Твери Феофаний Грек, призывая Святую троицу, перекрестил меня и протянул свою высохшую как куриная лапка ладонь.

Касаясь губами пергаментной кожи старика, я слышал над головой его еле слышный шепот.

— Не человек благословляет, а Бог его рукою и языком!

«Хорошо коли так!» — Успел я подумать тогда, прежде чем площадь накрыл дружный и троекратный вопль тысяч луженых глоток.

— Любо! — Загремело над головами людей.

— Любо! — Пронеслось над шпилями домов и позолоченными куполами нового собора.

— Любо! — Вырвалось эхо за пределы городских стен и остроконечных башен.

Потом пошли поздравления. Строго по старшинству, сначала князь Ярослав пожал мне руку и, обняв, коротко и искренне добавил.

— Я рад!

За ним пошли уже более многословные бояре, а когда очередь добралась до Якуна, то тот выглядел настолько мрачным и подавленным, что я даже воздержался от злорадства.

Результат для него был, прямо скажем, обескураживающим. Моя активная деятельность в последние две недели опрокинула все планы моего главного противника. Многие из недовольных поопасались выступить против меня открыто, а то и вовсе развернулись на сто восемьдесят градусов. Прав был боярин Малой, когда говорил, что враги мои воспринимают мое попустительство растущему недовольству, как слабость. Стоило лишь продемонстрировать силу, и большинству этого хватило. Тысяцкий Лугота, например, едва почувствовал мою активность, сразу же ушел в тень и вновь занял выжидательную позицию. Одно дело бухтеть за спиной, и совсем другое пойти на открытый конфликт. На это, как оказалось, у большинства нет ни характера, ни достаточной мотивации.

Сейчас, стоя у окна и вспоминая недавние события, я невольно улыбнулся.

«Все хорошо, что хорошо кончается! Но этот случай надо хорошенечко запомнить на будущее и постоянно держать руку на пульсе города, а для этого, — тут я почувствовал, что улыбка сходит с моего лица, — для этого нужна служба безопасности. Не охрана моей персоны, а именно то, что подразумевается под этим термином в двадцать первом веке. То есть, государственная безопасность со всеми политическими и силовыми структурами».

Подумав о такой необходимости, решаю заняться этим вопросом сразу же, как появится свободное время, а пока… Слышу за спиной шум распахивающихся дверей и, бросив последний взгляд на заснеженную Тверь, поворачиваюсь к свои гостям.

— Рад приветствовать моих добрых друзей! Как доехали… — Раскинув руки иду навстречу братьям Нездиничам.

Еще пара минут приветствий, дружеских объятий и прочей положенной суеты, и наконец, мои новгородские гости занимают свои места за столом.

Пока они рассаживаются, я то и дело бросаю на гостей прощупывающие взгляды.

«Судя по их довольным лицам, они таки сломили сопротивление посадника, и моему холостятскому бытию скоро придет конец».

Я не знаю, радоваться мне этому или нет. С одной стороны, новые возможности, а с другой, я и имеющиеся не успеваю реализовывать. Опять же, Иргиль! Она хоть и твердит, женись, но я же вижу, как ей тяжело. Она знает, если в моем доме появится другая женщина, то все изменится. Жена есть жена!

«Да какая жена! — В сердцах не могу сдержаться. — Ребенок еще совсем! Пятнадцать лет! Да в наше время меня за такое в каталажку бы упекли!»

Тут, понятно, нравы иные. В этом времени выживание рода на первом месте, а для этого чем раньше женщина родит первенца, тем лучше. Тем больше здоровых детей она сможет выносить за свою недолгую и тяжелую жизнь.

Все это мгновенно проносится в моей голове, но кардинально моего мнения уже изменить не может. Я знаю — это все лирика, а реалии таковы, что жениться все равно придется, и вариант породниться с новгородской аристократией — наилучший из возможного.

Быстро отбрасываю бессмысленные сомнения и, по-прежнему держа на лице радушную улыбку, изображаю радостное нетерпение.

— Ну, рассказывайте, как там наши дела?

Глянув на старшего брата, Горята довольно усмехнулся.

— Одолели мы супостатов! Будет тебе такое приданное, какое ты хотел!

Изображаю радостное удовлетворение, но вопроса не снимаю, мол одним предложением не отделаетесь, давайте подробности.

Мой живой интерес льстит самолюбию гостей, и с молчаливого согласия Богдана Горята живо начинает рассказывать.

— По нашим законам, если земля никем не занята, то любой новгородец, пришедший туда первым, может ее застолбить. Я проверил, та землица, что ты оттяпал, ничейной была, вот мы и подступились к посаднику, мол хотим взять ее под себя.

Сбыслав Якунович поначалу давай нас пытать, зачем вам да почему?! Там же тверичи засели, и все такое… Но мы уперлись, это наше дело, а с тверичами разберемся, не впервой! Он тянул с ответом как мог, но ты был прав, едва мы предложили выкупить землю, как сразу мнение свое переменил. Почуял выгоду, собака жадная!

Слушая, я вспоминаю, что это была действительно моя идея. Продать то, чем не владеешь, какой купец от такого откажется. Де-факто, в Новгороде уже давно смирились с потерей куска бесхозной земли, но все равно, при каждом удобном случае норовили этим посаднику в нос тыкнуть, мол твой недосмотр! А тут такой подарок! Втюхать Нездиничам спорный участок, а потом рассказывать всем, как ловко он разрулил давний спор, на эту наживку посадник должен был клюнуть, и судя по всему, он купился.

Пока я вспоминаю, Горята продолжает.

— Тут важно было, чтобы слух о свадьбе не просочился раньше времени и посадник всю комбинацию бы не раскусил. Тогда либо цена в разы выросла бы, либо он совсем в отказ бы ушел. Это потом Сбыслав Якунович прозрел в чем причина, когда мы участок в городе на Евпраксию перевели. Вот тут он взвился, а с ним и гости наши ганзейские. Чего только не предлагали. И перекупить наш городской участок предлагали, и выменять, и цену давали хорошую, но мы на своем стояли. Тоды уже угрозы пошли. — Тут Горята задорно подвел черту. — В общем рассорились мы почти со всей Прусской улицей, а Ганзейский дом так пообещал никаких дел с нами не вести, ежели мы в Новгороде Тверской торговый двор откроем.

«Узнаю повадки господ европейцев! — Мысленно иронизирую на слова Горяты. — Видимо нежелание честно конкурировать у них в крови!»

По лицу старшего брата вижу, что последнее его серьезно заботит, и пытаюсь подбодрить.

— Ничего! Ганза, конечно, союз крепкий, но и наш не лыком шит! — Обвожу своих гостей веселым взглядом. — Вскоре свои корабли построим и сами двинем и на Готланд, и к Германцам, а может и подальше куда!

Богдана мои слова ничуть не обрадовали, и он зыркнул на меня строгим взглядом.

— Зря ты хорохоришься, Фрязин! У Ганзы на море все схвачено, они вон королям свою волю диктуют. Ежели они захотят блокаду нам объявить, то ни один из наших кораблей не доберется ни до Готланда, ни… — Он досадливо махнул рукой. — Никуда, в общем! Может и зря мы все это затеяли!

Я еще сам минуту назад сомневался, хоть и по другому поводу, но слова Богдана меня задели. Улыбка спала с лица, и в голосе прорезалась уже привычная жесткость.

— Рано ты, Богдан Нездинич, хоронить нас начал. Мы уже ливонцам показали, чего стоим, Литва вон уже вздрагивает, услышав про нас, надо будет и Ганзу научим уважению и вежливости. Вот так все будет и никак не иначе!

Богдан встретил мои слова хмуро, а вот Горята вдруг радостно вскричал.

— Ты слышал?! А я о чем тебе толковал! Есть в этом парне сила, есть! Мы еще с ним горы свернем! — Сияя, он посмотрел на брата, и тот смягчил свой мрачный настрой.

Тяжелые морщины на его лбу разгладились, а в глазах вспыхнула почти отеческая забота.

— Ладно! Дело сделано, а отступать Наздиничи не привычны. — Он поднялся и, поклонившись в пояс, произнес. — Так что, консул, берешь ты нашу Евпраксию в жены али как?!

Я тоже встаю и протягиваю ему свою открытую ладонь.

— Беру, и мое слово в том порукой!

Тут уж вскакивает и Горята. Обняв нас обоих, он радостно лыбится, переводя взгляд с брата на меня и обратно.

— Теперь-то уж союз наш нерушим, и пусть все враги наши трепещут!

Потом выпили по рюмке крепкой настойки за грядущую свадьбу, потом еще по одной за союз Новгорода и Твери, потом хорошенечко откушали и снова выпили. В общем выпроводил я братьев только под вечер и уже было облегченно вздохнул, как в приемной вновь раздался шум возни и приглушенные крики.

С неудовольствием поднявшись, я прохожу к выходу и распахиваю дверь.

— Что тут у вас тако…

Не выплеснувшись до конца, гнев гасится комичностью увиденного. На полу, вытянувшись во весь рост, лежит Полоцкий наследник Константин, а на его спине сидит Прошка и лихо заламывает тому руку.

Секундное замешательство, и на меня взлетает смущенный взгляд моего секретаря.

— Я его спрашиваю, ты кто таков?! Стой! А он, знай, прет как бык! Я ж не могу абы кого к тебе пустить!

— Это да! — Делаю шаг вперед и, присев рядом с лежащим княжичем, не сдерживаю распирающего меня веселого сарказма. — Ваше благородие, вам там как, удобно?!

Не оценив моего юмора, Константин вывернул шею и поднял на меня побагровевшее лицо.

— Отец умер! Надо спешить!

Тут и мне стало не до смеха. Поднявшись, я кивнул Прошке.

— Отпусти княжича и живо вызови ко мне Калиду и Куранбасу!

Заложив руки за спину, иду вдоль строя. Передо мной румяные с мороза лица молодых парней в белых маскировочных штанах и куртках с такими же белыми капюшонами. Все это до жути напоминает мне кадры времен Великой Отечественной, не хватает только торчащих из-за плеч прикладов ППШ и бессмертных строк Аграновича.

«Вот застыл батальон в строю…»

Да, вместо автоматов за спинами моих бойцов висят арбалеты и колчаны со стрелами, а в остальном потрясающее сходство.

Останавливаюсь перед стрелком с широкоскулым конопатым лицом.

— Как зовут?!

— Фролом кличут, господин консул! — Браво гаркает парень, и я одобрительно киваю.

— Давно служишь?

— Да уж третий год, господин консул!

«Ветеран! — Мысленно не могу сдержать улыбку и осматриваю его с головы до ног. — Все вроде бы справно!»

Под свободной курткой из беленого льна просматривается широкий пояс и раскладка, а из-под полы торчит конец широкого штурмового тесака. За спиной вещмешок с притороченными к нему арбалетом и колчаном. В правой руке лыжи, в левой палки. Все добротно и удобно для быстрого использования.

Сейчас передо мной стоит взвод из новой, только в этом году созданной диверсионно-штурмовой роты. Недавний опыт показал, что летучие отряды лыжников являются действенным и очень эффективным аргументом, поэтому на этом стоит сделать отдельный акцент.

Командиром я решил назначить Ваньку Соболя, его характер подходил для такого дела больше всего, тем более что с опытом он стал более осмотрительным и расчетливым.

Бесспорно, парень мог бы рассматривать такое назначение как понижение в должности, мол он уже бригадой командует, а я ему тут роту подсовываю. И тем не менее, он сразу же согласился. Ведь это было как раз для него, для его отчаянной натуры. Да и паренек он не глупый, уже успел понять — армия растет быстро, так что сегодня рота, завтра бригада, а послезавтра… Уж не знаю, о каких чинах он мечтает, но скажу прямо, задатки у него есть.

Как бонус, я позволил ему набрать три взвода со всех девяти бригад по его усмотрению. Естественно, он забрал лучших, что вызвало ярый протест остальных полковников и капитанов, даже делегацию во главе с Ершом и датчанином Хансеном ко мне отправили.

Я им обоим для начала вставил как следует, чтобы в следующий раз херней не страдали, но потом все же объяснил, что это не беспредел, а необходимость. Что мне действительно нужны лучшие в отряде Соболя, но я ценю и благодарен каждому командиру за воспитание первоклассных бойцов.

Как я потом слышал, возвратившись к остальным недовольным, они в точности повторили мой воспитательный прием. Это в очередной раз показало, что ребята у меня на редкость толковые и схватывают все на лету.

Воспоминание искрой промелькнуло в сознании, и улыбнувшись, я уже было решил двинуться дальше, но внезапно вспомнил о том, чего я не увидел и обернулся к идущему следом Соболю.

— А гранаты где? — Мой вопрос не застал того врасплох, и задрав свою куртку, он показал на висящие на раскладке небольшие шары из темной бронзы с характерной для гранат насечкой.

Удовлетворенно кивнув, я вновь вскидываю взгляд на бойца.

— Когда последний раз ты эту штуковину бросал?

В глазах стрелка заметалась лихорадочная работа мысли, и в возникшей паузе я посмотрел на стоящих рядом с Ванькой Калиду и Куранбасу.

— Что же это у вас боец не помнит, когда последний раз учения были?! — Добавляю в голос жесткости и обвожу взглядом всех троих. — А вы сами-то помните?!

Мой внезапный наезд слегка их ошарашил, и в возникшей тишине первым нашелся Калида.

— Да каждый день их Ванька гоняет и болванки бросать заставляет, а с зарядом так на прошлой неделе было.

Я Калиде верю как себе, но первый закон воспитания гласит — доверяй но проверяй! Тем более, что заминка кажется мне подозрительной.

Ни слова больше не говоря, резко поворачиваю голову к Фролу.

— Боец!

Тот вытягивается во фрунт, а я показываю ему рукой на заснеженный куст шагах в пятидесяти.

— Вон тот сугроб видишь?

Тот кивает, а я даю вводную.

— Это не сугроб, а десяток литвинов внезапно выскочивший из леса. Твои действия!

Секундное замешательство, вопросительный взгляд на командиров, а затем, сорвавшись с места, стрелок пробегает шагов двадцать, рвет с груди гранату и отщелкивает большим пальцем крышку.

Мы вчетвером с интересом следим, как заученным движением рука бойца скользнула в подсумок, вытащила фитиль и уверенно вставила его в открывшееся гнездо.

Щелкнула зажигалка, и искрящейся язычок пламени побежал по вымоченному в селитре шнуру.

Раз, два, три! Рука изогнулась в броске, и вырвавшись, бронзовый шар полетел в ольховый куст.

В наступившей тишине особенно громко жахнул разрыв, и разлетевшиеся осколки застучали по стволам деревьев.

Еще не стихло эхо, как Фрол уже занял свое место в строю и, оправив маскировочную куртку, довольно осклабился.

— Господин консул, литву побил, кого еще прикажете?!

Хмыкнув про себя «литву он побил», упираюсь суровым взглядом во вмиг застывшее от напряжения лицо.

— Молодец, стрелок! — Снимаю накал появившейся на губах улыбкой. — Благодарю за службу.

Перевожу взгляд на выдохнувших с облегчением командиров и не скуплюсь на похвалу.

— И вас благодарю, господа командиры! Отличных бойцов вы воспитали!

Пройдя вдоль выстроенного взвода, прибавляю шагу и направляюсь к командной избе. Трое командиров торопливо спешат за мной.

Потоптавшись на крыльце и сбив снег, прохожу в сени и дальше в горницу. Здесь уже встречает Прошка. Скидываю ему на руки овчинный тулуп, шапку и поторапливаю.

— Давай, давай, шевелись! Карту на стол и горяченького чего-нибудь сделай!

В дверях уже толпятся остальные. Калида степенно вешает свою шубу на вешалку, а Куранбаса и Соболь проходят, не раздеваясь.

Прошка уже раскатал весьма схематично нарисованную мною карту, и я начинаю.

— От нас до Полоцка больше пятисот верст. — Поднимаю глаза на Ваньку. — Ты со своим взводом выступаешь немедленно! Сперва двинешь на Старицу, затем, — веду пальцем линию на карте, — на Ржеву, Торопец, и Великие Луки, а оттуда уже на Полоцк.

Закончив, перевожу взгляд Куранбасу.

— Ты! Поднимай конную сотню и выдвигайся вслед за Соболем по той же дороге. В нагрузку даю тебе княжича Константина. Береги его как зеницу ока, без него вся наша затея яйца выеденного не стоит.

При упоминании княжича Куранбаса сморщился, но не обращая на это внимания, я акцентирую внимание всех на главном. — Учтите, мы во что бы то ни стало должны войти в город раньше Товтивила и закрыть ворота у него перед носом!

Все понимающе кивают, а я вновь обращаюсь к Соболю и Куранбасе.

— Даю вам на все про все, вместе с подготовкой, две недели. Ровно через четырнадцать дней и ни минутой позже вы оба должны быть в Полоцке, и я хочу знать, кто из вас там будет первым. Все ясно?!

Весь аж засветившись азартом, Ванька гаркнул «ясно» и с вызовом посмотрел на своего бывшего учителя. Куранбаса с серьезным видом тоже подтвердил, что все понял, а затем по-восточному витиевато ответил на брошенный вызов.

— Если заблудишься, молодой, то посмотри вперед. Пыль из-под копыт моих коней подскажет тебе, куда идти.

Соболь уже открыл было рот, чтобы вставить и свои пять копеек, но подняв ладонь, я прекращаю ненужный мне сейчас спор.

— Хватит! Не о том думаете!

Ванька тут же заткнулся, а Куранбаса изобразил непонимающую мину, мол я-то что, я ничего…

Под моим взглядом оба затихают, и я излагаю дальнейший план.

— Я с остальными двумя конными сотнями выдвигаюсь следом, а ты, — Нацеливаю взгляд на Калиду поднимаешь три полных бригады и следуешь к Ржеве, где встаешь лагерем и ждешь от меня известий. Но это так на всякий случай, если мы успеем занять город первыми или что-то непредвиденное случится. Хотя серьезных столкновений я не ожидаю.

Закончив, отправляю всех готовится к выступлению. Соболь и Куранбаса тут же срываются с места, а вот Калида не торопится. Продолжая стоять, он дожидается, пока хлопнет дверь, а потом поднимает на меня осуждающий взгляд.

— Значит, не послушал-таки меня, решил влезть в это дерьмо!

Я знаю, его отношение к Константину и ко всей ситуации в Полоцке в целом, поэтому специально оставил его в резерве, надеясь, что до большой войны дело не дойдет и ему не придется идти против своих принципов. Думал, он оценит, но видать в чем-то я просчитался.

Мне не хочется обижать своего самого верного товарища, поэтому пробую еще раз объяснить ему свою позицию.

— Видишь ли, мой друг, мы с тобой просто по-разному смотрим на эту ситуацию. Ты видишь ее примерно такой. Константин дерьмовый человек, и изгнав его, город поступил совершенно правильно. Пусть Товтивил займет Полоцкий стол, он воин и достойный человек, хоть и литвин. Всем от этого будет только лучше! Я же смотрю на это совсем с другой стороны. Я не вижу ни плохого человека, ни достойного, я вижу только опасность того, что литва захватит еще один город, усилится за счет его ресурсов и приблизится к нашим границам. Я вижу, что следующим шагом Миндовга будет захват Смоленска, а этот город, как ты знаешь, в союзе с нами, значит мы неизбежно втянемся в большую войну с литвой. И тут, мой друг, я должен спросить тебя! Разве не лучше будет, если в этой войне, как и во всех будущих, Полоцк будет сражаться вместе с нами, а не против нас?!

Вроде бы получилось убедительно, но тяжелые морщины на лице моего товарища не разглаживаются, а только ужесточаются. В его голосе прорезывается нотка обиды.

— Хорошо, пусть так, но даже если ты решил меня не слушать и сделать по-своему, то как ты мог подумать, что я не поддержу тебя в любом решении?!

Делаю непонимающее лицо.

— О чем это ты?!

Нахмурившись еще пуще, Калида раздраженно бурчит.

— О том, что сам ты лезешь в пекло, а меня отодвигаешь в запас! Не доверяешь?!

В таком аспекте я на проблему не смотрел и слегка озадачиваюсь.

«Ну вот, хочешь как лучше, а получается как всегда!» — Съязвив про себя, решаю что пора с этим заканчивать и вкладываю в голос максимум строгости.

— Ты сейчас понимаешь, о чем говоришь?! Я тебя не отодвигаю, а поручаю тебе самый ответственный участок. Пока меня здесь не будет, тебе придется отвечать и за наш тыл, и за всю армию в целом, а еще за безопасность Твери, Заволжского, и рудника в Медном. Или ты хочешь, чтобы я это Ваньке Соболю поручил?!

Жесткий наезд вразумил Калиду, но остаток обиды еще плещется в его глазах, и я добавляю совершенно искренне.

— По уму мне бы самому в Твери надо было остаться, и отсюда за все ниточки дергать. Сидеть в кресле, в тепле, и стратегии разные строить, как и положено большой шишке, а не бросаться самому все дыры затыкать. Так надо было бы сделать, но в Полоцке ситуация такова, что боюсь без меня парни не справятся, а только дров наломают. Вот и приходится мне самому по морозу тащиться черти-куда, а здесь оставлять того, кому я могу доверять. — Смотрю ему прямо в глаза. — Понимаешь, того, кому я могу доверять как самому себе!

Вижу, проняло. Калида успокоился и начал мыслить трезво.

— Я тебя понял, консул! — В его голосе даже послышалась так не характерная для него эмоциональность. — Можешь за Тверь не волноваться, я не подведу!

Укатанный зимний тракт, петляя ползет вверх к вершине холма. По обеим сторонам сплошной стеной высятся вековые сосны и ели, укрытые белыми шапками снега. Низкие серые облака плывут буквально над головой, заслоняя солнце и превращая день в бесконечные сумерки.

У меня ощущение, будто я еду по дну глубокого каньона, а бьющий в лицо мелкий колючий снег — это порыв песчаного вихря.

«Да уж, — мрачно кутаюсь в воротник тулупа, — вот только пронизывает не жаром, а холодом».

Две сотни всадников, растянувшись длинной заснеженной лентой, двигаются по узкой дороге. Я еду в голове колонны, впереди меня только два кардона разведки, дальний и ближний.

Стряхнув с плеч снег, выпрямляюсь и окидываю взглядом всадников. Люди устали, уже вторую неделю в пути, и, кажется, конца и края не будет этим сугробам, ветру и бесконечной дороге.

Впереди в мрачной пелене прорезались силуэты всадников.

«Раз передовой отряд не поднял тревоги, значит свои!» — Успеваю подумать, прежде чем различаю остроконечные башлыки своих разведчиков.

Тройка всадников все ближе, и в снежной пелене я уже вижу, что с ними катится еще и лыжник в белом маскхалате. У меня сразу же вспыхивает тревожная мысль.

«Неужели наши не успели, и литовцы первыми вошли в город!»

Поднимаю руку, останавливая колонну. Теперь мне уже хорошо видны лица всадников из ближней разведки. Их десятник, придержав своего коня в шаге от меня, кивнул на лыжника.

— Вот, господин консул, нашу заставу встретили! Этот с тобой хочет говорить!

Кивнув, всматриваюсь в черты лыжника и узнаю в нем Митроху, одного из взводных Соболя.

Скинув с головы капюшон, тот поднимает на меня взгляд.

— Здравия желаю, господин консул!

Предчувствуя дурные новости, пытаюсь не выказывать признаков тревоги.

— И тебе здоровья, Митроха! — Спрыгиваю с седла и, отдав повод своей кобылы подскочившему ординарцу, вновь поворачиваюсь к посланцу. — Говори, чем порадуешь?!

Потеребив на голову шапку, тот развел руками.

— Да нечем радовать, господин консул! Меня вот навстречу вам послали, дабы предупредить, что литвины впереди.

— Так! — Я останавливаю его сбивчивый рассказ. — Стоп! Давай-ка теперь с самого начала и по порядку.

— По порядку?! — Тут стрелок довольно осклабился и прошелся вызывающе-насмешливым взглядом по лицам возвышающихся над ним всадникам. — В Полоцк мы вошли первыми. Всю дорогу шли с конницей вровень, но после Великих Лук мы срезали через лес и оторвались. Так что в город мы вошли первыми. Литвы там еще не было, но в кремль нас пускать не захотели. Открыли ворота только к вечеру, когда примчался господин Куранбаса с княжичем. Тот долго ругался, но ему ворота все ж открыли. Там в городе я вам скажу, такая неразбериха стояла, что не поймешь кто за кого. Одни на нас волком смотрели, а другие вроде бы привечали. В общем, зашли мы в кремль, а на следующий день княжич Константин со своими присными начал недоброжелателей своих вязать да в поруб бросать, и тут замятня возникла. Людей его на посаде порезали, и пришлось нам вмешаться. Только-только вроде бы порядок навели, как тут литвины нагрянули. Много их было, сотни три не меньше, и тогда господин Кранбаса приказал в бой не вступать, а отдать литве посады и отходить к детинцу. В общем, заперлись наши в кремле и решили вас, господин консул, дожидаться, а меня с моим десятком на встречу вам отрядили, дабы предупредить об опасности.

Выслушав посланца, я задумался.

«Что делать дальше?! Товтивил так просто город не уступит, он в законном праве, в завещании его имя значится. Кстати, а где оно завещание?»

Бросаю на Митроху испытывающий взгляд.

— Куранбаса больше ничего не просил передать? Про бумаги там какие, или еще что?!

Боец отрицательно машет головой, и я понимаю, что даже если завещание все еще в Полоцке, то им сейчас не до того.

Мысли вновь возвращаются к тому, что же предпринять.

«Сил с литовцами у нас сейчас поровну, но это может измениться в любой момент. Товтивил, наверняка, послал за подмогой! Или нет?! Он же ведь думает, что Константин заперся в кремле с полутора сотней дружинников, а то, что я на подходе, он вряд ли догадывается. Это плюс, и хорошо бы ударить, пока у нас еще есть это преимущество внезапности».

Едва решив, тут же начинаю сомневаться.

«Равное количество у нас весьма условно. У Товтивила дружинники в полной броне и рубаки опытные. В открытом бою мои против них не потянут. Каждый литвин двоих, а то и троих стоит! Вот ежели на дистанции их держать, тогда да! Тут мы их перещелкаем на раз два!»

Вижу, что все смотрят на меня и ждут решения, которого у меня пока нет. В глубине души я все же надеялся войти в город раньше Товтивила и уже оттуда вести переговоры в условиях, когда время играет на нашей стороне. Сейчас ситуация, конечно, лучше, чем если бы кремль первыми заняли литовцы, но все же требует проработки. Лезть в драку без разбора дело дурное.

Махнув рукой, командую привал, а сам отхожу в сторону, чтобы мне не мешали.

В голову лезут всякие мысли, и одна бредовее другой.

«Что делать?! Посылать за подмогой, но ведь и к Товтивилу тоже подмога может подойти. Сейчас получается, что кремль наш, а весь нижний город в руках литовцев. А что горожане?! Да черт их знает! Наверное, сидят по норам и ждут, кто кого одолеет. Было бы хорошо их на свою сторону переманить, но в этих условиях такое, пожалуй, нереально. Тут скорее надо опасаться, как бы они на сторону Товтивила не встали».

Последнее утверждение вдруг наводит меня на совершенно противоположную мысль.

«А может стоит не опасаться того, что горожане в большинстве своем стоят на стороне литвина, а использовать это!»

В голове сразу же закрутился новый план, как и понимание того, что с кондачка такие дела не делаются и сначала надо бы все хорошенечко разведать. Подзываю к себе сотника и говорю ему искать место для ночевки, а затем машу рукой Митрохе, мол подойди.

Тот бодро подскакивает ко мне, и я вижу в его глазах желание расшибиться в лепешку, но выполнить все что я ему сейчас поручу.

Не покупаюсь на эту бьющую через край преданность и вкладываю в голос максимальную жесткость.

— Сейчас бери свой десяток и возвращайтесь в Полоцк. На глаза литовцам не попадайтесь, но чтобы завтра к полудню я знал о них все: сколько дружинников у Товтивила в городе, что делают, по каких домах разместились, какие и где выставлены посты. Ясно?!

Слышу четкое «ясно» и немного смягчаю тон.

— Тогда действуй, и чтоб комар носу не подточил!

Полночи я просидел у костра, кутаясь в тулуп и раз за разом прокручивая в голове возникшую идею. Понимал, что сижу зря, что без конкретной информации о происходящем в городе все мои измышления пустая трата времени, и тем не менее сидел. Нервное возбуждение было сильнее усталости и не давало организму отключиться и получить заслуженный отдых.

Только под утро я плюнул на все и полез в шатер. Растолкав храпящего Прошку, я отправил его следить за печкой, а сам улегся на нагретое место. Накрытая шубой подстилка из елового лапника кольнула жесткими сучками, но мне не привыкать. Закутавшись с головой, я даже не заметил, как вырубился, и очнулся только с рассветом.

Выбравшись наружу, я поднял взгляд на хмурое небо и поежился. Состояние было ватное и больше всего хотелось забраться обратно в шатер, но сжав зубы, я себя пересилил. Скинул тулуп, стащил суконную поддевку, рубаху и начал растираться свежим снегом.

Тело сразу же обожгло как огнем, перехватило дыхание, но заорав для поднятия духа, я сгреб двумя горстями еще снега и повторил экзекуцию.

Услышав мой рев, Прошка попытался было испариться, но не тут-то было. Поймав его взглядом, я кивком голову вернул его на место.

— Куда?! А ну давай вместе со мной!

Ежась, Прохор скинул одежду и, не решаясь, с тоской посмотрел на искрящийся снег.

— Чего ты жмешься! — Смеясь, выкрикнул я. — Давай веселее!

Мое тело, горя внутренним жаром, уже перестало чувствовать холод, и подхватив полные ладони снега, я надраил Прошке спину и грудь. Тот изогнулся дугой и дико, по бабьи взвизгнул, вызвав у меня саркастическую усмешку.

— Чего орешь! Уж коли начальство себя не жалеет, то подчиненному уж сам бог велел!

Закончив мучить своего секретаря, я отпустил его в шатер, лишь крикнув вдогонку.

— Давай там, сбитня горяченького мне организуй!

Почувствовав настоящую бодрость, я натянул рубаху и накинул на плечи тулуп. В тот момент краем глаза я засек, с каким восхищенным удивлением смотрят на меня бойцы.

«Вот видишь, ничего в этом мире не делается зря! Все имеет значение! — С глубокомысленной иронией заметил я самому себе. — Только ради этих взглядов стоило провести эту процедуру! Уверенность в себе и неординарность вождя — залог высокого боевого духа его бойцов!»

Это было утром, а сейчас по ощущениям дело уже к полудню, но точнее сказать трудно, потому как все небо затянуто тучами и солнца совсем не видно.

Вчера я приказал Митрохе вернуться к полудню, но тут часов нет и свериться не с чем. Главный ориентир — это солнце, но не сегодня.

Ожидание невольно заставляет нервничать, но тут слышу окрик часового с ближнего поста и понимаю, это вернулась разведка.

Через минуту Прошка уже заводит взводного ко мне в шатер. Кивком отвечаю на его приветствие и подзываю к себе.

— Подойди, глянь-ка вот сюда! — Показываю ему на развернутый план города. Еще осенью, готовясь к этому походу, я приказал его составить по устному описанию Константина.

Даю парню минуту освоиться и спрашиваю.

— Ну, давай показывай, что разведали!

Парень с интересом, но явно ничего не понимая, уставился на квадратики и линии, а я, наблюдая за этим, подумал о своем упущении.

«Это рядовой боец, а у меня ведь и командиры неграмотны, не говоря уж про чтение карты. Ляп! Мой ляп! По возвращении надо будет срочно этим заняться!»

Но это еще только будет, а сейчас начинаю с объяснений.

— Вот этот квадратик дом, а вот эти линии улица. Представь, что ты птица и сверху на город смотришь.

Глаза у парня восторженно расширились.

— Ух ты, здорово!

Толковый паренек! Все схватил на лету и тут же внес поправки.

— Тока там не так! Вот эта улица не прямо идет, как тута, а вот здесь, — его палец ткнул в план, — поворачивает и в тупик упирается. А вот здеся, кажись, домов маловато!

— Молодец! — Хвалю я его. — Потом Прошке расскажешь, что и где не так, он исправит. — А сейчас давай рассказывай!

В общем, по словам Митрохи, выходило, что литовские посты по большей части стерегут кремль, а извне город почти не охраняют. Выставили лишь одну заставу на восточном тракте и все. Значит, подхода помощи к осажденным они не ждут, и как я и предполагал, Товтивил считает, что в детинце засел княжич Константин с наемной дружиной, а о моем участии он даже не подозревает.

«На штурм он еще не решался, и оценить плотность арбалетного огня и мои новые гранаты у него пока возможности не было. — Прокручиваю про себя полученную информацию и делаю выводы. — Это хорошо! Иначе Товтивил точно бы вспомнил холм под Ржевой и заподозрил неладное».

Получается, что оставив посад без боя, Куранбаса сделал гениальный ход и скрыл наше присутствие в Полоцке.

«Уж не знаю, степная хитрость подсказала ему этот маневр или он попросту прозевал подход литовцев, теперь это уже неважно. Как говорится, победителей не судят! Главное, что в итоге все получилось лучше некуда!» — Мысленно посылаю половцу свои поздравления и уже чувствую подступающее азартное нетерпение.

Выдохнув, гоню прочь лишнюю эмоциональность и вновь склоняюсь к карте.

— Значит, говоришь посты здесь, здесь и здесь? — Получаю утвердительный кивок и отмечаю эти места крестиками на карте. — А в каких домах литвины остановились на постой?

Митроха обводит пальцем целый район.

— Вот здесь они по большой части толкутся, а в каких домах не скажу! Поопасались мои ребята слишком близко-то подходить, а издали разве различишь.

«Ладно, по ходу разберемся!» — Примиряюсь с некоторыми неувязками и продолжаю.

— А с местными у литовцев как?! Стычки или иную грызню какую заметили?

— Да вроде бы нет! — Парень пожал плечами. — Ничего такого. Местные хоть литву и сторожатся, но те не безобразничают. Не грабят, полон не берут, девок не сильничают!

«Значит, все верно! — Услышанное подтверждает мне слова Константина. — Товтивил действительно собирается сесть на Полоцкий стол. Оттого и дружина его ведет себя так. Если бы это был простой набег, то сейчас литовцы тащили бы все, что могли, да полон сгоняли».

Меня все это устраивает, как нельзя больше. Все внимание литвинов приковано к кремлю. Там, они знают, заперлась лишь горстка пришлых воинов вместе с изгоем Константином. Серьезной угрозой Товтивил их не считает, местных он тоже не опасается, оттого по внешнему валу у него всего один пост, да и вообще литвины ведут себя слишком самоуверенно и беспечно.

«За такое и наказать не грех! Что там сказал Митроха, — вспоминаю слова парня, — на тракте они только рогатки поставили супротив конницы и держат там постоянно троих воинов. Раз это все, то Товтивил действительно не ждет вмешательства со стороны, а с местным боярством у него, скорее всего, полюбовный уговор».

Представив всю картину, растягиваю губы в усмешке.

«Тогда кто помешает мне войти ночью в город и устроить литвинам кровавую побудку».

Бросаю последний взгляд на карту. Отпечаток грязного пальца остался на том месте, где по словам Митрохи встали на постой литвины.

'И пусть я не знаю, в каких избах точно они ночуют, но домов здесь не так уж и много, десятка три-четыре. Я смогу атаковать одновременно все, а там уж… Главное, что все они кучно в одном районе, всего на двух улицах. Если поставить ударный кулак на перекрестке, то можно будет из одного места контролировать всю ситуацию в целом.

Стоя за широкой елью, смотрю на дорогу. Там мужик в длинном армяке и надвинутом на глаза треухе ведет под уздцы низкорослую лошадку, впряженную в крестьянские дровни.

Оставляю мужика с санями и веду взглядом вдоль зимнего тракта, пока не упираюсь в перегораживающие дорогу крестообразные ежи рогаток. За ними ярко-желтое пятно большого костра и три темных силуэта, греющиеся у горящего пламени.

Отвожу еловую ветку, чтобы лучше видеть. Отсюда шагов двадцать до заставы, но я не опасаюсь, что меня заметят. Литовцы беспечно стоят возле самого огня, а значит, все за пределами освещенного пятна для них сплошной, непроглядный мрак. Треск костра заглушает звуки, так что я даже разговаривать мог бы негромко, они все равно ничего бы не услышали.

Рядом со мной, заняв позиции для стрельбы, рассосредоточились еще шестеро стрелков, но бить отсюда слишком рискованно. Засветка, да и деревья мешают. Уж очень велика вероятность, что кто-нибудь из караульных останется жив и поднимет тревогу. Такой исход я хочу исключить полностью, поэтому по дороге едут сани, а ближе к заставе прячутся еще трое бойцов. Последние врылись в снег буквально шагах в пяти от заставы и должны в случае чего довершить начатое раньше, чем кто-нибудь из караульных успеет открыть рот.

Подтверждая мою уверенность в том, что караульные ни хрена не видят, сани подъехали почти вплотную к рогаткам прежде, чем их заметили.

— Стой, куды прешь! — Один из караульных подхватил факел и шагнул к рогаткам. Разглядев крестьянские дровни, он недоуменно пробасил — Откуда ты взялся мужик на ночь-то глядя?!

— Да вот задержался! — Мужичок вытянул руку и указал на лежащие в санях дрова. — Пока нарубишь, пока погрузишь, а день ныне, сам знаешь, короток!

К моему огорчению, охранник, доверчиво кивнув, взялся за рогатку, намереваясь освободить проезд. Такая легкомысленность в мои планы не входила, и я даже мысленно заорал ему — ты что делаешь, паразит, а досмотреть груз!

Словно услышав меня, литвин в последний момент вдруг засомневался и, оставив преграду на месте, подошел к саням.

— Так что у тебя тут?! Дрова говоришь?!

Мужичок подозрительно активно заегозил.

— Да дрова, дрова! Чего там смотреть! Не на че и глядеть-то!

«В наши времена такая реакция обязательно бы заставила гаишника заглянуть в багажник. — Мысленно подзуживаю стражника. — Так что давай-ка проверь, что там у него в санях!»

Митроха, исполняющий роль крестьянина, дословно выполняет мои инструкции. У него задача, чтобы все трое вышли на дорогу и подставились под прицельную стрельбу.

Бурная эмоциональность неурочного крестьянина, как и ожидалось, лишь укрепила подозрения литвина. Подняв повыше факел, он осветил сначала лицо мужика и, заставив того замолкнуть, подошел к наваленным в санях дровам.

Туша оленя под накиданным валежником была спрятана так, что укрыться от внимательного взгляда не имела никаких шансов.

— Что это у тебя там?! — Литвин ткнул в просматривающее сквозь дрова оленье копыто.

Мгновенно переменившись в лице, возчик испуганно вскрикнул.

— Где?! Дрова там тока!

— Дрова говоришь?! — Стражник попытался разгрести дыру побольше, но в одиночку у него не получилось, и он кликнул своих.

— Эй, парни, идите сюда! Гляньте че тут есть! — Желание отнять как минимум часть добычи и провести остаток дежурства, лакомясь жареной олениной, слышалось в голосе литвина настолько явственно, что я мысленно поздравил себя с тонким знанием психологии проверяющего.

Удовлетворенно хмыкнув, я довольно вольно проинтерпретировал про себя строки Пушкина.

«Не гонялся бы ты, поп, за халявой!»

Откликнувшись на зов товарища, два других стражника уже подошли к саням, даже не вытащив оружия. На это я лишь покачал головой.

«Ну нет, такая вопиющая безответственность должна быть обязательно наказана!»

Стрелкам была дана команда стрелять, как только все трое появятся на линии огня, и они, словно услышав меня, дали одновременный залп. Пять болтов с такого расстояния вошли в тела своих жертв почти до самого оперения, но стрела все же не пуля. Тулуп плюс кольчуга — преграда для нее все же серьезная.

В моем плане каждый должен был получить по два болта, так сказать, с контрольным, но его величество случай все же внес свои коррективы. Один из стражников рухнул замертво, показав три торчащие из спины стрелы, второй, упав на колени, захрипел с двумя болтами в теле, а вот третьему достался всего один и то, видимо, не туда, куда следовало.

К счастью, от неожиданности тот не заорал, а молча рванул обратно к костру. Убежать ему не удалось, поскольку стоявший поникши крестьянин вдруг проявил завидную прыть и одни прыжком настиг стражника.

Взлетела рука с ножом, и вытянувшееся в снегу тело литвина перестало дергаться, а трое выскочивших из леса стрелков добили остальных.

Прислушиваюсь к тишине. Вроде бы все спокойно, и никаких признаков тревоги не слышно, лишь где-то жалобно завыла собака, словно бы предрекая ужасные события.

«Путь в город свободен!» — Делаю очевидный вывод и, выйдя на дорогу, машу рукой. Пошли! Пошли вперед!

Первым двинулся десяток Митрохи в маскхалатах, за ним первая сотня спешенных конных стрелков по одной улице и вторая по другой.

Я не собираюсь терять бойцов в хаосе ночной свалки, и мой план прост и чудовищен одновременно. Литвины расположились на постой в районе всего двух улиц, поэтому я оставляю по три бойца у ворот каждого дома, а с остальными я выхожу к перекрестку.

Теперь можно начинать «побудку»! Чиркает зажигалка, и вспыхнувший факел дает сигнал к атаке.

Редкий лай собак разом превратился в заливистый повсеместный вой, и город наполнился тревожным шумом.

У крайнего дома частокол по пояс, и мне хорошо видно, как мои бойцы взбежали на крыльцо. С удара ноги вылетела хлипкая дверь, и тут же вовнутрь полетела граната. Бойцы попрыгали в снег и…

Раз, два, три… Томительно протянулись мгновения, и грохнул первый разрыв, за ним еще, еще, и еще!

На другой улице дом побогаче. Высокий забор, ворота… Стрелки перемахнули через частокол, послышался дикий лай, переходящий в визг. Крики, женский вопль и разрыв…

Я поморщился. Не все шло гладко! Словно подтверждая, послышалось треньканье арбалетных спусков и звон оружия.

Глухие хлопки продолжают разрывать ночь, и кое-где уже вспыхнуло зарево. Отсвет пожара осветил улицы, и теперь хорошо уже видно, как с ближней улицы группа литовцев пытается пробиться к центру города. К этому отряду стекаются одиночные бойцы, вырвавшиеся из ужаса огненной бойни. В основном они в одном исподнем и босиком, большинство без брони, но все с оружием в руках.

«Это отборная дружина Товтивила! Все отличные бойцы! — Вспыхивает в голове. — Нельзя дать им собраться в кулак!»

Взмахом руки отправлю туда первый резервный десяток.

Там в сполохах огня сплошная мешанина и стрелять прицельно невозможно, поэтому вижу, как десятник приказывает оставить арбалеты и вытащить сабли.

«Молодец!» — Мысленно хвалю парня, а мои бойцы уже врубились в общую свалку, останавливая литву и рассекая их отряд на две части.

У меня на площади осталось не так много бойцов. Поставив все на внезапность и единовременность удара, я тоже распылил свои силы.

«Два десятка блокируют выход с улиц, по три бойца у сорока девяти домов. — Мозг считает на автомате. — У меня здесь не больше четырех десятков. Один я уже отправил! Осталось всего три!»

Не удержавшись, оборачиваюсь, и глаза подтверждают мой расчет. Все верно за мной не более тридцати стрелков, а бой еще в самом разгаре.

Пытаюсь быстро оценить ситуацию.

В свете бушующего пожара хорошо видно, что в середине каждой из улиц собралось по очагу сопротивления, и если на одной у моих численный перевес и дело явно идет к разгрому противника, то на другой все не так благополучно.

Приглядевшись, вижу человека, что цементирует и ведет за собой сгрудившихся вокруг него литовцев. Он мечется как зверь, кидаясь в самую гущу схватки и вдохновляя своих бойцов.

«Это наверняка Товтивил! — Решаю импульсивно, лица мне отсюда не разглядеть. — Если дать им закрепится, то потери у меня будут куда больше, чем я рассчитывал».

Решаюсь мгновенно, и бросив еще один взгляд на стоящих за мной стрелков, вытаскиваю саблю.

Вскинув ее над головой, ору во весь голос.

— За мной!

Срываюсь с места и слышу за собой топот своих бойцов и рев луженых глоток.

— Твееерь!

Сердце грохочет в груди как набат, грозя порвать грудную клетку, и я ору вместе со всеми.

— Твееерь!

Бегу вперед, плохо понимая, что я сейчас буду делать. Впереди перекошенный от ярости рот, взлетевший в замахе клинок. Колю куда-то, не глядя, уворачиваюсь, и рублю что-то податливое и мягкое.

Слева и справа свои, впереди чужие! Это все, что я знаю и вижу! Еще один удар, и еще! В лицо брызжет кровь, и я даже не знаю, моя это или чужая. Машу саблей, и все вертится вокруг в какой-то безумной мясорубке. И вдруг… Как-то враз куда-то все делось! Меня оттирают назад, и остановившись, я потихонечку вновь возвращаюсь в разумного человека.

Тяжело дыша, оглядываюсь вокруг. Литовцы дрогнули и, теряя строй, бросились спасаться каждый по себе. Это уже все, конец!

Я опускаю руку, все еще сжимающую саблю, и иду по улице. Схватка катится к выходу из города, где, довершая разгром, отступающих литовцев вновь встречают арбалетные стрелы.

Вот уже и последние дома, бой уже совсем затих, лишь кое-где еще мои бойцы добивают уцелевших. Стянув шапку, я утираю струящийся пот, и тут внезапно со двора одного из домов вылетает всадник. Опрокинув ближайших стрелков, он бросает коня прямо на невысокий плетень. Перемахнув через него, он вырывается из города. Перед ним заснеженное поле и кромка леса. Я вижу всадника со спины и не могу сказать точно, кто это, но почему-то уверен — это Товтивил.

Рядом со мной стрелок вскинул арбалет. До всадника не больше двадцати шагов, и его конь еще не набрал ход после прыжка. Шансов уйти от стрелы у него нет никаких, но я не даю арбалетчику выстрелить.

Моя рука отводит оружие в сторону.

— Пусть уходит!

Я вроде бы только что проявил милосердие, но на самом деле это не совсем так. Просто в этот момент в моей памяти всплыло жутковатое белое лицо старца, отправившего меня в это путешествие, и мне остро не захотелось возмущать вселенную вот таким открытым нарушением ее течения. Ведь я знаю, что в реальной истории Товтивил погиб не сегодня и не от руки моего стрелка.

В распахнутое окно тянет холодом и гарью. От черных останков домов все еще поднимаются серые столбы дыма. Пожар уже потушили, но с треть нижнего города выгорела до тла.

«Да уж, — мрачно окидываю взглядом сгоревшую концы Полоцка, — после такого убедить местных, что мы здесь из самых лучших и добрых побуждений, будет сложновато».

Оборачиваюсь к стоящему у двери Куранбасе.

— Ну что там, собирается народ?

— Да еле ползут, как улитки прям! — Половец яростно встряхнул камчой. — Скажи только слово, и я тебе всех сгоню в един миг!

Ретивость Куранбасы мне понятна, ведь все закончилось без его участия. По сути, он в кремле всю ночь просидел, пока другие на улицах с литвой бились. Пока он разобрался что к чему, пока вывел свою сотню, скоротечный бой уже закончился. Нет! Я его ни словом не упрекнул, упаси бог! По мне он все сделал правильно и своевременно, но у него свое понимание момента, и какую-то вину он за собой держит, отсюда и желание хоть что-то сделать и хоть как-то отличиться.

Я его понимаю, но излишнее рвение мне сейчас не нужно, поэтому отрицательно мотаю головой.

— Не надо, не торопись!

Как только закончили с пожаром, я велел Куранбасе разослать гонцов по городу и известить всех именитых в Полоцке людей, что князь Константин и консул Твери зовут их на разговор. Можно, конечно, было сделать так, как предлагает половец. Попросту согнать всех жителей на площадь и поставить перед фактом, вот какие правила теперь будут в городе, но мне все же хочется, чтобы народ принял нас добровольно. Знаю, с таким князем, как Константин, это задача из непростых превращается в архисложную, но все же…

«Вон он сидит недовольный, — бросаю взгляд на новоявленного князя Полоцка, — дай ему волю, он бы уже головы начал рубить».

Словно услышав меня, тот нервно забарабанил пальцами по столу.

— Не понимаю, чего ты с ними возишься?! Они же только твердую руку да кнут понимают!

Эта бесцеремонная глупость страшно бесит меня, но чему меня здесь жизнь научила, так это сдерживанию эмоций. В этот раз я все же не отказываю себе в удовольствии поставить князя на место.

— Может мне забрать своих стрелков и вернуться в Тверь, а ты уж, раз такой умный и все знаешь, сам тут порядок наведешь.

Я вижу, как его самовлюбленная, переполненная обиженной гордыней натура жаждет избавится от меня и надменно выкрикнуть: «ну и уходи, я тут сам разберусь», но инстинкт самосохранения оказывается сильнее и побеждает. Князь молча поджимает губы и отводит взгляд, ведь мы оба знаем, мои роты еще не скроются за горизонтом, как его тут сразу же прирежут без единой капли жалости, так он всем насолил.

Задержав на нем долгий и жесткий взгляд, я показываю ему, что идиотские советы мне не нужны, а затем добавляю в голос примирительные нотки.

— Идика ты князь к себе, отдохни! Устал поди, а я тут подумаю в тишине.

Константин срывается с места, своей порывистостью выплескивая недовольство и убеждая самого себя в собственной независимости и смелости.

«Господи, и с кем мне приходится работать!» — Вздохнув, дожидаюсь, пока за князем захлопнется дверь, и поворачиваюсь к Куранбасе.

— Проследи, чтоб глаз с него не спускали, как бы не выкинул чего!

Уперевшись руками в перила крыльца, я смотрю сверху на собравшихся на княжем дворе людей. В первой линии боярские шубы и бобровые шапки, вторым рядом купеческие тулупы, а по краю уж крестьянские армяки и треухи. Это старосты ремесленных концов. Их я тоже позвал, мне хочется, чтобы меня услышал каждый в этом городе.

Люди смотрят на меня хмуро, и винить их в этом трудно, когда запах гари все еще стоит в воздухе.

— Здравствуйте, половчане! — Приветствую народ и слышу в ответ лишь недовольный гул.

Этот коллективно-молчаливый протест нужно во чтобы то ни стало разбить, и в этом у меня немалый опыт еще со школы. Начинаю с легкой подначки.

— Чего такие мрачные, люди добрые?! — Улыбаюсь во весь рот и тут же получаю в ответ жестко и зло.

— А ты выдь за ворота да на пожарище глянь, тоды и спрашивать не надо будет.

Снимаю улыбку с лица и добавляю в голос праведного гнева.

— А вы думали, как будет?! Или вы вообще не думали, когда своего наследственного князя изгоняли, а ворога литовского на стол Полоцкий хотели посадить?!

Беру паузу, и в нее тут же влезает юркий длинноносый человечек в боярской шубе и в колпаке с собольей опушкой.

— Это ты про Константина чтоль?! Так он нам не князь, его и отец стола княжеского лишил, да с города погнал!

Пропускаю первую часть его тирады и цепляюсь за последнюю.

— Это с чего же ты так решил?! Зачем же отцу родного сына наследства лишать?!

— Зачем?! — Взвился носатый. — Да за непотребство всякое! За то, что девку купеческую сильничал!

«Ну вот мы и пришли куда надо!» — Мысленно усмехаюсь и вкладываю в голос праведный гнев.

— Ты зачем же брешешь, чего не знаешь, песий сын! Наговариваешь на князя своего! За то ведь и головы можно лишиться!

От моей угрозы мелкий спрятался за спиной дородного боярина с жестким, как из камня вырезанным лицом, а тот зыркнул на меня из-под кустистых бровей.

— Грозить Ивану Федорычу не за че, он говорит то, что каждый здесь знает, а…

— Вот как, — обрываю его на полуслове, — а у меня совсем другие сведения!

Жестом маню стоящего за дверью купца Ярца Кошеля и подталкиваю его к перилам.

— Подойди, расскажи, как все было на самом деле.

Мужик поначалу жмется, врать ему не впервой, но вот так, чтоб в глаза именитому боярству, то боязно. Мой взгляд говорит ему — даже не вздумай пойти на попятный, и тот, выдохнув, начинает выдавать обговоренный текст.

— Простите люди, добрые! Оговорил я понапрасну княжича Константина…

Он эмоционально и ярко рассказывает, что было все по любви и согласию, а он, не разобравшись сгоряча… А когда княжич тайно попросил руки его дочери Марфы, он понял, что сотворил, но было уже поздно.

Смотрю, как купчина искренне бьет себя кулаком в грудь, и только дивлюсь.

«Ну прям артист пропадает! Пожалуй, сейчас он и сам верит своим словам!»

Я осознанно свел весь конфликт к инциденту с купеческой дочкой. Во-первых, сейчас все увлеченно слушают раскаявшегося папашу и совсем забыли, как про выгоревшие посады, так и про все прочие выкрутасы Константина. Во-вторых, теперь, вроде как, и не княжич изгой и обвиняемый, а это они все виноватая сторона. Осудили парня без вины, из города выгнали! Кому теперь ответ держать?!

А Ярц уже кланяется честному народу и слезно прощенья просит.

— Вы уж простите меня, люди именитые! Конечно, грех, чтобы до свадьбы! Но уж коли случилось, то не смог я зла на княжича держать, благословил их на брак. Свадьбу вот по весне сыграем!

Народ на дворе стоит молча, и вид у всех такой, будто на них на всех разом ушат холодной воды выплеснули, а я немного злорадствую про себя.

«Ну что, познакомились с методами двадцать первого века?! И что теперь на это скажете?!»

Купец свое дело сделал, и он знает, за что старался да душой кривил. Его дочь станет отныне княгиней, и сам он породнится с Рюриковичами. Это, так сказать, духовный бонус, а из материального я обещал ему оплатить приданное невесты. Так что, как не крути, мужик везде в плюсе!

Вслух же я себе язвительности не позволяю, а наоборот вкладываю в голос сочувствие.

— Вот видите, а вы спрашиваете, за что несчастья обрушились на ваш город. — Тут же повышаю тон и вещаю с убежденностью проповедника. — То вам за гордыню да суд неправедный ваш! За такое и жизнью поплатиться можно, но господь милостив, и предупреждением этим он уберег вас от еще большей беды и греха неискупимого!

Обвожу строгим взглядом нацеленные на меня лица.

— Кто из вас хотел литовца Товтивила князем на стол Полоцкий посадить?!

Все молчат, но я и не собираюсь выяснять, кто из них действительно был в сговоре с литвином, у меня цель совершенно другая. Я хочу убедить их, что мой приход для них — это не беда, а благо и величайшая удача, спасшая их от братоубийственной войны.

Словно позабыв про свой вопрос, задаю новый и сам же на него и отвечаю.

— А вы знаете, что в планах у Миндовга и Товтивила было идти дальше на Русь. Идти войной на Смоленск, Торопец и Зубцов! Не знаете?! Ну так в том и беда ваша! Встал бы здесь Товтивил твердой стопой, навел бы свой порядок, а потом погнал бы вас убивать своих же братьев под Смоленск, Зубцов и Ржеву. Вы этого хотите?!

Народ молчит, но теперь я твердо намереваюсь добиться ответа. В полной тишине сверлю толпу глазами и повторяю.

— Так хотите или нет?! Ежели литва вам ближе к сердцу и вы с ними готовы на братьев своих идти, свои же города жечь да сестер своих в полон литовский угонять, так еще не поздно… Товтивил еще здесь, недалече, можете его вновь покликать. Он с радостью вернется и сядет вам на шею, а мы с Константином уйдем, но тогда уж знайте, ежели вы от божьего проведения откажетесь, то никто вам больше не поможет и от греха братоубийственного не спасет!

Веду взглядом по лицам и вижу, проняло, дальше уже легче будет.

В Тверь возвратились уже в начале апреля, спешили изо всех сил, чтобы успеть до половодья. Из-за жижи на тракте и постоянно падающего мокрого снега поход превратился в настоящее испытание, но даже это не смогло испортить моего хорошего настроения. Союз городов Русских пополнился еще одним членом, и это не могло не радовать.

Тогда, после моей речи, разговор быстро свернул с высоких материй к простому и насущному вопросу. Ежели Полоцк примет Константина обратно, то как все дальше будет?

Перво-наперво, я дал обществу гарантии, что никаких репрессий не будет и все то, что было до сего дня, забыто и быльем поросло. Для этого вывел Константина на крыльцо, и он при всех поклялся на кресте, что никому мстить не будет и обиды свои к горожанам забывает навек. После этого людей на дворе немного отпустило, и тут я им поведал, что в Союзе городов Русских князь хоть фигура и авторитетная, но не абсолютная и беспредельничать ему не позволяют. Для этого есть и государственная дума, и палата князей, где всегда беззаконие могут укоротить.

Все слушали меня с таким вниманием, что в стоящей тишине никто даже нос утереть не решался. Что совсем не удивительно, ведь вопрос стоял о жизни и смерти многих из здесь присутствующих. Я рассказывал и рассказывал, не жалея красок, пока не услышал из боярских рядов.

— Уж больно сладко ты сказываешь, а нам то можно в эту сказку попасть?!

Вот тогда-то я и предложил им вступить в Союз городов, еще раз упомянув, что он станет им всем дополнительным гарантом на случай чего.

Такой вариант мгновенно ускорил дело, и народ на дворе даже расцвел улыбками. Одно дело клятва такого ненадежного человека, как Константин, доверия к которому они не питали, и совсем другое — наличие третьей силы, к коей можно и за судом правым обратиться. В тот же день оформили вступление города в союз, и вновь утвержденная боярская дума вместе с князем подписали договор. Из коего следовало, что Полоцк обязуется отправить в Тверь две сотни рекрутов и берет на себя обязательство оплачивать их вооружение, содержание и обучение. В ответ же Союз гарантировал городу и горожанам защиту, как в случае нападения извне, так и в случае беззакония и любой попытки силовой смены существующей власти.

Для того, чтобы ни у кого не возникло желания изменить статус-кво силой, я оставил в городе полсотни конных стрелков. Так сказать, для соблюдения порядка, а главное, для контроля за выполнением обязательств перед Союзом городов. И вот тут уже привычно возникла кадровая проблема. Ведь оставленный в Полоцке сотник автоматически становился и моим представителем в городе. То бишь, с этого дня на его плечи ложились не только военные, но политические и административные вопросы, в которых неграмотный парень совсем не разбирался. Ему нужен был советник или помощник, назови как хочешь! В общем кто-то, кто хорошо понимал бы местные хитросплетения, но при этом однозначно играл бы на моей стороне.

Местных бояр я совсем не знал, доверять Константину было бы верхом глупости, и получалось, что единственным человеком в Полоцке, на которого я хоть как-то мог бы положиться, был отец той самой обесчещенной девицы, которая в одночасье стала Полоцкой княгиней. Кровная заинтересованность купца Ярца Кошеля в сохранении нынешнего тверского присутствия в городе показалась мне абсолютно очевидной.

Поэтому перед самым отъездом я вызвал купца к себе и в непринужденной беседе еще раз убедился, что человек он далеко не глупый и понимает главное. Без меня Константин тут же отправит его дочь в монастырь, а его самого прирежет где-нибудь по-тихому, дабы своим видом не напоминал князю о его унижении. После этого уже более жестко я объяснил ему, что от него потребуется, какие плюшки ему это принесет и чем закончится в случае измены. Он меня отлично понял и поклялся в преданности и готовности оказать любую помощь моему неопытному наместнику.

Не могу сказать, что я ему полностью поверил, уж больно ушлый показался мне мужичок, но других кандидатур у меня не было и пришлось брать то, что есть. Единственное, что я мог сделать в создавшейся ситуации, так это дать наставление сотнику быть с купчиной настороже и, заметив неладное, слать гонца в Тверь.

Эта ситуация в Полоцке не давала мне покоя всю дорогу, наводя меня на мысль, что выбранная мною ставка на новое, воспитанное моей школой поколение бесспорно хороша, но имеет и свои минусы. И один из них заключается в том, что пока это поколение вырастет, некоторые «болезни» могут принять необратимый характер.

Покачиваясь в седле в залепленном снегом башлыке или засыпая в шатре под завывание ветра, я все чаще приходил к одному и тому же выводу.

«Как бы странно для меня, гуманитария, это не звучало, но я вынужден признать, что сумел добиться определенных успехов на военном поприще, а в экономике, финансах и торговле даже более чем серьезных достижений. В этом я могу быть собою доволен, а вот в политической жизни у меня явный пробел. Союз вроде бы создан, но насколько он крепок? Я сижу в Твери и то, что творится в других городах союза, узнаю лишь постфактум, а то и вовсе не узнаю. Взять тот же Полоцк, ведь силовая акция понадобилась, потому что других методов воздействия у меня там попросту не было. А если завтра попробует откачнуться какой-нибудь Зубцов или Бежецк, мне что мотаться из края в край и силой их всех тащить в союз?! Нет, везде нужны свои люди, которые будут сами и неуклонно, так сказать, проводить „линию партии“, а вот ежели они не справятся, тогда можно и силу применить».

В общем, по возвращении в Тверь я решил немедленно заняться двумя вещами: службой безопасности, раз, и своими представителями в союзных городах, два. И вот тут, еще даже не начав, я вновь столкнулся с проблемой кадрового голода. Кого поставить хотя бы во главе этих организаций, не говоря уже про самих представителей и агентов?!

Новые птенцы еще когда вылупятся из гнезда, а люди нужны уже вчера. К тому же молодежь не имеет ни достаточного опыта, ни авторитета для такой работы.

«В каждом случае нужен человек, весомый в обществе и понимающий, что он делает и зачем, а не просто выполняющий приказ, иначе обладая властью, он может таких дров наломать, что потом и не разгрести».

И только уже подъезжая к Твери, я вдруг как-то просто пришел к весьма логичному и простому решению.

«Нужно искать людей из 'старой гвардии, — мысленно сказал я самому себе, — ведь у меня же полно примеров людей, которых я не воспитывал, которые не выросли в уже созданных мною условиях, но тем не менее истово верящих в мое дело и служащих мне не за страх, а за совесть! Возьмем того же Калиду или Куранбасу! А Острата?! Да я с ходу десяток имен легко могу назвать, а сколько еще найдется людей, готовых поверить в мои идеи! Надо только их найти и убедить! Не все такие, повернутые на старых порядках, как Якун, или себе на уме, как Лугота! Надо просто не бояться доверять тем, кто уже показал себя! Дать им шанс для движения вверх, и тогда у меня не только в каждом городе, а в каждом конце, в каждом доме будет по верному человеку!»

Свадебный пир в самом разгаре, и огромный зал гудит голосами бесчисленного количества гостей, звяканьем посуды и шуршанием одежды. Бесшумными тенями снуют туда-сюда слуги, а длиннющий п-образный стол заставлен яствами и заполнен жующим и галдящим народом.

Я со своей уже законной супругой сижу в самом центре этого пиршественного безобразия и с поистине философским терпением жду его окончания. Мой взгляд невидяще скользит вдоль бесконечного стола, всевозможных блюд и бесчисленных гостей.

Эта свадьба уже доставила мне такое количество хлопот, что я теперь лучше понимаю принцип единобрачия. Один раз пройдешь через такое, и больше никогда не захочется. Возьмем хоть этот стол! Это же левиафан из столов! Он поистине огромен! Ведь чтобы вместить всех этих людей, пришлось даже специально перестраивать первый этаж моего дома и расширять парадный зал.

Встряхиваю головой и прогоняю морок. Надо просто потерпеть еще немного. Бросаю взгляд направо, там сидит князь Ярослав, несмотря на юный возраст, он исполняет роль посаженного отца. За ним князь Смоленский Всеволод и дальше по старшинству все князья Союза городов.

«Получается, это теперь моя самая ближняя родня! — Несмотря на то, что вся эта безумная суета уже достала меня конкретно, я еще способен на иронию. — Да уж, еще та семейка!»

Смотрю на жадно поедающего жареного цыпленка Мстислава Хмурого и вспоминаю недавнее заседание палаты князей. Его гнусавое брюзжание по поводу моего предложения увеличить вдвое набор рекрутов с городов.

— Кудыть еще-то?! Итак жрать нечего, а ты еще хошь! Людишек-то мне не жалко, но ты же ведь на этом не остановишься, еще и денег запросишь на прокорм и оружье!

Ох и разозлил он меня тогда. Выплеснуть все, что думаю, конечно, я себе не позволил, но все ж таки воспитательную беседу провел.

— Ты князь, — начал я вроде бы мирно, — вместо того чтобы жаловаться, лучше бы перестал драть три шкуры со своих смердов. Овца и та сдохнет, ежели ее по три раза в год стричь, а народ не овца. Он от тебя сбежит и тогда совсем не с кого брать будет.

Торопецкий князь сразу взъярился.

— А ты меня не учи, как городом править, я и…

Не дав ему разойтись, я оборвал его на полуслове.

— Дак не я тебя учу, жизнь учит! Ты вот на Андрея Старицкого посмотри. Он ту ссуду, что в банке взял, не прогулял и на девок срамных не потратил, а все в дело вложил. Семена у меня селекционной пшеницы да подсолнечника закупил, да крестьянам своим в рассрочку раздал. А в этом году мастера ему маслобойню поставили и мельницу новую на реке. У него и урожаи выросли, и прибыль с продажи масла пошла.

Старицкий князь расплылся в довольной улыбке, а все остальные, не удержавшись, повернулись к нему посмотреть на «выскочку и отличника».

У меня аж комок к горлу тогда подкатил, так мне эта сцена школу и класс мой напомнила.

Отгоняю непрошенные воспоминания и перевожу взгляд на свою новоявленную жену Евпраксию. Она сидит как статуя, выпрямив спину и не расслабляясь ни на минуту.

«Да уж, наверняка ее тетки настропалили, мол ты теперь уже не девица на выданье, а жена консула Твери, и должна вести себя соответственно. — Представив, не могу удержаться о улыбки. — Нелегкая это доля быть женщиной в этом времени!»

Смотрю на ее профиль почти в упор, и мне видно, что ее лицо покрыто таким толстым слоем белил, что из-под него не пробиться никаким эмоциям. Она действительно напоминает застывшую восковую куклу, и только широко распахнутые, голубые глаза говорят об обратном.

На миг ловлю ее взгляд и читаю в его глубине почти детскую смесь ужаса и смешливого восторга.

«А что ты хотел?! Ребенок же еще совсем!» — Вздохнув, веду глазами дальше и вижу за ней ее братьев и почти весь цвет Новгородского боярства, включая и посадника Сбыслава Якуновича.

Братья Нездиничи хотели сыграть свадьбу со всей возможной пышностью и помпой. Я поначалу возражал и всячески отказывался, мол зачем столько шума, а потом мне вдруг пришла в голову мысль.

«А почему бы и нет! Почему бы не выжать из этого события максимум пользы. Устроить, так сказать, презентацию мощи и богатства Твери для всего русского северо-запада».

Раз уж вы хотите превратить свадьбу своей сестры в грандиозное торжество, сказал я им еще в январе, то играть ее надо не весной, а в июле сразу же после большой летней ярмарки, когда в Твери собирается ежегодный съезд княжеской палаты и государственной думы Союза. Тогда у вас в гостях будут не только именитые люди Твери и Новгорода, но и князья, и высшие бояре еще семи городов, чего до сели ни у кого не бывало.

После моих слов у братьев аж глаза загорелись. Собрать на свадьбу сестры восемь князей, не считая прочих родовитых бояр, да у злейших друзей с Прусской улицы от зависти печень отсохнет!

Естественно, я понимал, что такое громкое событие не сможет остаться без внимания Золотого Сарая, и это в принципе противоречило моей стратегической позиции оставаться в тени и не вылезать на первый план. Такой аспект немного меня смущал, но подумав и хорошенечко взвесив все за и против, я решил, что раз уж неизбежный конфликт с Ордой все равно не за горами, то расширение политической известности и укрепление моего авторитета пойдет лишь на пользу.

Первым, кого я пригласил на свою свадьбу, был юный Ярослав, и тот, не чинясь, с радостью принял приглашение. После этого у других князей Союза отказаться попросту не было возможности. Ежели хозяин города, Тверской князь, будет на свадьбе, то как они, гости, смогут ее проигнорировать. Это уже оскорбление не только мне, но и князю Ярославу Всеволодовичу. В общем, эту карту я разыграл довольно удачно, без всякого нажима поставив всех в положение, где выбор, по сути, отсутствовал.

И тут сработал принцип домино! Раз такое событие, раз там будет столько именитых людей, то для очень многих остаться в стороне стало уж как-то и неприлично, и не по чину. Об этом к весне дало знать большинство родовитых Новгородских бояр, из тех кто совсем не числился в друзьях у Нездиничей.

— Раз уж так, — сказали братья, — мы «хорошим людям» завсегда рады и, не капризничая, позвали всех. Так что к лету большая половина Прусской улицы вместе с посадником собралась в дорогу.

Даже родной брат Ярослава, князь Московский Михаил, не утерпел и через своих купцов намекнул, что не прочь приехать. Я его понял и отправил к нему уважаемых людей. Все честь по чести, пригласил его со всем уважением к чинам и регалиям.

Вот так, мало по малу, с начала июля в Твери началось поистине Вавилонское столпотворение, да просят меня за это каламбур. Ведь, кроме именитых людей, я от широты души своей позвал еще и весь народ Тверской, вместе с торговыми гостями города.

Для них сегодня специально накрыли столы на центральной площади. Естественно, никто «прописки» не спрашивал и в паспорт не заглядывал. Пускали на площадь всех, кто пришел, а учитывая, что только-только закончилась летняя ярмарка и по такому случаю многие задержались, то, можно сказать, что за столами у меня собралась вся Низовская Русь вместе с Новгородом.

Скажу честно, как только я решил устроить это «вселенское» событие, у меня сразу же проснулся настоящий интерес к свадьбе, и я начал готовиться. Во-первых, бросил все трудовые резервы на стройку и, наконец-то, довел до ума главный городской собор, так что все три его купола засияли позолотой. Одновременно с этим, как я уже и говорил, перестроили первый этаж моего дома. Снесли все перегородки, превратив все помещения в один сплошной парадный зал. Увеличили оконные проемы, вставив туда новые рамы.

На этот момент, надо сказать, мои стеклодувы могли отливать без дефектов лишь небольшие по размеру листы плоского стекла. С гарантированным качеством оно получалось лишь десять на двадцать сантиметров, так что полностью панорамного вида добиться не удалось. Для большого, в рост человека, окна раму пришлось разбить на множество отдельных прямоугольников.

Хотя такие мелочи имели значение лишь для меня. Для всех остальных гостей это было настоящее чудо, прозрачная стена, через которую они с восторгом смотрели прямо на площадь. Когда эти окна только поставили, ко мне народ валом повалил, находя всевозможные поводы лишь бы посмотреть на них. Даже князь Ярослав зашел и без обиняков заказал себе в терем такие же. Сказал, хочу мол просыпаться и на восходящее солнце смотреть.

Я пообещал и работы в княжем тереме даже начал, но, честно, больше я на такое не поведусь. Проще новый дом поставить, чем в старую постройку такие окна врезать.

Еще к свадьбе замостили всю Южную улицу от центральной Соборной площади до самых ворот города. Так как площадь уже была покрыта брусчаткой раньше, то теперь любой, кто заходил или въезжал в ворота, сразу же вступал на гранитную мостовую и шел по ней до самого кремля, дивясь на широчайшую, по нынешним понятиям, улицу.

Ведь тут в городах как: две телеги на улице разъехаться не могут, а я еще закладывая нынешнюю Тверь, отмерил и проезжую часть на два армейских фургона, и тротуары для пешеходов.

В довершении чуда вдоль всей улицы и по краям площади были выставлены резные каменные столбы со съемными спиртовыми фонарями. Специально назначенный человек каждый вечер наливал в них горючую смесь из древесного спирта и скипидара.

Пока все эти затеи шли за мой счет, но я уже решил. Сразу же после свадьбы поставлю вопрос перед городской думой. Ежели понравилось, то давайте раскошеливайтесь, а ежели нет, то сниму освещение и буду выставлять его только по особым случаям.

Закончили все приготовления как раз к началу летней ярмарки, и когда зажгли фонари первый раз, народ тверской обрадовался, но все не мог поверить, что они будут гореть всю ночь, мол расточительство-то какое. Приезжих торговых гостей новшество тоже привело в восторг. Многие были в Твери совсем недавно, еще этой зимой, и такая разительная перемена всего за полгода их искренне восхитила.

Прерывая мои мысли, кто-то из гостей выкрикнул очередную здравицу за молодых, и я на автомате поднимаю кубок. Делаю небольшой глоток сладковатой некрепкой наливки. Сидеть еще долго, и напиться в мои планы никак не входит.

Гости же не стесняются и опрокидывают в себя кубок за кубком, не забывая закусывать и дивиться невиданным кушаньям. Столы действительно ломятся от самой разнообразной еды, которую на Руси еще не скоро должны были увидеть.

В этом времени, когда даже в боярских домах простая пшеничная булка не каждый день, пироги, пельмени и макароны из высококачественной пшеничной муки — это уже диковинка, особенно для тех, кто в Твери первый раз.

За девять лет упорной селекции под неусыпным контролем старосты Яремы у меня в Заволжском вывели самые разные сорта пшеницы. Мягкие, пригодные для выпечки пышных пирогов, и твердые, из которых макароны и пицца получаются не хуже, чем в итальянских ресторанах двадцать первого века. В моих трактирах уже год как макароны по-флотски пользуются неизменным успехом у посетителей.

Для тех же, кто в Твери не впервой, в этот раз тоже есть, чему подивиться. Крепкая брусничная настойка и запеченное мясо с сыром и пряными травами, копченые колбасы и окорока, котлеты рубленные и котлеты по-киевски. В общем все то, что я когда-то любил в том, другом мире.

Дело в том, что еще с полтора года назад пришел с Волыни в Тверь мужичок. Беженец, как и многие другие. Подался он на север от бесконечной войны, полыхающей на русском юге и юго-западе. Пришел пешком в драном армяке и с одной котомкой за плечами. Я его случайно тогда на зимней ярмарке заметил, он у каких-то купцов кашеварил за миску похлебки.

Было это так. Мы с Калидой тогда по рынку шли, как обычно тайно, не привлекая внимания, а купчина один узнал меня, да и пристал с разговором. Он как раз обедал со своими, ну и мне предложил за компанию. Стол у них был скудноватый, и предложение прозвучало так, скорее из вежливости. Не ждал купец, что я приму, но я его удивил и неожиданно согласился. Интересно вдруг стало чужих людей вот в такой неформальной обстановке послушать. Постояли, поболтали, похлебки ихней попробовал. Все как обычно, но вкус мутного варева мне запомнился. Вроде простая болтушка, вареное мясо да мука, ничего больше, а привкус занятный. Чувствуется человек варил не только с душой, но и с пониманием.

Я тогда мужичка этого приметил, а как торговые гости разъехались, к себе взял. И не пожалел! Мужик реально талантище. Например, я ему на пальцах объясняю. В тесто заворачиваешь кусочки мяса и варишь. Не печешь как пироги, а именно варишь! Он кивает, делает, и реально пельмени получаются, пальчики оближешь! Теперь он не просто неизвестный мужичок, а уважаемый в Твери человек, Кузьма Волынец, и благодаря его таланту большинство известных мне блюд из кухни двадцать первого века перекочевало в век тринадцатый.

Я ведь представить и примерно описать, как и что делать, много чего могу, но своими руками, конечно бы, никогда не приготовил, а тут он… Другое дело что имеющихся продуктов здесь не хватает. Это да, за картошечкой или за приправой какой для мяса в супермаркет не сбегаешь! Да что приправы, соль простая и то дефицит. Новгородцы везут с Белого моря, или татарские купцы с Перми, и за все цена немалая. Про пряности всякие и говорить не приходится, но кое-что все же доходит и до Твери. Изредка появляются купцы с Орды или вездесущие генуэзцы с Крыма. Все, что привозят, я покупаю и еще прошу. Так что и мясо, и рыба, и птица у меня на столах действительно ароматные и вкусные.

Прерывая мой бравурный настрой, к самому уху склонился Калида.

— Там на площади драка затевается. Гончарный конец с нашими с Заволжского сцепились. — Он криво усмехнулся. — Не сошлись во мнении, у кого керамика луч…

Не дослушав, резко обрываю его.

— Никаких драк! Если надо, всех туда пошли, накостыляй и тем, и другим, но чтоб тихо было!

Я эту привычку нашу дурную, чуть что, сразу стенка на стенку терпеть не могу. Итак здесь даже у тридцатилетних уже половины зубов не хватает, так они еще норовят ради потехи себе в драке повыбивать последние. У кого руки чешутся, так добро пожаловать в армию, там и натуру буйную потешите, и польза родному городу будет.

Кивнув, Калида мгновенно исчез, а я вдруг вспомнил, как уговаривал его возглавить новую структуру госбезопасности.

К моему удивлению, тот поначалу уперся и ни в какую. Мол не по нем такая работа.

— Честно, лицом к лицу мечом помахать, это я могу — Заявил он. — Молодых уму-разуму поучить тоже могу, а вот следить, вынюхивать что и кто сказал, это не по мне.

Я к тому времени уже все кандидатуры, имеющиеся в уме, перебрал и пришел к выводу, что лучше Калиды с этим делом никто не справится, поэтому без боя сдаваться не собирался. Мы с ним уже без малого, как десять лет знаем друг друга, и какие есть способы его уговорить для меня давно не секрет.

Состроив мрачную мину, я разочарованно развел руками.

— Ну что ж, пусть тогда те, кто устроил покушение на твоего друга, жируют безнаказанно.

На лице Калиды появилось недоумение, и он подставился.

— Это каким же боком связано?!

— Ну как же, — довольно поддел его я, — ведь чтоб узнать, кто убийцу нанял, нужно не только вынюхивать, но и подслушивать, где и кто нечаянное слово обронит, которое может нас на след вывести. И не только в Твери, но и в Новгороде, Риге, Любеке, а может даже и в Золотом Сарае.

Тут он проявил заинтересованность.

— Скажем, в Твери еще я подслушать что-то могу, а в других-то городах как же?

Тут я потер подушечками большого и указательного пальцев, намекая на всесилие власти денег, и добавил.

— Или по-другому как, но в каждом из этих городов у нас должен быть свой человек и не только на улице, но и в коридорах власти.

Калида мрачно задумался, а я понял, что подцепил его непосильностью задачи. И чтобы он уже окончательно не сорвался, дожал капелькой лести.

— И ведь мы оба с тобой прекрасно знаем, что кроме тебя с такой задачей никто не справится.

Сразу он все равно не ответил и пару дней еще ходил мрачнее тучи, но я не торопил. Кому как не мне знать, что Калида по-другому не умеет. Он либо берется, либо нет! А если уж взялся за что, то до идет конца, себя не щадя!

Ударившись в воспоминания, я отвлекся и даже чуть вздрогнул, когда мне на плечо легла чья-то мягкая и теплая рука. Дернув головой, вижу круглое женское лицо и не сразу вспоминаю, что это родная тетка моей жены, уж не помню, как ее зовут.

Приобняв меня и свою племянницу, она широко улыбнулась и прошептала.

— А не пора ли молодым в опочивальню?!

Несмотря на светящуюся в пол лица улыбку, ее глаза кольнули меня злостью, мол ты чего до сих пор сидишь?! Жених тоже мне! Девку позоришь!

Тут я сразу же вспомнил, уж не знаю откуда, наверное, из кино какого-то, что по обычаю жених с невестой не могут сидеть с гостями до окончания пира, а обязаны удалиться раньше, типа им невтерпеж, а все гости должны это видеть.

Обижать своих новых родственников, а уж тем более свою новоявленную жену я не собирался и тут же вскочил. Евпраксия тоже поднялась, и тетка, оказавшись на диво горластой, разнесла по залу радостную весть.

— Молодые удаляются в опочивальню!

Гости взорвались радостным и весьма неприличным ревом, невеста залилась пунцовым румянцем, и под этот гвалт мы благополучно двинулись к лестнице на второй этаж.

Желтый свет от притушенной лампы ложится на кровать светлым пятном, вычерчивая лежащую на ней девушку. На темном фоне затаившегося по углам полумрака она кажется неестественно белой. Белоснежная ночная рубашка, светло-русые распущенные волосы, бледная кожа на застывшем лице. Она замерла в таком напряженном ожидании, что только вздымающаяся грудь говорит, что передо мной живой человек.

«Вот дерьмо! — Мысленно выругавшись, делаю шаг к кровати. — Знал ведь, что будет непросто, но чтобы так… Прямо Гоголевская панночка! Одни глазища горят!»

Еще один шаг, и ее испуганный взгляд вцепляется мне в лицо.

— Ты же не сделаешь мне больно? — Пронзительно звучит ее тихий, грудной голос.

От неожиданности я чуть не вскрикиваю в голос.

«Мать честная! Да что ж такое-то! За кого меня здесь принимают?!»

Желание и без того не било через край, а теперь и вовсе пропало.

«Ладно, — мысленно посылаю все к черту, — пусть ребенок сначала немного подрастет, пусть в девочке проснется женщина, вот тогда уж и будем наследников заделывать!»

С мрачным сарказмом пытаюсь хоть юмором скрасить идиотизм ситуации. Остановившись на полушаге, стараюсь чтобы в моем голосе было побольше мягкости и теплоты.

— Ты не бойся, никто тебя не тронет! Можешь спать спокойно, а я пойду к себе в кабинет.

«У меня там тоже кровать есть, — добавляю уже про себя, — там я хоть высплюсь, наконец!»

Едва я пытаюсь развернуться к двери, как моя панночка резко вскидывается в кровати.

— Нет! Не уходи!

«Вот те на! — Поворачиваюсь обратно. — И что это значит?!»

На меня смотрят огромные голубые глаза, наполненные слезами.

— Не уходи! Я же поутру от стыда с ума сойду! Все как на прокаженную будут смотреть — муж от нее в первую брачную ночь ушел!

'О времена, о нравы! — Не к месту вспоминаю Цицерона и уже с мягкой иронией обращаюсь к взволнованной девушке.

— И как же нам тогда быть, красавица?!

Пару секунд мы смотрим друг на друга, и в моей голове всплывают десятки подобных сцен из различных фильмов. Все они почему-то заканчиваются тем, что мужчина укладывается на полу, и у меня вырывается невольное возмущение.

— Ну уж нет! Теплое местечко на полу можешь мне даже не предлагать! Моя любовь к детям не настолько сильна!

— Чего?! — Искреннее недоумение, вспыхнувшее в голубых глазах, говорит мне, что такой уровень иронии для моей юной супруги еще сложноват.

Молчание затягиваете, и я вижу, что «дитя» привыкло к тому, что все решения в доме всегда принимает мужчина.

— Ладно! — Говорю ей уверенно, но со всей возможной мягкостью. — Давай разделим владение. Ты спишь на своей половине, а я на своей. — Тут я не могу сдержать улыбки. — И мы оба соблюдаем принцип территориальной целостности и невмешательства во внутренние дела!

— Чего?! — Девушка вновь округлила свои и без того огромные глаза.

— Не бери в голову! — Хмыкнув, я улегся на кровать и вытянул ноги. — Это дяденька так шутит!

Откинувшись на подушку, закрываю глаза. Без одеяла немного прохладно, но я так устал, что это проблема для меня не существенная. Уже начинаю отключаться, но не тут-то было! Соседская сторона решила проявить свою великодушную натуру.

— Тебе холодно, наверное, — девушка вытолкнула на мою сторону половину одеяла, — на вот, возьми, укройся!

«Спасибо тебе, милое дитя!» — С ироничной улыбкой на губах закутываюсь в свою долю шерстяного тепла.

Глаза вновь закрываются, и я уже проваливаюсь в сон, как капризно-взволнованный грудной голос вновь возвращает меня в реальность.

— Ты совсем не хочешь меня?! Почему?! Я тебе не нравлюсь?!

'О женщины! — С усилием воли открываю глаза и, приподнявшись, поворачиваюсь к девушке. Смотрю на нее в упор и вдруг понимаю, что впервые вижу ее вот так близко, без тонны румян и белил. Бесцеремонно разглядываю ее по-славянски скуластое лицо, ее чуть курносый носик, четкий рисунок чувственных губ и испуганные в пол-лица глазищи.

В этот момент совершенно неожиданно для себя я вынуждено признаю.

«Да она настоящая красавица!»

Мой серьезный взгляд и молчание девушка расценивает по-своему, и прикрывшись одеялом, она вдруг резко поднимается.

— Я не красивая?! У тебя в Риме есть девушка лучше?! — Сидя в кровати, она смотрит на меня сверху вниз и в этот миг больше всего похожа на испуганно-возмущенную кошечку, выпустившую коготки.

Натянувшаяся ткань ночной рубашки рельефно выпячивает контур девичей груди.

Засмотревшись, я не сразу понимаю о чем она говорит.

«В каком Риме?! Какие девушки?!» — Из глубины полусонного сознания всплывают один за другим недоуменные вопросы.

Через секунду уже окончательно проснувшись, я улыбаюсь, глядя ей прямо в глаза.

— Нет! Ты красивее всех девушек Рима вместе взятых. Там никогда не увидишь таких огромных голубых глаз и таких бесподобных золотых волос.

— Правда?! — На губах моей жены впервые появилась радостная улыбка, придавшая ее красоте настоящую изюминку

'Правда, правда! — Шепчу я про себя и, начиная ощущать растущее возбуждение, старательно отвожу взгляд. Уж слишком близко эта откровенная нагота плеч и едва скрытая полупрозрачной тканью девичья грудь.

«Нет, ну нельзя же так! Я все ж таки мужчина, а не робот!» — Ворчу про себя, а девушка, почувствовав себя уже более уверенно, продолжает выяснять.

— Тогда почему ты не смотришь на меня?! Я же вижу! Я тебе неприятна?!

— Да нет! — Пытаюсь было ей объяснить, что она очень красивая, просто еще ребенок, но она резко обрывает меня.

— Я не ребенок! Я уже могу родить тебе сына!

Сверкнувший в ее глазах вызов только усиливает мое возбуждение, и я вдруг решаюсь.

«Да какого черта! Она ведь моя жена, и рано или поздно это должно произойти! Пусть уж женщина проснется в ней в моих объятиях!»

Протягиваю ей свою ладонь и ласково улыбаюсь.

— Иди ко мне! — Мой голос звучит мягко и в тоже время властно, не позволяя девушке вновь удариться в панику.

Секундное замешательство, и она решается. Тонкая девичья ладошка ложится сверху на мою руку, а я, глядя в расширившиеся во все лицо глаза, притягиваю ее к себе.

Просыпаюсь от ощущения, что безнадежно проспал. Поворачиваю голову и вижу уткнувшуюся в мое плечо Евпраксию и ее золотистые волосы, разметавшиеся по моей груди. В сознании всплывает бурно проведенная ночь вместе с пониманием, что заснули мы только под утро.

«Солнце во всю палит в окно, — вспыхивает в голове беспокойная мысль, — а оно у меня на западной стороне и раньше полудня его здесь не бывает».

С того времени, как попал в это время, я не могу припомнить, чтобы просыпался так поздно. Наоборот, здесь же вся жизнь от рассвета до заката, хочешь не хочешь, а подъем вместе с солнышком.

Аккуратненько, чтобы не разбудить жену, вытаскиваю руку и встаю с постели. На цыпочках прохожу в ванную. Затворив дверь, встаю под душ и открываю краны. Теплая вода полилась на голову, прогоняя остатки сна и навевая ироничные мысли.

«Что-то ты разоспался, Иван Фрязин! — Насмешливо подначиваю самого себя. — Молодая жена — это, конечно, хорошо, но вот текучку-то за тебя никто не переделает!»

Накинув халат, прохожу через другую дверь прямо в кабинет. Здесь на столе уже лежат подготовленные для меня бумаги.

Плюхаюсь в кресло и беру верхнюю, но прочесть не успеваю. Услышав мои шаги, из приемной заглядывает Прошка.

— Проснулись, господин консул! — Широкая физиономия парня расплылась в счастливой улыбке. — Доброе утро!

— Какое уж тут к чертям утро, — недовольно бурчу в ответ, — уж полдень на дворе!

— Это да! — Ничуть не тушуясь, Прошка осклабился еще шире. — Я ведь к вам, как раз поэтому. Там у нас буза со вчерашнего дня!

Отложив папку, поднимаю взгляд на парня.

— Где?! Что за буза?!

— Дак на поле, за воротами сразу, господин консул! — Говоря, он вошел в кабинет, неся в руках поднос с завтраком.

Взяв паузу, он быстро переставил на стол кружку с горячим сбитнем, вареные яйца и тарелку со свежими булочками.

Я требовательно смотрю на него, и едва закончив, он тут же продолжает.

— Дак это, заволжские с гончарным концом еще вчера разодрались, но Калида их разнял. Вроде бы успокоились, а сегодня с утра опять завелись. К гончарным еще кузнечные подтянулись, так им тесно на площади стало, и они все двинулись за ворота, знать, чтоб простору для драки было.

Понимаю, что это не конец истории, нетерпеливо подстегиваю парня.

— Ну и…

— Дак я и говорю, — Прошка сунул пустой поднос под мышку, — собрались они на лугу за воротами и пошли стенка на стенку, а тут Калида со стрелками. Встал он между драчунами, мол расходитесь, таков приказ консула. Ну, те ни в какую, орут, мол сам иди, не мешай народу веселиться! Думаю, они по сей час там стоят, лаются!

«Этого только не хватало! — Мрачно чешу затылок. — Надо с этим что-то делать, пока до смертоубийства не дошло».

Задумавшись, подхожу к стоящему в углу сундуку и поднимаю крышку. Смотрю на лежащие сверху две пары боксерских перчаток, и в голове уже окончательно формируется озорная мысль.

«А не размяться ли тебе дружище! Ты же хотел молодость вспомнить, вот тебе и шанс, лучше не придумаешь!»

После последнего похода я понял, что мне требуется подтянуть физическую подготовку. Дыхалка уже не к черту, да и мышцам требуется тренировка. Решил подзаняться спортом, про юность, про секцию боксерскую вспомнил. В общем, нарисовал я эскиз и отнес своей портнихе Бериславе. Растолковал что и как делать, и вот буквально за неделю до свадьбы принесли мне мой заказ. Тогда дел было невпроворот, так что я даже опробовать их не успел. Сейчас вот только и вспомнил.

Вытаскиваю перчатки из сундука и, закинув на плечо, весело поворачиваюсь к Прошке.

— Ну что же, пойдем тряхнем стариной! Надеюсь, не зашибут меня богатыри русские!

Не совсем понимая, о чем я и чего затеял, тот смотрит на меня с вопрошающим любопытством, но объяснять ему я ничего не собираюсь. Скинув халат, натягиваю штаны, и ровно в тот момент, когда я прыгаю на одной ноге, пытаясь другой попасть в брючину, вдруг раздается отчаянный женский вопль.

Чуть не грохнувшись на пол, все же успеваю всунуть ногу и, уже натягивая штаны на ходу, бросаюсь в спальню. Из кабинета в спальню проход только через ванную комнату, и рванув дверь, я застываю на пороге, не зная что и сказать.

В углу под струями душа стоит Евпраксия, как есть одетая, и, подставив ладошки под падающие капли, смеется.

— Смотри! Дождик! — Ее огромные глаза сияют в этот момент такой детской озорной радостью, что мои губы тоже невольно расползаются в улыбке.

Шагнув вперед, протягиваю руку и закрываю кран.

— Напугала ты меня, дуреха! Чего кричала-то так?

— Да я зашла, подумала, что за диковинка! Вот эту штуку, — она тыкнула пальчиком в кран, — повернула, а тут на меня, как хлынет!

Она вновь засмеялась, заражая и меня своим смехом. Прижимаю мокрую девушку к себе и чувствую, как с промокшей одежды натекает на пол лужа.

Ее смеющееся лицо вскидывается мне навстречу.

— А ты испугался, да?! Волновался за меня?!

Не отвечая, чмокаю ее в подставленные губы.

— Да уж, так переживал, что чуть лоб себе не разбил!

Насмеявшись, я показываю ей как тут все работает и оставляю ее дальше уже разбираться самостоятельно.

Прикрывая город с западной стороны, река Тьмака течет там вдоль городской стены, а затем делает крутой поворот, образуя прямо за городскими воротами большой пойменный луг. По весне его заливает речной разлив, но сейчас к июлю высохший и скошенный он представляет собой идеальное место для драки.

Еще на подходе я уже увидел всю картину целиком. Толпа заволжских, с сотню не меньше, встала против такого же примерно количества тверских, а между ними, как волнолом, вклинился взвод алебардщиков во главе с Калидой.

Торопливо шагая, слышу грозный рев Калиды.

— Ежели счас же не разойдетесь, то велю парням гнать вас силой!

— А ты не пугай! Пуганые мы уже! — Несется ему в ответ, и наоборот обе враждующие стороны только плотнее сжимают вокруг него кольцо.

Народ так увлечен, что меня никто не замечает, и я молча вклиниваюсь в толпу. Работая локтями, пробиваюсь в центр, и только тут до разгоряченных мужиков доходит.

— Это ж консул! — Почти радостно орет кто-то из толпы, и ему тут же завторили другие голоса.

— Консул!

— Скажи ему, Фрязин! Пусть не мешает!

Я стою и спокойно жду, пока народ поутихнет, а потом как бы невзначай обращаюсь к Калиде.

— А что, мой друг, может и правда пусть потешут удаль молодецкую.

Калида в ответ бросил на меня непонимающий взгляд, мол ты же сам приказал — никаких драк. Делаю вид, что не замечаю этого, и продолжаю.

— А что, пусть зубы себе повыбивают да кости переломают друг другу! — Обвожу взглядом нацеленные на меня лица. — Они же вам не нужны! Вы же свое отъели уже, жевать то больше не надо?! Так ведь?!

Народ вокруг не сразу, но понимает, что я издеваюсь, и из задних рядов несется в ответ.

— А че нам зубы-то! Чтобы кашу есть, зубов не надоть, а другой еды у нас не бывает!

Эти слова толпа встречает дружным смехом, и я тоже поддерживаю его. Смеясь, все ж таки успеваю заметить, кто это крикнул, и свой удар наношу уже адресно.

— С кашей ты, Микитка, прям не в бровь, а в глаз, тока вот на именины князя нашего Ярослава я вновь столы на площади собираюсь накрыть. Там, как и вчера, и мясо, и другие угощения будут, жаль только, что тебе, Микитка, этого уже ничего не попробовать.

— Это почему же?! — Не утерпев подставился парень, и я добиваю.

— Дак, тот у кого рот никогда не закрывается, первым без зубов и останется!

Толпа встретила мои слова одобрительным смехом, а я, по-прежнему держа на лице панибратскую улыбку, добавляю.

— Счас вот пока шел к вам, жену Панфила встретил. Говорит, уже не встает совсем, а ведь какой мужик был. Богатырь! Еще на рождество здесь же с вами в стенке стоял, а ныне вон усыхает и обузой на семье лежит.

Народ притих, а я продолжаю давить.

— Скажете, не повезло мужику! Бывает! Подумаешь, ну отбили чего-то внутрях, дак все мы под богом ходим! Может и так, только как нам с остальными-то быть?! С Яремой, что по весне схоронили?! С Петром…?!

Враз посерьезнев, обвожу толпу жестким злым взглдом.

— Они тож не думали, когда веселились! Ток вы теперь это вдовам ихним да детишкам малолетним объясните! Мол папашки ваши неразумные, не в бою с врагом полегли, а от глупости своей сгинули.

Лица вокруг мрачнеют с каждым моим словом, но знаю, простое внушение ничего не исправит. Если бы все было так просто, то я давно бы уже традицию эту дурную похоронил. Нет, тут нужен другой подход. Не запрещать, а предложить что-то взамен. Это я и собираюсь сделать.

Дождавшись, когда мои слова дойдут до каждого, я вновь расплываюсь в широчайший улыбке.

— А знаете что, мужики! Давайте вот как сделаем! — Бросаю на землю одну пару перчаток, а вторую натягиваю на руки. — Вот ежели кто меня одолеет, то так и быть, деритесь сколько хотите, слова вам больше не скажу. А ежели нет, то отныне будет по-моему. Только один на один и, — поднимаю вверх руку в перчатки и показываю всем, — только вот в таких вот рукавицах!

Народ мнется, не решаясь принять вызов, и я подначиваю толпу.

— Ну что слабо! Неужто смельчаков среди вас нет!

Тут из кузнечного ряда выходит здоровенный мужичина почти с меня ростом, но раза в два шире в плечах. Подняв перчатки, он поднес их к лицу.

— Чудно как-то! — Он покрутил их перед носом. — В этом что ль?!

Смеясь, я по-дружески тыкаю его в бок.

— Это, Дорофей, чтобы ты консула без зубов не оставил! А то приедут к нам послы иноземные, а я им шепелявым ртом — здрассте!

Представив эту сцену, народ весело заржал, и обстановка сразу же поменялась. Толпа поверила, что бой будет всерьез и расступилась, образуя внутри себя круг.

Пока кузнец одевает перчатки, ко мне протиснулся Калида и, пригнувшись к уху, зашептал.

— Ты сдурел совсем, он же зашибет тебя! Это же Дорофей, он одним ударом быка валит!

Забота товарища мне приятна, но я награждаю его суровым взглядом.

— Может ты припомнишь хоть раз, кода бы я что-нибудь необдуманное сделал? — Тот молчит, и я вразумляю его. — Так неужели ты думаешь, что твой друг вот так враз поглупел?!

Калида не находит, что сказать, и я выхожу в круг. Дорофей уже готов, и его немалые кулачищи в перчатках смотрятся еще огромнее.

Встаю в стойку и делаю шаг вперед. Рука кузнеца взлетает в замахе, но как-то вяло. Он еще в нерешительности и действует с оглядкой, как бы не зашибить консула.

Легко ухожу от удара и конкретно врезаю ему левой по почкам. Дорофей крякает от боли, и во всем его виде читается вполне конкретное предупреждение — не зли меня, консул, пришибу!

Еще один замах, уже пошустрее, но все ж вполсилы, и снова хлесткий ответ, но уже с другой стороны. В толпе раздается обидный смех, а в глазах кузнеца вспыхивает настоящая злость.

«Ну-ка, ну-ка!» — Мысленно подначиваю противника, давай-ка покажи удаль молодецкую.

Словно услышав меня, кузнец размахнулся со всей дури, норовя одним ударом свалить меня с ног.

«Вот это то, что надо!» — Инерция его движения так велика, что я без труда ныряю под его руку и встречаю его прямым в солнечное сплетение.

Ннаа!

Булькнув надувшимися щеками, Дорофей выпучил глаза и попытался разинутым ртом вернуть разом остановившееся дыхание. Даю ему пару секунд на восстановление и впечатываю следующий удар прямо в массивную челюсть.

Форма у меня уже не та, но вот так, по подставленной физиономии, я еще могу вложиться от души. Голова кузнеца дернулась назад, разбрызгивая кровавые сопли, а могучее тело начало валиться на землю безвольным мешком.

Выдохнув, обвожу взглядом очумелые лица.

— Ну что, еще кто-нибудь желает?!

Скоротечность схватки и ее финал настолько поразили народ, что все в полной прострации смотрят на поверженного гиганта, а я, стащив с рук перчатки, бросаю их на землю рядом с безуспешно пытающимся подняться Дорофеем.

— Раз желающих больше нет, то значит пришли к согласию! — Мой жесткий взгляд устремляется в толпу. — Теперь только один на один и в перчатках!

Пробиваясь сквозь кроны могучих сосен, солнце согревает день не по-осеннему летним теплом. Кобыла неспешно шагает по дороге и, не останавливаясь, изредка дотягивается мордой до редких березок и осинок. Эта дорога ей хорошо знакома, за лето я уже с десяток раз проехал туда-сюда. Там, на реке Орша, я ставлю новую бумажную фабрику, а как известно, без хозяйского догляду…

С тех пор как я получил первый желтоватый лист бумаги, спрос на нее только растет. В сравнении с пергаментом она в десятки раз дешевле, и потому я навариваю на ней такие деньги, что они уже побили доходы с хлебной торговли. Я ведь монополист, за бумагой все ко мне, и делиться секретами мне торопиться ни к чему.

А если честно, то более того, я даже засекретил все производства. Каждая фабрика огорожена тыном, охрана по периметру и пропускной режим. Это я уже смеюсь, и тем не менее охрана все же есть, и чужих к производству на милю не подпускают. Хотя тут все же есть проблемы. Работа зачастую сезонная и в основном черная да тяжелая. Рабочий люд подолгу не задерживается. Уходят одни, приходят другие, за всеми не уследишь.

Если захотят выведать секреты, то возможности проникнуть на фабрики есть, поэтому весь процесс производства самых важных военных и коммерческих товаров разбит на участки, и ни один работник не видит всей линии целиком. У каждого свой маленький кусочек производства, который он знает и на котором работает, а что делают другие и какой продукт выходит в финале, рабочий знает лишь понаслышке. Весь цикл известен только доверенным людям, постоянно живучим либо в Твери, либо у меня в Заволжском. Это глава фабрики да два его ближайших мастера, что следят за производством и рабочими.

Такой подход мне кажется наиболее эффективным, тут излишнее любопытство сразу же заметно, и любой длинный нос можно мгновенно прищемить. Я такую секретность развел вовсе не потому, что меня жадность вдруг обуяла, нет. Просто таков мой стратегический план по централизации русских городов вокруг Твери.

Покачиваясь в седле, убеждаю самого себя.

«Если Тверь станет центром экономической, политической и финансовой жизни, то все города сами, по своей воле, потянутся к ней, и никого не придется затаскивать силой. А вот стать таким центром можно, только имея какие-то преимущества перед другими городами».

Для такой централизации у меня пока нет ни достаточной военной силы, ни политической власти, остается только надеяться, что мое упорство вместе с организационно-технологическим превосходством окажутся сильнее того самоубийственного стремления русских князей к развалу и разделению.

А то, что оно сильно как никогда, я убедился буквально недавно. Задумавшись, вспоминаю вчерашний вечер и приемную залу в княжеском тереме. Я пришел по вызову князя и, едва вошел, сразу же окунулся в мрачную атмосферу.

Ярослав стоял у стола, за которым сидели его брат Михаил Московский со своим верным боярином Баженом Волчичем. Напротив них, ближе к своем господину, расположился Фрол Игнатич Малой. По одному этому составу и угрюмо-трагичному виду я понял, что пришла весть о смерти Ярослава Всеволодовича.

Я знал, что по летописным данным Великого князя Владимирского в Каракоруме отравила Дореген хатун где-то в конце сорок шестого. Значит, с учетом расстояния весть должна была долететь до Твери как раз к осени этого года. Единственное чего мне было непонятно, зачем на это почти семейное заседание позвали меня.

«Тут только братья и самые ближние! — Мелькнуло у меня в голове. — Если семейные дела да наследство перетирают, то почему я здесь?!»

Ответ пришел почти сразу. Едва Ярослав сообщил мне новость и я выразил соболезнования, как он тут же перешел к основному делу.

— Вот брат мой приехал, так он считает, что дядя наш Святослав не по чину нас оттирает. Ежели старшие братья по зиме в Орду уедут, то на Владимире, считает он, следует ему стол Великокняжеский занять, а я должен его в этом непременно поддержать.

Михаил удовлетворенно кивнул, словно бы подтверждая слова брата, а потом глянул в мою сторону и сразу же недовольно поморщился. Ему мое присутствие явно не нравилось.

Я ждал продолжения и комментировать слова князя не торопился. Ведь не для того же князь московский отмахал сто пятьдесят верст, чтобы свои желания и недовольство выразить. Должно было быть что-то посущественней и поконкретней.

Ярослав же продолжать не стал, а поднял на меня вопросительный взгляд.

— А ты что думаешь по этому поводу?

«А что тут думать?! — Мысленно ёрничал я. — Великий князь не царь, и лествичное правило вами же Рюриковичами и придумано! Старший в роду у вас дядя Святослав, ему по закону и верховный стол во Владимире. Ну а вам уж все остальное, как опять же Великий князь решит».

Вслух я, понятное дело, такого не сказал. Михаил и так меня недолюбливает, а после подобного заявления точно возненавидит. Сказал практически то же самое, но завуалировал смысл в форму вопроса.

— Может я не знаю чего, так вы князья милостивые не обессудьте, но разве не Святослав старший в роду Всеволодовичей?

Михаил все же вспылил и впечатал кулак в доски стола.

— Ты о чем, Фрязин?! Ты кому служишь, князю своему или Святославу?!

«Сказал бы я тебе, — мысленно посылаю его по матери, — да не хочу с братом твоим отношения портить!»

Зная, что князю Московскому осталось уже не долго землю топтать, я решил тогда потерпеть. Ответил спокойно и только по существу.

— Я служу не князю, а городу Твери и земле Русской, а в вопросе моем никакой обиды не вижу. В чем ты, Михаил Ярославич, поругание для себя узрел?

Не в силах более сдерживать свою порывистую натуру, Михаил вскочил из-за стола.

— Да что ты его слушаешь?! — Его взгляд ожег брата. — Тебе кто дороже, старший брат или дядя?! — Он впился глазами в лицо Ярослава. — Или может, этот фрязин тебе милее?!

Я тогда сразу понял, вот это он зря. Ярослав уже давно не маленький мальчик, ему уже восемнадцать стукнуло и такого обращения он не потерпит. Так и было, Тверской князь бросил гневный взгляд на брата.

— Ты мне не старший, мы с тобой оба князья равные, а консул дело говорит. По закону надо жить, а то вся Земля русская кровью умоется.

Ярослав замолчал, а я, не удержавшись, вставил.

— Dura lex, sed lex!

А на вскинутые на меня вопросительные взгляды невозмутимо перевел.

— Закон суров, но это закон! Так говорят у нас в Риме. Для хорошего правителя есть только один путь! Если закон ему не нравится, то надо менять сам закон, а не нарушать его!

Взгляд Ярослава сказал мне, что мой ответ ему понравился, чего нельзя было сказать про его брата. Вскочив, тот зыркнул на всех бешеными глазами.

— Да пошли вы! Я и один справлюсь! — Отшвырнув кресло, он бросился к выходу.

Его боярин кинулся следом, на ходу кланяясь хозяину дома, мол извиняйте, но что поделаешь, горяч княже!

Пока вспоминал, не заметил, как и приехал. Луна, почуяв запах жилья, прибавила шагу, и через минуту из-за поворота показались частокол и ворота завода.

Створки ворот распахнуты, но «вневедомственная охрана» на месте. Дед Коростель стащил с головы треух и согнулся в поклоне.

Въезжаю в ворота, за мной два конных стрелка охраны, и мы втроем правим к зданию управления, дощатому сарайке с маленьким оконцем и торчащей железной трубой.

Из двери тут же выскакивает голова сего предприятия Яким Серый и бежит мне навстречу.

— Многие лета, многие лета, господин консул! — Тараторит он, как заведенный, и хватает мою кобылу под уздцы.

Луна недовольно косится на такое бесцеремонное отношение. Она у меня дама спокойная, но такого обращения не терпит. Фыркнув, она дернула головой, и я успокаивающе похлопал ее по гриве.

— Тихо, тихо, девочка моя, это человек по глупости, а не со зла!

Спрыгнув на землю, поворачиваюсь к Якиму и подошедшим вслед за ним моим главным мастерам, плотнику Ясыру, Фролу и кузнецу Вакуле.

— Ну что, запустили?

Отвечает мне самый маленький по росту, но далеко не по авторитету Фрол Ивсеич.

— Справились, господин консул, хвала господу!

Дело в том, что вчера они должны были запустить производство, устранить все недочеты и сбои, а сегодня уж показать мне со всей торжественностью.

Вижу, что лица у всех довольные, и это без всяких слов доказывает, что все действительно в полном порядке. Эти люди простые, у них что на сердце, то и на лице, таиться и хитрить они не умеют. Кстати, все они уже давно свободные люди. Еще в январе сорок третьего года истекли оговоренные пять лет и срок добровольного рабства закончился. И тут я могу с гордостью заявить — никто из моих людей не ушел, и в общем-то ничего не поменялось в повседневной жизни острога Заволжский и его обитателей.

Все деловые отношения как были, так и остались ясны и прозрачны. Я тут боярин и хозяин всего. Ежели на моей земле крестьянин расчищает новый участок под пашню, то три года он ничего не платит, но уж потом будь любезен десятину отдай. Десять процентов мне, еще столько же доля ханская, так что с дохода пятую часть он отдает, и это по здешним меркам крайне льготные условия. Потому как по другим местам доходит и до половины, а еще барщина на боярских землях и прочие принудительные работы. У меня же гарантировано нет никаких дополнительных поборов, а на все свои работы я нанимаю желающих и плачу по договору. К тому же, снабжаю в рассрочку сельхозинвентарем, посевным зерном и удобрениями.

Производство последнего налажено еще с первых дней. Торф с ближайших болот, благо его тут немерено, мешают с перегноем и навозом с моих ферм, а полученную смесь вывозят по весне на поля. Староста Ярема за этим следит строго, как и за трехпольем. Тут воли нет, мне временщики, что землю истощат и уйдут, не нужны. В общем население только растет, и не смотря на все кажущиеся льготы и послабления, доход мой тоже растет, потому что из тех трехсот, с кем я начинал, за неполные десять лет население Заволжского перевалило уже за три тысячи.

Все эти мысли промелькнули в голове за секунды, и обведя всех смеющимся взглядом, хлопаю по плечу подвернувшегося Якима.

— Ну пошлите тогда, показывайте!

Оставив стрелков с лошадьми у коновязи, я двинулся к плотине. Мастера устремились за мной, а Яким, семеня у левого плеча, суетливо забубнил.

— Все запустили вчера, проверили, господин консул, теперь крутит, как зверь!

То, что вал крутится, я и так слышу, грохот стоит изрядный. В этом году здесь перегородили плотиной русло реки Орша и установили водяное колесо с приводом на дереводробилку.

Подхожу к плотине. Смотрю, как падая вода крутит колесо, подавая по валу вращательное движение на металлическое бревно, утыканное шипами. Оно дробит деревянные плашки на опилки.

Затем мы все вместе переходим во второй двор, где эти же опилки еще раз дробятся, но уже вручную и варятся в котле с добавлением извести. Процесс этот не быстрый, длится не менее суток, а затем уже полученный продукт промывается проточной водой, отжимается и вновь кипятится с добавлением крахмала.

Посмотрев на три больших чана, в которых булькает вонючее варево будущей партии, я иду дальше. В следующем цеху с десяток полуголых мужиков занимаются измельчением полученной массы до однородного состояния, а затем она черпается мелкой сеткой на прямоугольной раме и вновь отжимается. Дальше полученные листы прокатываются под прессом и сушатся.

Это уже в последнем цеху, где Яким с гордостью показывают мне готовую продукцию. До мелованной бумаги двадцать первого века ей, конечно же, далеко, но для тринадцатого это высший сорт. Никто и нигде пока такую бумагу не делает, ну разве что в Китае, но я ее не видел.

Выхожу из цеха и удовлетворенно жму руки всем мастерам по очереди.

— Хорошо, я доволен! — Вижу расплывающееся в улыбке лицо Якима и добавляю в голос строгости. — Пока доволен! Ты следи за всем в оба глаза, работягам из цеха в цех слоняться не давай и посторонних не пущай. Понял?!

Тот старательно кивает, а я уже торопливо шагаю к коновязи. Воняет тут немилосердно, и хочется поскорее уж свалить отсюда.

Вставляя ногу в стремя, вспоминаю селитряницы, выделку скипидара и в сердцах бурчу про себя.

'Ну почему все нужные производства такие вонючие?!

Вслух же прощаюсь с мастерами и Якимом и разворачиваю кобылу к воротам. На сегодня у меня по плану еще проверить, как там с новой домной идут дела. Это дело совсем недавнее и крайне нужное. Город растет, население с каждым годом прибывает, производство расширяется и катастрофически не хватает железа. Меди у меня не так много, и не везде ее используешь, а привозное железо дорогое. Но даже не это основная проблема. Был бы товар, а деньги бы нашлись, но в том-то и дело, что не везут супостаты западные. Я с моих новоявленных новгородских родственничков требую, а они только руками разводят, мол Ганза препоны чинит, и сама не везет, и другим мешает.

Мне это не удивительно, видимо, политика сдерживания России родилась не в двадцатом веке. В общем ломал я голову над этим вопросом, ломал, а тут во время похода на Полоцк наткнулся я там на одного занятного человека. Уже перед самым отъездом заехал я в одну из кузниц своей кобыле подкову сменить.

Почему сам, да потому что Луна у меня дама с норовом, с чужими будет нервничать и дергаться, а все привычные ей конюхи, понятное дело, дома остались. Ну не суть! В общем, зашел в кузню, отдал кобылу, ну и так, чтоб разговор поддержать, спрашиваю.

— Металл-то откуда?

А кузнец мне.

— Дак местный, из болотной руды.

Я тогда чуть вслух не выругался, как я мог такой момент упустить, ведь известное же дело, в допетровские времена на Руси бурое болотное железо в большом ходу было.

Я уже к мужику с интересом.

— А кто ищет ее, руду эту, как добываете?

Тот же, не отрываясь от наковальни, отвечает.

— Дак я сам и нахожу. Тут речушка есть одна болотистая, так по берегу ее и копаю.

В тот момент я быстро прикинул. Если по приезду своих отправить на поиски, то пока объяснишь что искать, где копать, как плавить, еще год пройдет, а тут готовый спец уже стоит.

Все обдумав, решил, надо брать! Подошел к кузнецу уже по-другому. Спросил, как зовут, как семья, ребятишки. Большой ли достаток в доме. Все выяснив, я тогда сказал ему.

— А что, кузнец Молчан Радко, не хочешь ли ты со мной в Тверь поехать? Я тебе там все дам, материалы, людей, только плавь мне железо. Дом поставлю, землю под огород, детишек, ежели захочешь, в школу определю.

Смотрю, тот задумался, и тут я его дожал. Денег тебе, сказал, не посулю, а вот прибыль с того железа, что наваришь, честь по чести обещаю поделить с тобой поровну.

Кузнец подумал-подумал, затылок почесал, а потом крякнув, протянул мне свою здоровенную пятерню.

— Кабы кто другой предложил, не поехал бы, а про тебя бают, что слово свое ты держишь и еще ни разу не нарушил.

Я тогда еще сыронизировал про себя.

«Вот тебе, дружище, и дивиденды за честность!»

С лета уже начал Молчан искать по округе руду. Болот вокруг полно, но ходил он долго. Сказал, что не всякая порода подходит, с иной выход такой, что только слезы и морока одна, а не железо. Я его не торопил, видел, что человек он справный и пустого молоть языком не будет. У него и имя такое!

В общем к середине лета нашел он приглянувшееся место и слепил первую домницу. За месяц наплавил железа на десяток кило, и я понял, что так дело не пойдет, мне нужны совсем другие масштабы.

Прислал ему людей в помощь, и стали уже вывозить грунт с прожилками породы телегами, а также промывать ил с соседнего болота и просеивать кусочки болотной руды. Недалеко на поляне поставили несколько новых печей с поддувом, нажгли уголь и, как говорится, начали играть по-взрослому. Процесс пошел уже поживее, и количество выплавленного железа стало приближаться к десятку килограмм за выплавку. Этого все равно было недостаточно, но тенденция единственно возможного варианта дальнейшего развития уже была очевидна. Земли болотной хоть завались, рабочие руки тоже в достатке. В общем, расширяйся да расширяйся или, как говорят умные люди, вставай на экстенсивный путь развития.

Поскольку этот литейный заводик совсем недалеко от бумажных цехов, то я решил заодно и туда смотаться. На днях там запустили новую домну с усовершенствованной по моему чертежу системой поддува, и взглянуть на нее мне было бы интересно.

Доехали быстро, дорога утоптана, ведь тут недалеко много чего разрабатывается, и добыча торфа, и выгонка древесного спирта со скипидаром. С последнего как раз и идет древесный уголь на выплавку. Очень удачно, надо сказать, получилось.

Литейный завод стоит еще без забора и без каких-либо помещений. Просто на речном берегу сюрреалистично дымят четыре торчащие из земли трубы. Так во всяком случает это видится со стороны.

Спрыгнув с седла, подхожу к той, у которой стоит Молчан. Эта печь раза в два больше остальных и сложена из огнеупорного кирпича. В отличие от трех других, которые после каждого использования приходится ломать, эта многоразового использования. Здесь чтобы добраться до выплавленного железа, необходимо пробить лишь небольшое технологическое отверстие.

Поприветствовав меня, кузнец вновь обернулся к печи. Лицо его озабочено, и это понятно. Тут термометров нет, часов нет, время выплавки определяется только чутьем мастера.

«Надо будет ему песочные часы выдать, пусть хотя бы циклы отмечает». — Делаю себе мысленную пометку и осматриваюсь.

Почти трехметровый в высоту конус домны гудит вырывающимся сверху пламенем. Снизу к нему с двух сторон подходят керамические трубы с мехами для поддува, которые непрерывно качают сменяющиеся рабочие.

По лицу Молчана вижу, что процесс движется к завершению. Еще несколько минут, и тот кивает — готово. Ему тут же подают лом, и он с нескольких ударов пробивает технологическое отверстие.

Оттуда сразу же ударила волна горячего жара, а кузнец, поменяв лом на большие щипцы, вытащил из раскаленного нутра кусок спекшегося пылающего железа.

— Вот оно! — Удовлетворенно рыча, он положил свою добычу на наковальню и по ней тут же заработали два молотобойца.

На мой взгляд кусок потянет килограмм на десять, но я знаю, процедура с разогревом до красноты и последующим выбиванием шлаков повторится еще раза два, а может и три. В результате он похудеет на несколько кило, но все-равно — это результат.

Удовлетворенно отмечаю про себя.

«На хорошее оружие такой металл не потянет, но вот на гвозди, лопаты, плуги и прочий инструмент в самый раз».

Все небо заволокли тяжелые свинцовые облака, и день больше похож на предвечерние сумерки. В окно моего кабинета мне виден кусок этого свинцового неба, часть крепостной стены с островерхой крышей южной башни и заснеженная ширь замерзшей Волги.

Со вчерашнего дня валит мокрый снег, заметая все непроходимыми сугробами, и настроение у меня такое же мрачное, как и погода за окном. Хотя ни вьюга, ни серая хмарь тут не при чем, просто сегодня утром, когда ехал в Заволжский, я встретил Иргиль.

Вспоминаю этот момент, и сердце невольно сжимается тоской.

Подъем на крутой берег уже закончился, и дорога свернула в обход стены. Луна, фыркая от слепящего снега, прибавила ходу, торопясь скрыться за деревьями. Впереди путь шел через сосновый бор, и там уже мело не так сильно.

Едва заехали в лес, как я увидел ее. Она стояла у дороги, кутаясь в черный платок от колючего ветра.

Подъехав, я придержал кобылу и, стряхнув с башлыка снег, постарался не выдать нахлынувших на меня чувств.

— Здравствуй, Иргиль!

— Ну, здравствуй, консул! — Она подняла на меня смеющееся лицо, и я увидел, что она как и прежде прекрасна все той же своей холодной и неприступной красотой.

Ее черные глаза сверкнули озорством.

— Что-то не виделись мы с тобой давно, я даже соскучиться успела!

Ее взгляд, как и весь ее вид, говорили мне, что она здесь на дороге совсем не случайно. Она знала, что я поеду сегодня и специально вышла навстречу.

Она высказалась, как всегда, прямо, и я также не стал таиться.

— Я тоже скучал по тебе, Иргиль!

— Так чего ж не заходишь, коли душа просит?!

Задоринка в ее глазах сменилась тревожным ожиданием, а я не знал, что ответить.

«А ведь и правда, чего?! — Где-то внутри меня вспыхнула циничная самоиздевка. — Евпраксия беремена! Уж шестой месяц пошел!»

И так вдруг нестерпимо захотелось, как когда-то, притянуть ее к себе и впиться губами в этот насмешливо приоткрытый рот.

С силой зажмурившись, я постарался прогнать наваждение.

'А потом что?! Придется врать себе, матери моего ребенка, и даже ей, Иргиль, придется тоже врать!

Даю себе секунду, чтобы прийти в себя, и встречаю ее ищущий взгляд.

— Не надо, Иргиль! Не трави душу. — С каждым новым словом все больше понимаю, что я прав. — Ты сама заставила меня жениться! А я такой человек, что либо все, либо ничего! Не по мне разрываться и врать по десять раз на дню! Не по душе мне такое! Уж лучше один раз отрезать… Пусть по больному, пусть с криком, но сразу! Так честнее для всех будет.

Озорная искорка в ее глазах сменилась понимающей печалью, а в голосе послышалась обреченность провидицы.

— Я всегда знала, Ваня, — ее губы изогнулись в печальной улыбке, — что ты хороший человек…

Она замолчала, не закончив фразу, но и без слов я уловил продолжение — поэтому и отпустила тебя.

В тот же миг маленькая женская ладошка поднялась и хлопнула Луну по крупу.

— Пошла!

Мягко зашлепали копыта по раскисшей жиже, и сознаюсь, мне до боли тогда захотелось обернуться, но я лишь пришпорил кобылу, желая побыстрее оборвать последнюю ниточку.

От воспоминаний стало совсем хреново, и я даже обрадовался, когда скрипнула дверь, и в проеме показалась голова Калиды.

— Позволишь?!

Его голос окончательно вывел меня из охватившего все тело апатичного нежелания.

Вздрогнув, поднимаю взгляд на друга.

— Конечно! Проходи, садись!

Калида прошел к столу, но садиться не стал.

— Тут у меня новостей прибыло. Так я подумал, ты должен знать!

«Раз он пришел в неурочный час, — кольнула тревожная мысль, — значит, действительно, что-то серьезное».

С того времени, как я назначил Калиду на пост главы разведки и службы безопасности, у нас родилось негласное правило. Раз в неделю он приходит ко мне и докладывает обо все текущих делах, ну а если что-то срочное, то понятное дело, поднимает в любое время.

Подтверждая мои опасения, Калида нахмурил брови.

— Тут вчера купец Ефимка из Владимира возвернулся, говорит, дела нехорошие там творятся. Мол город бурлит, потому как Михаил Всеволодович Московский наехал нежданно с дружиной да дядю своего родного Святослава, что княжил после смерти брата, со стола Великокняжеского согнал.

Для меня эта новость ожидаема, но показывать это Калиде я, естественно, не собираюсь. Более того, меня интересуют подробности.

— И что же, Святослав Всеволодович так без боя и сдался, и никто за него не вступился? А дружина его как же?!

Калида, не удержавшись, хмыкнул.

— Так Михаил-то стервец, аккурат после рождества нагрянул. Когда все ближние бояре да дружинники по своим вотчинам да хуторам разъехались. Те, кто остались, конечно, за мечи схватились, но Святослав, видя что силы неравны, не позволил крови пролиться. Отдал стол без брани и в Суздаль к себе отъехал.

Я молчу, а Калида бурчит в сердцах.

— И без того времена темные, а теперь и вовсе мрак. Ведь скоро Михайловы старшие братья из Орды воротятся, они ему такого беспредела не спустят! — Он мрачно покачал головой. — Чего будет, даже сказать не возьмусь!

Я точно знаю, что ничего страшного не случится, и судьба все сама разрулит, поэтому успокаиваю своего друга.

— Не думай об этом! Михаил грех на душу взял, и бог ему этого не спустит.

В глазах Калиды сверкнула искорка удивленного подозрения.

— Что-то не припомню я такого, чтобы ты лишь на господа бога уповал. Раньше ты все больше на свои силы рассчитывал.

Улыбаюсь ему в ответ.

— Это правильно, но тут случай особый, тут судьба и без нас справится.

— Тебе видней! — Он покосился на меня с подозрением, а потом продолжил совсем о другом. — Помнишь, летом у нас человечек был из далеких краев, то ли с Персии, то ли еще откуда, ты у него еще пряности восточные покупал.

Я кивнул, мол помню.

— Льстивый такой, всем улыбающийся тип с масляными глазками.

— Точно. — Калида ухмыльнулся моей верной оценке. — Так вот он тут как-то сболтнул, что хочет в Сарае Батыевом осесть и лавку там открыть, так я опосля с ним поговорил и убедил, что торговля с нами у него покатится как по маслу, ежели им в Твери довольны будут. Он все понял, не даром крученый такой, и вот вчера с Орды караван пришел.

На этом он вытащил из-за пазухи свернутый трубочкой пергамент и положил на стол передо мной.

— Говорил-то перс по-нашему, а вот написал по-своему. — На его лице появилось извиняющая гримаска. — Но ты-то поди разберешься!

Трубочка маленькая и тоненькая, явно для того, чтобы ее было легко спрятать в посохе. Аккуратно разворачиваю крохотный свиток и пробегаю глазами. Написано действительно на фарси, тут Калида не ошибся. Пол листа всякой приветственно-высокопарной ерунды, а в конце коротко о том, что весь Сарай гудит и готовится к войне. Мол новость прошла по степи, что Великий хан Гуюк собирает тумены и по весне собирается идти войной на вана Батыя.

— Ну что там?! — Теряет терпение Калида. — Хорошие новости али плохие?

Пожимаю плечами.

— Да как тебе сказать, пишет, что степь скоро снова запылает, что у них, как и у нас, не могут высший стол поделить.

— Так это вроде и неплохо. — Он хитро прищурился. — Пусть воюют между собой, глядишь, не до нас им окаянным будет.

На секунду задумываюсь и отрицательно качаю головой.

«Нет, большой войны между чингизидами не будет. Не дойдет до этого. Помрет Гуюк на полпути, а войско его назад повернет. Но все равно мира не будет, три года еще монголы власть делить будут. Я все это и так знал, но старания Калиды были не зря. Письмо подтверждает мне, что история идет согласно летописи, по накатанным рельсам, и ничего неожиданного ждать не приходится, пока, во всяком случае».

В вслух же говорю намного короче.

— Да, три года по меньшей мере у нас еще есть в запасе.

Мой уверенный тон вновь заставил Калиду покоситься на меня, но и в этот раз он ничего не сказал, а лишь кивнул.

— Запас — это хорошо! — Помолчав, он огладил свою аккуратно постриженную бороду. — Но я к тебе совсем по-другому вопросу. С Новгорода нехорошие вести вот приходят, что посадник ихний Сбыслав Якунович хочет пошлину на товары с нашего торгового двора удвоить.

— Это как же?! — Недоумевающе переспрашиваю. — Он сам себе враг что ли?! Он повысит пошлину, товар вырастет в цене, так его же свои новгородцы с потрохами сожрут.

— Эээ, нет! — тянет Калида. — Недооцениваешь ты этого жучару. Там ведь еще и Ганзейский двор подсуетился, так они что удумали. На те товары, что с нашего двора пойдут, пошлина, а на те, что они сами с Твери привезут, нет. Те как бы уже и не Тверские товары вовсе, а ихние.

Это уже серьезно, поток на Новгород большой, и потери будут значительные. Побарабанив пальцами по столу, бросаю вопросительный взгляд.

— А родственнички мои что же?! Это ведь и по их кошельку ударит.

— Так они-то вот тревогу и бьют. — Калида иронично хмыкнул. — Говорят, Прусская улица ныне в большой силе, их и народ поддерживает, и Ганзейский двор опять же. Ничего с этим Якуновичем они поделать не могут.

В моей голове вновь забегали разнообразные мысли, и основная из них — не можешь остановить процесс, возглавь его. Эта фраза крутится и крутится, а я все недоумеваю.

«Что мне возглавить? Какой процесс?! За место Новгородского посадника что ли побороться?! — Тут ироничная улыбка невольно тронула мои губы. — Ну уж нет, как говаривал известный мультяшный персонаж, нас и здесь неплохо кормят».

Едва я так подумал, как сразу же появилось и решение.

«Как бы сильно не было влияние родовитого новгородского боярства, вряд ли, в их рядах есть полное единение».

В памяти всплывает моя курсовая работа, а в ней таблица правления Новгородских посадников, а в строке на нынешние годы сразу же несколько фамилий со знаком вопроса.

Поднимаю взгляд на Калиду.

— А что, на самой-то Прусской улице все довольны посадником? Сбыслав этот уже давно сидит, неужто никто не мечтает его подвинуть?

Уловив мою мысль, Калида улыбнулся.

— Почему ж нет, есть такой и не один! Хотя главный и самый его заклятый друг — это, конечно, боярин Онанья Феофилатович.

«Дайте мне рычаг, и я переверну весь мир! — Приходит мне тут же на ум. — Мой рычаг — это серебро и человеческая жадность да властолюбие. Как однажды изрек Великий Александр, там, где не пройдут мои воины, пройдут ослы груженые золотом. Надо брать опыт поколений на вооружение!»

Идея мне понравилась, и я удовлетворенно киваю.

— Вот и пошли человека к боярину. Пусть предложит ему нашу щедрую помощь. Мол, негоже, что такой умный, родовитый и достойный человечище до сих пор на место посадника не взошел, а Якунович не семи пядей во лбу и не по совести уже который срок правит. Обещаний пусть не жалеет, главное, чтобы наш умысел не раскрывал. — Подумав с секунду, добавляю. — Нездиничам это дело не поручай, они народ горячий, а там змеиный клубок еще тот, только испортят все. Тут нужен человек тонкий, умеющий на слабости человеческой сыграть.

Пошарив в памяти, нахожу подходящую кандидатуру.

— Вот Алтын Зуб, пожалуй, подойдет. Он купчина матерый, в хитростях уговоров поднаторел за свою жизнь.

— Не! — Калида категорически мотнул головой. — Важный новгородский боярин с простым купцом и разговаривать не будет. Там гордыни выше головы! Чтоб толк вышел, для переговоров нужен кто-то равный ему и по роду, и по богатству.

Понимаю, что дал маху, а товарищ мой прав. Начинаю вновь копаться в голове, а Калида дает мне подсказку.

— В таком деле лучше Малого Фрол Игнатича никто не справится, вот только он княжий ближний боярин и меня слушать ему резона нет.

Намек мне понятен, мол мне не по чину, а вот тебе в самый раз. Вспоминаю, как Малой провел переговоры со мной, и понимаю, что Калида опять прав. Лучшей кандидатуру и впрямь не найти.

Прищуренный взгляд Калиды ждет моего решения, и я соглашаюсь.

— Ладно, я сам поговорю с боярином. Скучно ему поди без дела-то настоящего сидеть, может и заинтересуется.

В ответ получаю многозначительную улыбку.

— Конечно согласится, ты ж умеешь уговаривать!

Это он намекает мне, что его-то я убедил занять нынешний пост. Эту тему я развивать не собираюсь и быстро стряпаю на лице строгое выражение.

— Еще есть что?!

Калида понимающе хмыкает.

— Есть, как же не быть-то! — Он вытащил еще одну свернутую трубочку и протянул ее мне. — Почитай, тебе интересно будет.

Беру, разворачиваю и пытаюсь разобрать прыгающие латинские буквы. Написано на немецком, и писал человек сильно далекий от подобного ремесла.

Поднимаю вопросительный взгляд, и Калида без лишних слов объясняет.

— Это кнехт, один из охраны купцов с Риги. Он грамоте-то обучен, навыка тока нет, ты уж не обессудь.

«Ладно! — Бурчу про себя, — посмотрим, что там есть».

Разбираю корявые строчки и, к своему удивлению, читаю.

«Про гамбуржца, что тебе интересен, слухи такие. В Риге видали его на дворе у Ганзы и у епископа Николауса, а в Дерпте принимал оного бискуп Герман. Что говорили и куда потом он делся, никому неведомо».

Прочитав, поднимаю глаза на своего товарища.

— Неужто друга нашего Германа вновь на подвиги потянуло. И урок ему на пользу не пошел, раз на такой грех сподобился. А ведь божий человек…!

Калида пожимает плечами.

— Какой он божий, это на небесах рассудят, а здесь на земле грехов за ним немало числится. Из Дерпта слухи доходят, что он вновь злопыхает. Двору нашему торговому в Дерпте гадит по мелочам, но на большее пока не решается. Помнит про недавний разгром и пока силы копит. Подбивает на союз против нас епископов Риги и Эзель-Вика, а с магистром Ливонским сговаривается против датчан. Данам это сильно не нравится, но поделать они нечего не могут. Говорят, Германа сам папа ихний поддерживает, недавно вот освободил его от присяги датскому архиепископу Лунда и перевел под руку рижского епископата.

Я себе примерно все так и представлял, но откуда Калида все это черпает, не понятно. У него-то учебников истории нет.

Спрашиваю его об этом, и тот изображает показное возмущение.

— Как откуда?! Ты для чего меня на пост этот поставил? Для того, чтобы все о недругах наших знать, вот я и стараюсь. В каждом торговом караване нахожу человечка полезного, выспрашиваю, покупаю, ежели полезен бывает. Уже и в Риге, и в Ревеле у нас уши есть, а если с умом на рынках там потолкаться, то много чего услышать можно. Я же тебе не все слухи докладываю, а только те, коим доверяю.

Прозвучало убедительно, и я сглаживаю углы.

— Ладно, не кипятись! Верю!

— А коли веришь, — Калида выдал, не скрывая ноток торжества, — то надо бы в Ревель тоже опытного человека отправить. Наместник тамошний, ярл Густав Харреманд, оченно сильно недоволен епископом Германом, они там из-за землицы приграничной грызутся насмерть. Поговаривают даже, что хотелось бы ему заменить Германа на своего человека, епископа Ревеля Дитриха Вагена.

Вижу, Калида вошел во вкус, прям настоящий црушник, но пока мне непонятно, чем этот Дитрих будет лучше прежнего епископа. Поэтому прямо об этом и спрашиваю.

— И чем для нас этот Дитрих полезнее?

В ответ Калида строит таинственное гримасу.

— Слышал наш человек в Ревеле такую историю, что будучи в клире епископа Рижского, поссорился сей Дитрих с тогдашним комтуром Риги Андреасом фон Фельбеном и будто бы между ними по сей день лютая ненависть, хотя последний уже дорос до звания ландмейстера ливонского ордена.

У меня в голове мгновенно сложилась вся многоходовка. Мы убираем Германа. Ярл Харреманд сажает своего человека епископом Дерпта, и все епископство возвращается в лоно датского архиепископа в Лунде. Орден и папа в бешенстве, а мы получаем ситуативных союзников в Ревеле. И хотя я точно знаю, что Датской короне сейчас не до Эстляндии, что там, как и везде, больше заняты войной друг с другом и короли меняются как перчатки, но…

«То Дания и Роскилле, а то Эстляндия и Ревель! Этим-то данам надо как-то выживать, пока Орден не сожрал их совсем». — Мысленно подытоживаю свои размышления и бросаю на Калиду уважительный взгляд. В этот миг он сильно вырос в моих глазах, именно как глава разведки и службы безопасности.

Нет, я всегда знал, что он умнейший человек, бесстрашный воин и преданный друг, но сейчас он открылся мне с еще одной стороны. Как стратег, способный увидеть развитие событий на несколько ходов вперед.

Смотрю прямо в глаза другу, и губы невольно растягиваются в улыбке.

— Я тебя понял и полностью согласен. Вопрос лишь в том, кого послать? С Ревелем еще сложнее, чем с Новгородом, там хоть на русском говорят.

Только сказал и тут же понял, что вариант все же один есть, но высказать мысль не успел. Блеснув хитринкой в глазах, Калида кивнул на дверь.

— Эрик уже там сидит. Я его заранее вызвал. — Он расплылся в довольной улыбке. — Знал, что идея тебе понравится! Так подумал, чего время терять!

Медленно иду мимо неровного строя. Бойцы по большей стоят части без оружия с расхристанным видом, и почти от каждого прет перегаром. Не замолкая, рокочут барабаны, а стрелки, пошатываясь и переминаясь, все же пытаются исполнить команду «смирно». Мой мрачно-испепеляющий взгляд не встречает ответа, все как один отводят глаза в сторону.

Я молча шагаю вдоль ротных колонн, всем своим видом изображая гнев и немой укор, а в голове, как кадры кинохроники, прокручиваются моменты того, как все начиналось.

Еще когда численность моих боевых подразделений перевалила за пять тысяч, мне уже тогда стало понятно, почему в эти времена государство не могло позволить себе постоянных и многочисленных армий. Не прокормить! Обмундирование, обучение, оружие еще куда не шло, это худо-бедно покрывалось за счет моих промышленных мануфактур, но вот жалование… Тут хочешь не хочешь, а раз в квартал будь любезен и приготовь целую гору наличности, да еще в серебре. А серебра мало, его вечно не хватает, а бездонная бочка знай себе сосет и сосет! От этой заботы я прямо извелся весь. Любая стройка, любое дело требовало серебра, а создать хоть сколь-нибудь малый резерв не удавалось. Солдатское жалование сжирало все серебро, что у меня появлялось, не давая даже вздохнуть и поднакопить жирка.

Вариантов оставалось немного, и уже пришло твердое осознание, что решить вопрос с постоянно растущей армией можно только двумя способами. Первый — это разогнать ее чертовой матери, что понятно не приемлемо, и второй — это денежно-финансовая реформа. Вот к ней то я и стал готовиться. Идея была проста, как здрасьте! На первом этапе завести каждому солдатику «сберкнижку» в военно-сберегательном банке и выдавать жалование не все и за раз, а лишь по требованию. Сначала, понятное дело, серебром, а как попривыкнут малость, так ввести в оборот ассигнации. Напечатать бумажных денег, имея эту самую бумагу, дело несложное, тем более что фальшивомонетчики еще не завелись на Руси.

Казалось бы, чего проще, но проблемы поперли прям сразу. Во-первых идентификация! Как их различать, если все они просто Ваньки, Яремы и Сеньки! Ни паспортов, ни солдатских книжек!

Начал я с этого еще года два назад. В воинском приказе, что на центральной площади, посадил выпускника своего училища Петра Жеребило и придал ему двух писарей.

Сказал ему тогда так.

— Буду к тебе присылать взвод за взводом, а вы опрашивайте каждого и записывайте. Имя, чей сын, год рождения, ежели помнит, когда вступил в рекруты и номер. — Для последнего положил перед ним мешок с отчеканенными бирками. — Вот эти будешь выдавать каждому бойцу, пусть на шею вешают и никогда не снимают.

Медные пластины с шестизначными номерами и пробитой дыркой заготовили заранее. Так и пошло! Боец получал свернутую бумагу, вешал на шею бирку с номером, а писаря записывали все его данные в приказную книгу.

С полгода эта канитель тянулась, потому как к тому времени уже девять бригад в строю стояло. Как с этим справились, я вызвал к себе своего главного банкира.

Надо сказать, что с того дня, как я ему морду расквасил, Генрих Якобсон сильно изменился. Просидев два месяца в каземате в ожидании смертного приговора, он полностью избавился от обвислого брюшка и окончательно осознал бренность бытия, ничтожность денег и бесценность своей жизни. Теперь его спокойно можно было оставлять один на один с мешком золота в полной уверенности, что не пропадет ни одна монетка.

Едва я рассказал ему, что хочу сделать, как тот взмолился.

— Неужто, господин консул, смерти моей хочет! Лучше уж сразу обратно в темницу меня бросьте! Как мне с ними дело иметь?! Имущества у них нет, залога нет, все неграмотные поголовно и даже имени своего написать не могут! Путаница и чехарда начнется, а меня потом к ответу!

Я не стал слушать его стенания, а наказал строго.

— В темницу не торопись, успеешь еще! Для идентификации у каждого бойца есть личный номер, а в дополнение к нему ты еще с каждого отпечатки пальцев сними. Они у всех разные, так что любую подмену ты на раз вычислишь! А ежели еще писаря нужны, так набирай. В том тебе полную волю даю!

Вскоре вновь началась таже бюрократическая перепись. В результате прошло еще полгода, но всю армию вновь переписали и со всех взяли отпечатки пальцев. Каждого рекрута занесли в банковский реестр и выдали ему «сберкнижку».

Понадобились стрелку деньги, так он идет в отделение банка при полковой канцелярии и получает положенные ему монеты. К такому бойцы попривыкли быстро, даже во вкус вошли. А что! От наличного серебро одни проблемы. Хранить особо негде! Прячь да мучайся от страха, что сопрут или потеряешь, а тут все цело и забот никаких. Все дело лишь в доверии!

В общем, первый этап прошел, можно сказать, безболезненно, а с прошлой осени пошли в оборот ассигнации. Поначалу начали ими кредиты крестьянам выдавать. Они все равно их в моих же лавках отоваривают. Я даю, я же и обратно принимаю! На зимнем съезде князьям и депутатам представительские впервые выдали «бумагой». Те покочевряжились, но как говорится, дареному коню в зубы не смотрят. Приняли, тем боле что большинство из них в моих же лавках да трактирах все и оставили. Еще частично перешли на ассигнации в расчетах с Новгородскими партнерами-родственниками и с купцами товарищества.

В общем все шло так тихо и гладко, что я даже начал подумывать — еще полгодика-годик дам народу пообвыкнуть, а потом уж можно будет и с армией бумажными деньгами рассчитываться. Но этим летом прям напасть какая-то навалилась, и народу на ярмарку приехало меньше, чем ожидалось, и Нездиничи вдруг уперлись, серебро им подавай и все тут. Опять же новый рекрутский набор на расходах сказался, ну и решил я ускорить процесс, приказал выдавать бойцам жалование ассигнациями.

Поначалу вроде дивились, но брали. Я уж было подумал прокатит, но нет, не прокатило! Началось еще сегодня с утра, и как водится не на трезвую голову. Кому-то из новобранцев отказали в трактире поменять бумажные рубли на серебро и медь. Он на копейку просил хмельного меда, а совал рубль. Трактирщик его послал, ну и пошло-поехало. Солдатик побежал жаловаться, там еще кто-то вспомнил, что у него ассигнации не брали, а если и брали, то дешевле чем по номиналу. В общем, начался гвалт. Из казарм буча вытекла на плац, офицеры попытались народ успокоить, но куда там, их и слушать не стали. Начали меня требовать, но я как назло был на левом берегу, на одной из новых фабрик, и меня не нашли. Вот тут и взорвалось!

Все их обманывают, офицеры в доле с немцем Якобсоном, а он главный виновник, мол консулу говорит, что серебро бойцам раздает, а сам…! Под шумок избили трактирщика и разграбили злополучное заведение. Затем ломанулись ловить Генриха Якобсона. К счастью, не поймали, он бестия ловкая вовремя схоронился, зато вошли во вкус громить трактиры да лавки, вот тут и развернулась русская душа.

Я узнал о случившемся слишком поздно, пока послали гонца, пока меня нашли, за это время народ уже успел совсем распоясаться. Искра хаоса распространяется стремительно, как лесной пожар! Меня еще не успели известить, а весть о бунте уже докатилась до Южного острога, и половина бригад оттуда повалила в Тверь на разборки.

В общем, когда я въехал в городские ворота, картина была удручающая. Горожане все попрятались от греха подальше, лавки и торговые ряды закрыты, улицы полны полупьяных бойцов. Никто уже не помнит, чего ради все затеяли, но все орут и требуют справедливости. Ощущение такое, будто вся та энергия, что была сжата в тисках военной дисциплины, вдруг вырвалась на свободу и потекла по городу бесформенной и уродливой пеной.

Притормозив кобылу, я почесал затылок.

«У меня за спиной Калида и взвод конных стрелков, а в городе не менее трех тысяч пьяных потерявших разум солдат. Как им вернуть человеческий облик? Задача не из простых!»

Повернулся я тогда к Калиде, и тот, видя мой настрой лезть в самое пекло, сразу же «рубанул с плеча».

— Даже не думай! В город не ходи! Они сейчас не стрелки, а пьяная, ничего не соображающая толпа! К утру протрезвеют, а там и Куранбаса подойдет со своими пятью сотнями, да с Заволжского подтянем пару бригад. Вот тогда и будем разбираться!

Это, конечно так, подумалось мне, и он дело говорит, но тогда получится, что я осознанно отдал город на целую ночь на разграбление пьяной солдатне. Кто знает, до чего там может дойти!

Подумав так, я отрицательно качнул головой.

— Нет, Калида, так не пойдет! Это ж не монголы и не литва, это же наши бойцы и наш город! Что же мы бросим горожан на произвол судьбы, а против своих будем кавалерию вызывать!

Калида нахмурил брови, а мне тогда пришла на ум одна история времен Римской империи. Там описывался случай с взбунтовавшимся легионом. Императору доложили о бунте и попросили его ради безопасности покинуть лагерь, но он отказался. Вместо этого он приказал трубить к обеду. Зазвучал сигнал, и легионеры, отложив обиды, по привычке поспешили к месту раздачи пищи, а пока ели, страсти как-то поутихли и буянить уже расхотелось. В общем, все разошлись по палаткам, и бунт рассосался сам собой.

Вспомнив все это, я пришпорил кобылу и понесся прямо к городским казармам. Выехав на плац, я собрал всех оставшихся офицеров и приказал трубить общий сбор. Протяжно завыли трубы, зарокотали барабаны, и привычный сигнал понесся по притихшему городу.

Калида уловил мою мысль без слов и погнал всех, кто был под рукой, по улицам с наказом кричать, что консул собирает всех на плац у казарм.

Я не был уверен, что получится как с римским императором, но надеялся, что вдолбленная в головы солдат привычка по любому случаю сначала строиться возьмет вверх.

Получилось неплохо. Офицеры заранее рассосредоточились по плацу и подняли значки подразделений, так что выходящим на площадь бойцам ничего не оставалось, как прибиваться к своим ротам и взводам.

Я все это время сидел в седле и безмолвно и терпеливо ждал. По одному. По два, а то и десятком стрелки выходили на площадь и, завидев меня в грозной позе каменного командора, инстинктивно жались к своим подразделениям. Вся эта канитель тянулась около часа, и только когда плац практически заполнился шеренгами рот, я спрыгнул на землю и двинулся вдоль строя.

И вот сейчас я иду и всматриваюсь в лица своих стрелков. Вижу, что многие уже осознали, что натворили, но пары алкоголя еще бродят в их головах, не давая окончательно утихнуть стадии отрицания.

План дальнейших действий у меня есть, и я ищу достойную фигуру для его претворения в жизнь. Шагая вдоль строя, слежу за лицами проплывающих бойцов. Для разговора мне нужна фигура авторитетная и мне лично знакомая. Армия разрослась настолько, что я давно уже не помню всех в лицо, но тут удача меня не подвела. Вижу в первом ряду Семку Кобылу, он еще из тех пятнадцатилетних пацанов, что я набирал в первый свой взвод. Такое не забывается, и я помню каждого из них в лицо.

Остановившись, бросаю на него прищуренный взгляд.

— Здравствуй, Семен!

— И вам здравия, господин консул!

Он не знает, чего ждать, и старается не смотреть на меня, а я наоборот впиваюсь глазами в его лицо.

— Как там мать поживает? Как жена, детки?! — Говорю специально громко, но спокойным и даже по-семейному обыденным тоном.

— Дак, грех жаловаться, — стушевавшись, боец невольно встретился со мной глазами, — все живы, здоровы!

— Это хорошо! — Обвожу взглядом ближайшие лица и повышаю голос. — Это хорошо, когда ты за дом свой да за близких своих спокоен, а то времена ныне бедовые пошли, уже не знаешь от кого и напасти ждать! Те, кто защищать тебя поклялся, бегают по улицам с оружьем, как тати ночные! Грабят да убивают!

Резко повернувшись, вновь нацеливаюсь на взводного.

— Что скажешь, Семен?! Для этого я тебе оружие в руки давал?! Для этого ты клялся мне на кресте служить верой и правдой, да живота своего не щадить?!

Мой прожигающий взгляд требует ответа, и парень не знает куда деться от стыда. В этот момент он и самому себе не может сказать, как такое могло случиться, не то, чтобы мне ответить.

Не найдя никаких слов, он вдруг бухнулся на колени передо мной и завопил.

— Виноват, господин консул! Бес попутал! Руби мне голову за то… В полную твою волю отдаюсь!

Мысленно чертыхаюсь.

«Ишь ты быстрый какой, голову ему руби! Я что для этого тебя десять лет поил, кормил, обучал да воспитывал?! Нет, ты еще послужишь Земле русской!»

В принципе, бунтующий порыв уже рассосался. Сейчас я с легкостью могу арестовать заводил, а остальных распустить по казармам. Я чувствую настрой, витающий над плацом, и уверен, никто слова против не скажет и сопротивляться не будет. Но суть не в этом! Я бывший учитель и твердо знаю, любое пламя протеста должно быть не только потушено, но и использовано как воспитательный элемент для профилактики подобных эксцессов в будущем. Простого подавления мало! Если не залить пожар в головах, то он попросту уйдет вглубь и обязательно вспыхнет вновь, стоит лишь чиркнуть спичке. Необходимо вытащить на поверхность самые корни протеста, разобрать их и заставить всех поверить в то, что такое поведение постыдно и неприемлемо для честного человека.

Можно было бы сразу начать с выяснения причин бунта, спросить того же Семена, мол почему, да как вы посмели…? Но тогда воспитательного процесса не получилось бы. Скорее всего начался бы базар, крики, припоминание прошлых обид и ничем хорошим бы дело не закончилось. Поэтому, в первую очередь, крайне важно было добиться признания вины, а уж после этого можно переходить и к «разбору полета».

Сейчас вместе со словами «руби голову, во власть твою отдаюсь» боец передал мне не только право на свою жизнь, но и контроль над всей толпой.

«Вот теперь можно и разбор начинать! — Щелкнуло у меня в голове. — Пришло время выяснить, кто и в чем виноват!»

Семен по-прежнему стоит на коленях, склонив голову и подставив свою шею. Он искренне готов принять казнь, и я чуть сбавляю жесткость тона.

— Встань, стрелок, я без разбору головы не рублю! Встань и скажи, по какой причине ты верность присяге нарушил и крест на коем клялся растоптал?!

Семен поднимается и теперь уже находит в себе силы взглянуть мне в глаза. По его лицу вижу, что при такой постановке вопроса все прошлые обиды, еще минуту назад казавшиеся ему такими важными, вдруг стали для него мелочными и недостойными.

— Так это! — Он мнется, не зная что сказать. — Все побежали, ну и я…

Из задних рядов, словно бы подначивая, тут же раздался крик.

— Деньги бумажные лживы! Цены им нет!

Такие анонимные вбросы надо пресекать на корню, это я знаю точно и, враз посуровев лицом, шагаю прямо в строй бойцов. Все расступаются передо мной, выталкивая вперед крикуна. Тот, побледнев от страха, отводит в сторону взгляд, а я прожигаю его глазами.

— Чьи деньги лживы?! Чьим деньгам цены нет?! — Резко схватив бойца за грудки, я толкаю его, и тот, не устояв на ногах, падает на землю.

Он отползает от меня, а я вскидываю голову.

— Это мои деньги! Это я вам плачу! — Чувствую, как мой голос наливается сталью. — А я когда-нибудь вас обманывал?!

В ответ над площадью повисла мертвая тишина, и я давлю еще сильнее.

— Я, Иван Фрязин, избранный народом консул Твери, спрашиваю вас! Обманывал ли я вас хоть раз?! Если найдется тот, кто знает такой случай, то пусть он выйдет и скажет это мне в лицо, а не лает как пес за забором!

Обвожу жестким взглядом ближайшие лица и слышу радующие мою душу крики.

— Нет!

— Не было такого!

— Все знают, что слово твое верное!

Возгласов становится все больше и больше, и я уже ору в толпу.

— Вы верите мне?!

И слышу в ответ многотысячный рев.

— Верим! Верим! Любо!

Подняв руку, дожидаюсь пока площадь утихнет и напрягаю голосовые связки, так чтобы меня слышали все.

— Отныне знайте! Ежели кто у вас не примет мои ассигнации, наш ли тверской купец или иногородний, то вы немедля зовите пристава, и я вам обещаю, любой за это заплатит. С любого спросится по всей строгости, и не важно кто это будет, простой трактирщик или знатный боярин! Это вам обещаю я, консул Твери!

Толпа радостно ревет в ответ, и пусть задние ряды даже не слышали моих слов, но главное поняли все. Я только что пообещал им справедливость и защиту их прав.

Любо! Любо! Ревут шеренги бойцов, и выйдя из строя, я командую.

— А теперь все по казармам! — Глянув на темнеющее небо и вспомнив римскую историю, я улыбнулся. — Война войной, а обед по расписанию! А то вы так, чего доброго, ужин пропустите!

Вновь завыли трубы, и наддав еще, зарокотали барабаны. Ротные колонны начали движение и маршевым шагом двинулись мимо меня. Я провожаю их взглядом и в этот момент слышу голос Калиды за спиной.

— Впечатляет! Вот уж не думал, что так легко все пройдет.

Не оборачиваясь, сиплю ему в ответ.

— А кто сказал, что легко! Вон голос весь сорвал, оравши!

Не вижу, но чувствую, как мой товарищ улыбается, а через мгновение слышу его вновь, но уже с более озабоченной интонацией.

— Раз уж бунт ты утихомирил, то найди время и меня выслушать сегодня. Новости пришли нехорошие, тебе бы знать надобно.

Я еще весь на взводе, и в душе все клокочет, после такого взрыва адреналина успокоиться непросто.

Войдя в кабинет, раздраженно кричу, даже не обернувшись.

— Прохор! Твою м…! Ну где ты бродишь?!

Тут же за спиной слышу непробиваемо-спокойный Прошкин говор.

— Дак здеся я, господин консул! Все готово уже!

Оборачиваюсь и вижу, что неправ. В руках у парня поднос, а на нем графин с горькой рябиновой настойкой и порезанный хлеб с луком.

«Молодец! — Мысленно хвалю парня, но злое раздражение с лица не спадает. — А ведь я еще не просил его! Сам догадался! Умняшь!»

Протягиваю руку к графину. Может кому и нравится сладкий алкоголь, а я предпочитаю, чтобы и крепость, и горечь! Чтобы прошибало сразу и до печенок!

Наливаю полную стопку и все же нахожу в себе мужество исправить свой срыв.

— Извини, дружище! — Опрокидываю обжигающую жидкость в себя и, выдохнув, дружески подмигиваю парню. — Бывает!

Вижу стоящего у порога Калиду и киваю Прохору.

— Все! Поднос оставь здесь, а сам можешь идти!

Прошка исчезает за дверью, беззвучно притворив створку, а Калида подходит к столу. Его мрачный взгляд говорит, что новости тревожные, и я даже догадываюсь откуда.

Ровный бас Калиды только подтверждает мою догадку.

— Из Новогрудка наши доброхоты доносят, что литва зашевелилась. Миндовг дал добро на зимний поход против Смоленска и Полоцка. Его племянники Товтивил и Едивид собирают ополчение. С ними и жемайтский князь Викинт. У них у всех большой зуб на тебя, — тут он усмехнулся в усы, — и каждому не терпится посчитаться за позор прежних поражений.

Для меня это совсем не неожиданность, я все-таки когда-то был учителем истории, и по раннему русскому средневековью у меня дипломная работа написана.

Задумавшись, я не тороплюсь с ответом, и Калида продолжает.

— К началу декабря, сразу как-только встанут реки, они начнут вторжение. Тут сомнений нет! — Еще одно быстрое движение глаз, словно бы сверяясь ко времени или нет, и он все же решает внести свое предложение. — Я вот думаю, нам следует ударить первыми! Пока они еще все вместе не собрались.

Его испытывающий взгляд прошелся по моему лицу.

— А что, ты же сам только что видел, парни застоялись без дела!

То, что армия без практики превращается в аморфную массу, мне объяснять не надо, я и сам это понимаю. Но тут дело в другом! Я не хочу осознанно менять исторически-значимые события, во всяком случае, не раньше, чем двадцать четвертого июля тысяча двести пятьдесят второго года. У меня есть трудно объяснимое, глубинное предчувствие, что как-только я это сделаю, все дальнейшие даты и события потекут уже совсем по другому календарю и сценарию. Сценарию, который мне не известен, и тогда уже придется играть с листа и в полной темноте, а это уже совсем другое дело. Это уже потеря одного из главных моих преимуществ.

Я словно бы вижу ехидно-зловещую морду того старика, его кривую, подначивающую усмешку: «Ну давай попробуй, и посмотрим, что выйдет».

До сих пор при всей моей прогрессорской деятельности мне удавалось сохранить основную канву всех летописных дат и событий. Да, были кое-какие изменения, вроде взятия Дерпта или неожиданного экономического расцвета Твери, но кардинально это на общей ситуации никак не сказывалось. А вот ежели я нанесу превентивный удар по литве, то похода их князей в этом году уже не будет. Не погибнет Михаил Хоробрит, и за Великокняжеский стол развернётся совсем другая борьба с совершенно непредсказуемым результатом. Как это отразится на походе Неврюя, когда он двинется, где будет решающее сражение?! Все эти вопросы останутся для меня без ответа, а я все-таки основным противником по-прежнему считаю Орду, и для меня очень важно, чтобы по крайней мере до этого рокового сражения важнейшие даты и места совпадали с летописным сказанием.

Продумав все это, отрицательно качаю головой.

— Нет, дождемся, когда литвины начнут, и встретим их на своей земле.

Калида не спорит, и я добавляю.

— А чтобы быть в большей уверенности, пошлем-ка мы известие о грозящей беде Великому князю Владимирскому. Михаил ищет славы, вот пусть и покажет себя на поле боя! — Тут я не могу сдержать грустную улыбку. — Не даром же народ его Хоробритом прозвал.

Пожав плечами, Калида делает невозмутимое лицо.

— Как знаешь! Уговаривать не возьмусь, у тебя всегда свое видение, и оно еще нас ни разу не подводило, но помощь Смоленску и Полоцку все же лучше послать заранее.

С этим я соглашаюсь без раздумий.

— У Всеволода Смоленского своих сил для обороны города достаточно, но ты ему все же стрелковую роту пошли, а вот в Полоцке одной, пожалуй, будет маловато, туда пару отправь и капитана толкового подбери. В Зубцов, Торопец и Ржеву тоже по роте, пусть знают, что Тверь свои обязательства помнит.

Выслушав, Калида все же не утерпел и недовольство свое высказал.

— Это я сделаю, а вот в целом не пойму тебя! Как глубоко, ты хочешь литву на нашу землю пропустить? Они ж не с подарками придут, они смерть и разорение принесут с собой!

Вот теперь я понимаю, почему все государи во все времена не любили правдолюбцев.

«Вот чего ты мне на мозг капаешь?! — Мысленно посылаю Калиду к черту. — Я разве не знаю, что война — это кровь и смерть?! Знаю! И что мне прикажешь делать?! Я выбираю из двух зол меньшее, и в том мое государево право. Нету вариантов, чтобы без жертв прошло!»

Вслух же я обрезаю друга не менее жестко.

— Что такое война, учить меня не надо! Я все и так знаю! — Встречаю требовательный взгляд Калиды глаза в глаза. — Но главный удар литовцев мы на себя принимать не станем. У нас есть Великий князь, вот вместе с ним мы и двинемся, а чтобы Михаил не задержался и вовремя подоспел, мы его упредим заранее, как я и говорил уже.

Калида молча подавил свои вспыхнувшие эмоции и так же безмолвно вытащил из кожаного тубуса два свернутых свитка.

— Тут вот еще сообщение из Ревеля пришло, да Ванька Соболь гонца прислал. — Он положил передо мной оба послания.

Что пишет Ванька мне будет интересно лишь в контексте известия от Эрика Хансена, поэтому первым разворачиваю письмо датчанина. Читаю и нахожу пока единственную хорошую новость за сегодня. Эрик пишет, что ярл Харреманд выслушал его с большим вниманием, но ответил, как я и ожидал, уклончиво. Мол, ежели у нас есть возможность место епископа в Дерпте освободить, то он это непременно оценит, но степень его оценки будет соразмерна нашему участию.

В идеале, в ответ на нашу помощь ярл должен был согласиться на открытие Тверского торгового двора в Ревеле, но и такой уклончивый ответ тоже можно считать удачей. Он человек не глупый и поймет, что кидать нас небезопасно. Над ним всегда будет довлеть опасение, что раз мы смогли устранить епископа Германа, то в любой момент можем и его ставленника Дитриха отправить туда же.

Улыбнувшись своим мыслям, беру послание от Ваньки. Там тоже новости хорошие. Его разведгруппа, просидев почти три месяца под Дерптом, установила, что епископ Герман имеет привычку регулярно ездить на свою мызу у озера Рахинге. Охрану из четырех конных кнехтов Соболь всерьез не рассматривал и со свойственной ему самоуверенностью уверял, что обязательно «потолкует» с господином епископом при следующей поездке.

Дочитав до последней строки, я вспомнил, как втолковывал своему главному диверсанту верное понимание ситуации.

— С того момента как господин епископ посчитал, что может вершить правосудие руками наемного убийцы, он для нас уже не епископ, а бешеная собака, которую надо прикончить как можно скорее! Но…! Тут важно не только покончить с человеком, причастным к покушению на меня, но и выяснить, кто еще за этим стоял и каким боком здесь длинный нос Ганзы просматривается.

Именно на этот разговор, как я понимаю, и намекает Ванька в своем обещании потолковать с господином епископом.

Сворачиваю оба свитка, а в голове проскальзывает удовлетворение текущими событиями.

«Ну что ж, пока все складывается неплохо! Если все пройдет как надо, то к концу зимы есть все шансы на долгое время покончить с западной угрозой и полностью развернуться на восток! Столкновение с Ордой уже не за горами».

Дождавшись, когда я подниму взгляд, Калида спросил.

— Гонца в Ревель на утро готовить?

Прикинув, что ночи мне хватит, подтверждаю.

— Да, к утру я напишу ответ Эрику, так что пусть выезжает с рассветом!

Кивнув, Калида скрывается за дверью, а я достаю из ящика стола еще одно письмо. В отличие от двух предыдущих, это послание на пергаменте, и эту переписку я не хочу обсуждать даже с Калидой. И совсем не потому, что не доверяю ему, просто как говаривали в древнем Риме — знают двое, знает и свинья! Лишнее звено — это дополнительная возможность случайной утечки, а человек, что писал это послание, крайне важен для меня. Нас с ним связывает как прошлое сотрудничество, так, я надеюсь, и будущее.

Это ответ Турслана Хаши, даже скорее выражение благодарности. Дело в том, что прошлой зимой я отправил ему предупреждение, в котором предостерегал, чтобы в борьбе Великого хана Гуюка с ханом Золотой орды Батыем, он ни в коем случает не ставил на первого. Гуюк проиграет, писал я ему, а Батый победит, как бы тебе это не казалось сейчас маловероятным.

И вот к осени пришел ответ, в котором между строк я читаю благодарность за совет и удивление моей вещей прозорливости. Пробегаю глазами весь текст и обращаю внимание на подпись.

«Темник Турслан Хаши! — Мои губы невольно растягиваются в усмешке. — Старый монгол не мог не похвастаться!»

Эта подпись дает мне понимание, что мое предупреждение не только спасло Турслану жизнь, но и позволило резко взлететь в золотоордынской иерархии, раз он теперь не просто нойон, а темник.

Я не тешу себя иллюзиями и прекрасно знаю, что Турслан Хаши мне не друг и, случись чего, ударит первым, не задумываясь, но есть и другая сторона.

Улыбнувшись, мысленно убеждаю самого себя.

«Да, монгол заносчив, спесив и жесток, но в то же время он человек долга и, как показывает опыт, услуг не забывает, а такой человек в Золотом сарае мне очень скоро будет нужен, как воздух».

Зима в этом году пришла рано, и первый устойчивый лед на Волге встал уже к началу декабря. Сейчас уже десятое число, и мой возок летит по накатанному зимнику, обгоняя шагающие колонны. Кутаясь в шубу от колючего ветра, придирчиво рассматриваю марширующие роты пикинеров, алебардщиков и стрелков. Мимо проплывают сани с баллистами и длинные возы с высокими бортами. Над головами бойцов высится лес высоких пик и зачехленные топоры боевых алебард.

К большой войне с Литвой я начал готовиться еще с прошлого года. Последний опыт показал, что алебардщики хороши в ближнем бою хоть против конницы, хоть против пехоты, но вот против длинных копий совершенно бесполезны. В сражении с ордынцами под Москвой из-за этого мы понесли самые большие потери. Копья монголов доставали моих воинов раньше, чем тем могли дотянуться до них алебардами. Поэтому, как следует поразмыслив и все взвесив, я ввел новый род войск, провел реформирование подразделений и вновь вернулся к отдельным ротам.

Теперь каждая бригада включала в себя шесть взводов или две роты пикинеров, столько же алебардщиков, и две роты огневой поддержки, каждая из которых состояла из двух взводов стрелков, двух фургонов и такого же количества баллист. Такое перераспределение позволяло максимально эффективно использовать эти подразделения как в составе единого бригадного кулака, так и в случае необходимости по отдельности, поротно или даже повзводно.

Мой возок обогнал последнюю бригадную колонну, и Беляй щелкнул кнутом, подгоняя лошадей. Лошади рванулись вперед, а я плотнее укутался в воротник шубы.

Прикрыв глаза, задумываюсь о предстоящем совете. Я свожу все тверские силы в лагере у Южного острога, потому как Литва таки решилась на вторжение. Товтивил вошел с юго-запада и двинулся на Смоленск, а жемайтские дружины Викинта и Едивида пошли прямо на Полоцк.

Города эти хорошо укреплены, и за них я не опасаюсь, тем более что литовцы, скорее всего, не решатся на плотную осаду или штурм. Прежде чем браться за такое, надо разобраться с русскими в поле, ведь Великий князь Михаил с конницей уже в Москве, а Суздальское и Владимирское ополчение на подходе.

Мы тоже готовы. Князь Ярослав поднял свою дружину и тверских детей боярских, а я собираю все бригады в лагере у Южного острога.

У меня сейчас «под ружьем» пятнадцать бригад. Одна разбросана по гарнизонам от Смоленска до Бежецка. Три остаются в Твери, потому что это новобранцы этого года набора и бросать их сразу в бой просто расточительство. Они составят резерв на непредвиденный случай. Я хоть и помню строки летописей, говорящие, что литва будет разбита под стенами Зубцова, но тут, как в поговорке, на бога надейся, а ишака привязывай.

«Итого, — быстро прикидываю про себя, — включая конных стрелков, у меня под Южным к вечеру будет почти семь тысяч бойцов!»

Немного волнительно, потому как таким большим соединением я еще не командовал.

«Большим! — Скептически хмыкаю, оставаясь реалистом. — Это здесь, в тверской глухомани, семь тысяч — много, а против стотысячных монгольских полчищ — это капля в море!»

Я все понимаю, и несоразмерность сил, и несопоставимость людских ресурсов, но в будущем противостоянии с Ордой я надеюсь не только на свои регулярные силы, но и на поддержку князей и помощь ополчения.

Мои мысли вдруг сворачивают от сегодняшнего дня к далекому будущему.

«Учитывая непрекращающуюся войну между кланами, монголы вряд ли смогут выставить против мятежного Русского улуса более пятидесяти тысяч, а с таким количеством все-таки справиться можно. — Выругавшись, гоню прочь ненужные сейчас предположения. — Тоже мне! Нашел о чем думать?! Сейчас перед тобой другие проблемы, вот и решай их, а не развлекайся отвлеченными фантазиями».

Взбодрил я себя как раз вовремя. Далеко обогнав колонны, возок уже выкатился на поле, а впереди показались стены Южного острога и облепившие его со всех сторон бесчисленные шатры лагеря.

Еще минут пять тряской езды, и я вкатываюсь на территорию лагеря. Стража у въезда растаскивает рогатки и, вытянувшись, отдает честь. Приветствую бойцов, а Беляй уже тронул сани в сторону штабного шатра.

Останавливаемся у коновязи, и среди прочих я вижу белого в яблоках княжеского жеребца.

В голове тут же вспыхивает запоздалое раскаяние.

«Значит, и Ярослав уже здесь! Все собрались и ждут только меня! Нехорошо опаздывать!»

Ускоряясь, спрыгиваю с саней и вхожу в шатер. С яркого света внутри как в подземелье. Полумрак и резкий спертый запах. Чуть притормаживаю, а взгляд мгновенно проводит рекогносцировку.

Справа от стола Ярослав, Малой, Ворон и Якун! Слева Ратиша, Соболь, чуть отдельно посверкивая белесыми глазищами датчанин Хансен и как обычно нахмурившийся Калида. Еще одна фигура, вроде бы, лишняя, но присмотревшись, узнаю московского боярина Волчича.

— Опаздываешь, консул! — Ярослав выразил свое недовольство, и я почтительно склонился в поклоне.

— Прости, княже!

Тот махнул рукой, мол ладно, и повернулся к московскому боярину.

— Так чего хочет от нас мой брат?!

Склонив голову, Бажен Волчич аккуратно поправил Ярослава.

— Великий князь Владимирский Михаил приказывает вам выдвинуться к Зубцову на встречу с идущему туда князем Суздальским Святославом. Там великий князь думает дать бой литве.

Пафос великокняжеского ближника и слово «приказывает» заставили тверского князя поморщиться, но он сдержался. Подавив вспыхнувшее раздражение, Ярослав поинтересовался.

— А сам Михаил что же?

Боярин вздернул головой.

— Великий князь присоединится к вам позже. Ныне он повел свою дружину к Можайску, дабы укоротить идущего к городу Товтивила.

«Или погибнуть в бою с превосходящими силами! — Мысленно комментирую слова московского боярина. — Пока все идет, как и должно. Великий князь будет разбит на реке Протве, а забывший недавнюю обиду, дядя Святослав Всеволодович опрокинет литовское войско под Зубцовом».

Хотя изменения все же есть. Вселенная, можно сказать, отреагировала на мое появление в этом времени и коррективы таки внесла. Какова была литовская армия в том летописном варианте истории, сведений нет, но сейчас, спасибо Калиде, я точно знаю, что под знаменами трех литовских князей собрано не менее девяти с половиной тысяч воинов. И это охренеть как много! Это почти в три раза больше, чем ожидают встретить наши князья. Полученную информацию я не озвучивал ни Ярославу, ни тем более его дяде и брату, а они, судя по всему, совершенно не представляют, с какой силой им предстоит столкнуться. Дружина, что повел Михаил, не превышает пятисот всадников, а у Товтивила больше тысячи. Под знаменами Святослава около трех тысяч Владимиро-Суздальского ополчения, а у Викинта и Едивидом не меньше восьми.

«Без меня в текущем варианте истории, поражение ждет не только Михаила Хоробрита, но и Святослава! — Тут я делаю однозначный вывод. — Потому как литовцы уж столкнулись с искажением истории, то бишь со мной, и сделали правильные выводы, а наши еще нет. Они меряют старыми, привычными категориями, где литва больше трех-четырех тысяч войска не выставляла, но многое изменилось. Неоднократно получив по зубам, литовские князья серьезно обиделись и уперлись по-настоящему. Тем более, что они как пауки в банке и понимают, что без территориального расширения им всем на том клочке земли, что у них есть сейчас, не ужиться».

Задумавшись, я немного отвлекся и вернулся в реальность, только когда Ярослав повторил вопрос.

— Так что ты думаешь, консул?

Мгновенно сообразив, что какую-то часть разговора я пропустил мимо ушей, решаю не сознаваться. Говорю то, что действительно важно и универсально впишется в текущую тему.

— Думаю, медлить нельзя! Если выдвинемся сейчас, то как раз успеем соединиться с Владимирским ополчением и уже вместе с ним преградим литве путь на Зубцов.

Вскинув голову, смотрю прямо в глаза Ярославу. Мой недвусмысленный взгляд и неупоминание имени Великого князя словно бы говорят ему.

«Это будет твой звездный час и твоя минута славы!»

Снег валит уже второй день подряд. Крупные пушистые хлопья летят сплошной стеной, словно бы над нами разверзлись хляби небесные.

Поднимаю взгляд и, оценив нависшую над головой темную тучу, понимаю, что в ближайшее время снегопад не прекратится. Мимо сплошным потоком идет одна пехотная колонна за другой. В разрывах между ними ползут сани со снабжением и баллистами.

Луна встряхнула гривой, сбрасывая налипший снег, и я ободряюще похлопал ее по шее.

«Терпи, милая! Все терпят, и тебе придется!»

Я давно пересел бы с седла в сани, но, как назло, сегодня с утра примчался Ярослав. У двадцатилетнего Тверского князя играет молодая кровь, не давая ему сидеть на месте. Его конная дружина идет в голове войска, где-то в километрах пяти впереди, но ему неймется. Вот приехал, вроде бы, по делу, поделился новостями от своего дяди, что его передовые полки отстают от нас всего лишь на день пути.

Это, конечно, известие хорошее, но можно было бы и гонца послать, чего ж самому-то. Нет, ему интересен сам процесс. Его психика требует постоянного движения, а сознание — ежечасного подтверждения своей необходимости и важности. Именно эта жажда признания и заставляет его носиться из головы колонны в хвост и обратно, всюду суя свой нос и доставая всех несметным количеством вопросов.

Я к этому юношескому максимализму отношусь с пониманием. Ну, самоутверждается так юноша, что тут поделаешь! Единственно когда мое понимает дает трещину — это когда его заносит ко мне. Ведь тут приходится вылезать из возка и морозить задницу в седле.

Вот и сейчас мы все, включая Ярослава, его свиту и меня, съехав с укатанного тракта, смотрим на проходящее войско. Дорога, выныривая из-за края леса, огибает нас по крутой дуге и бежит дальше по самой границе между полем и стеной сосен. По ней нескончаемым потоком шагают пехотные колонны, проносятся отряды всадников и ползут всевозможные сани от крестьянских дровней до длинных возов с баллистами и боевыми фургонами.

В этой бесконечной веренице пытливый взгляд Ярослава выискивает возок со странной, затянутой рогожей конструкцией.

Он тут же оборачивается ко мне.

— Консул, а это что у тебя?! По виду так на баллисты не похоже.

Мысленно хвалю юного князя за проницательность.

«Молодец! Сани с баллистами тоже укутаны рогожей, но там весь механизм разобран и ничего не торчит».

Ближники князевы, и Малой, и Ворон, тут же мгновенно навострили уши, но я и не думаю удовлетворять их любопытство.

Чуть усмехнувшись, нагоняю таинственности.

— Это, княже, новое оружие, но на словах рассказывать долго и не понятно, лучше будет, когда сам на поле боя увидишь.

— Ладно, посмотрим! — Ярослав кивнул и тут же отвернулся.

Я вижу, с каким трудом ему удалось подавить любопытство и не пуститься в расспросы, и вновь хвалю его про себя.

«Похвально, умение сдерживать свои порывы для государя наиважнейшее качество!»

Подумав, провожаю взглядом возок с укрытой странной конструкцией, и в моей голове всплывает воспоминание.

С того момента, как я получил первый порох, естественно встал вопрос об артиллерии и в первую очередь об отливки стволов. Тут сразу же возникло множество проблем. Во-первых, кто будет это делать, а во-вторых, из чего. Отливать стволы из меди было практически нереально. Слишком дорого, да и рудник у меня мелковат для таких объемов. Вроде бы появилась болотная руда в достаточных количествах, но из такого пористого, некачественного железа лить артиллерийские стволы?.. Нет уж, из таких орудий только самоубийца будет стрелять! Из привозного железа?! Так его кот наплакал, да и мастеров по отливкам такого размера у меня нет, и где их в этом времени искать я даже представить не могу.

В общем проблема оказалась совершенно неразрешимой, во всяком случае, в ближайшее время, и тут мне пришла в голову просто гениальная идея. Артиллерийский ствол — это всего лишь способ доставки снаряда до цели, но ведь он не единственный. Тут же всплыли в памяти и легендарная катюша времен отечественной войны, и мой собственный школьный опыт по запуску самодельных ракет.

Ракета! Вроде бы, звучит сверхтехнологично, и видится век двадцатый как минимум, но в реальности сделать ее совсем несложно. Подумав, я пришел к выводу, что для меня сейчас гораздо проще склепать ракету, чем выплавить артиллерийский ствол.

Загоревшись идеей, я немедленно привлек к ее реализации своих лучших мастеров. Нарисовал чертеж и отдал его Фролу с Волыной, вкратце объяснив, что я хочу получить. Несмотря на кажущуюся простоту, дело оказалось не быстрым. Сразу же встал вопрос, что проще? Отлить сразу тонкостенную трубу или сначала отлить лист, а потом согнуть его?! В любом случае, для плавки нужна была более высокая температура, чем мы добивались до того дня. Пришлось сложить новую печь с более мощным поддувом.

Только закончили с печью, как тут Волына с новой проблемой. Мол лист такого размера ему молотом не выковать, и тут надо что-то другое придумывать. В тот момент я как-то враз понял, что с моим гуманитарным образованием устройство прокатного стана мне не потянуть. В общем, решили отливать трубу.

Процесс тоже получился затяжным, и со всем провозились несколько месяцев, но все-таки собрали. Помню, первое испытание проходило на стрельбище для баллист. Привезли ракету, установили ее на направляющую установку. Я подошел, осмотрел. Выглядела она неказисто, но все было на месте. Конусообразная боевая часть, набитая порохом и железной шрапнелью, приклепывалась непосредственно к несущей трубе, тоже заполненной порохом. К ней же с другого конца крепилась концевая часть с соплом и стабилизаторами. Все вместе длинной в полтора метра и диаметром около десяти сантиметров.

Дал добро, и Фрол поджег запал. Побежал искрящийся огонек, рванулось из сопла пламя, и все вокруг заволокло клубами дыма. Еще один томительный миг, и из дымовой пелены вырвалась наша ракета. Завиляв на восходящем потоке, она все ровнее и ровнее набрала высоту и, выгорев до тла, начала стремительное падение.

На наших глазах, ракета упала в траву, а спустя миг жахнул разрыв. Место падения тут же накрыло дымовой завесой, а у Фрола с Волыной от восторженного удивления отвисли челюсти. Они пришли в себя, только когда я зашагал к упавшей ракете. Обычно оба немногословные, в тот момент они чуть ли не блеяли от восторга. Надо сказать, и я был доволен. Наш опытный образец пролетел триста пятьдесят семь шагов, неся заряд примерно в пять килограмм пороха со шрапнелью. Это даже превосходило мои ожидания и давало надежды на дальнейший прогресс.

Сейчас в тех санях, что проехали мимо нас, лежали три ракеты с тремя направляющими пусковыми установками. Это пока все что удалось сделать, но эти изделия уже значительно отличались от первого образца. Высота каждой была уже под два метра, боевой заряд вырос до шести килограмм, а дальность полета до пятисот пятидесяти шагов. И еще подрыв снаряда происходил уже не на земле а в воздухе, увеличивая радиус поражения до двадцати шагов.

К юго-западу от стен Зубцова две реки Вазуза и Осуга, сливаясь вместе, образуют широкий разлив, тянущийся с севера на юг почти на три версты, а с востока на запад эта водная гладь разливается не меньше чем на версту. Сейчас к концу января, покрытая толстым слоем льда, она представляет собой практически идеальное место для битвы. Хотя, если честно, другого места на десятки верст вокруг и не найти. Кругом леса, леса и леса! Свободного пространства для того, чтобы выстроить более двадцати тысяч человек с обеих сторон, попросту нет!

Готовясь к нынешним событиям, я выбрал это место еще летом, когда в Твери заседала княжеская палата. Спросив Зубцовского князя, где бы он с большим войском встретил многочисленного врага, я получил однозначный и безвариантный ответ.

— Ежели зимой, то тока на разливе Вазузы и Осуги.

Так что сейчас, увидев воочию вытянутую с севера на юг заснеженную равнину, я мог только подтвердить слова Андрея Михайловича. Да, это то, что надо! Подступающие со всех сторон дремучие леса обеспечивали надежную защиту флангов и вынуждали любого наступающего противника взламывать оборону только прямой лобовой атакой. И это было именно то, чего я и хотел!

Еще на подходе к Зубцову пришло известие, сильно опечалившее князя Ярослава и поумерившее пыл всего нашего воинства. В бою на реке Протве дружина его брата была разбита превосходящими силами литовцев, а сам Великий князь Михаил погиб в бою.

Ярослав как-то сразу сник, бойцы попритухли, и у костров по вечерам стало меньше шуток и смеха. Я же отнесся к этому известию с каким-то даже удовлетворением. И дело тут вовсе не в том, что я желал смерти Великому князю. Нет, просто она подтверждала летописное течение событий. А еще с гибелью Михаила исчезала и вероятность незапланированной династической распри за Великокняжеский стол, что невольно тревожила меня все последнее время. В общем, как ни цинично это звучит, я вздохнул с облегчением, а чтобы бойцам некогда было предаваться мрачным мыслям, ускорил темп перехода. Надо было первыми занять более выгодную позицию на восточном берегу.

Вышли к Зубцову двадцать девятого января и в этот же день разбили лагерь у реки Вазуза. Выдвинутая далеко вперед разведка держала меня в курсе передвижений противника, а литовцы, судя по всему, не торопились. Викинт и Едивид ждали подхода Товтивила, и все вражеское войско после разгрома Великокняжеской дружины чувствовали себя очень уверенно.

Меня такой вариант тоже устраивал. Задержка давала возможность дождаться подхода полков князя Святослава, а излишняя самоуверенность противника всегда играла не в его пользу.

Об этом я и сообщил Ярославу на совете утром следующего дня. Раскинув на столе схематично набросанную мной карту, я провел линию вдоль всего восточного берега.

— Думаю, лучше всего будет сделать так. Мои бригады выстроить на льду вот здесь, в центре. Берег тут крутой, и наверху можно установить баллисты. Южнее, по левую руку, поставить владимиро-суздальские полки князя Святослава Всеволодовича, а севернее, где берег уже пологий… — Тут я поднял взгляд на Ярослава, акцентируя важность его миссии. — Встанете вы, князь, со своей дружиной, тверской боярской конницей и дружиной князя Андрея Михайловича.

Ярослав глубокомысленно кивнул, соглашаясь со мной, а я перевел взгляд сначала на Зубцовского князя, а следом и на Якуна, как бы спрашивая и их одобрения тоже.

Это было лишь данью вежливости, но я постарался, чтобы все остались довольны. Потом пошли всякие мелкие разборки, и к моему удовлетворению никто так и не поинтересовался, а где же будут стоять мои конные стрелки.

Эти три сотни своей элитной конницы я решил спрятать на левом фланге за крутым изгибом восточного берега. В моем плане главный удар должны были выдержать пехотные линии, а конница лишь завершить дело фланговыми ударами.

Был соблазн сосредоточить всю кавалерию на одном фланге, но такая скученность на ограниченном пространстве показалась мне излишней.

В общем моя расстановка войск была принята, а к вечеру уже начали подтягиваться и полки князя Святослава. Оставалось лишь дождаться подхода противника.

Нервное напряжение не давало заснуть всю ночь. По данным разведки, литовцы встали лагерем в пяти верстах к западу, и битва, скорее всего, должна начаться уже на следующий день. Какой уж тут сон, тысяча вопросов терзали меня, повторяясь и повторяясь как заведенные. Все ли я учел?! Устоит ли конница на правом фланге?! А может все-таки… И так далее, и так далее!

Так и не заснув, вскочил чуть свет и пошел в обход лагеря. Все войско расположилось в лесу по кромке восточного берега. На противоположной стороне только посты разведки и конные разъезды.

Идя от одного костра к другому и всматриваясь в спящие лица бойцов, я как-то даже успокоился.

«Чего ты дергаешься?! — Прикрикнул я на самого себя. — Ты только посмотри на них! Им с утра в бой, а они спят и не терзаются сомнениями. Значит, они верят в победу, верят в тебя, и тебе следует верить в то, что с такими богатырями невозможно проиграть!»

Проверив часовых и окончательно успокоившись, я вернулся к себе в шатер и видимо тут сломался, и слегка прикемарил.

Где-то в глубине сознания слышу протяжный вой трубы и чувствую, как кто-то настойчиво трясет меня за плечо. Вскакиваю и вижу бледное Прошкино лицо, его шевелящиеся губы, но со сна смысл доходит не сразу.

— Литовцы!

Слово кольнуло как игла, разом заставив меня собраться. Встряхнув головой, подхожу к тазику с водой и плещу себе в лицо. Фыркнув и утеревшись рушником, спрашиваю уже на ходу.

— Соболь где?!

Вместо Прошки, отвечает мне сам появившийся в проеме шатра Ванька.

— Здесь я, господин консул!

Кивнув, подхожу к карте и зову его.

— Ну, показывай, где, кто?

Я понимаю, что покинувшие с рассветом свой лагерь литовские полки уже с самого начала движения должны рассредоточиться согласно выбранных позиции, и на то, чтобы отследить это, Ваньке было дано особое указание.

Палец Соболя прошелся по линии западного берега.

— Вот сюда, — он начал с северной точки, — идет панцирная конница под значками с черным быком на желтом поле.

Не прерывая его, мысленно отмечаю для себя.

«Так, флаг с туром — это Товтивил! Значит, он со свое конницей на их левом фланге!»

Ванька ведет палец ниже.

— Тута больше пехоты, и вооружение у них так себе. Многие и вовсе без всякой брони! У конных на флаге птица какая-то красная.

«Ясно, — разъясняю полученную информацию, — это жемайты Викинта. Народ, отмороженный на всю башку. Видать, поэтому на них всю лобовую атаку и взвалили».

— А здеся! — Соболь тыкнул крайнюю точку. — Здесь пехота тоже так себе, но и конница тоже есть. Вся в кольчугах и шлемах! И еще это…! Копья у них длиннющие такие, со значком рогатого коня.

«Единорог — это Едивид!» — Делаю заключительный вывод.

Теперь диспозиция противника мне понятна. Справа у литовцев пехота и кавалерия Едивида, в центре жемайты, а на левом фланге ударная конница Товтивила. То есть, если отзеркалить, они выбрали такую же расстановку сил, как и мы.

«Что ж, мыслим мы с противником одинаково, — иронично хмыкаю про себя, — осталось только дождаться битвы и посмотреть, кто из нас круче на поле боя».

Вступать в бой лично я не собираюсь, но положение обязывает, поэтому спешно натягиваю поддоспешник из валеной шерсти, затем застегиваю на поясе ремень с кольчужной юбкой, а следом натягиваю и саму кольчугу. Прошка уже подает шлем, и я выскакиваю из шатра.

Один взгляд, и я успокаиваюсь. Все идет размеренно и степенно, как на учениях. Полковники выводят свои бригады и выстраивают их на льду метрах в двадцати от линии берега. Все как обычно! На фургонах занимают позиции первые четверки арбалетчиков, а между ними встают один за другим взвода пикинеров и алебардщиков. У самой кромки леса позади передовой линией уже заняли позицию четыре резервные роты, а поверху крутого берега еще с вечера были установлены сорок четыре баллисты.

Боец подводит мою кобылу, и я запрыгиваю в седло. Луна сразу же берет в карьер, и выносит меня перед выстроенными шеренгами. Чуть придержав лошадь, перехожу на парадный галоп и скачу вдоль строя.

— Здорово, богатыри! — Ору что есть мочи, и вслед мне несется громогласный боевой клич.

— Твееерь! Твееерь!

Строй двух моих полков вытянулся шагов на восемьсот, не меньше, и я успеваю сорвать голос, а впереди еще владимиро-суздальские отряды… К счастью, тут меня встречает князь Святослав, и словно передав ему эстафету, я разворачиваю кобылу и скачу обратно под неумолкающий рев моих бойцов.

На правом фланге уже выстроилась конница Ярослава, и поприветствовав гарцующего перед строем князя, я вновь разворачиваюсь, но теперь уже правлю вглубь стоящего войска, туда, где на крутом берегу оборудован командный пост.

Взлетев наверх, я спрыгиваю с седла и подхожу к краю обрыва. Отсюда прекрасно виден противоположный берег замерзшего разлива. Там, примерно в километре от нашей линии, выходят из леса и строятся в боевой порядок литовские полки.

Без особого труда можно различить деление всего войска. Панцирная конница Товтивила на левом фланге, глубокие ряды пехоты в центре, а дальше вновь конница с лесом длинных пик над головами. За ней еще несколько длинных шеренг пехоты, и возможно, еще какие-то части не вышли из леса.

Прикинув длину литовского строя, делю на плотность построения и множу на глубину строя, получаю, что сейчас на льду у противника примерно восемь с половиной-девять тысяч.

«С нашей стороны, если посчитать всех вместе, то больше десяти с половиной будет. — Делаю вроде бы успокаивающий вывод и тут же оспариваю его. — Зато у литвы в два раза больше конницы! Только у Товтивила не меньше восьмисот всадников».

У Ярослава, вместе с боярскими детьми Якуна и Зубцовской дружиной, всего лишь около пятисот, и это, надо сказать, проблема! Фланги, как и конница, мои самые уязвимые места, но все же я рассчитываю на резервные роты, а еще, конечно же, на свое новое чудо-оружие.

Подумав о нем, перевожу взгляд на три пусковые установки и выложенные на них ракеты.

«Может зря я на них так надеюсь?! — Вновь вспыхивает сомнения, но я гоню его прочь. — Хватит! Уже проверяли десятки раз! Дальность полета в пятьсот шагов гарантирована, а то что точность, мягко говоря, приблизительная, так в такую массу народа не промахнешься».

Едва успел так подумать, как с другого края ледяной равнины послышался протяжно-тоскливый вой боевой трубы, а вслед за ним рев тысяч луженых глоток. Отразившись от вековых сосен и заснеженных сугробов, этот вой эхом обрушился на мои уши.

— Литваааа!

Вцепившись взглядом в линию противника, я вижу, как опустив копья, рванулась в атаку конница, и как вслед за ней пошла вперед и пехота врага.

— Началось! — Процедив сквозь зубы, вскидываю руку и слышу, как по расчетам огневых единиц понеслось.

…товсь!..товсь!..товсь!

Литовская панцирная кавалерия, растекаясь черной лавой, катится по заснеженной белой равнине. С каждым мгновением все четче и четче прорезываются силуэты несущихся коней и всадников. Острия длинных копий, круглые щиты и обгоняющий атаку раскатистый рев.

— Литваааа!

Сверху мне хорошо видно, что построение литовских полков намного плотнее, чем мое. Если у меня пехота стоит в восемь шеренг, то у них глубина строя как минимум в два раза больше, и потому мое войско смотрится, как вытянутая тонкая полоска против трех накатывающихся литовских кулаков.

Такая расстановка русских, наверняка, показалась противнику верхом идиотизма, и видимо, решив, что боги лишили их врагов разума, они так и поторопились с атакой. Не хотелось бы их расстраивать, но с мозгами у меня все в порядке. Такая растянутая линия выбрана не случайно, она позволяет мне закрыть всю ширину фронта пехотой и убрать нашу конницу с флангов в резерв.

Четыре сотни под командованием князя Ярослава стоят в лесу на нашем правом фланге и три сотни на левом. Если пустить их в дело сейчас и встретить конницу врага контрударом, как трактует нынешняя практика войны, то литва их попросту растопчет. Тут я стопроцентный реалист, у Товтивила кавалерия и многочисленней, и лучше вооружена, да и попросту лучше! Литовцы непрестанно дерутся со всеми вокруг, то с Орденом, то с южной Русью, то между собой! А наши?! У нас такого колоссального опыта нет и в помине.

«Вот когда Ярослав выводил свою дружину на бой?! А, Якун, когда своих дармоедов собирал?!» — Быстро прикидываю в уме, и получается, что последний раз это было пять лет назад, когда мы стояли против орды Сахыр Менгу.

Вот и ответ! Я не хочу потерять всю конницу в самом начале битвы и оказаться в окружении, прижатым к крутому берегу. Пехота вызывает у меня куда большее доверие. Она хоть тоже боевым опытом не богата, но с моих бойцов хотя бы стружку на полигонах каждый день снимали. Как Калида когда-то гонял нынешних командиров, так они по сей день гоняют и ветеранов, и новобранцев. Вот про владимиро-суздальское ополчение ничего сказать не могу, но знаю одно, это народ упертый! Я их поставил так, что отступать им некуда, позади крутой яр, и в этом случае, по моему мнению, они должны биться насмерть.

У меня в голове самый что ни на есть классический план. Сдержать первый удар, обескровить противника в бесплодных атаках, а потом ударить конницей на флангах. Для этого надо, чтобы эта самая конница не проявилась раньше времени, и если с Куранбасой достаточно было просто приказа, то с Ярославом пришлось провести разъяснительную беседу. В результате я взял с него слово, что он не двинется с места без сигнала и не подставит меня, как его брат под Москвой. Тот побожился и обещал дождаться. Его вера в меня по-прежнему сильна, и несмотря на все княжеские амбиции, мне пока удается влиять на него.

Эти мысли проносятся в голове за одно мгновение, и я тут же гоню их прочь. Сейчас уже поздно об этом думать. Мой взгляд впивается в ледяную равнину и растущую на глазах грозную лавину конницы. Литовская пехота значительно отстает, и все мое внимание приковано к несущейся бронированной лаве. Это элитная конница Товтивила, и она сейчас максимальная угроза. Она пойдет напролом, и необходимо во чтобы то ни стало сбить набранную этой массой инерцию.

Топот тысяч копыт сотрясает землю, растут на глазах грозные всадники, а мой взгляд вцепился в небольшой сугробик с воткнутой в него еловой разлапистой веткой. Это вешка отмечает ровно шестьсот шагов.

Мгновения стучат у меня в висках в унисон с грохотом копыт, напряжение сводит сжатые скулы, но я жду. Еще секунда, еще, и вот вздыбленные копыта мощного литовского жеребца разносят сугроб в пыль, падает в снег веха, а я ору что есть мочи.

— Огонь!

Вспыхивает фитиль, заряжающие отбегают в стороны, и из сопла словно проснувшийся дракон вырывается пламя.

Раз, два…! Зачем-то отсчитываю, затаив дыхание, и наконец вздох облегчения! Как бы нехотя, ракета срывается с направляющей и разгоняясь уходит в небо, оставляя дымный извилистый след. Ту же вслед за ней срываются со станов вторая и третья. Все вокруг заполняется клубами дыма и кислым запахом пороха. Ни хрена не видно, и я мечусь по берегу, пытаясь хоть что-то разглядеть в разрывах вонючего серого облака.

Крою себя матом за непредусмотрительность, и тут будто услышав меня, порыв ветра прибивает дымную пелену, открывая мне вид на ледовую равнину.

Как раз вовремя! Над передней линией литовской конницы грохочут разрывы. Падают всадники, летят через голову кони! Разрывается монолитная стена, и рушится вся оточенная атака левого фланга.

Отсюда сверху мне видно, как часть литовской конницы, почти остановившись, обтекает три черно-кровавых пятна из неподвижно лежащих людей, пороховой гари и павших лошадей.

Услышав разрывы, жемайтская пехота тоже притормозила, но яростный рев командиров заставил ее вновь рвануться вперед. Эта заминка почти выровняла линию атаки левого крыла с центром, а не заметившая этого конница Эдивида на другом фланге вырвалась вперед.

Длинные литовские копья нацелились на плотные шеренги владимирских ополченцев, и те, закрывшись щитами, приготовились принять удар, но тут заработали баллисты. Пятнадцать орудий одновременно выкинули пятикилограммовые снаряды с зажигательной смесью. Там командую уже не я, а мой первый артиллерийский полковник Сема Греча. Прозванный так за неуемную любовь к гречневой каше, этот мужик имеет просто орлиный глазомер и знает каждую из своих машин лучше, чем самого себя.

Его снаряды ложатся точно в кавалерийскую лаву, практически останавливая атаку в пятидесяти шагах от линии пехоты. Сполохи пламени с густыми столбами черного дыма окутывают наш левый фланг, скрывая от меня все, что там происходит.

Это конечно минус, но и без этого как минимум на ближайшие полчаса от меня уже ничего не зависит. Битва началась, и все что можно было сделать я уже сделал! Теперь остается только уповать на стойкость и выучку бойцов, да на Божью милость!

Словно в подтверждение моей мысли застучали отбойники баллист на правом фланге. По высокой траектории, оставляя еле заметный дымный хвостик, полетели снаряды, и… Пух! Пух! Пух! Как игрушечные, захлопали разрывы. В грохоте несущейся кавалерии их практически не слышно, но вспышки пламени отмечают каждый упавший заряд, а густой черный дым растекается дополнительным доказательством.

Вырвавшиеся из этого ада всадники сразу же попадают под обстрел арбалетчиков. Ошарашенные и наглотавшиеся едкого дыма, литовцы не сразу соображают в чем дело, и арбалетные болты буквально сносят прорвавшихся сквозь дымовую завесу «счастливчиков».

Задние ряды полностью останавливаются, не решаясь лезть сквозь черные клубы дыма и языки пламени. Часть их них, меняя направление, пытаются обойти огонь, а другие столпившись просто ждут, когда черная пелена рассеется, представляя для моих стрелков почти идеальную мишень.

В этот момент на линию поражения уже выкатилась пехота, и ее тут же накрыла центральная батарея баллист. Первый же выстрел отрезал огненно-дымовой полосой две первые шеренги от остальных, но они продолжают бежать, как одержимые. Тут в дело вступают арбалетчики, и дождь стрел накрывает прорвавшихся жемайтов. Обстрел изрядно прореживает их ряды, но не останавливает, они с ревом кидаются на длинные пики моих пикинеров.

Вижу, как могучий литвин бросился на выставленный частокол копий. Его щит принял первый удар, секира отбила второй, и он попытался поднырнуть под смертоносное острие третьего. Этот жемайт знает, что делает, там за наконечником пики мертвая зона любого копейщика, но и мои ребята не лопухи. Острия длинных пик работают со скоростью ткацкого станка, и еще один удар все же достает отчаянного воина. Он падает на снег, и это действует на остальных, как отрезвляющий душ. Оставляя тела своих товарищей, они начинают потихоньку отходить, но тут накатывается волна основной массы литовского войска, и все начинается по новой.

Бой идет по уже по всей линии. Тяжелые всадники Товтивила попытались было прорубиться с наскоку, но длинные пики мгновенно охладили их пыл. Бронированная кавалерия затопталась перед линией фургонов и частоколом пик, не зная что ей делать. С такое обороной литовцы еще не сталкивались, а не прекращающийся дождь арбалетных болтов уже начал вносить панику в их ряды.

Часть их отрядов, отчаявшись, уже начала заворачивать коней, и у меня даже проскользнула мыслишка.

«Неужели они так быстро сдадутся!»

Но тут вдруг один из всадников, вздыбив своего жеребца, бросил его прямо на частокол пик. Останавливая обезумевшее животное, несколько копий тут вонзились ему в живот, и оно, забив копытами, рухнуло прямо на первую шеренгу пикинеров. В образовавшуюся брешь тут же рванулись еще литовцы, расширяя прорыв.

Момент критический! Длинная пика в этом случае уже не помощник, и пикинеров попросту вырубят как траву, но подобные варианты особенно четко отрабатывались на учениях. Единственный способ исправить ситуации — это быстро отойти и вновь разорвать дистанции на расстояние копья, но ворвавшийся в строй противник попросту не позволит этого сделать, и вот для этого за каждым взводом пикинеров стоит взвод алебардщиков. Тут самое главное, чтобы отходящие не поддались панике и не смяли стоящих за ними.

Однако оно дело учение, и совсем другое настоящий бой, поэтому я с тревогой слежу за ситуацией.

Ворвавшиеся в мертвую зону всадники остервенело крушат пехоту, ставшую в один миг совершенно беззащитной, но взводный уже командует отход. Оставшиеся пикинеры начинают отходить назад. Под тяжелейшим натиском врага они все же просачиваются сквозь неплотный строй алебардщиков и укрываются за их спинами.

К моей радости, рокировка прошла так стремительно, что вошедшие в раж всадники даже не сразу поняли, что перед ними уже не прорванный беззащитный строй, а новая и очень смертоносная сила.

Ближний бой с тяжелый конницей, это как раз то, для чего и предназначены алебардщики. Это мгновенно почувствовала на себе литовская кавалерия. Тяжелые топоры заработали как адские жернова, круша без разбора и лошадей, и всадников.

Вижу, что все прорывы на правом фланге локализованы, и переношу все внимание на центр. Там дела становятся все хуже и хуже. Наткнувшись на непробиваемую стену пик, жемайты перенесли акцент атаки с пикинеров на фургоны и с ходу добились успеха. В нескольких местах арбалетчики так увлеклись каруселью стрельбы, что упустили тот момент, когда нужно было использовать гранаты.

Стремительной атакой жемайты взобрались наверх нескольких фургонов и в короткой сшибке скинули оттуда стрелков. Вися у них на плечах и не давая использовать гранаты, они начали расширять плацдарм и в двух местах уже прорвались глубоко вовнутрь. Их встретили первая и вторая резервные роты алебардщиков, но это лишь остановило прорвавшихся литовцев, но не изменило ситуацию в целом. В образовавшиеся дыры лезет все новый и новый враг, нащупавший наше слабое место.

Дело принимает совсем уж скверный оборот, и я понимаю, что для того чтобы спасти корабль, в первую очередь нужно заделать пробоину. Однако, чтобы заделать надо как-то до нее добраться, а оттеснить озверевших жемайтов обратно к линии фургонов никак не получается. В первую очередь потому что к ним постоянно подходит подкрепление, и это замкнутый круг.

Поворачиваюсь к баллистам и вижу, что машины уже готовы к выстрелу, и ору что есть мочи.

— Давай тяжелым!

— …желым!..желым!..желым!

Эхом несется в ответ дубляж команды, и заряжающие укладывают в петлю десятикилограммовые снаряды.

— Пли! — Командует командир батареи.

Тук! Тук! Тук! Застучали в ответ отбойники, и тяжелые ядра полетели прямо в плотную толпу, скопившуюся у линии фургонов.

Захлопали разрывы, накрывая литовцев огнем и осколками, и это мгновенно ослабило натиск. Враг потерялся в растекшихся клубах дыма, и я понимаю.

Это шанс, и медлить нельзя! Мой взгляд находит глаза Калиды, и тот, видя ситуацию не хуже меня, кивает.

— Счас, сделаем!

Не тратя время на обход по тропе, он сигает прямо с обрыва. Чуть завязнув внизу в сугробе, он выбирается и бежит к двум оставшимся резервным ротам.

Я вижу его вылетевший из ножен меч, его разинутый в крике рот и слышу дружный рев двух сотен бойцов, бросившихся за ним в атаку.

— Твееерь!

Понеслось над нашими порядками и подхваченное по всей линии вернулось с удесятеренной силой.

— Твееерь!

В этом крике выплеснулась ярость и решимость каждого бойца по всему фронту обороны, и он словно подстегнул силу контратакующего удара.

Калида врезался в порядки литовской пехоты, как оточенный нож к краюхе черняги. За ним клином врубились алебардщики, тесня чуть оторопевших жемайтов. Разрывы у них за спиной внесли сумятицу и оборвали ту подпитывающую нить, что влекла атаку вперед. В один миг прорвавшиеся отряды почувствовали себя брошенными и дрогнули. Они начали отступать к фургонам, все еще ожидая подмоги, но ее все не было и не было, а страшные алебарды крушили их все яростней и яростней.

Прижатые к фургонам жемайты еще сопротивлялись, но уже как-то обреченно. Еще пара мгновений, и тех, кто остался в живых, вытеснили за линию фургонов.

Вслед за алебардщиками возвращаются на позиции стрелки, и до меня доносится как Калида очень эмоционально объясняет им, что он с ними сделает, если их еще раз сбросят оттуда. Это как раз вовремя, потому как за это время очухался и противник. Литовцы вновь поперли, норовя повторить свой успех, но теперь их уже встретили гранатами.

Натиск противника на нашем правом фланге и центре начал сдуваться, а вот на левом они по-прежнему прут вперед. Ополченцы медленно отступают, все больше прижимаясь к крутому берегу, и это окрыляет литовцев. Они усилили нажим, намереваясь полностью раздавить наше левое крыло, и оттуда выйти в тыл линии фургонов.

Единственно, кто еще там держится, так это Святослав со своей сильно поредевшей дружиной. Он стоит как каменный утес под ударами моря, но слева и справа ополченцы уже отошли и оставили своего князя биться в окружении врагов.

Почувствовав этот миг успеха, литовцы решили бросить туда последний резерв, и от противоположного берега покатилась вторая волна атаки.

Мне хорошо видно, куда метит этот удар, и я уверен, что такого наше левое крыло не выдержит. Значит, пришла пора и мне вводить резервы. Взмахом руки отправляю гонцов на фланги, к Куранбасе и Ярославу. Приказ только один, атаковать сразу же послу залпа баллист.

Вместе с этим еще один гонец полетел с вестью по всем батареям — по готовности равняться на левый фланг. Это значит все баллистам престать бегло закидывать литовцам за шиворот огненные подарки, а заряжаться и готовиться к общему залпу. Всем вместе по команде Семы Гречки. Он начнет первым, чтобы накрыть новую волну литовцев, а остальные батареи должны последовать за ним.

Вот теперь все! Как-то разом наваливается фатальное понимание. Все ходы сделаны, и остается только ждать результата. Битва грохочет подо мной ударами железа, озверелым ревом и диким ржанием лошадей, но я ничего не слышу. Повернув голову, я смотрю на приближающуюся линию врага и, сжав кулаки, шепчу.

— Ну давай же, Семен, чего ты ждешь!

Нетерпение гложет и рождает всякие страшные мысли, а вдруг гонец не доехал, а вдруг… Но тут из-за деревьев вылетает первый заряд и крохотной точкой чертит в небе параболическую кривую, а затем вспыхивает огненным разрывом точно в первой шеренге атакующих.

Вслед за ним вспышки пламени начинают взбухать по всей литовской линии, заволакивая небо полосами жирного черного дыма. Последняя баллиста жахнула где-то на правом фланге, угодив ядром в самую гущу конницу Товтивила.

Литовцы уже попривыкли и не шарахаются в стороны, выпучив глаза, как в первый раз. Они уже спокойно оттаскивают раненых, тушат гривы коней и горящих товарищей, и в этой рутинной работе пропускают тот момент, когда с обоих флангов из леса на лед выкатились наши конные сотни.

Все, и всадники Товтивила, и пехота Едивида, увидели опасность, только когда засадная кавалерия уже набрала ход, и времени на организованную встречу уже не оставалось.

Дружина Ярослава врубилась в стоячую конницу противника, сбивая с ног коней и круша направо и налево. Неожиданность была так высока, что бронированный клин мгновенно рассек литовский фланг надвое, и лучшие рубаки Товтивила не продержались и минуты. Нахлестывая коней, они рванулись к противоположному берегу стремясь оторваться от настигающего врага.

На другом краю произошло почти все тоже самое, только Куранбаса, смяв пехоту Едивида, не увлекся преследованием, а ударил во фланг жемайтам Викинта.

Выдохнув, утираю струящийся по лицу пот и оборачиваюсь к стоящим рядом трубачу.

— Все! Дело сделано! Труби общую атаку!

В ответ на завывание трубы зарокотали ротные барабаны, и весь фронт, придя в движение, обрушился на оставшихся литовцев. Бежавшие фланги поставили Викинта в безвыходное положение. Его жемайты еще сопротивлялись, только усугубляя свое и без того бедственное положение. Не прошло и десяти минут, как их зажали с трех сторон и началось настоящее избиение.

Присев на пенек, я не стал на это смотреть, а с каким-то внутренним опустошением прошептал.

— Ну что ж, есть чем гордиться! Получилось не хуже, чем у Ганнибала при Каннах.

Войдя в новый зал Княжей палаты, обвожу взглядом рассаживающихся вокруг круглого стола князей и чувствую, как невольная улыбка растягивает мои губы.

«Прям рыцари короля Артура!»

Поприветствовав всех присутствующих, прохожу к своему креслу и продолжаю саркастически ерничать.

«Хотя нет! С учетом стоящих за благородными сеньорами ближних бояр и дьяков, это зрелище больше напоминает Репинское заседание государственного совета».

Новое здание государственных приказов и палаты князей закончили отделывать как раз к первому в этом году заседанию. Зимняя сессия, как сказали бы в нашем времени, не состоялась по причине экстраординарных военных действий, поэтому этот зал и этот стол князья видят впервые, и некоторых он смущает своей, мягко сказать, нетрадиционностью.

Раньше-то, как было! Ярослав и председатель палаты, то бишь я, в президиуме, а все остальные на лавке строго по старшинству. Первым Смоленский князь и так далее по убыванию. А теперь стол круглый, и место старшего ничем не отличается от всех остальных, да еще кресло Ярослава с одной стороны, а председателя прямо с противоположной. Поди тут разберись кто родовитее и круче, а еще каждое кресло с именной бронзовой табличкой, и специально выделенный человек разводит князей по предписанным им местам.

Едва все расселись, я объявляю, что сегодняшнее заседание начинается с приятного события — с официального приема в палату князей сразу двух новых членов.

Мой взгляд поочередно останавливается на Константине Полоцком и Василии Клинском.

Ну, с Константином всем все понятно, а вот другой кандидат вызывает у членов палаты удивленный интерес. И неудивительно, ведь до этого Клин упорно держался на стороне Москвы и напрочь отказывались от членства в Союзе.

Для многих это сюрприз, потому что работа с князем Василием велась тайно и началась еще в марте. Тогда, едва вернувшись из похода, я немедля попросил боярина Острату съездить в Клин. Этот город традиционно оставался в сфере влияния Москвы, но со смертью Михаила Хоробрита и до воцарения на Московском столе нового князя появлялся некий политический вакуум, который я решил заполнить в свою пользу.

Прибыв в Клин, Острата в доверительной беседе настоятельно порекомендовал князю Василию Сухому, не мешкая, присоединиться к Союзу городов. Намек был прозрачен до очевидности. Московской крыши у Клина больше нет, а объединение русских городов вокруг Твери дело настолько богоугодное, что ежели Василий этого своевременно не поймет, то случиться может всякое… Если уж московский стол так нечаянно освободился, то и в Клину завсегда другой князь может оказаться.

Василий все понял правильно, и уже в апреле делегация от городка Клин прибыла в Тверь и с нижайшей просьбой подала прошение о принятии их в Союз городов русских. Просьбу, конечно, уважили, и вот сегодня дело подошло к финальной точке.

Объявляю голосование, и единогласным одобрением палата князей принимает еще двух новых членов. Завтра это же проделает Государственная дума, и Союз городов серьезно расширится как на запад, так и на юг.

Я собой очень доволен и в этом благодушном настроении уже хочу перейти к следующим вопросам, как неожиданно подает голос Бежецкий князь Жидислав.

— Я вот спросить хочу тебя, консул!

Он делает паузу, и у меня появляется стойкое ощущение, что это совсем небезобидный вопрос.

Словно бы подтверждая мои опасения, Жидислав Старый продолжает.

— Вот ты объясни мне, консул, как так получается, что вроде бы мы все тут одно дело делаем. Правим совместно Союзом городов. — С язвительной улыбочкой он оглядел новый стол. — Сидим вот, как равные, за одним круглым столом! — Он уставился на меня насмешливо-прищуренным взглядом. — А войском нашим общим командуешь только ты?!

Вопрос повис в воздухе, и в наступившей тишине он обвел взглядом всех присутствующих.

— Ведь здесь среди нас немало славных воевод, коим можно доверить любое войско, а у тебя полками командуют простолюдины да инородец. Как так?! Непорядок!

Жидислав еще говорит, а я старательно пытаюсь понять, в чем тут дело. У меня нет ни малейшего сомнения, что Бежецкому князю нет никакого дела до того, кто там и чем командует. Он в союзе только для того, чтобы нашлось кому Новгородских ушкуйников укоротить, мол поопасаются тогда земли Бежецкие терзать.

«Значит, старый хрыч поет с чужого голоса! Кто-то бросил старика под танк, а сам хочет отсидеться в сторонке. Кто же это?! — Ни на кого не глядя, мысленно прохожусь по лицам князей и делаю однозначный вывод. — Решили побезобразничать, Всеволод Святославич, по интригам подковерным соскучились!»

То, что это Всеволод Смоленский подбил Жидислава, я уже не сомневаюсь. Просто никто другой не решился бы, да и Бежецкий князь вряд ли кого другого послушал! Мне даже понятно, почему именно сейчас смоленский князь все это затеял. Да потому что зависть заела!

После победы под Зубцовым я очень постарался, чтобы вся слава досталась Ярославу, и провел целую рекламную компанию по этому поводу. Заказал скоморохам кукольный спектакль, сам набросал сценарий и сам же дал денег на подготовку. Гусляры сочинили новую былину о подвигах Ярослава и начали гундосить ее по всем трактирам.

Спросите, зачем мне все это! Ну так я отвечу. У нас с юным князем Ярославом договор. Ему неземная слава, мне вполне земная власть. Он свою часть блюдет неукоснительно и в дела мои не вмешивается, вот пришла и моя пора свою долю внести.

В общем, начали славить еще по возвращении и продолжают по сей день. А ныне на ярмарке так и вовсе ажиотаж. Спектакль у скоморохов идет на ура, по пять раз в день гусляры поют про лихую атаку князя Ярослава на каждом углу. Ну у кого тут зависть-то не заскребется.

Мое задумчивое молчание Жидислав, видимо, расценил как слабину и полез совсем уж не туда.

— Опять же решения все по войску ты один принимаешь, с палатой не советуешься.

Вижу, разошелся дед и надо его как-то укоротить. Поднимаюсь и, вскинув руку, останавливаю разговорившегося князя.

— Ты, Жидислав Ингваревич, все в кучу то не вали! Задал один вопрос, так уж давай с ним сначала разберемся. — Мой жесткий взгляд вцепился ему в лицо, словно бы говоря — напрасно ты полез в это дело, дед!

Как-то разом ссутулившись и поникнув, Бежецкий князь опустился на свое место, а я, глядя только на Всеволода Смоленского, обратился вроде бы ко всем присутствующим.

— Хотите полками командовать?! Хорошо! Я не против! Тока тут вот какое дело. У меня по уставу все командиры обязаны специальную школу пройти. Училище закончить! И только после этого я их командовать ставлю. — Тут я позволяю себе слегка приврать и для убедительности подсыпаю непонятных иностранных слов. — Они ведь у меня тактике и стратегии обучены, карты читать умеют. Грамотой опять же владеют! А кто из вас все это может?!

Не глядя, протягиваю руку, и стоящий за спиной Прохор понимает меня без слов. Он кладет на мою раскрытую ладонь скрученный рулон с картой.

Мысленно поаплодировав его догадливости, раскатываю на столе карту и обращаюсь ко всем князьям.

— Кто из вас, — тут я чуть склоняю голову в сторону Ярослава, как бы беря его в сообщники, — акромя Ярослава Всеволодовича, может на карте мне маршрут проложить или место, что я укажу, показать?!

Не желая лишний раз опозориться, никто даже не дергается. Все отводят глаза и сидят так, словно мой вопрос касается кого угодно только не их.

Подождав пару секунд, я развожу руками.

— Ежели желающих нет, то что поделать! У меня в союзном войске правила строгие, без учебы могу только место взводного предложить. Хочет ли кто?! — Тут я вновь перевожу взгляд на Всеволода Смоленского, и мои губы непроизвольно растягиваются в чуть насмешливой улыбке.

— Так что, Всеволод Святославич, не хочешь пойти в союзное войско взводным?

— Издеваешься! — князь разом вскипел гневом. — Хочешь родовитого князя над жалкой полусотней поставить?!

Я тут же изображаю саму невинность.

— Да помилуй бог, князь! И в мыслях такого не было! Это ж Жидислав Бежецкий вопрос поднял, а я ведь потому и не зову вас в союзное войско, что обиды чинить не хочу!

Получилось довольно складно, и Смоленский князь как-то враз поутих, а я, не давая никому возможности вернуться к этому вопросу, сворачиваю разговор совсем в другое русло.

— А уж если про войско вспомнили, то я вам правильный пример приведу. — Тут я перевожу внимание на Старицкого князя. — Вот Андрей Васильевич наперед глядит и потому сына свого в училище определил. Ныне Петр Андреич уже его закончил и в битве под Зубцовым успел отличиться. За что был мною представлен к званию капитана, и ежели так споро и дальше пойдет, то скоро он бригадиром станет, а там и полковником!

На мои слова все повернулись к Андрею Старицкому, а тот зарделся довольной улыбкой. Забота о своих сыновьях появилась в глазах у каждого, и я не преминул этим воспользоваться.

— Вот эта дорога правильная, и всем нам следует подумать о будущем и начать готовить детей наших к великим свершениям!

Ярмарка гудит шумной разноголосицей и еще тысячью всевозможных звуков, а площадь забита народом так, что мне с трудом удается протискиваться сквозь толпу. В надвинутой на глаза шапке и в обычном крестьянском армяке меня никто не узнает, и на мою активность отвечает мне такой же бодрой работой локтей.

То и дело раздается возмущенное — куда прешь, твою мать?! И всякий раз недовольный норовит посильней ткнуть меня в ответ, но мне все это в радость. Княжеская палата, как сборище сосущих энергию вампиров, кажется выпила меня досуха, а здесь среди народа, толкаясь и ругаясь в самой его гуще, я словно бы подпитываюсь жизненной силой.

Впереди меня торит дорогу Куранбаса, а сзади прикрывает тыл Калида. Чуть ускорившись, касаюсь плеча половца и, склоняясь к самому уху, кричу.

— Давай к воротам пробивайся, хочу на матч глянуть!

Пока проталкиваемся к южному выходу из города, вспоминаю, как мне пришла в голову мысль, что пора двигать спорт в массы. По весне в тех сводках, что Прохор кладет мне на стол по утрам, я все чаще и чаще стал замещать сообщения о драках между моими подразделениями. Победители литвы почувствовали в себе боевой задор, ну и пошло… То в трактире по пьяни раздерутся пикинеры с алебардщиками, то стрелки не поделят баб с разведкой, то еще что! Мне стало это сильно надоедать, и вот тогда-то у меня в голове и проснулся старый и добрый лозунг.

«О спорт, ты мир! — Беззвучно прошептал я и уже почти в голос произнес. — Вот куда надо направить бушующие гормоны моих бойцов».

Мяч по моему заказу сшили в кожевенных мастерских, и надутый он даже какое-то время держал приличное давление. Поле расчистили, поставили ворота, а пока все это готовилось, я на пальцах объяснил кузнецу Волыне правила. Его я выбрал на роль арбитра, потому как из всех знакомых мне людей он единственный, кто подходил на этот пост по всем параметрам. Авторитетный, но при этом достаточно здоровый, чтобы пробегать на поле почти полтора часа, не из армии, но пользующийся у военных уважением. Почему не из армии?! Да чтобы никто не мог обвинить его в пристрастности!

Когда все было готово, вывел я на поле взвод разведки вместе со своим капитаном и взвод стрелков аж с самим полковником Хансеном.

Объяснил правила, указал на ворота, затем на судью и дудку у него в руках и сказал.

— Он вам на этом поле и царь, и бог! Слушайте его, дети мои! — Бросил им мяч и посулил серебряный червонец победителю.

Ванька Соболь, сплюнув себе под ноги, сходу заявил, что дело плевое, но когда песчаные часы отмерили два тайма, приз все же достался датчанину. Ваньку это задело, аж скулы свело, а он парень упертый, и на новую встречу забились через неделю. Готовились обе команды аж до темна, и во второй раз разведчики добились ничьей. Тут уж сказалась магия футбола, и остальные подразделения тоже захотели потягаться. Тогда уже начали все делать по-взрослому: команды, форма, сетка чемпионата, и так далее. В общем, я все подогнал к тому, чтобы финальный матч пришелся ровно на открытие ярмарки. И вот сегодня как раз финал, встречаются все те же команды Соболя и Хансена, но уже не как новички, а как бойцы, заматеревшие в футбольных боях прошедшего турнира.

Задумавшись, пропускаю хороший тычек в ребра и понимаю, что выбрал не лучшее место для воспоминаний. Дальше иду уже более осмотрительно, но мы почти в воротах, еще немного и выходим из города. Футбольное поле буквально сразу же за городским рвом. Обычно оно не сильно выделяется из общего зеленого ландшафта, но не сегодня. Сейчас его ни с чем не перепутаешь. Собравшаяся по периметру толпа орет в лучших традициях футбольных фанатов. За прошедший чемпионат выросли не только игроки, но и болельщики. Обе команды уже обросли активными фанами, которые поддерживают своих, не щадя голосовых связок.

Проталкиваемся к середине поля и там сразу же сталкиваемся с Ратишей. Тот в азарте не замечает нас, пока я не хлопаю его по плечу.

— Ну, и кто выигрывает, Ерш?!

Тот, вздрогнув, начинает суетиться и оправдываться, что вот мол его парни порядок тут обеспечивают, так он вот только пришел посты проверить.

— Да, ладно! — Успокаиваю я разволновавшегося полковника. — мы ж тоже поболеть пришли.

Обрадовавшийся Ратиша тут же удрученно сообщает, что два — три, наши проигрывают.

Кто у него «наши» непонятно, но спрашивать я не стал и перевожу взгляд на поле. Смотрю, как довольно азартно и неуклюже носятся по вытоптанному газону парни в красных и синих рубахах, и невольно улыбаюсь пришедшему на ум сравнению.

«Прямо ЦСКА — Динамо!»

Тут мяч влетает в ворота красных, и Ратиша, как и добрая половина зрителей, взрывается яростным воплем.

— Гол! Сравняли!

К своему удивлению, понимаю, что он болеет за команду датчанина, и, дождавшись тишины, спрашиваю.

— Ты что за синих что ли болеешь?

— Так, конечно, за наших, за пехоту! — Он отвечает мне с таким видом, будто я спросил какую-то глупость, ведь это же и ребенку понятно.

Я-то все ж болею за Соболя и потому не могу не сыронизировать.

«Вот так-то, друг мой, у него датчанин теперь свой, потому как пехота, а разведка это уже чужие — другая каста!»

На последних минутах у ворот синих настоящая свалка, и красные все-таки запихивают мяч в сетку. Волына свистит! Матч окончен!

Какой тут начался гвалт. Одни орут.

— Не по правилам! Рукой!

Другие.

— Судья все видел! Он же не слепой!

Стою, слушаю эти вопли, и прям ностальгия нахлынула, будто я действительно на матче ЦСКА — Динамо побывал. В целом, сознаюсь, я доволен и обстановкой, ну и конечно же результатом.

В таком приподнятом настроении идем обратно. Народу за это время на улицах поубавилось, и Куранбаса вдруг спрашивает.

— Может на бой еще зайдем? Там сегодня наш тверской супротив татарина бьется.

Заинтриговано останавливаюсь, одновременно усмехаясь про себя.

«Вот тебе и еще одна загадка природы. У половца Куранбасы русский свой, а степняк уже чужой!»

Вслух же переспрашиваю.

— Еще раз, кто с кем?!

Куранбаса смотрит на меня, как на чумного.

— Да ты что, не слышал что ли?! Весь город только об этом и гудит! — Он еще раз с недоверием покосился на меня. — Ты же сам деньги на приз давал, неужто забыл?!

Теперь я вспоминаю, что, учреждая футбольный чемпионат, я также выделил гривну серебром победителю в турнире по боксу. Там, правду сказать, я вообще не участвовал в организации и совсем не думал, что он вызовет такой ажиотаж.

В недоумении поворачиваюсь к Калиде.

— И что, взаправду интересный бой будет?!

Тот пожимает плечами.

— Кому как! Но в трактире на Столбовой народу действительно не протолкнуться уж недели две поди.

Куранбаса нетерпеливо перебил его.

— Да то так себе бойцы были! А сегодня лучшие из лучших, те, что всех побили! — Он умильно взглянул мне в глаза. — Пойдем, а?!

Не тороплюсь с ответом, потому как мои мысли вдруг свернули несколько в иную плоскость. На секунду задумавшись, вновь обращаюсь к Калиде.

— И что, там поди ставки на победителя принимают?

Тот утвердительно кивает, а у меня в голове уже идет подсчет.

«Если две недели по несколько боев в день, то какие же деньги крутятся в этом трактире?! — Пока я даже приблизительно не могу это представить и поэтому лишь повторяю. — Две недели забитый до отказа трактир! Да уж, а делится со мной почему-то никто не торопится!»

Последняя мысль оказалась решающей, и я искренне улыбнулся половцу.

— А знаешь что, пожалуй, ты прав! Пойдем-ка сходим! Глянем, что там за чемпионы!

Сворачиваем с главной улицы и топаем через весь Низовской конец к самой окраине. Уже начинает темнеть, и приходится все чаще посматривать под ноги, ибо брусчатка закончилась, едва мы оставили центр, а Столбовая улица — это петляющая между высоких заборов щербатая грунтовая дорога.

Спина Куранбасы маячит впереди, и я бурчу ему в след.

— Ну что, проводник в мир греха и азарта, долго еще?!

— Чегось?! — Повернув голову, половец на всякий случай расплылся в широчайшей улыбке, и я вынужден повторить.

— Я спрашиваю, далеко еще?!

— Ааа! — Куранбаса остановился и тыкнул пальцем в черную покосившуюся избу, вросшую нижними венцами в землю.

Присматриваюсь и вижу над входом коряво написанную вывеску «Великая Булгария».

Прочитав, недоверчиво поворачиваюсь к Калиде.

— Вы это серьезно?! Что-то эта халупа совсем непохожа на дворец спорта!

Привычный к моим непонятным словам, Калида, не обращая на них внимания, зрит в самый корень и с усмешкой качает головой.

— Нет! Бои не в этой норе, а за ней, вон в том амбаре.

Смотрю, действительно, за халупой возвышается даже не амбар, а скорее видавший виды навес. В крыше зияют дыры, а стены представляют собой разноуровневый частокол и разномастного дреколья.

Глядя на это сооружение, не могу удержаться от сарказма.

«Да уж, не на века строили!»

Понятно, что соорудили недавно на скорую руку из чего пришлось, явно не рассчитывая задержаться тут надолго.

Пока я в раздумье рассматриваю местные «достопримечательности», Куранбаса уже совсем извелся и даже потянул меня за рукав.

— Ну пойдем уже, а?! Опоздаем!

Я давненько не видел своего друга в таком возбуждении и, улыбнувшись, хлопаю его по плечу.

— Ладно, пошли!

Толкнув дверь, вхожу первым и сходу чуть не врезаюсь лбом в притолоку. Задержав голову в самый последний момент, я осторожно пригибаюсь и, можно сказать, вползаю в помещение.

Внутри царит полумрак, а горящий под самым потолком спиртовой фонарь, кажется, лишь разгоняет тьму по углам. Разогнувшись и попривыкнув к темноте, различаю стоящие вдоль стен грубо сколоченные столы, а в дальнем углу пару склонившихся над кружками мужиков.

— Что-то на аншлаг непохоже!

Осматриваюсь по ходу и тут же вновь чуть не врезаюсь в невесть откуда вынырнувшего детину. Тот уперся растопыренной ладонью мне в грудь и, придирчиво оценив всех нас по очереди, изрек, презрительно оттопырив нижнюю губу.

— Че хотите?!

Чувствую, как Куранбаса рванулся объяснить нахалу как надо разговаривать с уважаемыми людьми, и придерживаю его рукой, мол я сам.

Понимаю, встречают тут по одежке, а одеты мы не богато, то ли крестьяне, у которых завелась лишняя копейка, то ли купчишки, торгующие по мелочи. В общем, однозначно не местные, и разубеждать в этом раньше времени я никого здесь не собираюсь.

Нашу заминку детина понимает, как деревенскую робость, и снисходительно поясняет.

— Ежели хмельного хотите, так вон там седайте. — Его палец ткнул в сторону столов. — А коли на бой пришли поглазеть, то вам туды. — Он кивнул на дверь у себя за спиной.

Изображаю заискивающую улыбку и вкладываю в голос максимум робкой неуверенности.

— Вот, вот, милок, нам бы на бой глянуть. Сказывали, тута это!

В ответ тот молча протянул широкую как лопата ладонь, а я поднял на него вопросительный взгляд, мол чего…

Детина издевательски ощерился и процедил.

— По гривенничку кинули сюда, — он повел глазами вниз в свою растопыренную пятерню, — и идите! Или вы, деревня, думали, задарма вам тут все будет?!

В растерянности поворачиваюсь к своим друзьям-телохранителям, мол у меня таких мелких денег с собой попросту нет. Пошарив у себя в кошеле, Куранбаса выудил полтину и бросил ее в выставленную ладонь.

— Держи, аспид!

Монета тут же исчезла, а громила, освобождая проход, нагло заявил.

— Сдачи нема!

— Что! Да я… — Половец рванулся было проучить наглеца, но я вновь его удержал.

— Да ладно, оставь! Черт с ним!

Потянув Куранбасу за собой, я успел мысленно сыронизировать.

«У меня тут миллионами воруют, а мы будем из-за пары гривенников скандал поднимать».

Пройдя в самый конец зала, я потянул на себя толстую, дубовую дверь, и мы словно бы перешли границу миров.

В уши сразу же хлынул гул сотен голосов, а пространство заполнилось множеством народа. Где-то там впереди виднелись канаты ринга, и горел яркий свет от шести подвешенных к потолку больших спиртовых фонарей.

— Ух ты! — Я даже остановился на пороге. — Да тут денег на свет не жалеют!

Двинувшись вперед, пытаюсь пробиться сквозь плотную толпу к рингу, но где там. Здесь даже не рыночная давка, здесь покруче! Народ стоит как стена, не собираясь ни с кем делиться ни дюймом пространства.

Останавливаюсь перед живой, неуступчивой преградой, и видя это, Куранбаса хитро подмигивает мне.

— Давай я попробую, консул!

Молча уступаю ему первенство, и протиснувшийся мимо меня половец неожиданно начинает громко орать.

— Расступись народ, мы из команды Кувалды! Расступись!

К моему удивлению, народ на эту лажу повелся и начал чуть подаваться в стороны, а Куранбаса, не переставая орать, тут же юркнул вперед, ведя нас с Калидой в своем фарватере.

Через пять минут упорной работы локтями и горлом, половец вывел нас к самому рингу. И как раз вовремя! Там уже показались бойцы и под рев публики начали раскланиваться.

С интересом рассматриваю обоих. Один русый с широченными плечами и голубыми глазами, в своей белой подпоясанной рубахе смотрится прям как былинный богатырь, а второй на полголовы пониже, но кряжистый как пень, своей бритой башкой и раскосыми глазами явно смахивает на азиата.

— Вон тот высокий, — кричит мне в ухо Куранбаса, — это наш тверской Кувалда, а тот с голой башкой булгарин Кабан!

Он помолчал, а потом проорал мне еще.

— За две недели никто из них ни одного боя не проиграл, а бойцов около полусотни было.

Это все занятно конечно, но меня больше интересует другое, и я внимательно секу, как юркие малые снуют между зрителями и принимают ставки.

«Ну вот, как я и думал, — резюмирую свои наблюдения, — тут совсем не гривенником пахнет».

Отследив куда скрылись сборщики ставок, я прерываю разговорившегося Куранбасу.

— А скажи-ка мне лучше, кто ж хозяин столь чудного местечка?!

— Да вон тот толстый! — Половец кивнул в сторону животастого крепыша, что стоял в отгороженной зоне выхода за кулисы. — Аспаром кличут! Говорят, тоже булгарин, но правда или нет, не поручусь.

Булгарин или кипчак, мне без разницы! Видно, что не славянин и не местный, а тогда сразу же возникает вопрос. Как этот бежавший от монголов житель степей в чужом городе, никого не зная, так быстро и красиво обустроился?

«Ну, допустим у него коммерческая жилка, талант и все такое. — Начинаю быстро прикидывать в уме. — И что?! Да будь он хоть каким бизнес-гением, на Твери без слова тысяцкого ему и вздохнуть бы спокойно не дали. Выходит, Лугота как минимум об этом притоне знает, а как максимум с него долю имеет».

Тут я невольно бросаю взгляд на Калиду.

«Ну как же так, дружище! У меня в городе, можно сказать прямо под носом, кто-то проводит бои, стрижет бабло, а я ни сном, ни духом!»

Ничего ему не говорю. Понимаю, слишком много я на него взвалил, и безопасность, и разведка, и контрразведка, до всего руки не дотягиваются, он и так почти не спит.

Понимание этого однако ничуть меня не успокаивает. Одно то, что я выделил гривну в призовой фонд этого турнира, уже бесит. Ведь получается, что эти деятели и с меня тоже денежку состригли.

«Ой, Лугота, ну ты и жук! — Мысленно прикидываю, как бы мне получше прижучить тысяцкого. — Думаешь, тебе такой фортель даром сойдет?!»

Пока я размышлял, бой уже начался и Куранбаса азартно завопил прямо мне в ухо.

— Ай, молодец! Ай да Кувалда!

Поднимаю взгляд на ринг, а там славянский богатырь влепил кабану размашистый удар прямо в грудь. Вижу, как булгарин аж пошатнулся, но устояв, отскочил назад, чтобы восстановиться.

Тут мне стало занятно, и оставив размышления на потом, я включился в бой. Сразу же вижу, что перчатки раза в три тоньше чем те, что я бросил когда-то на поле. Так, одно название, а не перчатки! Правил вообще никаких нет, хоть судья и суетится там зачем-то. Бойцы бестолково топчутся на ринге и, размахивая руками, лупят друг друга почем зря. Наш тверичанин повыше и руки у него подлиннее, поэтому крепышу с юга попадает больше, и он уже начинает выдыхаться. На его счастье, звенит гонг, и бойцы расходятся по углам.

Нахожу взглядом большие песочные часы, стоящие так, чтобы их было видно отовсюду, и понимаю, каким образом они отмеряют раунды.

«Ну хоть что-то оставили из того, что я говорил!» — Сыронизировав, вновь нахожу взглядом хозяина заведения и наблюдаю, как тот подозвал к себе двух крепких батыров такой же азиатской внешности. Что-то прошептал им, и те тут же бросились исполнять.

«Так, а вот и сообщники нашего злодея!» — Усмехнувшись, понимаю, что было бы куда лучше и безопасней послать сюда Соболя со взводом стрелков. Но сегодняшний бой уже финальный, и есть риск, что по окончании булгарин попросту исчезнет с деньгами. А тогда предъявить его крыше, то бишь тысяцкому Луготе, будет нечего. Он вмиг открестится, мол знать ничего не знаю и ведать ни ведаю!

В это время начался следующий раунд, и решив все же дождаться конца боя, я вновь принимаюсь следить за событиями на ринге. Рисунок схватки практически не меняется, богатыри лупасят друг друга размашистыми ударами, почти не защищаясь, и мне остается лишь удивляться, как они до сих пор еще стоят на ногах.

Раунд идет за раундом. Их тут никто не считает, поэтому и я сбился. Удары нашего бойца все ж достигают цели почаще, и дело явно идет к его победе. Кабан уже еле двигается, а Кувалда с пренебрежительной вальяжностью вбивает в него удар за ударом. Публика ревет от восторга, но тут неожиданно случается то, что заставляет ее умолкнуть. Степной батыр вдруг ныряет противнику в ноги и, обхватив их, резко подсекает на себя. Кувалда, явно не ожидая такого подвоха, летит с высоты своего немалого роста и жестко прикладывается затылком о землю. На миг он теряет сознание, а Кабан, насев на него сверху, наносит удар за ударом прямо в лицо.

К тому моменту, когда судья все же смог оттащить Кабана, лицо Кувалды уже представляет одну кровавую маску, а сам он лежит без движения.

Тут гробовая тишина взрывается возмущенным ревом.

— Нечестно! Не по правилам!

Куранбаса вопит у моего уха тоже самое.

— Не по правилам!

А я удивляюсь про себя.

«Вот же странные люди! Правил никто не знает, нигде они не записаны, а все орут, что они нарушены».

В этом закладывающем уши гвалте замечаю, как судья бросил взгляд на хозяина заведения, и тот утвердительно кивнул. Словно почувствовав это, Кувалда зашевелился, попытался встать, но не смог и вновь бессильно рухнул на песок.

Судья объявил Кабана победителем, и тот под возмущенный рев толпы обошел ринг. Со всех сторон в него полетели оскорбления, а он, зарычав как зверь, бросил в ответ.

— Чего орете, как шакалы?! Ежели есть из вас тот, кто готов бросить мне эти слова в лицо, один на один, то пусть он поднимется сюда и мы сразимся, как мужчины!

«Справедливо!» — Бормочу я про себя и обвожу взглядом толпу.

Над зрительскими головами вновь повисла тишина, и никто желания лезть на ринг не выказывает, а Кабан, разойдясь ни на шутку, саданул себя в грудь кулаком.

— Ну что, нет среди вас смельчаков?! Трусы! Ну, поднимайтесь! Тот, кто одолеет меня, получит все, что мне причитается за победу! Ну…!

«А вот это ты зря! Перегнул малость!» — Вновь шепчу про себя и вдруг решаюсь.

Нагнувшись, я черпаю с пола грязную жижу и вымазываю ею лицо. Не хочу, чтобы хоть кто-нибудь меня узнал.

Калида, раскусив мой замысел, шипит мне в спину.

— Не дури, оно того не стоит! Ты консул, а не уличный боец!

Улыбнувшись, оборачиваюсь к другу и сжимаю его ладонь.

— Не переживай, я знаю, что делаю!

В этот момент под гробовое молчание взгляд Кабана обходит толпу. Никто не рискует с ним встречаться, и все опускают глаза. Лежащий на песке Кувалда слишком уж убедителен.

Рот Кабана кривится в презрительной ухмылке, а сам он уже поворачивается к выходу, и вот тут, приподняв канат, я выскальзываю на ринг.

— Погоди, дружище! Ты куда?! — Держу на лице издевательскую улыбку. — Испугался что ли?!

— Чтооо?! — Возмущенно зарычал Кабан, а я завожу его еще.

— Ежели денежки свои пожалел, то так и скажи! — Оборачиваюсь к зрителям и призываю их поддержать меня.

Толпа вновь взрывается ревом, и отовсюду несется.

— Что, струхнул, Кабан!

— Давай, чумазый, покажи узкоглазому, где раки зимуют!

Замечаю, как судья вновь бросил взгляд на хозяина и получил утвердительный кивок. После этого он снял перчатки с Кувалды, которого как раз стали выносить с ринга, и надел их мне на руки.

Сжав кулаки, чувствую, что перчатки даже тоньше, чем я ожидал.

«Ну и ничего! — Взбадриваю себя. — Не для того я на ринг вылез, чтобы морду свою подставлять!»

Загремел гонг, и Кабан сразу же двинулся на меня, намереваясь закончить все сразу одним ударом. Пришлось его разочаровать!

Легко ухожу от широченного замаха и всаживаю ему кулак в печень. Кабану ухнул, а зрительская толпа завыла от восторга.

— Давай всыпь ему, чумазый!

Я двигаюсь по рингу, а Кабан бегает за мной и рычит от бешенства.

— Ты чего скачешь, как козел?! Стой! Будь мужиком и прими удар!

«Счас!» — Смеюсь я про себя и достаю его правой в скулу.

Я понимаю, ежели Кувалда гвоздил Кабана столько времени и тот все выдержал, такие удары ему, как слону дробина. Понимаю и потому держу в голове другой план. Я хочу вывести его из себя и заставить совершить нечто подобное тому, чем он одолел своего предыдущего соперника.

Проходит один раунд, второй, удары сыпятся на Кабана один за другим, и я вижу, что тот все-таки не железный. Предел у него есть, и тот его уже чувствует.

Громко сопя, он топочется за мной, пытаясь загнать в угол и прижать к канатам. У него ничего не получается, и закипающее бешенство уносит его последние силы.

Я цепко слежу за его глазами и вижу. Все, он решился! Подпускаю его чуть ближе, ровно на расстояние броска, и жду.

Тук! тук! Тук! Стучат секунды у меня в висках. Вот он момент истины, если я промахнусь, эта машина свалит меня и, как минимум, покалечит. Никогда еще ставки не были так высоки, и мне не хочется думать, что из-за глупой ерунды.

Вижу, что внутренне Кабан уже решился. У него попросту нет сил, чтобы хоть как-то замаскировать эту решимость. Его взгляд нацелен мне в ноги, колени подпружинились, не хватает только удара копытом.

Еще миг, и вся туша, мгновенно согнувшись, пошла головой вперед. Это слишком очевидно, чтобы застать меня врасплох, мое колено встречает его движение с разворота встречным жестким ударом.

Хрусть! Жутковатый хруст, и Кабан все же добирается до моих ног, но уже бесчувственным мешком. Его лицо уткнулось в мои босые ступни, а неестественно длинные ручища раскинулись, как плавники акулы.

Над рингом зависла полнейшая тишина, а я замер в максимальной концентрации, все еще готовый к продолжению боя. Еще несколько секунд, и всем становится очевидно, что Кабан уже не поднимется.

Публика взрывается радостным ревом, а я смотрю на неподвижно застывшие складки необъятной шеи, и в голове появляется тревожна мысль

'А не сломал ли я ему позвоночник?!

Нагнувшись, подношу два пальца к его сонной артерии и с облегчением выдыхаю. Убивать его в мои планы не входило.

Вскинув руки вверх, обхожу ринг под вопли толпы, а рядом со мной семенит арбитр и гундосит мне под руку.

— Господин Аспар поговорить с тобой хочет.

Остановившись, я поворачиваюсь к нему, а он кивает на штору, занавешивающую проход за кулисы.

— Туда, говорю, иди! Поговорить с тобой хотят!

«Поговорить, это хорошо! — Мысленно отвечаю на невежливое указание. — Поговорить, это как раз то, что нужно!»

Поймав вопросительный взгляд Калиды, киваю ему на занавесь, а сам направляюсь вслед за судьей.

Проходим вовнутрь, и там в задней части амбара я вижу натянутый шатром полог, расстеленный на полу ковер, подушки и низенький расписной столик, на котором стоит серебряное блюдо с белым хлебом и дымящейся курицей. За ним, развалясь на подушках и скрестив ноги, сидит тот самый мужик, которого показывал мне Калида, только сейчас он в шелковом халате, а на голове у него что-то вроде зеленой чалмы.

Увидев весь этот азиатский колорит, я даже немного растерялся.

«Это что еще за тысяча и одна ночь посреди русской равнины!»

Хозяин же понял мою растерянность по-своему и скривил губы в снисходительной усмешке.

— Что, деревенский дурень, никогда не видел такой роскоши?! — Показав желтые передние зубы, он поманил меня рукой. — Подойди и возьми свои деньги. Ты хорошо дрался и честно заслужил награду.

Подхожу и не знаю, смеяться мне или плакать.

'Да кем себя этот упырь возомнил?! Шахом персидским что ли?!

Протягиваю открытую ладонь, и короткие пухлые пальчики отсчитывают мне ровно пять малюсеньких серебряных монеток.

— Пять рублей! — У меня от возмущения даже язык отнялся. — Всего пять рублей?!

Я, конечно, повидал жадюг за свою жизнь, но таких…!

«На вскидку, он срубил гривен пять за вечер, ведь большинство зрителей, наверняка, ставило на Кувалду, а мне с барского плеча отсчитал в триста раз меньше. Вот же благодетель!»

На мой возглас у булгарина взлетела бровь.

— Ты что недоволен?! — В его голосе послышалось раздражение. — Да ты еще благодарить меня должен за то, что я тебе хоть это дал! Ведь ты человека моего покалечил, а это расходы! Его лечить надо…! А драться кто теперь за него будет?!

Он небрежно махнул рукой двум мордоворотам, стоящим у входа, мол выкиньте этого наглеца отсюда.

Вышибалы угрожающе двинулись ко мне, а я успокаивающе выставил руку.

— Стойте, стойте! Бог с ними с деньгами-то! — Надеваю на лицо дурашливую улыбку и делаю шаг назад. — Я сам уйду, вы мне только скажите, сколько Лугота Истомич с вас снимает?!

— Кто?! — Толстяк враз изменился в лице, подсказывая мне, что я попал в самую точку.

— Тысяцкий наш, Лугота, сколько с тебя берет за этот амбарчик? — Снимаю с лица улыбку и вцепляюсь в него жестким взглядом. — Или ты запамятовал?!

Слышу шаги за спиной и по насторожившимся лицам охранников понимаю, что ко мне подошла подмога. Делаю шаг вперед и дожимаю.

— Сам расскажешь или тебе помочь?!

Глаза булгарина вспыхнули злобой, и он вдруг выкинул совершенно неожиданный фортель. Опрокинув на меня столик и завопив — «режь их», он выхватил из недр халата кинжал и кинулся на меня. Безумец успел сделать всего один шаг, как над моим ухом просвистел брошенный нож и на халате нашего негостеприимного хозяина расплылось кровавое пятно.

Вмиг на круглом лице булгарина злоба сменилась удивлением, и прежде чем рухнуть на пол, он успел схватиться за торчащего из груди костяную рукоять. Увидев упавшего хозяина, его телохранители побросали ножи и молча отошли в сторону, всем своим видом показывая, что это не их война, и они сдаются на милость победителя.

— Вот и ладушки! — Слышу за спиной спокойной голос Калиды, но даже не оборачиваюсь. Все мое внимание приковано к бездыханному телу хозяина трактира и луже крови, расползающейся под ним.

То, что булгарин мертв, нет никаких сомнений, и в кои-то веки я не рад тому, что рука у Куранбасы не дрогнула.

«Кто же мне теперь расскажет о делах его грешных?!» — К своему величайшему сожалению, понимаю, что единственный свидетель, способный притянуть к этому делу тысяцкого Луготу, мне уже не помощник.

Зацикливаться на упущенных возможностях не мой стиль. В этом плане я фаталист, если судьба подарила один шанс, то рано или поздно она не поскупится и второй. Надо только не наступать на одни и те же грабли дважды.

Повернувшись, делаю шаг к Калиде.

— Этих двоих… — Не договорив, чуть не вскрикиваю от боли и, согнувшись, зажимаю колено.

Без нагрузки боль потихоньку отпускает, и я заканчиваю фразу.

— Этих двоих и всех, кто тут работал, надо допросить, как следует, может и всплывет чего!

Сказав, закатываю штанину и в легкой растерянности смотрю на свою распухшую в районе колена ногу.

«Эк меня угораздило-то!» — Понимаю, что победный удар не прошел для меня даром. Пока бегал на адреналине, то ничего не чувствовал, а как отпустило, так сразу и навалилось.

Пробую опереться на ногу и непроизвольно морщусь от боли.

«Только этого мне еще и не хватало! — Еще раз осматриваю свою травму, и вид меня совсем не радует. Нога сильно распухла, а в здешних условиях это чревато… — Так и до гангрены недалеко!»

На мой возглас подошел Калида и с не менее мрачным видом уставился на мою ногу.

— К лекарю бы надо! — Наконец, произнес он очевидный вывод, на который я только печально вздохнул.

«К какому лекарю?! Здесь скорую не вызовешь!»

Тут откуда-то из темноты вынырнул Куранбаса со счастливейшей улыбкой на лице.

— Вы только гляньте. Че я нашел! — Он бросил к мои ногам два увесистых мешочка. — Тут медь! — Он пнул тот, что побольше, носком сапога. — А здеся серебро! Гривен пять, не меньше!

Только тут он заметил наши мрачные физиономии и стушевался.

— Вы чего?! Случилось че?!

— Случилось! — Калида кивнул на мое колено. — Ты давай татей этих запри где-нибудь здесь. — Он бросил взгляд на связанных подручных булгарина. — А я пойду за лошадьми схожу.

Постояв еще с секунду и словно бы что-то обдумав про себя, он повернулся ко мне.

— Отвезем тебя домой, а туда к тебе Млада вызовем.

На это я отрицательно качаю головой.

— Нет! Не надо Млада. Везите меня сразу в Заволжский и за Иргиль пошлите. В Тверь она не поедет, а в острог придет.

Встречаю жесткий взгляд Калиды, словно бы спрашивающий — ты уверен, и отвечаю так, будто решился на прыжок в пропасть.

— Везите к ней!

Внешне стараюсь не показывать, но, конечно же, я не уверен! После того как мы расстались тогда на берегу, я не видел Иргиль ни разу. Поначалу тяжко было, но я крепился как мог. Дела, дела и еще раз дела! Загружал себя работой, чтобы не думать о ней. Вроде бы поутихло все! Опят же у меня дочери уже два года, Евпраксия снова беременна.

«Да нет, все уже в прошлом!» — Словно бы убедив самого себя, бросаю взгляд на все еще стоящего в нерешительности Калиду и жестко повторяю.

— Я сказал, к ней везите!

Я лежу на жесткой деревяной лавке и смотрю на точеный профиль Иргиль. За эти два года она ничуть не изменилась. Все те же жесткие скулы, обрезанные под мальчика волосы и черные не отражающие света глаза.

Меня привезли прямо к ней в дом. В последний момент я решил, что так будет лучше. За поселком и любопытных глаз меньше, и Иргиль сподручнее работать в домашних условиях.

Она давно уже переехала из острога на окраину ремесленной слободы, что у самой кромки леса. Я помню, что Ярема говорил мне что-то об этом, и я еще ему строгий наказ давал, мол помоги ей новый дом поставить, да и вообще следи, чтобы она ни в чем нужды не знала.

Здесь у нее я ни разу не был, но едва подъехали, увидел сразу. Ярема наказ мой блюдет. Изба у Иргиль справная. Ровненький свежий пятистенок: резное крыльцо, на черепичной крыше печная труба. Как сказали бы в моем времени, жилье со всеми удобствами.

Стучать не пришлось, ведьма все знает заранее. Вышла на крыльцо, молча распахнула дверь и, не глядя на меня, кивнула Калиде.

— Заноси!

Как только Калида с Куранбасой внесли меня в избу и уложили на лавку, она так же безапелляционно отрезала.

— А теперь проваливайте! Вы здесь больше не нужны.

Мужики глянули на меня, и я лишь подтверждающе кивнул, мол идите, не спорьте.

Они ушли, а я остался лежать. Иргиль закрыла дверь и, не сказав мне ни слова, отошла к своему столу с сушеными травами и всевозможными посудинами.

Вот с того момента я и лежу на жесткой деревяге и пялюсь на свою ведьму, а она делает вид, что не видит этого и продолжает к чему-то готовиться.

Наконец, оторвавшись от стола, она подошла ко мне и, ничего ни говоря, стащила с меня штаны. Я не сопротивляюсь и не спорю. Позволяю ей делать все, что она сочтет нужным.

Ее прикосновения вызывают улыбку, как и сама ее близость, но ровно до тех пор, пока она не сжимает мое колено.

Искры сыпятся из моих глаз, и не сдержавшись, я вскрикиваю от боли. В ответ получаю невозмутимый взгляд черных глаз и ее жесткий голос.

— Терпи, будет еще больнее!

«Ничего себе, успокоила! — Пытаюсь расслабиться, но получается с трудом. — Что значит больнее будет?! Я же знаю, она любую боль может снять, сам видел, как она раненых на живую резала, а они лишь блаженно улыбались».

Напряженно слежу за Иргиль, а она, накидав в горшок горящих углей, засунула в него тонкую спицу. Затем, прихватив еще пару склянок с мазями и моток тряпок, поставила все это рядом со мной.

Взяв одну из своих посудин, она поднесла к моему рту.

— Выпей, будет не так больно!

Отвожу ее руку и спрашиваю, глядя ей прямо в глаза.

— А ты не хочешь заговорить боль?! Ты же можешь, я знаю! Или ты таким образом хочешь отомстить мне?!

— Не за что мне мстить тебе! — Ее глаза ожгли меня взглядом. — Я сама свою долю выбрала! А заговорить не могу… — Она чуть замялась и произнесла уже еле слышно. — Для заговора нужно холодное сердце иметь.

Не отрывая от нее глаз, пытаюсь осмыслить ее последнюю фразу.

«Если перевести на понятный язык, то получается, что она только что сказала — я все еще люблю тебя, и это не позволяет мне использовать свою силу в полную мощь. Это что же, наказание мне такое свыше за желания мои грешные?!»

Мысленно усмехнувшись, решительно притягиваю ее руку с плошкой и выпиваю все содержимое.

Горький, до отвращения вкус переворачивает нутро, но я сдерживаю эмоции и откидываюсь на свое «прокрустово ложе».

— Давай! Я готов! — Выдохнув, вцепляюсь пальцами в деревянные края лавки, а Иргиль, потеплев глазами, подала мне короткую отполированную палку.

— На! Сожми зубами!

Просто открываю рот, и она вкладывает в него свой «чудо-анальгетик». Стискиваю его зубами и готовлюсь.

Закрываю глаза с мыслью, что не буду смотреть, но ждать в темноте еще невыносимей. Веки вновь поднимаются, и я вижу, как Иргиль достает раскаленную спицу и аккуратно протыкает опухоль прямо над коленом.

Зубы и ногти впиваются в дерево до судороги, вонь горелой плоти забивает ноздри, и мне кажется, что мои глаза сейчас выскочат из орбит вместе с моим безумным мычанием.

Чуть отпускает, но это далеко не конец пытки. Ладони Иргиль сжимают мою ногу, выдавливая наружу застоявшуюся кровь, и мое тело вновь выгибается от непереносимой боли. Она проделывает это еще раз, и мне кажется, что сейчас я перекушу палку или сломаю зубы. Затем еще раз, и я вою, стуча затылком о лавку.

— Ну все, все! Не вопи!

Где-то надо мной звучит ее грудной голос, но у меня перед глазами только мутные круги. Чувствую, как на мою раскаленную ногу ложится что-то холодно-успокаивающее, как ловкие, жесткие руки заматывают ее и накладывают шину.

Боль понемногу уходит, и я уже различаю склоненное на мной лицо.

— Ну, ты как, живой?!

Слышу ее голос и вижу, как в глубине ее черных глаз прячется тревога.

Еле ворочая языком, пытаюсь растянуть пересохшие губы в бодрую улыбку.

— Живой! — Нащупываю ее ладонь и мягко сжимаю. — Даст бог, еще всех врагов своих переживу!

— Переживешь, переживешь! — Глаза Иргиль улыбнулись мне в ответ, и она попыталась подняться, но я удержал ее.

— Подожди! Посиди со мной, не уходи!

Она вновь садится на край лавки. Мы молча смотрим друг на друга так, будто не можем оторваться, и я чувствую, что сейчас в ее сознании звучат те же безответные вопросы, что и в моем.

«Ну почему с нами так?! Зачем мы мучаем себя?! Ведь мы же любим друг друга, но никогда, никогда не будем вместе! Почему?!»

Так же молча, повинуясь какому-то шестому чувству притягиваю ее к себе, и она не сопротивляется. Ее губы касаются моих, и все! Я будто снова проваливаюсь в бездну, но уже не боли. Мои руки рвут с нее платье, а она стаскивает с меня рубаху, и в этот момент я уже не могу думать ни о ком другом, ни о жене, ни о дочери, ни о своих зароках и клятвах.

Солнечный лучик, ударивший в окно, принес пробуждение и вместе с ним осознание того, что случилось.

Поворачиваю голову и смотрю на умиротворенное лицо Иргиль, на ее смягчившиеся во сне черты лица, и в сознании вспыхивает злое упрямство.

«Плевать на все! Я не хочу терять эту женщину, и никто не может заставить меня бросить ее! — И тут же, словно бы сомневаясь, добавляю. — Никто, кроме меня самого!»

Мой пристальный взгляд будит Иргиль.

Взлетают вверх длиннющие ресницы, и ее открывшиеся глаза смотрят на меня почти в упор.

Словно читая мои мысли, она произносит с чуть насмешливой улыбкой.

— Жалеешь?!

Я отрицательно качаю головой.

— Нет! Не жалею ни о чем! — Поднимаюсь и, нависнув на ней, несколько секунд любуюсь ее смеющейся улыбкой, а потом впечатываю в ее губы свой поцелуй.

Она отвечает мне, и я уже ощущаю вновь вспыхнувшее желание, но ладонь Иргиль упирается мне в грудь.

— Подожди! Ждут там тебя, извелись уже сторожа твои!

Ее слова возвращают меня в реальность. В голове прокручивается весь вчерашний день и все намеченные на сегодня дела. Взгляд останавливается на забинтованной в жесткой шине ноге.

«Калида поди волнуется! Что там ведьма со мной сотворила?!» — Улыбнувшись, аккуратно спускаю ноги с кровати и пытаюсь встать.

Иргиль смотрит за мной, но не делает ни малейшей попытки помочь. Она понимает, раз я не прошу, значит, решил справится сам и не жду ни от кого ни помощи, ни тем более жалости.

Проковыляв несколько шагов, я все же прислоняюсь к стене, понимая, что так далеко не уйти. Увидев это, Иргиль резко вскочила с кровати.

— Постой, я твоих кликну!

Быстро натянув рубаху и накидывая на ходу платок, она бросилась к двери, но не добежала.

Перехватываю ее на полпути и притягиваю к себе.

— Не торопись! — Целую ее в губы и шепчу прямо в запрокинутое лицо. — Запомни! Ты моя, и я никому тебя не отдам! Никому!

Сижу в кресле, а моя правая нога, упакованная в жесткую шину, покоится на банкетке. На дворе уже вечер, и две спиртовые лампы освещают мой кабинет тускловато-желтым светом.

Сегодня я решил остаться в своем доме в Заволжском, а вернуться в Тверь только завтра. Захотелось просто посидеть в тишине и одиночестве, но разве ж дадут. Вон Калида меряет шагами комнату и возмущенно напоминает мне, что мир чудовищно несправедлив и никому в нем нельзя доверять.

Прогоняя посторонние мысли, прислушиваюсь к словам Калиды.

— Вчера вечером из Дерпта примчался гонец. Наш тамошний двор встревожен. Указом нового епископа ныне вновь вводится пошлина на провоз наших товаром через земли Дерптского епископства. — Тут он остановился и посмотрел на меня. — А это, как ты понимаешь, впрямую нарушает наши договоренности с наместником Ревеля.

Я молчу, потому как сказать тут особо нечего. Этого следовало ожидать. Ярл Харреманд нас кинул. После того как мы убрали епископа Германа, датчане смогли-таки протащить на его место своего человека, но про свои обещания тут же забыли. Разрешение на открытие торгового двора в Ревеле до сих пор нет и, скорее всего, уже не будет, а теперь еще и транзитные пошлины ввели.

«Самое печальное, — мысленно прокручиваю ход событий, — что на этом они не остановятся. Ревель и Дерпт вновь взяли курс на конфронтацию, не считаясь даже с тем, что это им абсолютно невыгодно».

Мои товары в Дерпт, Ревель и Ригу идут двумя путями, либо мои купцы везут, либо ганзейские. Ганза, естественно, продает дороже, потому как покупает их у меня же в Твери или у новгородцев. Во втором случае цена возрастает еще больше! И парадокс весь в том, что теперь, не без моей помощи получивший этот пост, епископ Дитрих вознамерился обкладывать поборами моих купцов и беспрепятственно пропускать караваны вольных немецких городов. Абсолютно точно зная, что это в конце концов задушит мою торговлю и оставит только ганзейскую.

«Вот и получается, что от такого противостояния выигрывает только Ганза!» — Прихожу к однозначному вывод, но тут мои размышления прерывает Калида.

— Может нам для острастки отправить этого Дитриха вслед за прежним епископом!

Поднимаю на него вопросительный взгляд.

— А что это даст?! Поставят другого! От того, кто правит в Дерпте, ничего не зависит! Тут паучья сеть тянется аж до самого Рима.

Бровь Калиды удивленно поползла вверх.

— Ты вроде бы раньше по-другому думал.

— Да, — соглашаюсь с другом, — было дело, но теперь вижу, что ставка на рознь между датской короной и Орденом не сработала. Они все бояться нас куда больше, чем друг друга, а после разгрома литвы под Зубцовым, так тем более. Ты же видишь, как после нашей победы Ревель взял курс на сближение с Ригой.

Калида, соглашаясь, кивнул.

— Вижу! Так, а что делать-то будем?!

— Пока ничего. — Говорю максимально уверенно, дабы показать, что это временное и вынужденное бездействие. — С этим разберемся позже, сейчас у нас есть проблема поважнее.

— О чем это ты?!

Удивление моего друга понятно, никаких других туч на видимом горизонте сейчас не наблюдается, но я-то знаю — гроза уже близко. Через полгода Батый посадит на монгольский престол Мунке, и тогда там займутся Русским улусом по-взрослому.

Подумав, рассказываю ему это под соусом того, что об этом написал мне мой человек в Золотом Сарае.

— В Каракоруме считают, что не добирают с Русского улуса и собираются послать во Владимир нового бек битигчи с большим войском для наведения порядка и подавления любого недовольства. На этом, как ты понимаешь, нашей спокойной жизни придет конец. Мы уже достаточно сильны, чтобы не позволить Орде вновь разорить всю Низовскую Русь.

Покивав с глубокомысленным видом, Калида все же выразил сомнение.

— Пока посадят нового хана, пока соберут войско… — Он задумался, подсчитывая в уме. — Года полтора-два уйдет, не меньше. Время вроде бы есть! Можем и Дерпт с датчанами уму разуму поучить, и на разборку с Ордой успеть.

Улыбнувшись, качаю головой.

— Не терпится тебе поквитаться, а тут нужна холодная голова. Сам знаешь, что бывает с теми, кто хочет усидеть на двух стульях. Мы, если захотим, то легко сможем за одну зиму взять и Дерпт, и Ревель, но беда в том, что война то на этом не закончится. Вступится Орден, за ним даны и свеи подтянутся, а там, глядишь, и литва реванша захочет. Нет, чтобы затевать большую войну на севере, надо сперва полностью развязаться с востоком.

Тяжело вздохнув, Калида помрачнел.

— Пожалуй, ты прав! Нам не то что с Ордой, нам бы со своими князьями как-нибудь развязаться! С Новгорода вон слухи идут нехорошие, мол не успели братья Всеволодовичи вернуться, как рассорились насмерть. Андрей велит Александру, чтобы тот согласно ярлыку ханскому ехал с Новгорода в Киев, а тому претит, что младший брат над ним верх взял. Он посла Великокняжеского взашей выгнал и обещал в следующий раз голову отсечь, ежели брат еще кого с указаниями своими пришлет.

Для меня это не новость, но пока я не хочу расстраивать друга тем, что придется воевать не только против Орды, но и против своих, что с монголами придут. Поэтому я молчу, а Калида бросает на меня выжидательно-вопросительный взгляд.

— Я это к тому, что братья того и гляди раздерутся, и хотелось бы заранее знать. Коли они за мечи все ж возьмутся, мы за кого встанем, за Александра или за Андрея?

«Хотелось ему знать! — Мысленно ворчу на излишнее любопытство Калиды. — Придет время, и узнаешь! Ишь, все любопытные какие стали!»

Мне не нравится интерес Калиды, потому как этот вопрос на ближайшее время станет предметом большого торга. Тверь ныне в силе, и оба князя приложат максимум усилий, чтобы переманить меня на свою сторону. Поэтому отвечаю исчерпывающе, но без какой-либо конкретики.

— Мы всегда за того князя, кто интересы Земли русской впереди гордыни своей ставит!

Резко распахнув дверь, захожу в класс. Гул голосов сразу затихает, и гулко рявкает бас Эрика Хансена.

— Господа офицеры!

Грохот отодвигаемых лавок, шорох одежды и слушатели Академии командного состава вытягиваются во фрунт.

Датчанин докладывает мне, что первый курс слушателей в полном составе готов к занятию, а я в этот момент думаю, что вот как занятно вышло. Я тот человек, что в прошлой жизни не то что в армии не служил, но и вообще по жизни терпеть не мог всей этой казарменно-солдафонской атрибутики. Теперь же вот сам железной рукой насаждаю все те традиции и порядки, которые я видел разве что в кино.

Приветствую своих слушателей и командую «вольно». Мой взгляд обводит замершие в ожидании лица. В первом ряду сидят заслуженные командиры пехотных полков Ратиша Ерш, Эрик Хансен и Петр Рябой, рядом с ними кавалерийские полковники Иван Заноза и Козима Горох. Здесь же в этом ряду и Ванька Соболь. У него под рукой хоть и не полк, а поменьше, но это диверсионно-разведывательная бригада, и чин он тоже носит полковничий.

Позади старших, поедая меня глазами, застыли восемнадцать командиров бригад. Почти половина из них — это первый выпуск моего училища, и каждый из них кровью и отвагой заслужил свой чин.

Глядя на них, я невольно вспоминаю, как почти два года назад, едва вернувшись после битвы под Зубцовым, я вызвал к себе своих новоиспеченных полковников и огорошил их тем, что все они отправляются в школу.

— Негоже вам, отцам командирам, неграмотными ходить и перед молодежью позориться! — Заявил я им тогда. — Опять же ни карту прочесть, ни донесение написать сами не можете. Куда это годится!

Они, конечно, взмолились, мол позор им с ребятней-то на одной скамье сидеть, и тогда я придумал им ширму с красивым названием Академия командного состава.

Год их учили грамоте, постепенно зачисляя к ним в группу и бригадиров из ветеранов, что тоже не владели ни счетом, ни письмом. Через годик они ума поднабрались, уровень подровнялся, и тогда уже туда включили всех бригадиров и начали учить уже наукам посерьезней: географии, математики, картографии и политическим раскладам в Европе.

Учителя нашлись. Кому из старых учителей я нагрузки добавил, а то и новый народец появился. За эти тринадцать лет каких-только людей в Тверь не заносило, был даже звездочет из Самарканда, это он сам так представился. А из полезных, что я в академию преподавать взял, так это генуэзец из Кафы и грек с Никеи. Оба на Руси уже давно мытарятся и даже говорить пообвыклись. Первый повидал за свою жизнь немало стран, да и рассказать мог занятно, а второй разбирался в грязном белье нынешней Европы, как никто. Ведь его в Тверь занесло аж из канцелярии Никейского императора Иоанна III. Там бедолагу обвинили в заговоре, и он так струхнул, что в попытке спрятаться от суровых лап имперского правосудия добежал аж до Твери.

У меня самого на преподавание, конечно же, времени не хватает, но один раз в неделю я все же выкраиваю на академию час-полтора и собираю всех слушателей у себя в Твери. Как сказали бы у меня в университете, на профессорский семинар.

Как учить будущих стратегов и полководцев, я понятия не имею, поэтому взял за основу самую простую концепцию. Я рассказываю им о самых известных битвах прошлого и будущего, мы разбираем, что было сделано правильно, а что нет, и думаю в совокупности, это должно пойти моим командирам на пользу.

Вот на прошлой неделе мы разбирали еще не случившуюся битву при Азенкуре, и на дом им было дано задание начертить план битвы и написать свое видение, как бы каждый из них поступил, командуя французским войском.

Поэтому сейчас у меня на столе лежит толстая пачка листков с домашними заданиями, которые мне еще надо будет проверить за неделю и разобрать на следующем семинаре.

«Да не пропадет мой труд без пользы!» — Мысленно вздохнув, вновь обвожу взглядом аудиторию и объявляю тему лекции.

— Сегодня мы не будем углубляться в века и искать примеров у чужеземцев, а разберем дела наши, и совсем недавние. — Отмечаю, что все аж сопеть перестали, и продолжаю. — Возьмем пример дедов наших и разберем битву на Калке.

Рассказываю им летописную версию со всеми подробностями, вплоть до пира на костях павших киевлян, и вижу, как у моих слушателей сводит скулы от обиды и ненависти.

Закончив, по уже установившейся традиции предлагаю всем высказать свое мнение, и первым, подняв руку, кричит с места Соболь.

— Разведка у наших была ни к черту! Как можно было так, очертя голову, лезть в западню?!

Соглашаюсь.

— Хорошо! Что еще можете сказать?!

Вижу поднятую руку Ивана Занозы и киваю ему, мол говори.

Степенно поднявшись, кавалерийский полковник пригладил торчащие вихры.

— Это вот! Конницы у князя Мстислава Удатного маловато было, надоть…

Прерывая его, вскакивает Эрик Хансен.

— Трус этот киевский князь, вот и все! Надо было не на месте стоять и дожидаться, пока их по отдельности побьют, а идти на помощь конной дружине!

С этим утверждением я не согласен, но киваю, мол возможно и такое. Мстислав Старый особой смелостью никогда не отличался.

Бригадиры пока молчат и вперед старших не лезут, поэтому наступает пауза.

Я перевожу взгляд на Ратишу, и тот, поднявшись, выдает свою крестьянскую правду.

— Нельзя было верить этим монголам на слово, надо было биться насмерть!

— Согласен! — Чуть усмехаюсь про себя. Ерш в своем репертуаре — никому не верь и надейся только на себя!

От полковников реплик больше нет, и я перевожу взгляд дальше.

— Ну, а бригадиры что скажут?! А то я так и не услышал, в чем же заключалась главная беда русского воинства?

На мою подначку с задних рядов поднялся Горазд Мышата.

— Главная беда наших была в том, что у них не было такого консула, как ты, Фрязин!

«Подлиз защитан!» — Усмехаюсь про себя, а Горазд без тени улыбки продолжает.

— Такого, чтобы всех князей вот так вот, в единый кулак, собрал! — Для убедительности он сжал и продемонстрировал всем свой тяжелый кулак.

Аудитория одобрительно зашумела, а я, слушая всех этих еще молодых парней, вдруг осознал, что ошибся. Этот парень не льстил мне и не пытался набрать очков в моих глазах. Он совершенно искренне сказал то, что думает. То, что думают все они, вверяя мне свои жизни и считая меня тем единственным, кто сможет принести мир и порядок на Русскую землю.

На душе как-то враз потеплело, но я не позволил себе впасть в сентиментальность. Подняв руку, призываю всех к тишине и выдаю бесстрастно и чуть иронично.

— Не знаю, как там насчет консула, но в одном Мышата прав, главная беда нашего воинства в битве на Калке — это отсутствие единого командования.

Выйдя из здания Государственных приказов, не спеша перехожу площадь. Приятно поскрипывает под ногами снег, над головой чистое синее небо, а морозец слегка пощипывает нос и щеки.

«Мороз и солнце, день чудесный!» — Вспоминается Александр Сергеевич, и в таком прекрасном настроении я останавливаюсь у дверей собственного дома.

— Прохор! — Поворачиваюсь к семенящему за мной парню. — А где свертки, что я привез вчера?

Прохор чуть притормозил, но тут же нашелся.

— Так это, как положили вчера, так они и лежат в кабинете на полке.

Вчера поздно вечером я приехал из Заволжского и привез жене и дочери подарки, но заходить не стал, они уже спали. Сегодня с утра тоже не получилось, а вот сейчас вспомнил.

— Тогда так, — поднимаю строгий взгляд на Прошку, — я сейчас к жене, а ты мигом наверх, в мой кабинет, и обратно. Принеси мне все!

Сказав, я распахнул дверь и, сбросив шубу на руки Прохору, двинулся на женскую половину.

Едва вошел, как дочурка с криками бросилась ко мне на шею. Еспраксия тоже попыталась подняться, но я ей позволил. Она сейчас на последнем месяце и выглядит, как колобок.

Быстро подскакиваю к ней и усаживаю ее обратно.

— Сиди, сиди! Тебе нужен покой. — Целую ее в губы и вижу, как в ее глазах собираются слезы.

— Раздулась, как корова! Даже встретить мужа уже не могу, как подобает! — Сетует она, готовая разрыдаться в любой момент.

— Ну что ты! — Успокаивая, покрываю ее лицо поцелуями. — Дуреха! Ты у меня была и есть самая красивая и самая лучшая!

От моей нежности Евпраксия совсем разнюнилась и бормочет что-то мило и сбивчиво, а я успеваю подумать.

«И когда это я научился так врать?! Или я не вру! Я ведь действительно испытываю глубочайшую нежность к этой девчушке, что носит моего ребенка. Готов для нее на все что угодно, но… Все равно это совсем другое и никак не сравнивается с тем, что я испытываю к Иргиль. Здесь покой, там буря! Здесь ласковая гавань, где я могу расслабиться и почувствовать себя хозяином, а там бушующее море, где надо просчитывать каждый шаг. Там безумна страсть, а здесь теплое и нежное чувство. И поди разберись, что для меня важнее!»

Целую Евпраксию еще раз, и тут вбегает Прошка. Он по-прежнему в шубе, а в обеих руках у него по свертку.

— Ага! — Заговорщицки вскрикиваю и округляю глаза, — Что там у нас?!

Катерина визжит от восторга.

— Подарки! Подарки!

Мы в четыре руки быстро распаковываем пакеты и вытаскиваем куклу. Ее сшила мне Берислава по моему рисунку. Пока дочь радостно возится с подарком, я вынимаю квадратную бархатную коробочку и, открыв, вешаю на шею Евпраксии золотое колье. Тут восторгов не меньше, чем у дочери, и глядя на их светящиеся искренней радостью глаза, я по-настоящему счастлив.

И этому счастью в этот момент ничуть не мешает то, что за этим ожерельем я заехал к Фролу после того, как провел ночь с Иргиль. Не мешает, потому что я знаю, что это не попытка откупится! Этот подарок от чистого сердца, от всей души! И как это все уживается во мне, я не знаю.

От жены я сразу же прошел в свой кабинет. У меня сегодня еще несколько встреч, и одна из них с моим давним знакомцем Винченцо Перуджо.

Папский посланник в восточных землях не сидит на месте и как челнок мотается из Риги в Новогрудок, а оттуда в Новгород и обратно. Всюду он плетет какие-то свои сети, и неуемной энергии этого человека можно только позавидовать. В этот раз он заехал в Тверь на пути из Новгорода, и там я знаю, он имел долгий разговор с глазу на глаз с Александром.

О чем они говорили, я могу догадаться, но мне будет интересно найти подтверждения своим догадкам. Тем более, что отец Винченцо сам попросил об аудиенции.

Сейчас сидя за столом в своем кабинете, я пытаюсь настроиться на серьезный разговор. Папский нунций змея еще та и многое может понять без слов, а я совсем не хочу, чтобы он разгадал мои планы.

Стук в дверь, и выдохнув, я одеваю на лицо радушную улыбку.

— Да! — Кричу в закрытую дверь, и в кабинет заглядывает Прошкина голова.

— Тут этот пришел! — Он очень образно нарисовал у себя на затылке выбритую тонзуру. — Пускать?!

Киваю ему и, поднявшись из-за стола, иду навстречу вкатывающемуся маленькому круглому человечку.

— Рад встречи, отец Перуджо!

— И я рад видеть вас, сын мой! — Он протягивает мне ладонь, явно подставляя под поцелуй, но я игнорирую его замысел и попросту жму его пухлую, чуть влажную ладошку.

Задержав ее в своей руке, рассматриваю крупные камни в унизывающих пальцы перстнях и растягиваю губы еще шире.

— Не боитесь, святой отец, возить по нашей глухомани этакие сокровища? Не ровен час польстится какой нехороший человек.

Нунций тут же выдернул из моих рук свою ладонь, показывая, что на такую больную тему он шутить не расположен.

Я же наоборот остался доволен. Первый укол прошел, и противник занервничал. Это хорошо! У нас с господином посланником одна цель, выведать, что думает собеседник, при этом утаив свои собственные мысли. В таком деле спокойствие и уравновешенность — наиважнейшее дело.

Провожу рукой в сторону стола.

— Прошу вас, отец Перуджо, присаживайтесь. Я помню, в прошлый раз вам мой завтрак не понравился, так может быть ныне обед оцените.

Подаю знак Прохору, мол пусть обед несут. Тот исчезает за дверью, и вскоре появляется дворовый, катящий перед собой сервировочную тележку. Аккуратно, но быстро и четко он наливает из фарфоровой супницы две глубокие тарелки ароматного горохового супа и ставит на подтарельники перед нами.

Мой гость, с трудом скрывая изумление, смотрит на белый тонкий фарфор, на лежащие перед ним серебряные приборы. Я его понимаю, такой сервис появится в Европе лет через четыреста, не раньше.

Быстро справившись с собой, нунций взял ложку и, зачерпнув супа, в этот раз не стал скрывать своего восхищения.

— Ммм! Как вкусно! — Он зачерпнул еще ложку и почмокал губами, ловя вкусовые оттенки десяти видов копченостей. — Что за кудесник творит у вас на кухне?!

Загадочно улыбаюсь ему в ответ.

— Его имя вам ничего не скажет, но для истории запомните. Его зовут Кузьма Волынец!

— Козььма! — Повторяет святой отец и расплывется в улыбке. — Это намного вкуснее, чем та каша, коей вы кормили меня в прошлый раз.

На второе пошла котлета по-киевски, заставившая моего гостя чуть ли не прослезиться. Отец Винченцо слыл гурманом и знатоком дорогих явств, но такой еды он еще не пробовал. После десерта и трех стопочек брусничной наливки он совсем поплыл, но я ему не поверил и оказался прав.

Едва слуги унесли посуду, как вся маслянистая расслабленность пропала из глаз моего гостя, и он начал плести ту паутину, ради которой он собственно и приехал.

— Как вы знаете, я сейчас прямиком из Новгорода. — Начал он. — Имел там беседу с князем Александром. — Он бросил на меня испытывающий взгляд и, не найдя на моем лице ничего интересного, продолжил. — Ныне же еду в Новогрудок к князю Миндовгу.

Специально пропускаю Александра и цепляюсь за последнюю фразу.

— И что там на Литве, помнят ли еще славный городок Зубцов?

— Конечно, помнят. — Нунций показал, что прекрасно понял, о чем я. — Этот разгром плохо сказался на состоянии литовского князя. Ныне его положение не завидно. Племянники восстали против него, и он оказался между трех огней. С запада Орден, с севера жемайты и Товтивил, а с юга Даниил Галицкий наседает.

Он поцокал языком, словно бы сочувствуя князю, а потом как бы между делом спросил.

— И знаете какой он нашел выход?

Он сделал театральную паузу, но я не дал ему насладиться игрой и все испортил свои ответом.

— Знаю! Он нижайше попросил папу Иннокентия IV принять его в лоно католической церкви.

Отцу Перуджо с трудом удалось скрыть разочарование, но он справился.

— Скажу честно, ваша осведомленность удивляет!

Он широко улыбнулся, словно бы демонстрируя — вот видишь, какой я искренний и умею признавать чужие достоинства.

— Но согласитесь, решение превосходное. Одним смелым ходом князь Миндовг превращает Орден из опаснейшего врага в надежного союзника. Теперь ему не страшны ни племянники, ни Даниил, ни даже вы…

Тут он вновь растянул губы, показывая свои не очень хорошие желтоватые зубы.

— Знаете, эту историю я уже рассказывал Александру, как пример того, какие выгоды может принести союз с католическим Римом. И знаете, он согласился со мной.

Еще одна пауза, и я опять пытаюсь испортить моему гостю настроение.

— Не удивительно! Александр так хочет занять Великокняжеский стол, что готов на союз не то, что с Римом, а даже с самим дьяволом.

— Ну уж! Не наговаривайте на хорошего человека.

Вижу реакцию нунция и делаю из этого вывод.

«Он не воспринял мои слова всерьез, а злая ирония ему даже понравилась. Значит, он очень доволен собой и своей поездкой в Новгород».

Отец Перуджо тут же подтверждает мою догадку.

— Разворот к Риму наилучший выход, и отец Александра, Великий князь Ярослав, это понимал. Жаль, что он не смог сдержать свое обещание, земля ему пухом! — Тут он весь подобрался и вцепился в меня взглядом. — Подумайте! Какой союз может получиться. Вы, Александр, Миндовг и Орден — в едином крестовом походе против монголов!

«Да он настоящий мечтатель! — Иронизирую я про себя, видя что мой гость говорит абсолютно искренне. — Не хочется его расстраивать, но Александр уже выбрал того, кто вернет ему Великокняжеский стол, и это совсем не папа Иннокентий. Да и другие тоже не подарок! С такими друзьями врагов не надо! Даже если бы вдруг случилось чудо, и такая коалиция бы состоялась, то идти с ней на монгол это чистейшее самоубийство!»

Говорить об этом моему гостю и пускаться в длительные дебаты в мои планы не входит. Я узнал, что хотел, и теперь резко меняю тему разговора.

— А скажите, отец Винченцо, почему с этим союзом вы идете к Александру и ко мне, а не к Великому князю Андрею и не к князю Твери Ярославу?

Тот останавливает на мне свои маленькие хитрые глазки и растягивает губы в усмешке.

— Потому что я не идиот и всегда в любой стране разговариваю не с теми, кто сидит на троне, а с теми, кто реально правит.

Только что отшумела зимняя ярмарка, но народу на улицах Твери меньше не стало. Разве что теперь они заполнены не купцами и покупателями, а все больше депутатами первого Земского Собора городов Русских. Еще бы, выборы консула Союза впервые будут не только Тверские, а всеобщие, и даже мне немного волнительно. Хотя волноваться вроде бы не о чем. Завтра княжеская палата, а вслед за ней государственная дума поддержат мою кандидатуру, и я выйду на выборы единственным кандидатом. В этот раз оспаривать мое право никто не решился.

Сейчас я еду с левого берега, где полдня провел на полигоне, принимая новую партию ракет. Из тех двадцати штук, что успели сделать за полтора года, отстреляли три. Кто-то может сказать пустая расточительность, а я отвечу — по-другому нельзя! Я должен быть уверен в том, что на поле боя они меня не подведут.

Придерживая кобылу, даю проскочить шумной компании, и Луна недовольно фыркает, реагируя на снующих у нее перед мордой людей.

Успокаивающе, поглаживаю ее по шее.

— Ну потерпи, голуба! Еще неделя, и это столпотворение закончится! Вот Земский собор пройдет, выберут твоего хозяина на новой пятилетний срок, и все вернется на круги своя.

Да уж, и мне бы этого хотелось поскорей. Эта постоянная толпа в городе уже осточертела. По действующему закону, от каждого сословия с десяти дворов один депутат. Налоговый приказ к концу прошедшего года дал мне данные, по которым выходит, что в Твери сейчас около 35000 жителей. То бишь около 500 депутатов только с одного города. Правда, если уж быть честным, то со всех остальных городов примерно столько же.

К этому наплыву еще нелегкая принесла Александра Ярославича и Даниила Московского. Первый, как я знаю, заехал в Тверь на пути в Орду, а второй, вроде как, на ярмарку приехал поглазеть да с братом потолковать.

Мне этот семейный княжеский междусобойчик не очень нравится. Вряд ли, братья научат Ярослава чему-нибудь хорошему! Скорее всего, они его против меня настраивают, но тут уж ничего не поделаешь.

Покачиваясь в седле, пересекаю площадь и въезжаю на свой двор. Стремянной принимает кобылу под уздцы, а я соскакиваю на утоптанный снег и быстро иду в дом. Расхолаживаться некогда, еще куча дел впереди.

Поднимаюсь на второй этаж и прохожу в свой кабинет. Приветствуя меня, вскакивает из-за стола Прошка, и я бросаю ему на ходу.

— Сбитня мне горячего принеси.

Через минуту, проскользнув в кабинет, он поставил на стол кружку и кивнул на приемную.

— Там князь Константин Полоцкий с час уж как дожидается.

«Опять разосрался с кем-то и жаловаться пришел!» — Промелькнуло в голове, и первой мыслью было послать его подальше. Дел у меня и без того хватало, и тратить время на бесконечные жалобы скандального князя мне совсем не хотелось.

Подавив раздражение, все-таки решаю принять его. Завтра важное заседание княжей палаты, и хотелось бы, чтобы все прошло гладко.

Сажусь за стол и, сделав глоток ароматного напитка, киваю Прохору.

— Ладно, зови!

Через минуту, мягко шурша дорогущими сафьяновыми сапогами и новым, расшитым золотом кафтаном, вошел Константин. Пока он шел от двери до стола, я успел вспомнить, как выглядел этот человек четыре года назад, и мысленно усмехнулся.

«Оброс жирком котяра!»

Вслух же приглашаю князя садиться и с радушной улыбкой на лице интересуюсь, что его привело ко мне. Прошка ставит перед ним такую же, как и у меня, кружку с горячим сбитнем, а тот, скосившись на нее, морщится.

— А что, вина у тебя нет, консул?

«Хамит парниша! — Саркастически хмыкаю про себя, но мне уже становится интересно. — Чтобы этот трусливый заяц позволил себе этакую беспардонность… Для такого у него в закромах должно быть действительно что-то стоящее».

Поднимаю глаза на Прохора.

— Принеси нашему дорогому гостю брусничной наливки.

Прохор склоняет голову в поклоне и тут же испаряется, а я все так же любезно улыбаюсь гостю.

— Ну, рассказывай, князь дорогой, с чем пожаловал?!

Вальяжно развалившись в кресле, Константин закинул ногу на ногу.

— Слушок вот до меня дошел, что родственничек мой хочет на завтрашнем заседании княжей палаты выдвинуть себя кандидатом в консулы.

Слегка ошарашенный, встряхиваю головой.

— Товтивил?!

— Да нет! — Константин досадливо взмахнул рукой. — Не этот родственник, а тот что на старшей моей сестре женат. — Он выдержал паузу и, глядя мне прямо в глаза, произнес, четко выделяя каждое слово. — Князь Новгородский и Киевский Александр Ярославич, прозванный в народе Невским.

Это имя озадачило меня не меньше, чем предыдущее.

«Зачем Алесандру лезть в мой огород? Сейчас у него на уме должна быть только борьба за Великокняжеский стол. Ради этого он и в Орду едет! И вообще такого в летописях не было! — Тут же крою себя за глупость. — Ты идиот! В летописях и такой Твери, и союза городов тоже не было! Привык, что все события катятся, как по рельсам, а это уже новая история, и в ней все может быть совсем по-другому!»

Бросаю взгляд на довольную рожу Константина и понимаю, что позволил себе слишком много эмоций, и все мои мысли отразились на лице. Беру себя в руки и добавляю в голос жесткости.

— Откуда у тебя такие сведения? Может наговариваешь лишнего?!

— Обижаешь! — Константин взял наполненную Прохором рюмку и, опрокинув ее себе в рот, ощерился в довольной усмешке. — Не забывай, он же ведь на сестре моей женат, а вокруг нее девок Полоцких еще немало трется, так что уши в доме Александровом у меня имеются.

Не снимая жесткости, прощупываю его взглядом.

— А коли так, какая тебе выгода зятя своего закладывать?

В глазах князя блеснула злая ирония.

— Да как-то не повезло мне с сестрами! Не любят они меня! Особенно старшая Александра! К тому же сынок у нее подрастает… Одиннадцать годков уже, пора ему теплое местечко присматривать. Знаю, она бы его на Полоцк уже давно посадила, да пока руки коротки! А вот ежели муженек ее…

Он недвусмысленно развел руками, и я кивнул.

— Ясно!

Я уже полностью успокоился, и в моей голове начала складываться вся картина целиком.

«Теперь понятно, для чего Александр приехал и брата из Москвы позвал. Он сколачивает коалицию и первым хочет заполучить в нее Ярослава, поэтому они уже который день мозги ему промывают. Наверняка, уже и с другими князьями работа проведена! И кто-то из них согласился! Интересно кто?!»

Словно почувствовав о чем я думаю, Константин отвлек меня.

— Знаю еще, что Александр князей уговаривает, чтобы завтра на заседании палаты, его, а не тебя выдвинули кандидатом на выборы консула. Кто на его сторону встал, не могу сказать, но слышал, что настроение у зятька моего сегодня было хорошее, значит дело у него клеится.

— Ну, а ты что же?! — Вцепившись взглядом в князя, прощупываю его еще раз. — Неужто у него для тебя пряника не нашлось?

В глазах Константина пропала ирония, и на его обвисших щеках прорезались жесткие складки.

— Ты, Фрязин, хоть и не нашенский, да и роду простого, но я тебе вот что скажу. Ты ни разу меня не обманул! Твоему слову, я знаю, можно верить, а с Александром договориться нельзя. Он сегодня пообещает, а завтра и не вспомнит! Тем более, я же говорил, сестрица…

Вижу, в этот раз Константину можно верить. От меня ему никакой угрозы, одна польза, а вот Александр, действительно, его растопчет, как только нужда в нем пропадет. А если это так, то мне надо хорошенько все обдумать, хотя времени в обрез и действовать нужно стремительно.

Поднявшись, показываю гостю, что ему пора, и говорю на прощание.

— В одном ты прав, Константин Брячиславич, слово мое крепкое и ничего я не забываю, ни плохого, ни хорошего!

Выпроводив князя, приказываю Прошке немедленно вызвать Калиду и Куранбасу, а сам, возвратившись в кабинет, начинаю размышлять.

«Александру хорошо бы уже на пути в Сарай быть, ведь ему надо побратима своего, Сартака, застать. А то придет весна, уедет тот в степь, и ищи его потом свищи. Торопится ему надо, а он все еще здесь, хотя звание консула ему Владимирский стол не принесет. Зачем вообще он все это затеял?! Ему, князю до мозга костей, эта демократия и в Новгороде уже обрыдла, он хочет сам править, жестко и единовластно, чтобы никакое вече или земский собор под ногами не путались. Для этого ему нужен Великокняжеский ярлык, за ним-то он в Орду и едет… — Тут меня внезапно озаряет прозрение. — Александр хочет лишить своего брата-соперника всякой поддержки. Он опасается, что Тверь может встать на сторону Андрея, а Тверь вместе с Союзом городов русских — сила ныне немалая».

Тут мои губы невольно растягиваются в довольной улыбке.

«Вот в чем его замысел! Встать во главе Союза и не позволить ему вмешаться в борьбу, или, как минимум, сильно обескровить его перед решающей битвой».

Нащупав нить, начинаю мерить шагами комнату.

«Итак, какие у него шансы?! Если князья его завтра поддержат, то он сможет выдвинуть себя на земском соборе. Кого народ изберет, его или меня? Тут многое будет зависеть от того, сколько князей встанет на его сторону? Сколько…?! — Начинаю быстро прикидывать, кто может перекинуться. — Бежецкого князя он может припугнуть, он там на отшибе и к Новгороду близко. Мстислав Торопецкий и Всеволод Смоленский вроде как прямая родня, но это ничего не значит…»

Мои мысли прерывает стук в дверь, и на мой крик «заходи» в дверном проеме появляется Калида.

«Быстро он, молодец!» — Успеваю отметить и в двух словах пересказываю ему недавний разговор с Полоцким князем.

— Прямо сейчас мне надо знать, кто из князей пошел на сделку с Александром! Время идет на минуты! — Мой вопросительный взгляд застывает на лице друга. — Что можешь сказать?

Калида морщит лоб и вспоминает.

На днях у Якуна приезжие бояре собирались. Всех, кто был, мои люди не приметили, но вот бежецкого боярина Хрома Кобылу узнали. — Подумав, он добавляет. — Еще этот Хром вчера к Даниилу Московскому заходил. Я еще голову сломал, какие-такие дела могут быть у князя с худородным боярином.

Черный ход постоялого двора «Княжьи хоромы» закрыт, но это мой постоялый двор, и я подаю Калиде ключи.

— Открывай!

Пошерудив ключом, тот снял замок и потянул ручку на себя. Смазанные петли прокрутились без скрипа, и из темного нутра пахнуло теплом и запахами кухни.

— Пошли! — Подняв фонарь, Калида шагнул первым, за ним я и Куранбаса.

Лестница бежит вверх, чуть поскрипывают ступени, мы поднимаемся на второй этаж. Здесь три комнаты в восточном крыле занимает Бежецкий князь Жидислав Ингваревич Старый.

Идем по коридору. Длинные полы плащей полощутся по ногам, капюшоны скрывают лица.

У входа мордатый гридень, выставив ладонь, останавливает нас.

— Куда?! Не велено! Князь отдыхает!

Он презрительно оттопыривает нижнюю губу, а Калида без слов впечатывает ему в живот свой железный кулак.

Выпучив глаза и надув щеки, тот оседает на пол и слышит над собой злой шепот.

— Вякнешь, язык отрежу!

Гридень яростно кивает головой, мол все понял, а я резко толкаю дверь.

Оплывшая свеча тускло освещает большую кровать и вскочившего князя. Всклокоченные седые волосы, испуганные глаза, ноги путаются в длинной рубахе до пят.

Втащив охранника вовнутрь, Калида с половцем остались у двери, а я подхожу к замершему в непонимании старику и толкаю его обратно на кровать.

— Сядь, разговор есть!

Тот плюхается на разостланную перину, а я снимаю с головы капюшон.

— Ну что же ты, Жидислав Игоревич! Я к тебе со всей душой, а ты… Нехорошо!

Старый хрыч забегал глазками.

— Что это значит, консул?! Я завтра же расскажу об этом в палате князей! Пусть все узнают…

Обрываю его на полуслове.

— Заткнись, старый хрыч, и слушай! Спрошу только один раз! Кто еще кроме тебя собирается завтра голосовать за Александра?

Тот срывается на хрип, но голос не повышает.

— О чем ты?! Какой Александр?! Консул, ты в своем уме?!

На уговоры у меня времени нет, поэтому, не говоря больше ни слова, достаю из-за пазухи две бутылочки и выливаю одну из них в стоящую на столе чашку.

— Ты ведь, Жидислав, наверняка наслышан о любовнице моей.

Взгляд князя застыл на чашке в моей руке, а я мрачно усмехаюсь.

— Да, да! Я говорю о ней, о ведьме Иргиль. — Киваю Куранбасе, и тот, подойдя к князю, обхватывает его руками, не давая даже дернуться.

Бежецкий князь пытается стиснуть зубы, но куда там. Жестко сжимаю двумя пальцами ему щеки и вливаю в приоткрывшийся рот всю чашку. Держу его голову до тех пор, пока спазмы на горле не говорят, что жидкость прошла в желудок.

Затем отпускаю его и говорю, глядя в обезумевшие глаза.

— Яд, что ты только что проглотил, начнет действовать очень скоро, но ты еще можешь спастись. — Трясу перед его носом второй бутылочкой. — Это противоядие, и я готов его обменять. Ты мне имена, я тебе жизнь!

Выпрямляюсь и начинаю загибать пальцы.

— Раз! Время пошло, Жидислав! Когда я загну десятый палец, тебя будет уже не спасти. Два! Три!

От ужаса подбородок князя затрясся, и он выдавил из себя.

— Мстислав Торопецкий…

На следующем имени он споткнулся, и я загнул еще палец.

Четыре! Пять!

— Василий Сухой, Всеволод Святославич Смоленский! — Лихорадочно заторопился князь, но я неумолимо продолжаю.

— Шесть! Семь!

— Ярослав! Еще Ярослав Всеволодович! — Истерично выкрикнул Жидислав, и я понял, что это все.

Бросаю ему спасительную бутылочку, и тот, срывая трясущимися руками пробку, жадно высасывает все без остатка.

Смотрю на его дергающийся кадык, и мне становится немного жаль старика. Конечно, никакой это был не яд и не противоядие. Просто горький настой трав, но говорить князю об этом я не собираюсь. Я не садист, и мучения даже нравственные мне удовольствия не доставляют. Жесткие условия заставляют меня действовать жестко, но не более того. Сказать старику сейчас, что его обманули, взяли на понт, по-моему, уже чересчур.

Отвожу взгляд от Жидислава и думаю о том, что сбылись самые худшие мои опасения.

«Он назвал пятерых! Значит завтра за выдвижение Александра проголосуют пятеро из девяти членов палаты. Это большинство, и он сможет выставить свою кандидатуру против моей. Конечно, это далеко не победа, но это неминуемый раскол с неизвестным результатом. Мне это надо?! Нет! Значит нужно действовать на упреждение!»

Приемная горница в кремле. Я сижу на лавке и жду. Ярослав уже спит, но у меня особое право приходить в любое время, и все слуги в тереме это знают, и потому вопросов не задают.

Вышел ближний княжий слуга Афанасий и, выслушав мое желание увидеться с князем прямо сейчас, тяжело вздохнул. Хотел что-то спросить, но еще раз глянув на меня, понял, что ответа не будет, и ушел докладывать Ярославу.

Ждать пришлось долго. Прошло не менее получаса, прежде чем я услышал шаркающие шаги. Вскоре появился Афанасий со свечой в руке и поставил ее на стол. За ним вошел Ярослав. Его взгляд красноречивее слов прокричал — какого черта?!

Выждав, пока слуга закроет за собой дверь, я обратился к князю.

— Прошу тебя, княже, не суди меня строго, но дела таковы, что утром может быть уже слишком поздно.

— Хорошо, я слушаю тебя, консул. — Он плотнее закутался в парчовый халат и присел на лавку.

Я же остался стоять и, глядя князю прямо в глаза, начал говорить.

— Я не буду тебя, княже, ни в чем убеждать, или отговаривать. Ты князь, и тебе лишь одному решать, как поступить. Я лишь расскажу тебе одну притчу.

Ярослав не отводит глаз и не удивляется. Мы оба понимает, о чем идет речь.

Секундная пауза, и я продолжаю:

— Будучи уже на смертном одре, один очень знаменитый император завещал свою корону младшему сыну Андрею. Его главный советник и душеприказчик удивленно переспросил его, почему Андрею, ведь твой старший сын Александр. Он и силен, и красив, и превосходный воин. Армия любит его и готова идти за ним в новые славные походы.

Выслушав своего помощника, император грустно улыбнулся и ответил. Вчера я видел, как каменотес набирал в мешок камни. Он хотел унести как можно больше, но мешок лопнул, и все камни высыпались на землю. Глядя на него тогда, меня озарило прозрение. Я всю жизнь воевал и покорил пол мира, а теперь пришла пора подумать, как эту ношу удержать.

Я замолкаю, а Ярослав, поднявшись, задает всего один вопрос.

— Это все?

Наши глаза встречаются, и я вижу, что мы поняли друг друга. Склоняю голову в почтительном поклоне.

— Да, это все, что я хотел сказать тебе, князь!

Ни слова больше не говоря, Ярослав уходит, оставляя меня с надеждой, что мне таки удалось его убедить.

Над Тверью уже стоит глубокая ночь, и цоканье копыт наших лошадей разносится по улицам гулким эхом.

— Этот! — Остановив коня у дубовых ворот, Калида ткнул в них камчой. — Это терем Смоленского князя.

Оценив высокий забор и торчащие из-за него черепичные крыши, усмехаюсь.

— Обстоятельно отстроился князь Всеволод в Твери! Видно, что человек наперед смотрит.

Куранбаса скалится мне в ответ, а Калида, спрыгнув с коня, гулко стучит в ворота. Из-за забора тут же яростно забрехали собаки, и вскоре в приоткрытой калитке показалось заспанное лицо.

— Кто?! Чего надо?!

Вижу, Калида хочет повторить уже раз использованный аргумент, и опережаю его.

— Скажи Всеволоду Святославичу, что консул хочет поговорить с ним прямо сейчас.

Калитка вновь захлопнулась, а вскоре в оконце на втором этаже загорелся свет. Еще через пять минут послышалась вспыхнувшая в доме суета, и ворота распахнулись.

Оставляю своих друзей у крыльца и захожу в дом один. Дворовый ведет меня через коридор и отворяет передо мной дверь в горницу.

Оттуда лучится яркий свет, и слышится знакомый голос.

— Заходи, консул, уж коли пришел!

Делаю шаг через порог и вижу сидящего на лавке Всеволода. Поверх ночной рубахи он успел накинуть кафтан и даже сунуть босые ноги в сапоги.

— Рад тебя видеть, князь! — Склоняю голову в поклоне, а Всеволод тяжело вздыхает.

— Не скажу тебе того же, консул! Ночь-полночь, а ты как тать в темноте бродишь?! Что за спешка такая?!

Не обращая внимания на его бурчание, изображаю на лице участливую серьезность.

— Да вот тороплюсь от ошибки тебя уберечь, князь!

По тому как взлетели вверх косматые брови хозяина дома, понимаю, что он уже догадался, по какому поводу я примчался среди ночи.

— Это что ж за беда такая, из-за которой сам консул Твери не спит?! — Князь пытается бравировать, но я вижу, что он на взводе, и хожу сразу с козырей.

— Кому беда, а кому может и нет! Я тебе сейчас слово свое скажу, а ты можешь не отвечать. Просто выслушай и не перебивай!

Мы смотрим друг на друга глаза в глаза, и я начинаю так, словно пролог уже сказан.

— Ярослав Всеволович завтра брата не поддержит! Жидислав Старый тоже! Как впрочем и Мстислав Хмурый. — Говорю твердо и убедительно, хотя ни в чем не уверен. Знаю только, что проверить мои слова Всеволод уже не успеет, и играю на этом.

— Когда Василий Клинский завтра предложит кандидатом от княжей палаты Александра, ты поднимешь руку и вы с Василием окажетесь в меньшинстве. Предложение не пройдет, а вот я этот случай непременно запомню! На Василия мне плевать, и по нему сомнений нет! Его все едино убирать надо, уж больно ненадежен, но ты… — Делаю красноречивую паузу. — Ты дело другое! Мы с тобой хоть и не друзья, но князь ты правильный и город держишь справно. Я бы не хотел с тобой ссориться, но ведь мы оба понимаем. Если ты наделаешь глупостей, у меня не будет другого выхода!

Стоящая на столе спиртовая лампа разгоняет сумрак по углам кабинета и освещает лежащую передо мной кривую арабскую саблю.

Это моя сегодняшняя покупка. Зачем мне сабля?! Вы правы незачем! Но меня интересует не оружие, а то, что спрятано где-то внутри его. Во всяком случае я на это надеюсь, иначе деньги потрачены зря!

Вспомнив, как было дело, я улыбнулся. Вышло действительно курьезно.

Шел я сегодня мимо торговых рядов, и вдруг от оружейной лавки мне наперерез метнулся маленький круглый человечек в азиатском халате.

— О, величайший! Не проходи мимо, взгляни, какие бесподобные клинки я привез тебе из самого Дамаска.

Кричал он на таком странном диалекте арабского, что я тогда успел подумать, что Дамаском тут и не пахнет, а больше тянет на кипчакский с низовьев Волги.

Но это я мог позволить себе подумать, а вот идущему следом за мной Славомиру в такой ситуации думать не полагалось. Он сделал все так, как учил его Калида, бросился между мной и толстяком, сгреб того своими ручищами и, увлекая за собой, повалил на брусчатку.

Торговец не сопротивлялся, а только истошно орал.

— Вай-ме! За что! Я ничего не сделал!

Второй охранник, прикрыв меня собой, нервно заозирался вокруг, но все было тихо. Даже торговец затих, потому что Славомир хорошенечко приложил его мордой о мостовую.

Еще пара секунд неразберихи, и я понял, что на покушение этот инцидент никак не тянет. Отодвинул охранника и подошел Славомиру. Тот уже скрутил возмутителя спокойствия и, схватив за волосы, поднял ко мне разбитое в кровь лицо.

Глянул я на него. Узкие глазки, скуластое монголоидного типа лицо, жидкая бороденка, халат и штаны на коленках разорваны.

Спрашиваю.

— Ты кто?!

А он мне с обидой и повышая голос.

— За что?! Лицо разбил, халат новый порвал…! Я честный купец. Из Золотого Сарая вот приехал, сабли привез, седла, сбрую…!

Чтобы не орал, Славомир ему тут же такого леща влепил, что бедолага чуть снова носом не нырнул.

Тут уж он угомонился окончательно, и я повторил вопрос.

— Ты кто?!

Покосившись на возвышающегося над ним охранника, тот с опаской произнес.

— Меня зовут Калия Шакир, я всего лишь хотел показать господину прекрасную саблю из самого Дамаска. Месяц назад на рынке Золотого Сарая сам великий Турслан Хаши у меня точно такую же купил!

«Ну вот, так бы сразу и сказал! Глядишь, башка бы целой осталась!» — Я еще раз глянул на его разбитый нос и заплывший глаз.

Как бы случайно произнесенное имя нойона сразу же объяснило мне всю ситуацию, и я дал команду отпустить торговца.

Саблю, естественно, я купил, и этот Шакир, компенсируя свои травмы и потери, слупил с меня втридорога. Я торговаться не стал, а лишь сыронизировал про себя.

«Видать доставка за счет получателя!»

Сейчас эта сабля лежит у меня на столе, и я пытаюсь понять, где тут может быть тайник.

«Тут и в школу ходить не надо, сразу понятно, что в рукояти!» — Взяв в руки, рассматриваю эфес сабли.

Гарда, сама ручка и навершие в виде головы орла. Пробую свернуть орлу шею и чувствую, чуть поддается. Расковыриваю ножичком шов и пробую еще раз. На этот раз получается! Срываю навершие, за ней аккуратно стаскиваю рукоять и обнаруживаю полоску пергамента, обмотанную вокруг хвостовика клинка.

Разворачиваю и, пододвинув поближе лампу, узнаю каллиграфический почерк Фарса аль Хорезми. Читаю старательно выведенную арабскую вязь и узнаю, что в конце апреля в Сарай прибыл важный гость, новый бек-битигчи Русского улуса Берке. Прибыл он не один, а с большим отрядом воинов под командой нойона Неврюя. Этот Берке назначен самим Великим ханом Мунке для повторной переписи и наведения порядка в улусе. Поскольку в Каракоруме считают, что получают с русского выхода неполную долю и что немалая часть пропадает где-то по пути. Впрямую Батыя в воровстве не обвиняют, но подспудно чувствуется, что многие в ставке хана считают именно так.

«Вот значит оно как! — На миг откладываю пергамент. — Выходит, все-таки права гипотеза, что набег Неврюя инициирован не Батыем, а Каракорумом, и Александр Ярославич тут не причем».

Эта новость меня даже обрадовала, как бы я не относился к Александру, но считать его предателем и кляузником не хотелось.

Продолжаю читать дальше и вижу, что обрадовался я рано. Следующая же строка переворачивает все на сто восемьдесят градусов. В ней Хорезми пишет, что приехавший в мае князь Киевский Александр обвинил в утаивании большой части налогов своего брата Великого князя Владимирского Андрея. Эта новость пришлась ко двору как в шатре Батыя, так и у сына его Сартака, так как позволяла снять с них обоих вину и обвинить во всем князя руссов Андрея. Для еще большей убедительности и в наказание виновного Батый поручил собрать в помощь Неврюю еще три тумена и назначил поход на весну следующего года.

Отложив письмо, даже не знаю радоваться мне или огорчаться. С одной стороны, события вроде как не сдвинулись по времени и не поменялись — это хорошо, а с другой, приближается страшная угроза и радоваться тут нечему.

К тому же получается, что большое нашествие все-таки накликал Александр, и это усугубляет неприятный осадок.

Едва подумал про Александра, как в памяти всплыл тот день, когда княжеская палата выдвигала своего кандидата на пост консула. Тогда все получилось занятно, даже приятно вспомнить.

Когда все уже расселись, Ярослав обратился к собранию с просьбой.

— Прошу уважаемую палату допустить моих братьев князя Киевского Александра и князя Московского Даниила на заседание.

Подняв голову, я обвел всех взглядом и, как председатель, спросил.

— Кто-нибудь возражает?

Возражений не последовало, и я подтверждающе кивнул Ярославу. Тот что-то шепнул боярину Малому, и уже через минуту в зал вошли Александр и Даниил. Они, как гости, сели в кресла у стены, а я открыл заседание.

После стандартной вступительной части, я задал присутствующим главный вопрос.

— Кого палата князей считает достойным выдвинуть на пост консула?!

Андрей Старицкий уже начал подниматься, чтобы произнести мое имя, как его опередил Клинский князь Василий.

— Я считаю, что лучше князя Киевского и Новгородского Александра Ярославича никто с этим делом не справится.

Он долго перечислял все заслуги князя, и все молча слушали. Лишь когда он закончил и произнес — предлагаю выдвинуть на пост консула князя Александра Ярославича, я встал и призвал собрание голосовать.

— Кто за Александра Ярославича?!

Помню, как нервно ударив молоточком в гонг, обвел взглядом почтенное собрание. Василий уверенно поднял руку и замер, недоуменно следя за лицами своих подельников. Бежецкий князь опустил глаза, делая вид будто уронил что-то на пол, Всеволод же Смоленский посчитал прятаться для себя зазорным и встретил вопросительный взгляд с вызовом, мол кто ты такой чтобы с меня спрашивать?! Ярослав, наоборот, продолжил невозмутимо сидеть как сидел, а Мстислав Хмурый дернулся было рукой, но увидев, что никто идею не поддержал, тут же убрал ее под стол.

Василий Клинский в полной тишине и одиночестве тоже испуганно опустил руку, и я с удовлетворением объявил.

— Кандидатура не прошла!

Едва я это произнес, как за спиной гулко хлопнула дверь. Даже не оборачиваясь, я понял, кто это так нервно покинул зал заседаний.

«Приятные моменты не грех и вспомнить!» — Улыбнувшись, возвращаюсь в реальность и, перечитав еще раз письмо, прихожу к выводу, что положительные моменты все же есть.

«Один из них — это то, что уже сейчас можно прикинуть численность будущего противника. Три тумена Батыя, плюс отряд Неврюя, это примерно тридцать пять тысяч всадников. — Задумавшись, понимаю, что это еще не все. — Раз Александр обвинил брата, то его обяжут тоже участвовать в карательном походе, это еще тысячи полторы-две».

Уставившись в темный угол, смотрю невидящим взглядом в никуда.

«Без малого сорок тысяч! Это охренеть, как много! Что я могу этому противопоставить?! Три пехотных полка — это почти одиннадцать тысяч. Два конных — еще тысяча! Всего получается двенадцать! Даже если я наберу еще бригаду-две, то их придется оставить в Твери на крайний случай. Итого двенадцать тысяч моих, если Андрея удастся уговорить не бежать, а драться, то еще максимум тысяч десять… Это все равно в два раза меньше!»

Встряхнув головой, напускаюсь на себя.

«И что! Разве не к этому я готовился?! У меня баллисты, ракеты…! У меня есть Союз городов в конце концов!»

И тут меня осеняет.

«Что это я! Примеряюсь к столкновению с Ордой так, будто это одного меня только касается. Это общая беда! И именно эту мысль надо довести до всех городов и князей. Грядет не разборка между Ярославичами за Великокняжеский стол, а Отечественная война за Землю Русскую!»

Осознав эту мысль, я стал лихорадочно соображать, как провести эту идею в жизнь. Телевидения, интернета тут нет, и идеологическая пропаганда ведется другими, но не менее эффективными средствами. Нужна только поддержка и время.

Тут я вновь глянул на полоску пергамента и улыбнулся.

«Ну, время у меня есть, а за поддержкой дело не станет!»

Дорога выкатилась из леса, открывая вид на стены и башни стольного Владимира. Издали стоящий на холме и увенчанный маковками церквей город казался мощным и великолепным, но уже въезжая в Золотые ворота, я вижу, что это не совсем так. На всем лежит печать запустения. Ров наполовину зарос, нижние венцы стены местами подгнили, а побелку воротной башни уже несколько лет не обновляли.

«Ну, а что ты хотел! — Мысленно нахожу этому объяснение. — Почти четырнадцать лет здесь нет настоящего хозяина. Деньги рекой утекают в Золотой сарай, а Великие князья больше времени кляузничают в Орде друг на друга, чем городом занимаются».

Проехав воротную башню, наш маленький караван двинулся по Княжеской улице в сторону Торговых ворот Вятшего городища. Мы с Ярославом едем впереди, за нами с десяток княжеских дружинников. Мостовой на дороге нет, и недавно прошедший ливень остался на ней жидкой грязью и буро-коричневыми лужами. Лошади чавкают копытами в грязи, пачкая парадные попоны и носки сафьяновых сапог.

По обе стороны дороги высятся заборы с торчащими над ними соломенными крышами. Любопытные зеваки, не стесняясь, пялятся на нас во все глаза.

Едущий впереди Ярослав повернул ко мне довольное лицо.

— А что, консул, наша то Тверь поди покраше будет!

Соглашаясь, киваю ему в ответ.

— И богаче и краше, княже!

Дальше проезжаем мимо церкви Святого Георгия и ныряем в проем Торговых ворот. За ними поворачиваем к детинцу и княжеским подворьям. Здесь нас уже встречает великокняжеский боярин Тимофей Рыба и ведет в палаты.

Мы с Ярославом приехали во Владимир по одной простой причине. Нельзя поддержать того, кто этой поддержки не просит. Иначе говоря, чтобы поднять все города русские нужен клич, а объявить его может только Великий князь Владимирский, как самый старший в роду Рюриковичей.

Из будущих учебников истории я знаю, что он этого не сделает, и теперь понимаю почему. Поднять народ на освободительную войну означает прямой мятеж против власти монгольского хана, а монголы такого не прощают. Одно дело междоусобная грызня, это в Каракоруме понимают, сами в этом соку варятся, и совсем другое — восстание за независимость. Тут уже попахивает полной бескомпромиссностью, а вот такого, чтобы не было пути отступления, наши князья не любят. Они сами меж собой ссорятся, дерутся, потом мирятся и снова дерутся. Такая канитель им по вкусу, и Андрей не исключение. Он клялся на верность Великому хану и понимает, чем ему лично грозит неповиновение.

Задумавшись, иду вслед за владимирским боярином и вдруг понимаю, что меня определяет в общую с остальными дружинниками комнату на первом этаже. Первой мыслью было возмутиться и послать всех к чертям.

«Сдалась мне ваша „общага“! Сейчас дам Прохору денег, пусть он сбегает и снимет мне приличное жилье в городе».

Уже было кликнул Прошку, но тут в голову закралась здравая мысль. А вдруг на то и расчет. Я уеду из детинца, а Андрею подадут это, как будто тверской консул побрезговал хоромами княжескими.

«Эээ, нет! — Останавливаю себя. — Не пори горячку! Дело важнее твоего комфорта!»

Вынырнувший из-за спины Прошка застыл в ожидании приказа, и я киваю ему на две крайние лавки.

— Располагайся вот здесь, и вещи наши сюда притащи!

— Это как же?! — Прохор обводит заполненную народом и звоном железа комнату. — Куды ж я все дену?!

Машу на него рукой, мол разберешься, и укладываюсь на лавке. Прикрываю глаза и заговариваю себя незатейливой мудростью.

«Ляг поспи, и все пройдет!»

Прикрываю глаза в надежде абстрагироваться от окружающей обстановки и хорошенько подумать, но усталость и хронический недосып последних дней берет верх, и я проваливаюсь в глубокий сон.

Просыпаюсь от того, что кто-то трясет меня за плечо. Открываю глаза и вижу взволнованное Прошкино лицо, а через секунду до меня долетает его чуть испуганный голос.

— Слава тебе господи, проснулся! А то уж я успел о плохом подумать!

Спускаю ноги на пол и тру заспанные глаза.

— Что случилось-то?! Чего разбудил?!

— Дак это, — Прошка выпрямился и засветился радостной улыбкой. — К князю зовут! Срочно!

Встаю и, потянувшись, подхожу к тазику с водой, чтобы умыть лицо. Даже в полумарке комнаты вижу, что вода довольно мутная и в ней что-то плавает.

«Тут уже весь десяток умылся, напился и сморкнулся!» — Понимаю я и поворачиваюсь к Прохору.

— Ты бы, прежде чем меня трясти, свежей воды бы принес!

— Счас, сделаю!

Выхватив у меня из-под носа посудину, тот пулей скрылся за дверью, а я вновь уселся на лавку и вдохнул.

«Ничего, пусть подождут! Их благородиям полезно будет!»

Пригнувшись под низкой притолокой, вхожу в думскую палату. В полумраке горящих свечей вижу сидящих вдоль стены бояр, а в торце на небольшом возвышении Великого князя Андрея. Рядом с ним по левую руку митрополита Киевского и Вся Руси Кирилла, а справа князя Ярослава.

Кланяюсь в пояс почтенному собранию, князьям и митрополиту отдельно. Среди троих ближних бояр различаю знакомую рожу своего «доброго друга» Акинфия Ворона и смекаю, кому я обязан жесткой лавкой в общей горнице.

Не глядя по сторонам, прохожу мимо и останавливаюсь в двух шагах от Великого князя.

Тот, окинув меня взглядом, хмурит брови.

— Так ты говоришь, — начинает он с ходу и без предисловий, — брат мой в Орде хулу и напраслину на меня возводит? Верно ли сие али может ты сам пустое лаешь аки пес?!

Не спрашивайте меня почему, но я готовился именно к такому приему. Почему-то я был уверен, что рады мне здесь не будут, и дело даже не в Вороне, просто никому не хочется верить в то, что родной брат под трибунал тебя хочет подвести. Это эффект гонца с плохими известиями.

Поэтому встречаю взгляд князя, не отводя глаз, и говорю резко без всякого пиетета.

— Меня многие в этом мире не любят, еще больше попросту ненавидят, но нет такого человека, кто бы мог сказать, что я ему соврал. Нет у меня нужды врать ни тебе, князь, ни кому бы то ни было другому.

Андрей промолчал, только еще больше нахмурился, а вот бояре возмущенно зашумели. Акинфий Ворон так прямо вскочил с лавки.

— Неча слушать пакости его! Дозволь мне, Андрей Ярославич, я этого Фрязина в подвале спытаю?! Там-то он дерзить не будет!

Великий князь лишь махнул на Акинфия рукой, мол сядь, не мельтеши, и вскинул на меня жесткий, но какой-то опустошенный взгляд.

— Значит правду говоришь?!

— Ты и сам, князь, знаешь, что правду! Иначе зачем было Александру так спешно в Орду отъезжать, ведь никто его туда не вызывал. Сам поехал, ибо замысел в голове держал! — Сказав, перевожу пристальный взгляд на боярскую лавку. — И тем, кто интересы твои блюдет, следовало бы это знать!

Задержавшись на Вороне, недвусмысленно даю тому понять, что ежели он продолжит нести хрень, то еще неизвестно, кто кого первым в подвал определит.

В возникшей паузе краем глаза замечаю, как Андрей переглянулся со своим младшим братом и вновь обратился ко мне.

— Уж коли я словам твоим про Александра поверю, то и тому, что Бату-хан войско на меня собирает тоже должен поверить. — Он недоверчиво покачал головой. — А ведь мне ярлык на Владимирское княжение сам Великий хан Мунке дал, как может Бату пойти против воли старшего?

«Ну почему люди так любят убаюкивать себя сладкими сказочками!» — Бормочу про себя, а вслух рассказываю историю про недостачу с Русского выхода, про нового бек битигчи, и про то, что его, Андрея, с легкой руки брата сделали крайним.

— Откуда ты все это знаешь?! — Этот вопрос прозвучал скорее по инерции, потому что я вижу, что Великий князь мне уже поверил.

Открывать свои источники я не собираюсь и отвечаю уклончиво.

— Есть в Золотом Сарае весьма влиятельные люди, что мне кое-чем обязаны.

На это Андрей просто покивал, как само собой разумеющееся, и тут же перевел разговор на более конкретную тему.

— И что, большое ли войско они против меня набирают?!

Тут я позволил себе усмехнуться.

— Сам посуди! В кочевья посланы три темника Бельгутей, Урянхадай и Ширемун, плюс отряд, пришедший из Каракорума с нойоном Неврюем, плюс дружина брата твоего Александра.

— Это ж, до сорока тыщ, не мене! — Крякнул с места Тимофей Рыба. — Супротив такой силищи нам не выстоять, неча и пытаться!

С разворота обжигаю его взглядом.

— С такими речами точно нечего! Постыдись, боярин! — Не дав ему возразить, вновь перевожу взгляд на Великого князя. — У нас в народе говорят так — глаза бояться, а руки делают! Посылай гонцов, Великий князь Владимирский, собирай на бой землю Русскую! Не сомневайся, ежели позовешь, все придут! — Тут я широко улыбнулся. — Посмотри на младшего брата своего Ярослава, посмотри на меня! Ты еще не звал нас, а мы уже здесь и говорим тебе, ежели встанешь на защиту земли Русской, то мы выйдем в поле вместе с тобой и стоять будем до конца, не щадя живота своего!

Сидя в седле, смотрю с вершины холма вниз на дорогу, где бесконечной лентой движется войсковая колонна. Она ползет вокруг склона, пересекает по наведенному мосту голубую полоску реки и пропадает за поворотом, огибая высунувшийся в поле сосновый клин.

Рядом со мной вся моя небольшая свита. Калида и Куранбаса также молча смотрят вниз на проходящие войска, а вот за спиной я слышу негромкий треп моих полковников.

Скрипят длинные боевые фургоны, катятся вслед за ними лафеты баллист и повозки с пусковыми установками. Лес высоких пик сменяется вскинутыми на плечо алебардами и торчащими из-за спин арбалетами.

Если отбросить эти отличия, то в остальном все эти подразделения выглядят одинаково. Тут я добился полной стандартизации снаряжения. Длинный ниже колен тегиляй из плотного, простеганного войлока и льняной ткани в несколько слоев. На голове и плечах кольчужный койф, поверху железный или бронзовый шлем. Наплечники, наручи и налокотники по большей части уже из железа. Поножи только у пикинеров и алебардщиков, на стрелках я решил сэкономить по мелочи. Эта защита показала себя достаточно эффективной и в тоже время недорогой, позволяющей мне облачить в нее всю мою пехоту и конницу.

Мимо меня проходит рота за ротой, бригада за бригадой. Обгоняя их и поднимая клубы пыли, проносятся кавалерийские сотни. Это торопятся запоздавшие отряды Андрея Старицкого и Жидислава Ингваревича Бежецкого. Княжеские дружины остальных князей Союза идут западнее через Ржев и Вязьму прямо на Москву, не заходя в Тверь.

Все русское войско движется к Коломне с трех сторон. Мои бригады и Тверское ополчение с севера, Великокняжеские полки с востока, а Смоленские и Полоцкие дружины с запада. Встретить Орду у Коломны — это мое выстраданное решение. С величайшим трудом я продавил его на совете с Великим князем Андреем и в княжей палате Союза городов. Протащил сквозь Тверскую боярскую думу и собрание Новгородской господы!

Подумав об это, я вспомнил, как приехал во Владимир в декабре прошлого года. Требовалось решить массу насущных вопросов по совместным действиям. Это был не первый совет с Великим князем и его воеводами, и я уже был морально готов к тому, что подобное мероприятие потребует от меня немереного терпения и выдержки. На всех предыдущих собраниях каждое мое предложение встречалось в штыки, к каждому слову цеплялись и встречали недоверием. Иногда у меня даже складывалось впечатление, что это не я предлагаю руку помощи князю Андрею, а совсем наоборот. Этот самоубийственно-негативный настрой Владимирских бояр меня сильно удивлял, и сознаюсь, порой я даже задавался вопросом, а так ли уж мне нужен Владимирский князь и его полки. Может лучше взять всю ношу на свои плечи, чем толкать вперед тех, кто воевать не хочет. Если бы дело касалось только военного аспекта, то, наверное, я бы плюнул и послал их к черту, но меня останавливало понимание, что без этих твердолобых бояр и их мягкотелого князя придать грядущему столкновению с Ордой общерусский характер вряд ли удастся. Не поднимутся новгородцы, не решатся встать против хана союзные князья, и даже тверской городовой полк не захочет покидать стен Твери. А действительно зачем?! Ведь монголы идут разбираться с Владимирским князем, нам-то зачем соваться?! Ну посадят Александра вместо Андрея, ну разграбят в очередной раз Низовские земли, ведь не нас же!

К моему великому сожалению, князь Святослав Всеволодович, с кем мы вместе стояли под Зубцовым, уже слег от болезни, и я знал, что в начале февраля он умрет. Это была большая и крайне несвоевременная утрата. Этот спокойный, очень разумный и уравновешенный человек мог бы повлиять на своего племянника. Ему и все Владимиро-Суздальское войско можно было спокойно доверить, но увы, не срослось!

В общем, когда я вошел под низкие своды боярской палаты, то почувствовал, словно я откатился лет на десять назад. Длинная лавка вдоль стены, собольи шубы, бобровые воротники и горлатные шапки. Торчащие лопатой бороды, а из-под насупленных бровей смотрят на меня недоверчиво-придирчивые глаза.

Я уже немного отвык от такого. В Твери у меня шубы на заседания носят только самые отмороженные, а так в моде уже давно аккуратно стриженые бороды и расшитые золотом кафтаны.

Ну да ладно, это далеко не самая большая проблема. Я приехал, дабы убедить Андрея по весне выдвинуться на юг и встретить врага у Коломны. Место там мне хорошо знакомо по январю тридцать восьмого года, и честно скажу, лучшего и искать не надо.

Так я им и заявил.

— Если встанем у Коломны, то перекроем Орде путь как к Твери, так и к Владимиру.

Тут сразу и началось.

— Вот почему он тут! Хочет нашими спинами Тверь свою прикрыть! — Вскочил Акинфий Ворон и развернулся даже не к князю, а к боярам. — Почто нам людей гнать на юг, Коломну Рязанскую защищать! Рязанщина вся и так в разорении стоит!

Бояре поддакивающе загудели, и тут я понял, на какую кнопку надо жать. Встретив глаза Андрея, вцепляюсь в них взглядом.

— А что, князь! Давно ли Ворон так высоко взлетел, что стал указывать тебе что делать и какие решения принимать?!

В глубине глаз Великого князя блеснула злая искра.

— Чем выше взлетел, тем больнее падать! — Произнес он так, что его услышали даже на дальнем конце лавки.

Бояре затихли, а я уже понял, куда надо давить, и продолжил.

— Бояре твои за животы свои и добро радеют и не понимают, что ты не просто князь Владимирский, ты Великий князь и старший в роду. На тебя все смотрят! Коли ты только за свой угол встанешь, так и остальные. Каждый за свой кусок тока будет драться!

На лицо Андрея легли жесткие складки, и я догадался, что попал в цель. В полной тишине мои слова упали, как последняя капля.

— Поход на Коломну покажет тебе, кто из родни твоей готов за право твое постоять, а кто не прочь и Александра дождаться!

Этот мой, вроде бы, нехитрый довод сразу же поменял настрой Великого князя. Уступать старшему брату он не собирался.

Крики на дороге возвращают меня из воспоминаний, и я вижу, как один из фургонов, перекосившись набок, остановился, блокируя всю колонну прямо перед мостом.

Болтовня у меня за спиной разом стихла, и повернув голову к полковникам, я задаю короткий вопрос.

— Чей?! — Голос мой спокойный, но парни знают, что это еще ничего не значит, и Ерш, немного замявшись, признается.

— Мой это! Третья бригада!

Все также спокойно, но добавив жесткости в голос, заставляю его вытянуться в седле.

— Так чего же ты стоишь тогда?! — На недоуменный взгляд Ратишы даю бодрящую вводную. — Если сейчас же движение колонны не продолжится, ты у меня вновь взводом командовать отправишься.

— Есть, взводом! — Орет тот уже на ходу, бросая коня с места в карьер.

Смотрю, как Ерш подскочил к возчикам. Те как раз обступили фургон и, суетно крутясь вокруг, обсуждают, с чего бы начать. Слетев с седла, полковник накинулся на них, что-то крича и жестикулируя. Мне не слышно, что он кричит, но я могу догадаться, какие лестные эпитеты возчики сейчас выслушивают в свой адрес.

Еще пара секунд, и те закрутились как муравьи. Мигом распрягли лошадей, а взвод стрелков по знаку полковника обступил фургон. Сам Ратиша ухватился вместе со всеми, и они, взявшись разом, сдвинули тяжелую колымагу с места.

Еще один общий выдох, и дорога на мост свободна, а я довольно усмехнулся про себя.

«Молодец, Ерш! Не зря я тебя в полковники вывел!»

Фургон общими усилиями откатили в сторону. Колонна под мерный многотысячный топот двинулась дальше, а я, глядя на них, подумал, что порою проще добиться слаженности и понимания от тысяч людей, чем от какого-нибудь десятка.

В подтверждение этой мысли вспомнился январь этого года, заседание княжей палаты и крик Торопецкого князя Мстислава Хмурого.

— Нет, ты погоди! Мы зачем тебе рекрутов даем, деньжища на их прокорм тратим?! Чтобы ты потом нам вот так вот запросто сказал — поднимайте свои дружины и выходите в чисто поле. А ты нам тогда зачем?!

У меня на такую предъяву ответ был уже заготовлен. Дав утихнуть общему гомону, я недоуменно пожал плечами.

— Не пойму я вашего недовольства, уважаемые князья! Ведь это ж не я вас собираю, — тут я потряс развернутой грамотой, — это Великий князь вас призывает! Не хотите, не ходите! Кто же вас может заставить?!

Тут я взял паузу и обвел их всех взглядом.

— Я могу и один пойти! Или вот с князем Ярославом Ярославичем. Ведь он брата в беде не бросит! Только вот после победы Великий князь не с меня, а с вас спросит. Где вы были, когда он против Орды под Коломной стоял?! И что вы ему ответите?!

Еще одна пауза, и я добавил, как бы между делом.

— А князь Андрей не тот человек, что легко обиды прощает.

В той наступившей гнетущей тишине я уже понял, что не посмеют уклониться, и вопрос Всеволода Смоленского только утвердил меня в этом.

— А ты уверен, что будет она, победа эта?! — Князь наградил меня тяжелым взглядом, но я просто излучал уверенность.

— А ты можешь припомнить, чтобы со мной когда-нибудь по-другому было?!

Против этого им возразить было нечего, победы мои уже легендами обросли. В общем, с князьями тогда я справился, посложнее было с Тверской боярской думой. Тверичи народ упертый, тем более что кое-кому завсегда в радость мне палку в колеса сунуть.

Едва я заикнулся о том, что надо бы Тверской городовой полк к весне собирать и идти к Коломне, как Еремей Толстов завопил.

— Не понять мне тебя, Фрязин! То мы стены новые вокруг города ставим, то тыщи воев твоих кормим, а чуть что, все по-старому. Поднимайся, Еремей, бери сабельку, садись на коня да езжай в поле с ворогом лютым биться.

— Это ж когда ты, Еремей, биться с врагом то выезжал, че-то я не припомню?! — Попытался поддержать меня Острата, но большинство шутки не оценило и мрачно уставилось на меня, требуя ответа.

С этими мне посложнее, потому как их великокняжеским недовольством не испугаешь. Плевать они хотели на то, что там Великий князь про них думать станет. Тут надо было придумать что-то поизобретательней.

Наезжать на Еремея я не стал, а спросил его просто.

— Ты вот с доходов своих сколько в прошлом году на Ордынский выход сдал?

Едва разговор пошел о его деньгах, как Еремей тут же набычился.

— А кому какое дело?! Сколько положено было, столько и сдал, чего спрашивать?!

На это я лишь улыбнулся.

— Да ты не горячись, Еремей Глебыч, я ж не с укором! Я про то, что в будущем году приготовься заплатить в десять раз больше!

— Это почему же?! — Разом понеслось отовсюду, и я тут же нацелился на главного оппозиционера.

— А потому, Якун, что закончится та халява, что я вам тут выписал. Ведь с моей легкой руки, город и десятой части положенного налога в Орду не посылает. Так ведь монголы не дураки, они этот финт раскусили, вот и шлют на Русь нового баскака. Хотят все дворы и головы еще раз пересчитать и все недоимки за пятнадцать лет взыскать.

Оторвавшись от помрачневшего лица Якуна, я обвел взглядом все общество.

— Уразумели, чем это пахнет?! По миру пойдете! Монголы это в отличие от вас понимают, и потому баскак ихний не один едет, а с огромным войском, дабы любое сопротивление подавить, злостных неплательщиков покарать и все неуплаченное ранее взыскать.

Бояре разом осеклись, и я уже было подумал, что сопротивление сломлено, но тут подал голос тысяцкий.

— А я вот слышал, что рать ордынская идет Александра вместо Андрея на Владимирский стол ставить. Что у моголов претензия тока к Великому князю, и ежели мы в разборки Ярославичей соваться не будем, так может и пронесет беду лихую мимо. Стены у нас крепкие, народ оружье держать обученный… Ежели что, так и осаду выдержим!

Все вновь загомонили, и ситуация опять начала ускользать из рук. Неодобрительно глянув на Луготу, я вытащил свой последний козырь.

— Ты вот, вроде бы, слушал меня, Лугота Истомич, а главного то, видать, так и не услышал. Монголы почему хотят Андрея снять, а Александра нам на шею посадить?! — Мой вопрос заставил всех замолчать, и я продолжил уже в повисшей тишине. — Да потому что Андрей не хочет новую перепись проводить и стоит на том, чтобы выход ордынский на прежнем уровне остался, а брат его старший ради стола Великокняжеского и на перепись согласен, и на разор земли Русской. Так что, кто из вас надеется отсидеться и переждать бурю за стенами, оставьте мысли эти неисполнимые. Коли Андрея не удержим на столе Владимирском, то рано или поздно придут к вам баскаки монгольские, но придут не одни, а с тиунами великокняжескими и вытрясут из вас недоимки за те пятнадцать лет, что я вам потворствовал.

Моя речь тогда проняла бояр. Терять накопленное за эти годы богатство никому не хотелось, и даже Якун отставил на время свою непримиримую ненависть ко мне и вдруг согласился выступить на поддержку Андрея.

— Во, босота новгородская пошла! — Слышу за спиной иронично-пренебрежительный голос Эрика и, отрываясь от воспоминаний, вновь переключаюсь на дорогу.

А там стройный порядок регулярной пехоты сменился разномастным потоком ополчения. Колонна сразу же как будто распухла в размере, и кажется, что ее сдерживает лишь узость тракта, а не воинская дисциплина.

Вместо длинных фургонов потянулись крестьянские телеги, заваленные провиантом, снаряжением, а то и просто присевшим на облучок народом. Стандартные тегиляи заменили редкие кольчуги и кожаные нагрудники, а пики и алебарды короткие копья, топоры и мечи.

«Надеюсь, хоть на поле боя воеводы сколотят из этого стада что-то, похожее на порядок». — Вздохнув, стараюсь не думать о плохом. Эта новгородская вольница вызывает у меня серьезные опасения, хотя чтобы ее собрать, было также потрачено немало сил.

Сам я в Новгород не ездил, а уговорил Ярослава отправить туда боярина Малого. Фрол Игнатич передал мои письма братьям Нездиничам, где я примерно в тех же словах обрисовал им, чем грозит приход к власти старшего Ярославича.

Уже втроем они надавили на посадника и прочую господу новгородскую. В итоге, на созыв всего городского ополчения так и не сподобились, но набор охочих людей все же объявили и припасу да оружие им выдали. Командование этой вольницей взял на себя Богдан Нездинич, и в начале апреля он привел ее в Тверь.

Проводив глазами новгородскую колонну, смотрю на показавшийся из леса Тверской городовой полк. Тут сразу видно, порядка поболе, недаром их Калида столько лет гонял. Даже издали различается строгое деление на десятки и сотни. Четко выделяются идущие впереди своих отрядов командиры и рдеющие над ними значки различных концов.

Замыкает колонну тверская конница из детей боярских под командованием боярина Якуна. В это раз практически полный сбор, каждый думский боярин привел своих поместных дворян. Получилось почти пять сотен сабель, что для боярского ополчения Твери рекордная цифра.

Трогаемся вслед прошедшей колонне и, пришпорив лошадей, обгоняем ее по бровке. Луна резво идет галопом, колени привычно пружинят равномерные скачки. Мимо пролетает шагающая пехота и груженные телеги, а мои мысли уже далеко отсюда.

«Три дня назад мы вышли из Твери, послезавтра будем в Москве. Еще дня через три-четыре выйдем к Коломне. Уже неплохо!»

Разъезды Соболя доносят, что передовые части орды вышли к реке Воронеж, и это значит, что медлить не стоит. Я хочу не просто выйти к Коломне раньше монгол, но и иметь время, как следует подготовиться.

На то поле я съездил разок по зиме, не поленился. Хотел еще раз удостовериться в правильности выбора. Посмотрел и понял — оно! То что надо! Под Коломной уже встречали монгол в январе тридцать восьмого, но не там, где я хочу сейчас. Тогда была зима, и выбор замерзшего русла Оки местом для боя был оправдан. Ныне же и реки открыты и численность с обоих сторон намного больше, так что нужно местечко попросторней.

Такое поле я и присмотрел на юго-западном склоне Коломенского холма. Там получается эдакий мешок, зажатый между трех рек: Коломенки, Москвы и Оки. То есть выстроив свое войско у подножия возвышенности, я буду прикрыт с трех сторон руслами рек и доступен только для атаки с фронта. Этот фронт достаточно широк, там от берега реки Оки до Коломенки в самом узком месте почти шесть тысяч шагов, но кажущийся простор обманчив. Он делится на фрагменты еще одной мелкой речушкой, зарослями кустарника и лесными массивами вдоль обеих рек.

В общем идеальное место для встречи больших масс мобильной конницы. Вроде бы и широко, и возможность для маневра у противника есть, но использовать ее в полной мере ему практически невозможно. Тут уж я за свои слова отвечаю, эти пятнадцать лет не прошли для меня даром. А самое главное, у меня есть возможность устроить эшелонированную оборону и вывести из-под первого удара всю конницу.

Пролистав все это в памяти, я улыбнулся и прошептал.

«Что ж, осталось только прийти и исполнить задуманное!»

Коломенский холм круто обрывается к излучине речки Коломенки, затем тянется таким же неприступным яром вдоль берега Москвы реки, и только на юго-запад к Оке он вытягивается просторным пологим склоном. Это открытое пространство разрезается почти посредине еще одной речушкой, которая у самого подъема, словно бы испугавшись его крутизны, резко поворачивает на север и, огибая западный склон холма, течет так до самого впадения в Коломенку.

Сейчас я стою на самой вершине возвышенности, у стен частично восстановленной крепости, и смотрю на выстраивающиеся по склону полки. Мой взгляд от плотных прямоугольников нашей пехоты скользит через всю равнину к линии горизонта. Туда, где открытое поле вновь смыкается с лесной полосой. Там уже видны первые ордынские сотни. До них отсюда почти полторы тысячи шагов, это я знаю точно. Это поле измерено все вдоль и поперек, и подробнейшая его карта постоянно стоит у меня в голове.

Тут я невольно усмехаюсь, вспомнив, что на вчерашний совет пришлось принести ее бумажный вариант.

Все князья и воеводы уже собрались и ждали только меня и Великого князя. Я примчался с переднего края, а где был Андрей не знаю, но он появился сразу же, едва я вошел в шатер. Не удивлюсь, если его человек специально следил за моим приходом, зазорно же князю ждать кого бы то ни было.

Дождавшись, пока Великий князь подойдет к разложенной на столе карте, я испросил у него позволения изложить свой план. Де юре главнокомандующим считается князь Андрей, а по факту никто моего права рулить тут всем не оспаривает. Хотя все формальности в отношении главенства Великого князя выполняются неукоснительно, и я сам за этим строго слежу, потому как меньше всего мне нужны ссоры и обиды.

За те пятнадцать лет, что я варюсь в этом котле я уже настолько привык к тому, что здесь надо следить за каждым жестом, что каждое слово сказанное прилюдно имеет значение, что у меня это уже как вторая кожа. Для меня главное не форма, а содержание! Я не рвусь в цари и не жажду власти, для меня главное, чтобы то дело, ради которого я взвалил на свои плечи этот неподъемный груз, медленно, но неуклонно двигалось к своей цели.

«Я тут серый кардинал, а лучше сказать начальник генерального штаба. — Не устаю повторять самому себе. — Кому достанутся лавры победы не существенно, гораздо важнее этой самой победы добиться!»

Поэтому я спокойно дождался, пока Андрей рассмотрит разложенную перед ним карту, натешится положенным ему вниманием и, наконец, соизволит произнести.

— Хорошо, говори, консул!

Не затягивая, я сразу же перешел к главному и предложил выстроить войско в три линии. Первая — на самом узком участке равнины, от леса у берега Оки до лесного массива у реки Коломенки. В центр поставить консульскую пехоту, на левое крыло Тверской городовой полк, а на правое Владимиро-Суздальское ополчение. За ними расставить баллисты, а чуть выше по склону вторым эшелоном Новгородский полк и дружину князя Ярослава с Тверской дворянской конницей Якуна.

Одну свою бригаду и два полка конных стрелков я взял, так сказать, в резерв ставки, а вот конницу Великого князя и всех союзных князей предложил вообще спрятать за восточным склоном холма.

Последнее мое предложение вызвало недовольство Андрея, поддержанное неодобрительным гулом остальных князей. Мол зачем главную боевую силу хоронить за спинами пехоты.

— Как-то неразумно это! — Покачал головой Великий князь — Конница пойдет в атаку и своих же пешцев потопчет.

Тогда я еще раз ткнул их всех в карту.

— Смотрите! Первая линия, выстроенная в восемь шеренг, займет фронт примерно в три тысячи шагов, а открытое расстояние по фронту здесь почти шесть тысяч. То есть щель в три тысячи шагов открыта для охвата наших флангов, и монголы, будучи привержены своей излюбленной тактике, попытаются нас обойти. Где?! На правом крыле им этого сделать не удастся, там река Коломенка не позволит им развернуться, а вот на левом…

Тут, хитро усмехнувшись, я взглянул Андрею прямо в глаза.

— На левом фланге мы дадим им такую возможность. Пусть обходят, но всякий раз, как ордынские сотни будут прорываться к нам в тыл, мы их будем встречать хорошей трепкой. Сначала вступят в бой тверской конный полк, затем дружина князя Ярослава. Монголы будут усиливать здесь натиск, вводя в бой все новые и новые силы. В этом они большие мастера, но мы будем к такому готовы. Как только они вновь начнут продавливать нашу оборону, ударят уже ваши дружины, князь. Не все сразу, а волнами! Одна за одной, короткими жесткими ударами с вершины холма вниз. В таком сражении победа не завоевывается одной лихой атакой, нет, она достается тому, кто проявит больше выдержки и хладнокровия.

Скажу честно, моя речь произвела впечатление. Все как-то даже зажглись, ухватив разумом мой замысел, и возможно, многие впервые с начала похода по-настоящему поверили в реальность победы.

Мысль об этом заставила меня улыбнуться, но я тут же убрал улыбку с лица.

«Это было вчера, а сегодня надо думать о делах насущных!» — Гоню прочь ненужные сейчас воспоминания и пришпориваю пятками бока кобылы.

Луна сходу берет рысью и бежит вниз по склону. Пока есть время, решаю еще раз объехать выстроенные полки и начинаю с правого крыла. Здесь на пологом берегу речушки Репинки встало новгородское ополчение. Их воевода Богдан Нездинич в длинной, почти до колен кольчуге стоит в первом ряду, и я правлю прямо к нему.

Поздоровавшись, окидываю взглядом плотный строй.

В основном кольчуги, местами кожаные панцири, на головах почти у всех кованые шлемы.

— Ну что, господа новгородцы, — кричу им, широко улыбаясь, — готовы показать басурманам, кто тут сила!

— А чешь не показать-то! — Задорно скалятся мне в ответ бородатые лица, а старший Нездинич, подняв личину шлема, бросает на меня уверенный взгляд.

— Не волнуйся, Фрязин, мы не подведем!

Кивнув ему, пускаю Луну вброд. Речушка совсем мелкая, колени не замочишь, и кобыла, поднимая облако брызг, выносит меня на другой берег. Здесь сразу за спинами первой линии рассредоточены по всему фронту семьдесят две баллисты. По двадцать на флангах и тридцать две в центре. Для каждой сооружена насыпь почти в рост человека, окопанная с трех сторон рвом.

Придерживаю кобылу у одной из баллист и всматриваюсь в работу орудийного расчета. Сразу видно, что парни не тушуются, у большинства из них за плечами уже не одно сражение.

Командир батареи, завидев меня, бежит с докладом.

— Баллисты готовы к бою, господин консул!

— Молодец, Федор Исаич! — Хвалю командора, не забывая напомнить, что я помню имена всех своих бойцов. — Приказ не забыл?! На легкие заряды не размениваемся! По сигналу вваливаем сразу тяжелыми!

Тот довольно щерится мне в ответ.

— Нее! Как можно, господин консул!

Усмехнувшись, гоню Луну дальше к выстроенным шеренгам владимиро-суздальского полка.

Этих мужиков я помню еще по битве с литвой. Народ суровый и упертый. Их воевода тоже в первом ряду, и подъехав к нему, я говорю уже без тени улыбки.

— Скоро тьма ордынская попрет на вас, Стоян Жидиславич, так что вы уж держитесь!

Встретив мой взгляд, воевода огладил бороду, не снимая кольчужной варежки.

— Нам не привыкать! На том стояли и стоять будем!

— Добро! — Поднимаю взгляд и окидываю весь строй. — Помните мужики! За вами Земля русская! Ежели вы не сдюжите, то кто ж тогда сдюжит?!

Суровые, бородатые лица ответили мне замороженной в их глазах решимостью, и я еще раз уверился в своей правоте.

«Все-таки верно я поступил, что владимирцев в первую линию поставил. Новгородцы, хоть и вооружены получше, но они народ порыва. Ватага! У них как пойдет, могут и горы свернуть, а могут и на мелочи споткнуться, а мне на передке нужно упорство. Вот такое как у этих мужиков, железное и непробиваемое!»

Разворачиваю кобылу в центр и скачу вдоль выстроенных фургонов и ротных порядков пикинеров и алебардщиков.

Думая взбодрить бойцов, ору во весь голос привычный клич.

— Твеерь!

— Твеерь! — Радостно ревет мне в ответ мне десять тысяч луженых глоток, и тут же этот рев подхватывает стоящее на левом фланге тверское ополчение.

— Твеерь!

Несется мне вслед, и я скачу, не останавливаясь. За своих я спокоен, там во всем видится привычные выкованные годами порядок и дисциплина.

Правлю кобылу к шеренгам тверского полка и останавливаюсь перед тысяцким.

— Ну как, Лугота Истомич, поджилки-то не дрожат?! — Поднимаю взгляд на строй. — Что скажете, тверичи?! Не тушуетесь?!

Я знаю своих тверских, как облупленных, и ничто их не взбодрит лучше задетого самолюбия. Прищуренный взгляд Луготы только подтверждает мне это.

— Ты бы, Фрязин, за своими следил, а мы как-нибудь сами разберемся! Вот коли оступимся, тоды и спрашивай!

— Лады! — Скалюсь ему в ответ и вздыбливаю кобылу. — После победы посмотрим!

Отсюда скачу уже мимо конных порядков дружины Ярослава к месту своей оборудованной ставки. Она находится почти на вершине холма, так чтобы сигнальную мачту было видно отовсюду.

Осадив Луну, спрыгиваю на землю и бросаю поводья Прохору. Первый же взгляд на другую сторону равнины.

«Мать вашу…!» — Не удержавшись, мысленно крою монгол и всех их матерей.

Вся линия горизонта занята степными всадниками. Я знаю, они специально растянули строй, чтобы нам казалось, будто их неисчислимое множество. Эдакая психологическая атака, и надо сказать, впечатление действительно производит.

Не имей я точных данных о количестве монгольского войска, мог и задуматься. Но письмо Турсалана Хаши подтвердила мне и разведка. Три полных тумена, пять-шесть тысяч в отряде Неврюя, плюс дружина Александра около полутора тысяч, да еще войска Нижегородского и Муромского князей. Это тысячи полторы, в основном насильно набранной пехоты. Итого, по максимуму около тридцати девяти тысяч.

«А у меня, — мысленно прикидываю в очередной раз свои силы, — три полка моей пехоты, это без малого одиннадцать тысяч. Три тысячи владимирцев, две с половиной — тверской полк, около двух — новгородцы. Это — восемнадцать с половиной тысяч пехоты! А конницы?! Два полка конных стрелков — это тысяча. Столько же у князя Андрея. У всех союзных князей и того меньше — сотен семьсот. У Ярослав и Якуна чуть больше. Выходит, всего три с половиной тысячи. Не густо!»

— Двадцать две против тридцати девяти! — Тяжело вздохнув, гоню прочь мрачные мысли. — Зато у нас позиция превосходная и артиллерия! Так что еще неизвестно, чьи ставки выше!

От подсчетов меня отрывает голос Соболя.

— Вон смотри, как я и говорил. Слева у них воины этого, как его…

— Бельгутея! — Подсказываю ему имя монгольского темника.

— Во-во, его! — Поддакивает Ванька. — В центре Урянхадай, а с другого края Ширемун значит.

Молча киваю. Имена монгольских полководцев, которые Соболь так и не научился правильно выговаривать, я ему сам дал. Про них написал мне Турслан Хаши, а разведке Соболя нужно было только выяснить, кто и где движется. В обычае монгольского войска не перестраиваться перед битвой, чтобы не возникло путаницы. Все подразделения заранее распределяются так, чтобы к месту битвы выйти в предписанном порядке.

«Значит, три тумена в поле, — иронизирую про себя, — а главный злодей Неврюй, как водится, в засаде! Ладно! Пока все идет по плану, и это уже хорошо!»

Отрываю глаза от строящегося монгольского войска и, повернувшись назад, окидываю взглядом ставку и стоящий выше по холму мой личный резерв.

Калида, Соболь, десяток конных курьеров, чуть выше плотные шеренги пехотной бригады, а за развалинами Коломенского кремля скрыты от глаз два полка конных стрелков под командованием Куранбасы.

«Ну, вот и все! — Как бы делаю последнюю отметку. — С богом!»

Словно согласовав со мной начало, по всей равнине пронесся монгольский боевой клич.

— Уррааагх! — Грозный рев полетел по полю, отражаясь от лесной стены и обрушиваясь на русские полки.

«Нет, криком нас не испугаешь!» — Отмечаю, что в атаку пошла только первая волна, не больше трех тысяч.

Понятно, что это даже не атака, а скорее разведка боем, вдруг мы ничему не научились и так же, как когда-то на Калке, бросим в ответ всю свою конницу.

«Шишь вам!» — Злорадно наблюдаю за приближающейся линией всадников.

Развернутая лава по ходу сжимается в более плотный кулак и под грозный рев несется, словно бы собираясь врезаться в строй со всего маху. Наверное, чтобы не мчались так бездумно, можно было бы устроить нашим степным друзьям пару десятков сюрпризов в виде замаскированных ям-ловушек, воткнутых кольев и все такого прочего, но я не стал этого делать. Причина проста, я не хочу, чтобы монголы испугались. Да, да! Как ни странно это звучит. Монгольские военачальники не дураки, и если они решат, что атака в лоб не приведет к победе, то будут искать другие пути. Попытаются заблокировать меня в этом мешке или еще чего, а это мне совсем ни к чему. Я хочу, чтобы они видели — победа достижима, надо только чуть-чуть поднажать — и находились в состоянии этого морока с самого начала боя до самого конца!

Как я и ожидал, в пятидесяти шагах от нашего строя плотная линия конницы вновь рассыпается, и град стрел обрушивается на пехотные шеренги.

В ответ затренькали арбалеты, а я машу рукой сигнальщику. На мачте взмывают вверх два красных треугольных флага — залпом пли!

По сигналу тут же забухали отбойники всех семидесяти баллист, и остановившаяся линия всадников мгновенно потонула в клубах дыма и вспышках пламени.

Одного выстрела хватило, чтобы разведка покатилась обратно. Вижу, как монгольские сотни перестраиваются, пропуская вперед пехоту и русские дружины.

«Что, традиционная тактика не сработала, но продолжаем действовать по шаблону. — Комментирую их действия для самого себя. — Посылаем на убой тех, кого не жалко! Пусть зацепятся, а потом уж степные багатуры доделают дело!»

Смотрю на бегущую в атаку пехоту, и с первого же взгляда видно, что ополчение не обучено, ему бы максимум в глухой обороне стоять, а не в атаку бегать. Показываю сигнальщику указательный палец, и тот поднимает только один треугольник — легким по дистанции, беглым!

По выставленным дальномерам заработали баллисты, встречая атаку еще на трехстах шагах.

Я понимаю, что все это так, для отвода глаз, и жду настоящего удара. Мой взгляд следит за перемещениями монгольской конницы, и вот оно. Пошла первая волна, и за ней сразу же вторая. Половина тумена Ширемуна рванулось в атаку на наш левый край.

Вот это уже серьезно! Командую первой ракетной батарее.

— Залп!

Там уже все готово, командиры расчетов поджигают фитиль и…

Раз, два, три… Яркий искрящийся огонек бежит по шнуру, и обложив всю позицию серыми вонючими клубами, три ракеты срываются со станков. Оставляя дымные хвосты, снаряды врезаются в конную массу, только-только набирающую ход. Грохочут три разрыва, застилая центр атаки полосой дыма и огня.

Конница шарахается прочь от взрывов, рассосредотачиваясь и забирая все больше вправо на появившийся простор. Тут начинают работать тяжелыми зарядами баллисты.

В центре дымные грибы разрывов накрывают дружину Александра, но упертый князь ведет своих всадников вперед, пока не упирается в выставленные длинные пики. Храпя и вставая на дыбы, кони отказываются идти на острия, и вся бронированная конница бесполезно топчется на месте, редея под арбалетным обстрелом.

На правом фланге разномастная пехота, попав под удары тяжелых снарядов, сразу же решила, что не ее эта битва, и побежала обратно к лесу. А вот слева монгольская конница прорвалась сквозь дымную пелену и, растянувшись широкой дугой, врезалась в тверские шеренги, одновременно пытаясь охватить их с флангов.

В поддержку первой волны от подножия холма пошел второй накат монгольской атаки. Топча бегущее назад ополчение, покатились вперед тумены Бельгутея и Урянхадая.

Даю команду сигнальщику, и на мачте взлетают три квадратных флага — всем ракетным батареям огонь!

Выстрел, и почти весь склон окутывается дымом. Девять ракет сразу взмывают в воздух.

Атакующая конная лава расцвечивается цветами разрывов, и вся долина заволакивается клочьями вонючего тумана. Падают лошади, катятся наземь всадники, но атака не останавливается.

Летят тяжелые заряды баллист, тренькают арбалетные спуски, но монгольская конница все же врубается в наш правый фланг и в центр. Рукопашная пошла уже по всей линии, а на левом крыле ордынцы прорвались на стыке между фургонами и тверским полком.

Я все это вижу, и гонец уже полетел к Ярославу.

— Атакуй князь! — Стиснув зубы, мысленно подгоняю тверского князя. — Не дай им зайти в наш тыл.

Удар тяжелой дружинной конницы сверху вниз сдержал прорыв превосходящего врага и даже немного потеснил его обратно. Тут напряжение вроде выровнялось, а вот на другом фланге дела пошли неважно. Монголы смяли левый край владимирцев и начали теснить их к реке.

Вижу, как медленно отходит ополчение, но я спокоен, там ордынцам развить успех негде. И точно, едва под ногами владимирских бойцов захлюпала речная вода, как их подперли новгородцы, и бой закипел с новой силой.

Предчувствуя, что сейчас застрявший у реки Бельгутей попытается развернуть атаку и зайти в тыл линии фургонов, поворачиваюсь к Калиде. Тот тоже все видит, и много говорить ему не надо.

— Возьми резервную бригаду, — киваю на стоящие за спиной шеренги, — и перекрой им путь!

Мое решение как раз вовремя! Монгольский темник, видя безуспешность атаки в лоб, гонит своих всадников вверх по склону на открывшееся пространство, но там уже выстроились пикинерские роты, и конницу встречает непроходимый лес длинных пик.

Битва вновь завязла в кровавой статичной мясорубке, но я знаю, что у монголов еще полно резервов, и бросят они их скорее всего на наш левый фланг. Словно бы в подтверждение моей мысли, остатки туменов Урянхадая и Бельгутея сменили вектор атаки и по широкой дуге помчались на помощь бойцам Ширемуна, штурмующего порядки тверского полка.

«Прям-таки будто академию Генерального штаба заканчивали! — Саркастически хмыкаю на это маневр монголов. — Противник скован по всему фронту, и пришло время создать превосходство в живой силе на том фланге, где уже есть успех».

Даю команду ракетной батареи накрыть их залпом, а сам посылаю гонца к Великому князю всего с двумя словами — пора князь!

Гонец умчался к вершине холма, а я сам смотрю, как на растянувшуюся монгольскую лаву обрушились три ракеты, слегка разрядив ее и притормозив.

— Ну как вам, понравилось! — Шепчу я в азарте. — И что вы сделаете сейчас?!

Вцепляюсь взглядом в поле и вижу, как темник решает не бросать своих бойцов в общую свалку, а ведет их вдоль склона, намереваясь обойти наш фланг.

'Вот это правильно! Верное решение! — Мысленно подначиваю Урянхадая, потому что с вершины холма уже разворачивается дружина Великого князя.

Они начали атаку почти одновременно, только наши вниз по склону, а монголы вверх. Даже двойное превосходство в численности не помогло, тяжелая Великокняжеская кавалерия попросту смяла центр монгольской атаки.

От этого удара повеяло ароматом победы, и я бросаю взгляд туда, где должны скрываться последние монгольские резервы.

«Ну что, Неврюй, давай! Надо спасать положение!»

Все верно, опытный степной военачальник видит обстановку не хуже меня, и по его невидимой команде из леса начали выезжать всадники. Они строятся по сотням и тысячам в плотный кулак, намереваясь ударить туда, где уже был успех в стык между центром и левым крылом.

Словно железом повели по стеклу, надрывно завыла труба, и монгольская конница пошла в атаку.

Она идет рысью, экономя силы для решающего рывка. Стандартный рубеж, с которого кавалерийская атака переходит в галоп — пятьсот шагов.

Вот он, момент истины! Я поднимаю руку. На станках уже лежат утяжеленные ракеты с пятнадцатикилограммовой боевой частью. Они не полетят далеко, но мне далеко и не надо. Всего лишь пятьсот шагов.

Первая линия монгол поравнялась с вешкой и машу рукой — пли!

В этот момент я ничего не вижу и не слышу. Натянутые до предела нервы глушат все. В голове какие-то обрывки мыслей. Все ли я учел?! Время горения фитиля, время полета ракеты, скорость конницы…!

Дымные траектории девяти ракет чертят небо и падают на землю, ровно в тот момент, когда конница переходит в галоп. Линию атаки заволакивает серо-бурой непроглядной тьмой, и в тот же миг жахают тяжелыми зарядами еще все семьдесят две баллисты.

Вот теперь точно весь склон скрылся в дыму!

Не дожидаясь пока дым развеется, я гоню гонца к Куранбасе и бросаю в бой свой последний резерв, одновременно командуя общую атаку.

Зарокотали барабаны! Завыли трубы! Промчались вниз и пропали в никуда конные стрелки, пошли в полный туман пикинерские и алебардные роты, а я стою и жду, когда откроется занавес, и я увижу финальную сцену. Я еще не знаю, какая она будет, и у меня от напряжения немеют пальцы в сжатых кулаках.

Еще несколько бесконечных секунд, и в разрывах дыма я вижу бегущую монгольскую конницу и своих конных стрелков, висящих у них на плечах. Центр прорван по всему фронту, и пехота уже перешла на бег, гоня перед собой отступающего врага.

На флангах монголы еще дерутся, не видя за дымной пеленой, что уже все кончено. Они еще сопротивляются, но чувство победы распространяется какой-то незримой волной. Оно окрыляет наших бойцов, заряжает их новой непобедимой силой, и они начинают теснить монгол и там.

Обессиленный я опускаюсь на землю. Никогда я еще не был так счастлив как сейчас на этом залитом человеческой кровью поле.

— Победа! — Шепчу я и, не веря своим словам, кричу в голос. — Победа! Я сделал это! Я их победил! Мы их победили!

В этот момент эйфории в какой-то потаенной части сознания вдруг закрадывается очень здравая мысль.

«А ведь это только начало! С этого поля с этой минуты все пойдет уже по-другому! Отсюда начинается новая незнакомая мне история, которую я не изучал в университете, которую никто не изучал, и где я уже не буду знать, что случится завтра, через месяц, через год! Кто будет править в Орде, куда повернет Литва, что делать с Орденом и Новгородом?! Это все теперь придется решать мне самому!»

Конец третьей книги!

Спасибо, что прочитали! Надеюсь, вам понравилось!

Несколько слов о моих будущих планах. Планирую взять паузу в месяц для продумывания четвертой части.

Буду ждать вас на ее страницах!