Пять миллионов фунтов стерлингов, сейчас в 1827-ом году, огромные деньги. Например скандальный Литтон Стрейчи через много лет оценит состояние королевы Виктории, которую будут считать богатейшей из правящих монархов второй половины 19-ого века, максимум в пять миллионов фунтов.

На такое я не рассчитывал и даже не сразу поверил в реальность происшедшего.

Первая моя мысль после подведения итога своих операций была, а понял ли Натан Ротшильд для каких целей я брал у них кредит в миллион фунтов и если да, то какой вывод он сделает?

Для воплощения моих планов надо много, очень много денег и заработать их можно пока только здесь, в Европе. А делать это лучше вместе с Ротшильдами.

Тезка Натана со своими сыновьями сделали правильные выводы и никаких «сюрпризов» с их стороны больше не было и Сергей Петрович регулярно общался со старым евреем. Его информация позволяла мне потихоньку зарабатывать на бирже, следуя за действиями Ротшильда.

Это были иногда сотни, а иногда и тысячи фунтов в день. Но это была стабильная статья доходов и этих денег хватало на ежедневные бутерброды плюс еще что-нибудь.

Но сейчас главным вопросом стояло, что делать дальше.

Когда уже стало понятно, что я с минуты на минуту стану по настоящему богатыми человеком, смогу расплатиться с долгами в России и буду иметь возможность начать там что-нибудь серьёзное, пришло очередное послание от Анны Андреевны. Её рассказ о семейных делах меня порадовал, но очередные новости от Государя Императора вызвали желание выть на Луну.

О Наваринской победе в Петербурге уже знали и князь Ливен доложил о моем поистине огромном финансовом вкладе в неё. Но решение Государя это не изменило, твердое нет, на вопрос о возможности вернуться мне в Россию и более того такой же ответ на разрешение заняться чем либо серьёзным в российских пределах. Кроме одного.

Пожалуйста, покупайте ваша светлость землю в Новороссии, заселяйте её, причем за свои деньги, вам никаких плюшек от государства не будет и двигайте там сельское хозяйство. Но только его, а уж ни как не всё остальное.

У меня было не только желание выть на Луну, но и потребность что-нибудь разнести в хлам. Если бы не Соня, я точно в буквальном смысле наломал бы дров.

Поэтому устроив праздничный победный ужин с участием своих трех соратников, я на следующее утро уединился в своем кабинете. На повестке дня моего мозгового штурма один вопрос: что делать?

К сожалению сейчас помочь мне не кому. Соня после всех волнений расклеилась и после плохо проведенной ночи спит. Да и не мудрено ей плохо себя чувствовать. У неё начался токсикоз первой половины беременности, последние два дня приступы тошноты и рвоты у неё вызывает вид любой пищи, она только и бегает в санитарную комнату.

У Сергея Петровича в клубе вообще запарка, завсегдатаи и гости всё продолжают шумно и с размахом праздновать Наваринскую победу. Этот факт меня сильно озадачил, вот тебе и чопорные прижимистые англичане. Гулянка идет не хуже чем на моей любимой Родине. Нам конечно от этого огромная выгода. Хотя не нам одним. Наши поставщики, тот же Третий из Суссекса, то же гребли деньги лопатой, все что они поставляли в клуб улетало со свистом и Сергей Петрович сбился с ног в поисках дополнительных поставщиков.

Но по-большому счету мне пока никакие советчики и консультанты и не требуются, надо самому определиться и что-то решить.

Я достал чистый лист бумаг, написал сверху 10-ое ноября, подумал и добавил скобки с надписью 28-ое октября и поставил дату.

Это будет черновик моего плана действий. Если я буду устанавливать какие-нибудь точные даты, то они будут в двух календарях, в григорианском, по которому живет Европа и Америка и юлианском, по которому живет Россия.

Поставив цифру один, я написал Лондон — клуб. Здесь всё понятно, надо совершенствовать это предприятие. Главная проблема кто будет возглавлять это дело.

По большому счету, кроме моих камердинеров в которых я был уверен, у меня здесь было двое верных людей. Когда-то я крепко прокололся доверившись одному человеку и в один очень интересный момент он решил подставить меня за неплохие, как ему казалось, деньги. Чистая случайность спасла меня. Меня не просто надо было подставить, но еще и утопить в болоте.

Но товарищ оказался слаб в коленках и толкнуть меня как следует не смог. В болоте то я оказался, но гиблая трясина была чуток подальше. А самое бывший мой напарник оказался в пределах моей досягаемости и в итоге началась драка не на жизнь, а на смерть.

В болоте гада я утопил недрогнувшей рукой, а потом сам долго выбирался из трясины. Сопоставить факты, собрать пазл и сообразить кто подписал меня на такую страшную смерть труда не составило, это был мой партнер и друг, таковым по крайней мере его все считали.

Возвращаться домой в Питер я спешить не стал, хорошо понимая, что там не жилец. Помотавшись полгода по России, Китаю и Средней Азии я вернулся домой и предложил моему «заботливому» друг поехать на охоту на болота и в честном поединке решить кто из нас прав.

Ночью, перед выходом на болота, я обыскал его снаряжение и нашел припрятанный ТТ.

Мы были одни и утром нас обыскали, дали каждому одинаковые карабины и по обойме с пятью патронами. Пистолет у «товарища» не нашли и его замысел стал мне ясен, как светлый день.

На это случай у меня был еще один патрон. Когда я демонстрировал, что оружие разряжено и поставлено на предохранитель, я наоборот зарядил его, и поставил на предохранитель.

Первым стрелять я не хотел, до последнего надеясь на какое-то чудо. Мы шли к болотной топи рядом на расстоянии пары метров, не спуская друг друга глаз. Возле небольшого обрывчика мы остановились. Буквально в нескольких сантиметрах кончалась каменная плита, которая давала возможность зайти в глубь топи.

Когда он потянулся к кобуре скрытого ношения, я сорвал с плеча карабин и на вскидку выстрелил. Попал или нет, я не знаю. «Товарищ» вскрикнул, выронил пистолет и начал падать навзничь. А сзади уже была топь. Бросаться к нему, что бы удержать, я не стал, его пуля ушла не в молоко, а нашла мое левое плечо.

Перетянув раненую руку жгутом, я подобрал пистолет и поспешил назад.

Пуля, на удивление, пробив на вылет руку, застряла под кожей и один из наших спутников легко выковырнул её ножом, обработал рану и наложил тугую повязку. Он хорошо разбирался в оружие и осмотрев пулю и принесенный мною ТТ, покачал головой и подвел окончательный итог этой истории:

— Всегда считал его гнидой, — и повернувшись ко мне спокойно продолжил. — А ты мудак, я тебе сколько раз говорил, что твое донкихотство до добра тебя не доведет.

Мы вернулись после «охоты» в Питер, утопив по дороге в какой-то реке пистолет. Товарища никто даже искать не стал. Семьи у него не было. Жена, которую он бросил когда-то с ребенком, давно уже и забыла о нем, а продажные женщины не в счет. А вот чем кончилось его исчезновение в бизнесе, я не знал, так как мне подвернулся очень выгодный рейс, потом еще и еще.

Мне вопросов в итоге никто не задал, а сам я не спрашивал. Но после той истории я начал проявлять интерес ко всяким методикам, которые позволяли понять скрытое гнидство в людях и скрываемую ложь.

Не знаю каким я сумел стать специалистом, но больше проколов в отношениях с людьми у меня не было, а народ стал считать, что я всех насквозь вижу.

Так вот никакого гнидства и скрываемой лжи в Сергее Петровиче, господине отставном капитане и своих камердинерах я не видел. Уже был почти уверен в семье Карпухиных, но надо было еще за ними понаблюдать. Кстати те, кто остался в России и мистер Мюррей, пока никаких подозрений у меня то же не вызвали.

Но сейчас мне людей надо было побольше, чем было под рукой. А где их взять? Вот вопрос. Я написал слово кадры и поставил три знак вопроса.

Второй вопрос я назвал Англией. Подумав, я вывел буквочку а, поставил аккуратную скобочку и написал железная дорога. Посидев в раздумье я поставил букву б, потом озаглавил пункт фондовой биржей. После этого написал в и поставил многоточие.

После долгих размышлений третьим пунктом я сделал Россию, где написал два подпункта: имения и Новороссия.

После еще более долгих размышлений я написал еще и четвертый пункт, обозвав его Америкой с одним подпунктом, железная дорога.

Всё, других гениальных и не очень мыслей у меня больше не было. Посмотрев на часы, я ахнул от удивления. Занятый своими мыслями я не заметил как прошло несколько часов, уже миновал полдень и скоро будет обед.

Соня хорошо отдохнула, а пришедшие известия о Николае и наконец-то закончившиеся волнения об итогах наших финансовых предприятиях оказали благотворное действие на её организм и она с утра чувствовала себя отлично.

Когда я пришел в гостиную, тетушка читала только что полученное письмо от матушки. Письмо было написано по сногсшибательному поводу: чета Мюрреев ждала ребенка.

От такой новости я напрочь забыл о всех своих невеселых мыслях. Особенно меня впечатлил тетушкин внешний вид, мне показалось, что она помолодела лет на — цать, но никак не меньше чем на два десятка.

Когда я зашел, тетушка как раз читала эту новость и сразу меня не увидела. Но когда она увидела, то поняла, что я слышал эту потрясающую новость и подскочила с дивана прямо как молодая козочка.

— Я, Алексей, сегодня провела бессонную ночь. Вечером мне пришла в голову мысль, а вот зачем мне дальше коптить небо? — тетушка вопросительно посмотрела на меня, а затем на Соню. Она уже несколько раз за последние две недели открытым текстом спрашивала когда мы сообщим ей о предстоящем пополнении семьи. Супруга почему-то не спешила сообщать кому бы то ни было о своей беременности. Эту новость не знала еще даже её матушка. И вот сейчас тетушка похоже получила совершенно неожиданный ответ на свой вопрос.

— А вот теперь, мои дорогие, у меня появился смысл еще немного пожить. Мне ведь надо будет обязательно посмотреть на этого мальчика, — последние слова тетушки меня сильно удивили и я не удержался от глуповатого вопроса.

— А почему, вы тетушка, решили, что это будет мальчик?

— Алексей, ну это же понятно любому здравомыслящему человеку, странно что вы этого не понимаете.

И тут моя Соня выдала такое, что у меня буквально отвисла челюсть. С совершенно очаровательной улыбкой на своем ангельском личике она спросила тетушку.

— Тетушка, а скажите, пожалуйста, кто родится у нас? Я почему-то тоже жду мальчика.

Фраза, к нам едет ревизор, в иносказательном смысле начнут употребляться только через много лет, Николай Васильевич еще учится в гимназии и пока даже не помышляет о литературном поприще. Но то, что произошло с тетушкой, я другими словами просто не мог охарактеризовать.

Она в растерянности плюхнулась на диван и ошарашенно стала смотреть на нас. Я взял стул, поставил его рядом с Сониным, сел, нежнейшим образом поцеловал её, а затем обнял.

Глядя на нас тетушка пришла в себя и тут же мяч оказался на нашей половине.

— У вас, мои дорогие, родится естественно Андрей Алексеевич. И учтите, Алексей, если даже сегодня вы лишите меня любимого напитка, то это будет самое жестокое действие на всем белом свете, — тетушка обожала шотландский виски и я, опасаясь за её здоровье, пытался ограничить его употребление за нашим столом.

Но сегодня явно был не тот день когда это можно было это сделать, да честно говоря не очень то и хотелось. И мало того я и сам впервые после попадания выпил грамм семьдесят пять грамм чудесного шотландского виски из тетушкиного винного погребка.

В той жизни, в двадцать первом веке, я не был трезвенником, но всегда знал меру и умел останавливаться, а если не было возможности употребить, то и не пытался. Курильщиком кстати я был заядлым и больше всего любил первую затяжку после длительного воздержания, когда куда-то отъезжает голова.

Но в новой жизни я решил до своего восемнадцатилетия не курить и не употреблять крепкого алкоголя. Но как было сегодня не составить тетушке компанию.

Обед наш затянулся, уходить из-за стола не хотелось, тем более как сговорившись к нам по одному присоединялись сначала Сергей Петрович, затем Иван Васильевич, а потом как снег наголову, пожаловала адмиральская чета. В итоге обед плавно перешел в ужин, в разгар которого пожаловал князь Левин с каким-то флотским офицером.

Князь был единственным кто, как и адмиральская чета, мог приезжать к тетушке без объявления визита. Все прочие гарантировано получили от ворот-поворот, самое удивительное, что такое сумасбродство сходило ей с рук. Она хотя и возмущалась тем, что какие-то сумасбродки не приняли победителя Наполеона за то, что он вознамерился явиться к ним в брюках, а не в принятых на ихнем сборище пантолонах, но сама не далеко ушла от них.

Она не отказала герцогу Велингтону, но продержала его в передней чуть ли не полчаса и когда он уже начал закипать, любезно лично пригласила победителя Наполеона в свою гостиную.

Но это было еще не заключительное тетушкино сумасбродство. Через какое-то время, мило болтая, она сообщила герцогу, что не может себе объяснить, почему она сделала для него исключения и не показала ему на дверь за его «наглость», решение явиться к ней без спроса.

Герцог, надо отдать ему должное, обратил всё это в шутку, ездить к тетушке не прекратил, но без объявления визита больше это не делал. Я всегда думал, а как интересно тетушка поступит с какой-нибудь венценосной особой.

Но сейчас хозяином за столом был я и тетушка к смене власти отнеслась спокойно, приняв это как должное. Поэтому никакого фи на неожиданного гостя, пришедшего с князем, не последовало. Тем более я сразу понял, кем был этот гость.

Все присутствующие за столом то же это поняли. Да и как было не понять. Русский морской офицер в потрепанном и заштопанном флотском мундире с рукой на перевязи мог быть только участником Наваринского сражения, прибывшим в Лондон по какой-то служебной надобности.

Гости учтиво поздоровались и князь представил своего спутника.

— Господа, позвольте представить вам одного из героев, сотворивших блистательную победу для нашей матушки-России. Лейтенант Леонов Павел Александрович, командир одной из орудийных батарей линейного корабля «Азов». Когда он был ранен и не смог дальше командовать батареей, его сменил мичман Макаров Николай Андреевич, ваш брат сударыня, — князь поклонился моей супруге, которая при этих словах побледнела и так сжала мою руку, что мне по-настоящему стало больно.

В столовой воцарилось какое-то неловкое молчание, все были просто потрясены появлением такого гостя. Первым пришел в себя Иван Васильевич и взяв на себя инициативу, пригласил гостей к столу.

Тетушка бросила него благодарный взгляд и растерянно не сказала, а пролепетала:

— Да, конечно, конечно.

Через несколько секунд Соня взяла себя в руки и задала интересующий всех вопрос.

— Павел Александрович, расскажите, пожалуйста, нам о Николае, — услышав вопрос, офицер улыбнулся. После такой доброй и открытой улыбки собственно и рассказывать уже ничего не надо было. Ясно, что с Николаем все в порядке и он жив и здоров.

— Николай Андреевич жив и здоров, и продолжает успешно командовать нашей батареей. В баталии после его залпа загорелся флагман супостатов, — после такой приятной прелюдии лейтенант по нашей просьбе подробно рассказал о прошедшей баталии.

По моей просьбе он остался у нас ночевать и полночи в моем кабинете рассказывал о самом корабле, а лейтенант ступил на его палубу еще на верфи в Архангельске, его команде, морских переходах «Азова» и эскадрах: нашей, союзных и вражеской.

Выслушав рассказ Павла Александровича, я в знак моей благодарности вручил ему банковский чек на тысячу фунтов, а затем спросил его о планах на жизнь.

К моему удивлению лейтенант мечтал о службе бог знает где, на далекой Аляске. К своему стыду мои познания о русских в Северной Америке были почти ниже плинтуса. Я конечно знал, что когда-то Аляска была русской, знал что отнюдь не Екатерина Великая продала её Америке и даже был в форте Росс в Калифорнии. Более того, знал многие подробности золотой лихорадке на Клондайке. Но то, что в Русско-Американской компании заправляют флотские офицеры, для меня было откровением.

Оставшись один, я долго стоял перед настенной картой мира. На ней были уже изображены и Аляска и Антарктида, конечно не в привычных для меня контурах.

После этого я взял черновик моего плана действий и добавил пятый пункт, озаглавив его как золото. В нем я отметил четыре позиции: Россия, Аляска, Калифорния и Австралия.

Ну что же, архимедов рычаг мирового переворота я придумал. Осталось всего ничего — соорудить этот рычаг.

Про российскую золотодобычу я знал предостаточно, мне довелось разные грузы возить во все золотодобывающие провинции России, а в детстве просто бредил Клондайком, начитавшись Джека Лондона. С калифорнийской лихорадкой я можно сказать лично ознакомился когда ездил в Америку. А про австралийское золотое безумие я знал то же из книг. Но это знание было сейчас бесценно.

С одной стороны это очень лакомый кусочек и самый доступный. Но в знакомой мне истории британское государство сразу же наложило на это дело лапу и оказалось главным выгодополучателем. А мне форсировать развитие англичан совершенно ни к чему. Поэтому про австралийское золото помнить надо, но пусть там все идет своим чередом, а желательно бы еще и тормознуть.

А вот с золотом нашего Дальнего Востока и Северной Америки попробовать можно. Если внедриться на Аляску и создать там более-менее сносную инфраструктуру, то вполне попробовать взять золото Клондайка. Так же как и золото Калифорнии, если вложиться в развитие форта Росс. Только вот где взять народ для освоения этих территорий.

По-хорошему для этого должен быть надежный тыл — российский Дальний Восток. Но сейчас это всего четыре населенных пункта, громко называемые городами. Охотск с населением около тысячи человек, а население всего Охотского управления составляло около трех тысяч человек. Петропавловск-Камчатский с тысячей жителей, Гижигинск с шестью сотнями и Нижнекамчатск с населением аж триста человек. Есть несколько сел, самое крупное Большерецк.

Его население тоже примерно человек триста, еще пятьдесят лет назад это был город и административный центр Камчатки. Среди других сел интерес представляет Мильково где пятьдесят лет назад был железоделательный завод. Сейчас кстати Петропавловск официально называется Петропавловским портом.

Возможно уже существует село Марково в уникальном месте Чукотки — в среднем течении реки Анадырь. Там растут лиственные леса и всевозможная растительность, очень разнообразный мир животный мир, отсутствует вечная мерзлота и в открытом грунте можно выращивать овощные культуры.

Поездки по маршруту Чита-Якутск-Магадан-Петропавловск в свое время принесли мне приличные деньги и были очень ярким событием моей дальнобойной жизни. Там мне не раз приходилось куковать по несколько дней, а для меня лучшее занятие в подобных случаях было чтение и занятие историей. И как было в тех местах раньше, я знал, а про нынешнее положение дел на Дальнем Востоке и в Северной Америке мне еще подробно рассказал и наш гость.

На Аляске дела с населением и реальным освоением территории было не лучше. Русских там было самое большое тысяча человек и почти все они были служащими Русско-Американской компании, было около сотни человек, пожелавших остаться в тех краях после окончания контракта с компанией.

Тысячи две было детей от смешанных браков и буквально несколько человек родившихся уже там в русских семьях.

Русскими было основано больше пятидесяти населённых пунктов, большая часть которых были временные промысловые и торговые посты, часто одиночные.

Русские поселения на Аляске столкнулись с очень серьёзной проблемой — дефицитом продовольствия. На тех землях сложно выращивать сельскохозяйственные культуры, более-менее растет только картофель. Его кстати выращивают и на Камчатке.

Для решения этой проблемы было основано русское поселение в Калифорнии — крепость Росс. Она должна обеспечивать продовольствием своих жителей и делиться им с Аляской.

Её окружали пастбища и строевой лес, а в нескольких километрах протекала река Славянка. Претензии на территорию предъявляли испанцы, но не спешили её осваивать. Поэтому хозяевами Иван Кусков, основатель крепости, посчитал местных индейцев и выкупил у них землю за безделушки.

Пытались русские закрепиться и на Гаваях, но оттуда пришлось ретироваться.

Освоение Аляски от года к году пробивало всё большую дыру в бюджете Российской империи и с каждым годом была надежд на некие природные богатства, которые смогли бы возместить финансовые влияния становилось всё меньше и меньше.

Взвесив все за и против, я решил написать Бенкендорфу о своем желании вложить значительные средства в русский Дальний Восток и Аляску.

Я набросал своего послания, в котором основной морковкой было предположение о богатых золотых россыпях на Колыме и предположительно и на Аляске. Первые более-менее достоверные предположения о колымском и чукотском золоте появятся немного позже, но я придумал каких-то мифических казаков, якобы нашедших в районе будущего Магадана несколько самородков, не то два, не то три.

Мне очень хотелось посоветоваться обо всем с Соней, но для этого надо было расшифровываться перед ней и поэтому пришлось ограничиться прочтением письма в Петербург. Ей я то же рассказал сказку про казаков-следопытов.

В письме я предложил морским путем, естественно полностью за мой счет, переселить на Дальний Восток и Аляску несколько тысяч семейных мужиков, крестьян и ремесленников, сделав это на добровольной основе.

Для уточнения деталей этого предприятия необходимо было съездить во Францию и Голландию. Там тоже умели строить хорошие корабли, да и договориться с ними будет намного проще. Англичане не дураки и сразу сообразят, что мои планы угрожают их интересам в Северной Америке.

Но с поездкой на континент ничего не получилось, Соня чувствовала себя не блестяще и рисковать её здоровьем и будущим ребенком естественно мы не стали, отложив поездку до лучших времен. И соответственно написание окончательного варианта письма Бенкендорфу.

Дела в Лондоне тем временем шли своим чередом. Сергей Петрович определился со своим сменщиком и естественно он предложил кандидатуру Семена Федоровича. Посоветовавшись со всеми заинтересованными лицами, я конечно с ним согласился и они начали потихоньку передачу всех дел в клубе молчунов.

Вложив в клуб его регулярный месячный доход, господа Охоткин и Карпухин довели наше предприятие чуть ли не до совершенного состояния. Небольшие изменения на бирже ставок на первое и самое видное место вывели скачки, а все остальное было как бы в тени.

Все изменения в клубе были закончены к новому 1828-ому году. С первого января я наметил начать новый цикл политических ставок: приближалась развязка интриги греческой войны за независимость и новая русско-турецкая война. Я разработал целую систему ставок на эти события и рассчитывал за два года заработать не меньше чем на Наваринской битве.

Игрища на фондовой бирже то же давали стабильный доход, информация от старого Натана из логова Ротшильдов была очень ценной и ежедневные рутинные операции с ценными бумагами тоже приносили доход.

Но что бы не было сбоев на бирже, там требовался глаз да глаз, а учитывая мой предполагаемый отъезд, надо было срочно находить человека, которому можно будет передать все эти дела.

Кандидат для этого у меня был — мой камердинер Федор. Все мужики у меня были из семьй, которые служат нам уже несколько поколений. Ни один из них еще ни разу не вызвал никаких подозрений в неверности или нерадивости.

Федор из всех выделялся своей грамотностью, интеллектом и потрясающей способностью учиться. Когда я ему сказал, что его задача в Лондоне выполнять великий завет товарища Ленина: учиться, учиться и еще раз учиться, то он был наверное на седьмом небе от счастья.

За месяцы, проведенные нами в Британии, Федор в совершенстве освоил английский и превратился чуть ли не в настоящего лондонского денди. Но больше всего меня радовали его успехи в науках, особенно касающихся финансов.

Старик Натан регулярно бывал в нашем клубе и несколько вечеров читал лекции Федору, а затем экзаменовал, оценив в итоге его знания на «отлично».

После этого я начал привлекать Федора в качестве помощника на фондовой бирже, а в конце декабря и адмирала.

Окончательное решение о своих дальнейших действиях я принял сразу же после нового года после разговоров с Сергеем Петровичем и Иваном Васильевичем и письма, полученного из Америке.

Недели две самым желанным гостем в лондонских гостиных был наш лейтенант Леонов. Причиной этого было его место службы — русский флагман «Азов». В морских баталиях англичане знали толк и по достоинству оценили его подвиг в сражении. Поэтому всем хотелось заполучить к себе в гости одного из творцов этого подвига.

Уже была известна оценка английского короля, награждение орденом Бани командира «Азова» Лазарева и мичмана Корнилова. Лейтенант Леонов то же получил свою награду, правда не от короля, а от английского общества. Везде, куда его приглашали, он получал ценные подарки или какую-нибудь сумму денег.

Клуб молчунов устроил торжественный прием в честь Павла Александровича и вручил ему свою награду чек на десять тысяч фунтов, собранных по специально организованной подписке.

На этом приеме и началась наша новая компания на бирже ставок.

Наш уважаемый адмирал, он естественно был в числе приглашенных на этот прием, задал лейтенанту Леонову очень интереснейший и провокационный вопрос.

— Господин лейтенант, а как вы думаете, разгром флота убедил султана и он даст свободу несчастной Греции. Или его и дальше придется убеждать?

— Нет господин адмирал, султан еще не даст свободу грекам. Мы спасли их от окончательного разгрома, но этого не достаточно. Армия султана должна быть разгромлена на суше. И это может сделать только одна армия — русская.

И вопрос и ответ естественно были не какой-то импровизацией, а тщательно подготовленными и выверенными ходами дебюта нашей новой большой игры.

Естественно это упало на хорошо подготовленную почву, началась дискуссия и появились первые варианты пари. Но в этот момент Семен Федорович сделал паузу, предложив подумать и вернуться к заключению пари в первое воскресение нового 1828-ого года.

Вот после этого мероприятия у меня и состоялся очень интересный разговор с Иваном Васильевичем. Я не помнил когда и как началась эта заваруха в Греции и задал чисто автоматически этот вопрос в пространство, так как в этот момент рядом со мной кроме него ни кого не было.

И вдруг бывший капитан прочел мне целую лекцию о том как началась Греческая революция, то бишь Война за независимость, притом с такими подробностями о походе Александра Ипсиланти, что у меня сразу же появилась мысль об его личном участии в этом деле.

Заметив моё изумление, Иван Васильевич неожиданно для меня стушевался, а затем с дрожью в голосе попросил:

— Ваша светлость, я зря начал этот разговор, мне тяжело вспоминать те события, да и не могу я более говорить что либо. Прошу вас, давайте прекратим его, — но это предложение меня совершенно не устраивало и я решил кое-что уточнить.

— Полагаю, что вы были знакомы с генералом, каким-то образом участвовали в его предприятии и дали слово чести молчать об этом?

— Я не сомневаюсь в вашей порядочности, ваша светлость, но нарушить данное слово смерти подобно.

— А перед тем как пойти служить мне вы, Иван Васильевич, я полагаю, тоже дали такое же слово? — Я не был уверен в своих словах, но постарался произнести это как можно увереннее и категоричнее. И попал в точку.

Иван Васильевич сделал резкий короткий поклон головой.

— Да, ваша светлость. И готов служить вам до гробовой доски не щадя живота своего.

Итог нашего разговора был для меня обескураживающим, интересно бы знать кому и почему отставной капитан дал такое слово. Но задавать этот вопрос было бы слишком.

В первых числах января мы с Сергеем Петровичем закончили составление плана нашей новой компании на бирже ставок. Временной промежуток был очень приличный: два с половиной года, с 15-ого января 1828-ого года по 1-ое июля 30-ого.

Номинации, выражаясь привычным для 21-ого века термином, в которых я решил сыграть были такие.

Очередная русско-турецкая война, да или нет. Начало войны, первая половина 1828-ого года или позже. Победа России и мирный договор не позднее конца 1829-ого года. Согласие Турции на автономию Греции. Провозглашение независимости Греции великими державами не позднее первой половины 1830-ого года.

Точных дат этих событий я не помнил, но во временных промежутках был уверен. Если конечно события будут развиваться по знакомому мне сценарию. Пока ни каких отклонений от известной мне истории не было, но рано или поздно они произойдут. В этом я был уверен на все сто.

Что бы изменить ход истории мне надо сделать что-то очень серьёзное. Всякие пресловутые эффекты бабочек полнейшая чушь, в этом я был уверен на все сто. Инерцию исторических процессов и их объективность ни кто не может отменить. Так же как и роль личности в истории, но личность может только ускорить или замедлить исторический процесс.

Я как раз хотел изменить ход истории так как считал, что катастрофа 17-ого года произошла не в результате неизбежного объективного хода российской истории, а в результате бездарного управления императоров Павловичей и особенно грубейших ошибок Александра Второго: капитуляции в Крымской войне и чудовищно безграмотно проведенных реформах.

Это можно сказать было лирическое отступление в моих размышлениях, когда я расставлял ориентиры в наших номинациях новой компании на бирже ставок.

Риск разориться на самом деле был минимальный, вернее его не было совсем. В предыдущей компании мои суммарные вложения были полмиллиона фунтов, а чистый выигрыш был в десять раз больше. Здесь я запланировал вложить в это дело суммарно миллион.

Если события пойдут все-таки по другому пути, то я максимум потеряю эти деньги и всё. Это будет конечно неприятно, но не смертельно. Предполагаемый выигрыш должен быть не меньше десяти миллионов. И это без учета регулярных доходов с клуба и спекуляций на бирже. И там и там месячный доход к концу 27-ого года составлял по сто тысяч фунтов. Новая компания была рассчитана на два с половиной года, получается регулярных доходов с клуба и бирже должно быть не меньше шести миллионов.

Конечно до бесконечности паразитировать на информации старика Натана невозможно, да и стремно. Идя на бирже максимально вплотную к Ротшильдам, я шел четко по их следу и ни разу не забегал вперед, хотя пару раз соблазн был. Но вызывать могущественных банкиров какие-либо подозрения своей биржевой игрой мне совершенно не хотелось, как и наносить им даже минимальный ущерб.

Поэтому после будущих очередной французской революции и появление Бельгии, на чем я в очередной раз крупно сыграю, в моих планах было сделать в Лондоне какую-нибудь например брокерскую контору и тихо мирно поигрывать на фондовой бирже с минимальным использованием информации от Ротшильдов.

Когда мы заканчивали работу я заметил, что Сергей Петрович что-то хочет спросить у меня, но почему-то не решается.

— Сергей Петрович, мне кажется, что у вас есть какой-то вопрос ко мне, но вы почему-то не решаетесь его задать.

— Вы правы, Алексей Андреевич. Меня очень надо знать когда мы вернемся в Россию?

— Надеюсь что в ближайший месяц-два. А теперь, сударь, скажите честно, с чем связан ваш вопрос. Ваш ответ для меня очень важен, — Сергей Петрович ответил не сразу. Несколько секунд он задумчиво смотрел на окно, за стеклами которого необычайно ярко сияло зимнее солнце.

— Кроме племянника, сына моего старшего брата, у меня больше никого нет. Брат в чине полковника участвовал в Итальянском походе фельдмаршала Суворова. В битве у Нови он был ранен и оставлен до выздоровления в Италии. Брат влюбился в молодую итальянку и возвращаясь в Россию, позвал с собой. Во возвращению он вышел в отставку, обвенчался с этой особой и у них родился мальчик. Брат боготворил Суворова и сына назвал Александром, — Сергей Петрович горестно улыбнулся.

— Через полгода итальянка убежала с каким-то французом, бросив мужа и сына. Мой несчастный брат от горя повредился рассудком и вскорости скончался, а Саша остался со мной. После окончания Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров он был выпущен корнетом в гвардию, — Сергей Петрович рассказывал очень тяжело, буквально выдавливая из себя слова.

— Я проглядел когда мой мальчик связался с заговорщиками. Его арестовали сразу же после их выступления. Дело моего племянника попало к Александру Христофоровичу. Я не знаю, как он это сделал, но Сашу в чине поручика в первых числах февраля перевели в Кавказскую армию, где определили в одну из сотен охотников, — я был уверен, что сейчас последует рассказ о том, что Бенкендорф за спасение племянника взял с Сергея Петровича клятву служить ему, точно также поступил и император с графом Орловым, когда помиловал его брата. То, что я услышал совпадало с тем, что мне в свое время рассказал барон Штиглиц.

— Я поклялся за спасение племянника по последнего часа верно служить генералу. Он же приказал мне служить вам, — Сергей Петрович замолчал и потупил взор. Потом горестно вздохнул и закончил.

— На Кавказе он получил тяжелое ранение и сейчас еще пару месяцев будет лечиться в Пятигорске. Он хочет подать прощение об отставке, но у него нет никаких средств к существованию, — на этом Сергей Петрович свое горестное повествование закончил, да собственно дальше говорить было уже и нечего, все было ясно и понятно.

— Ну что же, понятно всё, Сергей Петрович. Напишите своему племяннику, что если он получит отставку, а мы еще будем в Европе, то пусть едет в Новосёлово и поживет там немного. Думаю, что в Петербурге ему пока лучше не показываться.

На следующий день из Америки пришло письмо от матушки с известием, что первого декабря прошлого года у меня появился младший брат. Его назвали Полом, а по-русски Павлом.

Меня очень порадовало, что матушка хочет чтобы мальчик был православным и поэтому через год собирается приехать в Европу, что бы окрестить мальчика в русской церкви.

Но затем она начала описывать дела своего мужа и вот тут у меня даже дух перехватило. Его дела в Америке шли более чем успешно. Я четко выполнял всё наши договоренности, а он регулярно присылал мне отчеты об использовании средств. Благодаря постоянным финансовым поступлениям его дела успешно шли в гору и укреплялась репутация надежного партнера. Но главное было не это.

Оказывается Джо был когда-то очень дружен с отцом и сыном Остинами, Мозес по матери доводился ему троюродным братом.

Вместе со старшим Остином Джо в 1820-ом году ездил в Президио Сан-Антонио-де-Бексар к губернатору испанского Техаса Антонио Марии Мартинесу, для представления плана колонизации Техаса англо-американцами.

Мозес Остин получил грант на землю и разрешение поселить триста семей в Техасе, но на обратном пути заболел и вскоре умер.

Его дело продолжил сын Стивен и Джо под его руководством тоже собирался в числе трехсот американских семей переселиться в Техас.

Но внезапная болезнь жены помещала ему и он вернулся в Нью-Йорк к своему отцу. Но Джо продолжал поддерживать отношения с Остином. После женитьбы на матушке его старый семейный бизнес резко пошел в гору и из получаемых прибылей Джо оказывал Стивену финансовую помощь и выполнял его некоторые деликатные поручения.

Прочитав это, я понял вот он один из нужных мне рычагов.

Историю штата Одинокой Звезды я хорошо знал. Мой двоюродный брат уехал в Штаты еще в начале 90-х и преуспел там. Благодаря ему я несколько раз был в Америке, а в Техасе и Калифорнии провел по месяцу.

Я не сильно верил, что Государь Император навсегда закроет мне двери в Россию. Да и не может он это сделать. Видите ли я не захотел ему служить и он обиделся на меня, прямо как красная давка. Я собственно ничего не просил и не обещал. Все претензии по большому счету к княгине Елизавете Павловне.

Ничто и никто не может помещать мне вывести в Америку несколько тысяч мужиков. Тем более что в России самые гонимые и бесправные русские староверы и их миллионы. Николай Павлович уже начал очередные гонения и притеснения этих людей и среди них найдется не одна тысяча желающих уехать от этого бесконечного кошмара.

Как раз накануне пришло письмо от Матвея в котором он рассказал о начавшихся новых гонениях на староверов. Он после увольнения со службы стал лекарить в больнице на Литейном, которая скоро станет Мариинской. Так вот у него были коллеги из беспоповцев поморского согласия. Они то и рассказали Матвею об этих печальных событиях.

Я в этих вопросах был не силен, знал что раскол начался еще в 17-ом веке, гонения закончились только в 20-ом, что зверств было выше крыши и что этих товарищей было очень много, особенно на окраинах, на Севере, Урале, в Сибири и среди казаков, донских, уральских и оренбургских. Да, еще знал что в 3-ем отделении есть пять так называемых экспедиций и раскольниками занимается вторая. И никакая другая группа российского населения не подвергалась таким длительным и зощренным гонениям. Тем же евреям было в этом отношении до раскольников далеко.

После прочтения матушкиного письма пазл под названием «что делать» окончательно сложился и я достал из стола черновик письма к Бенкендорфу и через час отправил его в Петербург.

На следующий день мы отправились с визитом к выдающимся английским инженерам отцу и сыну Брюнелям, Марку и Изамбарду.

У них сейчас были трудные времена, на строительстве подземного туннеля под Темзой случилась очередная авария, оба сильно пострадали, особенно Изамбард. Но больше всего они печалились из-за другого, авария создала проблемы с финансированием строительства и оно остановилось на неизвестный срок.

История Марка Брюнеля была яркой демонстрацией неповоротливости и ограниченности российской власти. У Марка несколько лет назад были большие фининсовые проблемы и он даже попал в долговую тюрьму. В этот момент с ним начали переговоры эмиссары русского императора, Но они были настолько нерасторопными жлобами, что англичане спохватились, погасили долги Брюнеля и создали ему условия для дальнейшей работы.

В итоге он изобрел проходческий щит и в 1825-ом году начал строить подземный туннель под Темзой длиной более трехсот метров. Через год к нему присоединился двадцатилетний сын и быстро стал его правой рукой.

Условия работы проходчиков были просто каторжные и вскоре Марк и сам отравился в строящемся туннеле и его заменил сын.

В мае 1827-ого года случилась первая авария, прорыв вод Темзы в туннель, но с ним быстро справились и работы продолжились. А 12-ого января 1828-ого года произошла катастрофа.

В туннель не просто прорвались воды реки, вдобавок ко всему погибло шестеро рабочих, а сам Изамбард чудом остался жив и его сразу же отправили в Бристоль на лечение.

Все инвесторы после этого начали рассасываться и строительство похоже вот-вот должно остановиться.

Я знал о великом будущем младшего Брюнеля и лелеял мечту использовать его инженерный гений в своих целях. Через десять лет он построит свое первое великое судно «Грейт Вестерн», затем в 1843-ем году «Великобританию» и в конце пятидесятых самое великое судно мира «Грейт Истерн».

У меня была мысль подтолкнуть Изамбарда к более раннему занятию кораблестроением, но потом я передумал. Не факт, что сейчас это у него получится также блестяще. Пусть все идет своим чередом. А столь необходимые мне пароходы я получу в Америке.

Я точно не помнил, но где-то в ближайшие два-три года там будет построен пароход, который первым пересечет Атлантику на паровой тяге. Вот этим ребятам я и закажу три или четыре таких парохода, а когда Брюнель построит свои корабли я их просто перекуплю.

А сейчас я решил просто поддержать Брюнеля в трудную минуту его жизни, в первую очередь материально, оплатив его многомесячное лечение. Сомнений в развитии наших отношений у меня не было, такие как Брюнель не забывают добро сделанное им однажды, тем более что я собирался не конкурировать с ним, а выступить подрядчиком его будущих работ и направить на учебу к нему русских инженеров, хорошо за это заплатив.

В Бристоле мы провели три дня. Первый раз за много месяцев нахождения в Англии у меня было такое комфортное времяпровождение. Брюнель оказался замечательным собеседником и в итоге мы с ним поговорили обо всем, что меня интересовало.

В планах на будущее у него было кораблестроение, но сейчас его больше интересовали мосты и железные дороги, тем более что бристольские власти и бизнес помогли ему не совсем бескорыстно. Хотя в прямую об этом и не говорилось, но было понятно что отказать им в строительстве мостов, дорого, доков и прочего он никак не может.

И на первом месте у него была память о долговой тюрьме отца, а добрые отношения с бристольцами это гарантированное материальное благополучие.

В этом я был с ним целиком и полностью согласен. Крупнейший порт Британии двух прошедших столетий конечно сейчас начал уступать Ливерпулю и Глазго, но все равно его влияние в Англии было огромным. Поэтому знакомством с городом мы естественно пренебрегать не стали.

После Бристоля в наших планах был Глазго и Ливерпуль. Шотлпндия меня интересовала в первую очередь как один из центров британского судостроения, а Ливерпуль почему-то особого интереса не вызывал, кроме строительства первой в мире настоящей железной дороги Ливерпуль-Манчестер.

Через две недели мы вернулись в Лондон и сделали это очень во-время.

Не успел я даже чайку попить как примчался посыльный из клуба, меня просили срочно приехать. По дороге я прочитал записку. Умер старик Натан и его младший сын грабитель-неудачник Соломон просит срочно встречи со мной.

Прочитав о смерти своего информатора, я неожиданно испытал чувство облегчения, вот в силу естественных причин канал моей информации о Ротшильдах исчез и у меня как не странно нет сожаления об этом. Исчез риск испортить отношения с могущественным семейством и это хорошо.

Когда я вошел в клубный кабинет Сергея Петровича, ожидающий меня Соломон стремительно подскочил со стула, почтительно поприветствовал, склонившись в глубоком поясном поклоне. Я молча кивнул и указал ему на стул.

— Мои соболезнования, Соломон, слушаю тебя.

— Отец и мои братья поехали по семейным делам с Эдинбург. По дороге дилижанс стал объезжать ремонт моста и попал в яму на реке. Карета опрокинулась и отец с братьями утонули, — голос Соломона задрожал он всхлипнул и замолчал. По его щекам потекли слезы. Через пару минут он справился с собой.

— Ваша светлость, отец не рассказал мне о вашей договоренности, он только взял с меня слово, что больше ни когда не сделаю вам ничего плохого. Я очень сожалею о том прискорбном случае и никогда больше не сделаю ничего, что может вам навредить. А если узнаю о какой-нибудь грозящей вам опасности, то тут же извещу вас.

— Хорошо, Соломон. Я рад слышать твои слова раскаяния и надеюсь, что ты говорил искренне. Мне от тебя ничего не надо и я не собираюсь тебе вредить. Еще раз мои глубочайшие соболезнования, — я помолчал и развел немного руки. — Больше тебя не задерживаю. Ступай.

Соломон ушел. Я был уверен, что про написанное в ту ночь признание он не спросит и не ошибся. Оно все равно бы осталось у меня. Честное слово это хорошо, но такая бумага это дополнительная гарантия его правильного поведения.

Поздним вечером, когда мы уже собирались отходить ко сну, пришло известие от княгине Ливен. Из Питера получен положительный ответ и она ждет меня.

Моя ставка на возможности жены русского посланника сработала. Свое письмо я отправил через неё, рассчитывая на её родственные отношения с Бенкендорфом и авторитет и уважение к ней императора.

Когда я появился в Лондоне князь и княгиня Ливен были в отъезде на водах в Европе и неумный человек, оставшийся в посольстве на хозяйстве, немного напортачил. Но когда они вернулись в Англию, все встало на свои места и с первой минуты нашего знакомства у нас установились дружеские отношения, почти такие же как у них были с тетушкой и матушкой. Не часто, но княгиня бывала у нас и никогда не отказывала в визитах к ней.

Несмотря на поздний час в гостиной княгини было людно, звенели бокалы и звучала музыка. Когда я вошел Дарья Христофоровна о чем то разговаривала с герцогом Веллингтоном.

Герцог скорее всего не ровно дышал к княгине. Два года назад он стал крестным её младшего сына Артура, названным так в его честь. Но у княгини в Лондоне тогда был роман с ныне покойным Джорджом Каннингом, который умер полгода назад будучи английским премьером.

Веллингтон кстати очень нелестно отзывался о княгине, но продолжал исправно ездить к ней и расточать комплименты. Думаю, что великого фельдмаршала давила жаба, как так, он великий и могучий победитель Наполеона, а Дарья Христофоровна предпочла ему Клеменса фон Меттерниха и Джорджа Каннинга.

Герцог бедолага не знал о тайных мотивах любовных похождений княгини. Она много лет была в личной связи со своим другом детства Алексом ставшим российским императором Александром Первым в качестве секретного агента под псевдонимом «Сивилла». И отношения у неё были по поручению Государя с австрийским канцлером и английским министром, а затем и премьером.

В отношении герцога таких указаний из Петербурга уже не поступало, у новый Российского Государя не было такой связи с княгиней, а сам по себе герцог её не интересовал, он не был героем её романа. Хотя только что стал новым английским премьером. И надо отдать ему должное, в своем не лицеприятном отзыве о княгине он был совершенно прав.

Увидев меня, княгиня сделала приглашающий жест. Я подошел и после дежурных фраз приветствия склонился для поцелуя протянутой руки княгини. В этот момент она фамильярно взлохматила мои волосы и и наклонившись надо мной игриво прознесла:

— Ах, Алекс, но почему мне не восемнадцать, я бы обязательно вскружила вам голову и вы бы оказались у моих ног, — эта игривая фраза на грани фола была произнесена на английском и тут же тихо по-русски она добавила. — Минут через пять подойдите к Стиву.

Выпрямившись, она слегка оттолкнула меня и обернувшись к своему лакею Стиву, скомандовала:

— Стив, князю шампанского.

Минут через пять я подошел к Стиву, он был не простым лакеем, а самым доверенным у княгини.

— Следуйте за мной, князь, — и Стив провел меня в кабинет княгине.

Ждать пришлось недолго, через несколько минут она пришла и подала мне мне полученное из Петербурга письмо. Я распечатал его и быстро пробежал глазами по тексту.

Генерал Бенкендорф уведомлял меня, что император не против моего возвращения в Россию и благосклонно относится к моим планам участия в освоении Дальнего Востока.

В Лондоне на хозяйстве остались трое: Федор Гордеевич Данилин, Семен Федорович Карпухин и адмирал Джервис. Главным остался Федор, а чтобы не взыграла у некоторых дворянская спесь, его тылы, после проведенной мною работы, согласилась прикрывать тетушка.

Это конечно я сделал для перестраховки. На самом деле я был уверен, что ни каких конфликтов в моей команде не будет. Авторитет и первенство Федора были непререкаемые.

Федор кроме игры на бирже должен будет следить за всеми новостями в Соединенном Королевстве, особенно за научными и техническими, поддерживать мои связи с нужными людьми и руководить всеми, кого я буду присылать на учебу и стажировки.

Панкрат с Феклой остались в Англии, у них неожиданно все сладилось. Они обвенчались и я дал им вольную, а Федор попросил их оставить в качестве слуг ему и Семену Федоровичу. Так как всё заинтересованные стороны не возражали, я согласился.

Мне казалось, что небольшой проблемой будет крыша над головой Федору и Семену Федоровичу. Я даже начал присматривать какую-нибудь недвижимость для них. Но тетушка решила всё за меня. Она в один прекрасный день составила завещание и её единственным наследником стал я. Мне она поставила одно единственное условие, не выгонять на улицу её экономку и дворецкого. Им она завещала по пять тысяч фунтов. И таким образом у моих сотрудников решился жилищный вопрос.

Для простоты и легализации деятельности Федора мы организовали компанию, учредителями и акционерами которой выступили адмирал, Федор, тетушка и я.

Перед самым нашим отъездом Сонина матушка конфидинциально сообщила нам, что она будет за всем аккуратненько присматривать. Наверное она испытывала чувство вины, что в своё время оставила детей и уехала в Англию.

Свой план освоения Техаса я решил бумаге не доверять и в Америку с секретной миссией поехал Петр.

Мой план был таков. Я знал, что Джо Мюррей был убежденным аболиционистом и в этом проинципиально расходился с большинством из «трехста семей». Я предложил ему организовать переселение в Техас русских, в первую очередь староверов, ирландцев и немцев. Так как я был уверен, что переселиться найдутся желающие среди уральских, оренбургских и сибирских казаков, где еще было много староверов, то русским переселенцам предложить селиться на границах Техаса.

Русские казаки сумеют договориться с каманчами, а если те окажутся не сговорчивыми, то быстро обломают им рога. Что-что, а как успокаивать буйных соседей нашим казачкам навыка не занимать. Естественно у них будет особый и очень почетный статус.

Под прикрытием наших казачков другие русские, немцы и ирландцы спокойно начнут осваивать Техас. А чтобы не было конфликтов с рабовладельцами, уже появившимися в Техасе, надо будет доказать им экономические преимущества свободного труда.

Анна Андреевна прислала мне результаты двухлетнего экономического эксперимента в наших имениях. Вернее двухлетним он был в Новосёлово, а в других один год.

Абсолютно все у нас делалось работниками по найму и на хозрасчетно-премиальной основе, даже вся прислуга была переведена на эти рельсы. И результаты были потрясающие. Производительность труда выросла чуть ли не на порядок и соответственно тут же выросли доходы с имений.

Но главным и самым убедительным аргументом, который будет у Джо во время переговоров со своими товарищами из «трехсот семей» и мексиканскими властями будут мои деньги.

Для переселения нескольких тысяч людей из Европы я решил задействовать корабли, которые уже строили в Америке. В Новой Англии и Канаде вовсю уже по рекам и Великим озерам плавали колесные пароходы. Американский парусник-пароход «Саванна» уже давно совершил переход через Атлантику.

Я знал, что примерно в 1830-ом году на одной их верфей Канады будет построен колесный пароход, который в начале тридцатых годов совершит первый по настоящему переход через Атлантику на паровом ходу, используя паруса только во время чистки котлов. Еще я знал, что он будет несколько лет будет крупнейшим пассажирским судном в мире до появления знаменитого «Грейт Вестерна». Тоннаж знаменитого творения Брюнеля я знал, поэтому предполагал, что речь шла примерно о полутора тысячах тонн.

Поэтому я резонно рассудил, что можно попытаться ускорить это дело, опять же полагая, что приличные деньги вполне могут ускорить этот процесс.

Если всё сложиться, то после испытаний можно будет построить серию таких кораблей и если они хорошо себя покажут в Атлантике, перебросить несколько штук на Дальний Восток.

Вот таким был мой план с которым Петр поплыл в Америку.

С нами в Россию поехали Иван Васильевич, Сергей Петрович, Архип, Герасим, Тимофей, Сонина камеристка Татьяна Карпухина и Прохор. Он как прознал, что я собрался в Россию, примчался в Лондон и бросился в ноги.

— Барин, Христа ради, не оставляйте меня здесь одного, — я просто остолбенел от такого, сразу мелькнула мысль, неужели его обижают на ферме Джона.

— Прохор, что случилось, тебя обижают на ферме? — в лоб спросил я.

— Нет барин, просто невмоготу больше, жуть как домой тянет. То только по ночам снилось, а последние дни закрою глаза и сразу чудится как на Пасху гудят колокола, — последние слова Прохор говорил со слезами в голосе.

Я только и смог в ответ махнуть рукой, собирайся. Пришлось правда съездить лишний раз к Джону, надо же было убедиться, что причина просьбы Прохора не какая нибудь обида. Заодно получил на него характеристику.

Оказывается Джон уже несколько недель назад понял, что его стажер скоро попросится домой и заранее приготовил ему документ с печатями из которого следовало, что Прохор является специалистом в разведении и выращивании КРСа. А на словах Джон сказал, что учить Прохора ему уже нечему, а вот остальных стажеров мы решили оставить еще на год.

Возвращаться в Россию мы решили сухопутным путем, я очень опасался за Сонино самочувствие при морском путешествии. И как в воду глядел. Даже короткий переход на пароме от Дувра до Кале, всего-то каких-то 27-ь миль, она перенесла тяжело и в итоге мы на четверо суток задержались в этом французском городке.

Но о задержке я не пожалел. Во-первых, это было не принципиально, а во-вторых на пароме произошла интереснейшая встреча.

Еще в Дувре Иван Васильевич приметил одного странного пассажира, молодого черноволосого человека, очень небрежно одетого и с каким-то остановившимся взглядом и решил заговорить с ним.

С большим трудом ему удалось разговорить молодого человека. Звали его Антонио Марино. Молодому человеку было двадцать пять лет. Он был внуком и единственным наследником владельца старинной судоверфи Генуи.

Верфь когда-то процветала, но последние тридцать лет дела с каждым годом шли все хуже и хуже. Дед очень рассчитывал на Антонио и постарался дать юноше хорошее инженерное образование во Франции и Англии.

Антонио спроектировал небывалое еще судно, трехмачтовый пароход водоизмещением полторы тысячи тонн, способный по его мнению пересечь Атлантику на паровом ходу. Свой колесный пароход он запланировал оснастить двумя паровыми машинами фирмы Генри Модсли общей мощностью восемьсот лошадиных сил.

Сам пароход он планировал построить на верфи деда, которая славилась высочайшим качеством построенных кораблей. Но у высокого качества была и обратная сторона — более высокая цена строительства.

Молодой конструктор совершил турне по Европе, но никто не заинтересовался его проектом и более того даже неоднократно подняли на смех, когда Антонио утверждал, что его пароход совершит переход через Атлантику на паровом ходу. А паруса на трех мачтах предназначались в первую очередь для удержания судна на ровном киле и обеспечения того, чтобы оба гребных колеса оставались в воде, ведя судно по прямой линии и только потом для вспомогательного хода.

Последней точкой его европейского турне была Англия, но именно там его подвергли наиболее унизительной обструкции. Антонио возвращался на континент в совершеннейшем отчаянии, его посещали даже мысли о самоубийстве. Его проект был последним шансом для семейной верфи и впереди теперь было только банкротство и позор на седую голову деда. Но его смерть была бы еще большим ударом для старика и только эта мысль заставила опустить пистолет, приставленный к виску.

Выслушав исповедь молодого человека, Иван Васильевич тут же подвел его ко мне. Короткого разговора с Антонио мне было достаточно чтобы понять, что он предлагает. Но сейчас на первом месте было самочувствие моей супруги, поэтому я подробный разговор отложил до момента нашего схождения на берег.

Соня сразу же заснула как только мы оказались в гостиничном номере, а я, несмотря на усталость, решил побеседовать с Антонио.

В судостроении я разбирался немного лучше чем в балете, но никаких изьянов в проекте синьора Марино на мой взгляд не было. Тем более что, несмотря на критику возможности трансатлантического перехода на предлагаемом судне, большинство отзывов о самом проекте были хвалебными.

Прочитав еще пару раз внимательно все отзывы, я понял в чем причина негативного отношения к проекту. Саму возможность перехода через Атлантику на чисто паровом ходу никто по сути не отрицал, главным была почти запредельная стоимость проекта: от тридцати до пятидесяти тысяч фунтов.

При том ближе к тридцати было в случае строительства например в Англии, упрощений конструкции и замены некоторых сортов дерева на более дешевые, синьор Марино в конструкцию корабля заложил самые лучшие сорта дерева. Да и стоимость непосредственно работы была по мнению рецензентов завышена.

Большую критику вызвала идея транспортировки паровых машин в Геную и оснащение ими корабля на верфи. А англичанам и шотландцам не понравилась идея полностью деревянной подводной части корабля. Они уже, как и американцы, склонялись к идеи металлической обшивке подводной части для повышения безопасности при встречи со льдами.

Но все эти замечания были для меня не принципиальными, а некоторые даже глупыми, я то знал, что переход через Атлантику на пару возможен и скоро парус вообще уйдет в историю, вернее останется как экзотика.

А критика идеи установки паровых машин в Генуи вообще чистой воды конкурентная борьба и больше ничего.

— Синьор Марино, почему вы отвергли идею обшить своё судно железными листами, мощность котлов позволяет это сделать, — на первом великом творении Брюнеля при меньшей мощности корпус судна будет окован железом. — Ведь это минус в глазах англичан и шотландцев.

— Я согласен, ваша светлость, но первое мое судно предназначено для плавания в более южных широтах, где нет льдов. По моим расчетам путешествие от Кадиса до Гаваны займет семнадцать суток по маршруту Канарского и Северного пассатного течений, а до Нью-Йорка тринадцать — четырнадцать, — Антонио показал предполагаемые маршруты на карте.

— Это ваша главная ошибка, синьор. Британцев не интересуют маршруты из Кадиса или Лиссабона, тем более в Гавану. Их интересуют маршруты из Бристоля и Ливерпуля в США и Канаду. А вот меня интересуют именно маршруты до Гаваны, — я задумчиво смотрел на карты и чертежи разложенные конструктором на столе.

В его расчетах всё было понятно. Синьора Антонио интересовало только одно — спасение от краха семейной верфи и исходя из этой цели он строил все свои расчеты. Только по этой причине было такая стоимость работ и пусть и более дорогие, но знакомые материалы. Именно поэтому не предусматривалась железная обшивка корпуса, итальянцы просто еще не знали как это делать.

А вот с оснащением паровыми машинами была другая история. Во-первых, итальянцы хотели банально освоить эту новую для себя компетенцию, а во-вторых, они я думаю просто не доверяли и скорее всего не беспочвенно.

— А Модсли согласится поставить вам две своих машины и помочь с их установкой на судно? — с фирмой Модсли и с ним самим я был тоже знаком. При всем его величие как инженера и изобретателя конкурентов уже хватало. И не только в Англии. Штаты конечно далеко, а вот свои британские конкуренты были под боком, один Роберт Нейпир чего только стоил.

— Я стажировался у него и мистер Модсли обещал помочь мне.

Я еще раз несколько минут внимательно просмотрел все чертежи и расчеты молодого генуэзца. Конечно я не специалист, но тем не менее мне показалось, что проект Антонио Марино очень хорош. И главным его недостатком является только высокая стоимость.

Я вспомнил как в «Графе Монте-Кристо» Дюма рассыпается в комплиментах генуэзским корабелам. Что же придется поверить сеньору Антонио, тем более что выбирать мне не из чего. Построять канадцы свой кораблик еще неизвестно. Так же как и британцы, а тут вот лежит на столе вся техническая документация именно на то судно, Которое мне нужно сейчас.

— А почему полторы тысячи тонн, а не тысяча семьсот к примеру? — тоннаж судна Антонио обозначил в тоннах и в фунтах. У него вообще везде были использованы две системы мер, традиционная английская и набирающая силу новая метрическая.

— Я не смог сделать такие безошибочные расчеты для более крупного судна и решил не рисковать, — честно ответил сеньор Антонио.

— А переделать внутренне оформление корабля реально? Меня не устраивает такое маленькое количество пассажиров, пусть будет меньше комфорта, но минимум полторы сотни пассажиров. Достаточно двух каюты первого класса, пусть они остаются такими, как вы из нарисовали. А остальные побольше размерами, меньше комфорта, одна общая большая столовая с камбузом и четырех общих гальюнов два пассажиров, два женских и два мужских. То, что вы наметили для экипажа, пусть остается без изменений.

Судно синьора Марино было во многом революционным. Оно не только претендовало на трансатлантический переход под паром, так на нем еще и были предусмотрены невиданные комфортные условия для пассажиров и экипажа. Пассажиров можно немного и поприжать, мне такой корабль нужен не для коммерческих рейсов, а для перевозки переселенцев, а вот экипаж обижать не стоит.

Синьор Марино похоже понял, что я проявляю уже не праздный интерес к его детищу и ответил тут же.

— Конечно можно, ваша светлость. Смотря для каких целей будет использоваться судно. Рядом с каютой капитана есть каюта для хозяина судна, так что без первого класса можно и вообще обойтись.

— А обшить корпус железом ваша верфь сможет? Мне нужно будет еще одно такое же судно, но с усиленным корпусом для плавания в северных широтах, — это на самом деле было очень важно, плавать на севере Тихого океана желательно на судах немного другого класса.

Антонио меня отлично понял и честно ответил.

— Сейчас нет, но если будут деньги можно будет нанять англичан или шотландцев. Они поработают у нас и обучат наших рабочих.

Оставалось обсудить два вопроса: шкурный и инспекцию верфи, прежде чем окончательно ударить по рукам надо съездить в Геную.

— Какова будет ваша окончательная цена корабля и сроки работы?

— Сорок тысяч фунтов и полтора года, — я покачал головой, срок меня не устраивал.

— Пятьдесят и один год, — Антонио молчал несколько минут и потом не очень уверенно ответил.

— Наверное да, но окончательное слово за моим дедом.

— Тогда давайте синьор Марино мы поступим таким образом. Вы сейчас же отправляете письмо своему деду. А мы, как только позволит самочувствие княгини, сразу же поедем в Геную.

Антонио тут же в моем присутствии написал быстро письмо своему деду, зачитал мне его и отправил. Пока моя супруга выздоравливала, синьор Марино читал нам с Сергеем Петровичем лекции о европейском судостроении, а Иван Васильевич помчался в Париж.

На пароме через Ла-Манш Иван Васильевич обратил внимание еще на одного из пассажиров, высокого мужчину лет сорока пяти и показал его мне. В глаза сразу бросилась уже немного старомодная, но идеальная прическа: коротко остриженные завитые, красиво уложенные волосы, с боковым пробором и небольшими бакенбардами, естественного черного цвета с легкой проседью. А вот одет он был по последней лондонской моде. как настоящий английский джентльмен. Увидев, что мы обратили на него внимание, джентльмен сразу же затерялся среди пассажиров парома.

Я, предчувствуя что Соня плохо перенесет паром, за день послал Архипа с Герасимом снять гостиницу в Кале. Первым с парома сошел Иван Васильевич, он что-то сказал Герасиму и тот тут же затерялся в толпе встречающих паром, преимущественно носильщиков и владельцев фиакров.

Я без слов понял распоряжение Ивана Васильевича и после окончания разговора с синьором Марино затребовал Герасима пред свои светлые очи. Ивану Василевичу он доложить не успел и его доклад мы слушали втроем.

— Докладывай, — сразу же распорядился я, стоило Герасиму войти.

— Он, ваша светлость, польский граф Стефан Белинский. Остановился в гостинице напротив. Из окон его номера можно наблюдать за вашим номером и входом в гостиницу. У него, барин, тут есть свои люди, точно видел двоих. Один лях, я их рожи сразу вижу, да и говор его выдает, — слушая Герасима, Иван Васильевич кивал головой, а Сергей Петрович был невозмутим как сфинкс.

— А ты слышал их разговор? — с недоверием спросил я.

— Слышал, — Герасим горделиво приосанился. — Я, барин, в его номер пробрался и все хорошо слышал. А когда они втроем вышли, я незаметно и улизнул.

Моему изумлению не было границ, вот уж чего-чего, а такой разведывательной прыти от Герасима я не ожидал.

— Молодец, а теперь давай рассказывай, что слышал.

— Этот самый граф приказал ляху следить за вами и разузнать куда вы собираетесь ехать из Кале. Это он сказал на их языке, а когда тот ушел, то повторил своё приказание второму человеку. Он русский. Они хотят вам отомстить. За что я не совсем понял. Этот русский говорил про какую-то дуэль, а граф про вашего батюшку.

В это момент я вспомнил рассказ камердинера родителя о его любовных похождениях и что среди его побед была графиня Белинская. Графиней она стала позднее, а в её девичестве была примерно такая же история, какую описал граф Лев Николаевич в своем романе.

Мой родитель был в роли Курагина, будущая графиня в роли Ростовой, а граф Стефан в роли обманутого жениха, который вызвал князя Андрея Алексеевича на дуэль.

Бились они на шпагах, мой родитель перед дуэлью провел трехчасовой спарринг с двумя лучшими гвардейскими фехтовальщиками и в итоге проткнул графа, но тот выжил, а потрясенная девица назвала князя убийцей и бросилась в ноги раненого графа, умоляя его о прощении.

Граф свою неверную невесту простил. Они обвенчались и уехали из России. Что с ними было дальше я не знал.

— У этого русского плохо работает правая кисть, — продолжал тем временем свой рассказ Герасим. — Граф сказал, что вы должны своей жизнью заплатить за грехи отца и сломанную карьеру этого русского. Он любимый племянник покойной графини, а своих детей у графьев нет.

Герасим помолчал, как бы собираясь с мыслями.

— Он вас, барин, нехорошо назвал, — я вопросительно посмотрел на него. — Щенком назвал. Сказал, что рисковать нельзя, вы очень хороший стрелок, скорее всего и на шпагах деретесь также хорошо, как ваш батюшка. Поэтому надо по дороге устроить засаду и неожиданно напасть на вас. Да, вот еще что чуть не забыл, они сказали, что вы, ваша светлость, виноваты в несчастье постигшем какого-то генерала Михайлова. Этот генерал кому-то из них родственник.

Герасим замолчал и поклонился. Я махнул рукой, ступай мол. Иван Васильевич тут же вышел следом и вернулся через пару минут. Без слов было понятно зачем он это сделал и мы с Сергеем Петровичем молча подождали его возвращения.

— Алексей Андреевич, — вернувшийся Иван Васильевич сразу же взял быка за рога, — я считая, что эти люди очень опасны для нас и надо воспользоваться рекомендациями месье Анри. В Париже у него осталось много друзей и два родных брата. Тимофей и Прохор совсем не бойцы, Архип конечно хорош, но вчетвером мы не отобьемся. Пока Софья Андреевна болеет, я помчусь в Париж.

— А не боишься, что по дороге они тебе устроят засаду? — спросил до сего момента молчавший Сергей Петрович.

— Не боюсь, я немного знаю одного из жандармских офицеров Кале, он был на русской службе в восемьсот двенадцатом и любезно согласился включить меня в свой конвой, который, — Иван Васильевич посмотрел на часы, — через час отправляется в Париж.

— А… — Сергей Петрович хотел что-то сказать, но отставной капитан его перебил.

— Не более этого. От французов, я имею в виду жандармов и полицию, помощи нам ждать не стоит. Придется объясняться, они узнают, что двое наших недругов поляки, а эту публику здесь любят, в отличии от нас.

— А почему ты думаешь, что старые товарищи месье Ланжерона нам помогут? — с большим сомнением спросил Сергей Петрович.

— А потому, что я его хорошо знаю, и потом вы же видели как его рекомендацию приняли в Лондоне, а ведь там тоже были французы.

Все время пока мы были в Лондоне, вся наша компания брала уроки фехтования у двух французов, старых товарищей месье Ланжерона. Они с нами занимались по очереди в удобное для нас время, причем денег за это они не просили и я платил им по собственной инициативе. Поэтому Иван Васильевич хорошо знал, кто из нас какой боец.

— Вы меня убедили, Иван Васильевич, езжайте в Париж. Мы все равно ни куда не тронемся пока Софья Андреевна болеет.

Иван Васильевич уехал, а мы с Соней, чтобы не испытывать судьбу, перешли в другую спальню снятых апартаментов, на лицевую сторону здания выходили только половина окон. Соня за три дня выздоровела и категорически отказалась оставаться во Франции пока я сделаю вояж в Геную. Она вообще не хотела где либо задерживаться во Франции.

В Париже они с Николаем провели целый месяц когда ехали в Лондон, ожидая поступления денег из России, которые почему-то задержались. Из-за этого они там оказались без какой-либо прислуги и две недели были на самообслуживании. И только присланные адмиралом деньги позволили им продолжить поездку. А деньги из России нашли их через месяц уже в Британии. Поэтому воспоминания о французской столице у моей супруги были не самые хорошие. Версаль правда ей очень понравился.

Ожидая Ивана Васильевича, мы сначала с Сергеем Петровичем, а потом и с присоединившейся к нам моей супругой, слушали рассказы синьора Марино.

Через пару дней он стал уже просто Антонио. Он уже успел побывать во всех прибрежных христианских странах Европы, кроме России и рассказывал обо всём, что меня интересовало в судостроении Старого Света.

Иван Васильевич вернулся на четвертые сутки поздним вечером. Месье Анри Ланжерон оправдал наши ожидания и нам вызывались помочь трое его старых товарищей. Но вернее товарищей было двое, а третьим был двоюродный брат Анри, сорокалетний Шарль Ланжерон. Он сильно прихрамывал на левую ногу и при ходьбе пользовался тростью.

В наши апартаментах Шарль оказался на исходе ночи, поднявшись через окно выходящее во двор гостиницы. Он не хотели чтобы кто нибудь знал об его приезде в Кале.

Сразу же по приезду Шарль попросил меня поговорить с ним наедине.

— Ваша светлость, вы сын князя Андре Новосилски? — неожиданно спросил он когда мы остались одни. Француз хотел выговорить русскую фамилию правильно, но у него получилось все равно по-французски.

— Да мой отец князь Андрей Новосильский, — подтвердил я.

— Вы очень похожи на своего отца. Анри написал, что вам мы можем доверять и если вы обратитесь к нам за помощью помнить об обещании данном вашему отцу.

Среди писанины родительского камердинера была история одного дорожного приключения во Франции, которую ему поведал один из участников уже после смерти князя Андрея Алексеевича. Я, прочитав его, решил что это какая-то байка, уж очень там всё было невероятно.

Короче, мой родитель будучи во Франции, с двумя своими товарищами по какой-то надобности поехал в Дижон. И по дороги на них напали разбойники, причем нападавших было немного больше, чем русских офицеров. Почему ни одна из сторон не применила пистолеты мне было не понятно, но в итог начался форменный фехтовальный турнир, так как расставаться с лошадьми и ценностями родитель с товарищами не пожелали.

Драка была самая настоящая, но убитых в итоге не оказалось. Концовкой этого мероприятия был бой моего родителя с тремя братьями, предводителями шайки разбойников. Все остальные, в том числе и оба русских офицера, продолжать махать шпагами уже просто не могли.

В то, что родитель вполне мог драться один с тремя соперниками, я с трудом, но поверить мог, фехтовальщиком он был знатным и с головой немного не дружил.

Князь Андрей сумел обездвижить двух противников, но и сам был ранен. Остался только один разбойник, но самый искусный и опасный. Именно он вывел из строя одного из русских офицеров каким-то хитрым ударом в лоб.

Против моего родителя он также применил этот прием, но тот отразил удар и сначала ранил соперника в ногу, а затем и обезоружил. На этом бой закончился.

Князь о чем-то поговорил с поверженным разбойником, после этого они перевязали друг друга, затем всех раненых, взяли шпаги и отошли за огромные раскидистые кусты.

Вскоре они вернулись и к огромному изумлению и офицеров и разбойников стороны мирно разошлись. Кто-то кое как взгромоздился на своих лошадей, а одиного офицера и двух разбойников пришлось уложить в седлах и привязать, сидеть они сами не могли.

Оказалось, что Шарль и есть этот разбойник с которым мой родитель бился до последнего. Когда князь его обезоружил, то в обмен на свободу потребовал от Шарля выполнить три желания. Деваться тому было не куда, попадать в руки скорой на расправу отечественной Фемиды француз явно не хотел.

Первым желанием было обещание никогда не нападать на русских. После этого князь представился, рассказал где живет в Петербурге и взял обещание приходить на помощь его сыну, то есть мне, когда я окажусь во Франции.

А третьим желанием был показ секретного удара шпагой в лоб. То, что родитель владеет каким-то знаменитым и секретным приемом, я знал. А тут Шарль рассказал мне подробности.

Это был знаменитый и легендарный прием герцога де Невера, но в интерпретации Шарля. Когда он сражался на смерть, то острие клинка вонзалось между глаз противника, неся мгновенную смерть. В других же случаях противник получал эффектный удар в лоб, крови было много, но обычно никто не умирал.

Вот для показа этого приема князь с разбойником и отходили в стороночку за кустики.

Разбойники поправили своё здоровье и продолжили своё ремесло, орудуя на огромной территории от Парижа до Марселя. Данное Шарлем слово они держали и русских путешественников не трогали. Разбоем они занимались аккуратно, скрываясь под масками и все попытки властей покончить с ними были неудачные. Даже такая примета, как хромота Шарля не могла помочь в его поимки.

Месье Анри Ланжерон тайну своих братьев-разбойников знал и когда попал в Россию сразу же нашел дом моего родителя и узнал князя Андрея по описанию Шарля.

Когда я уехал в Европу он послал письмо своим братьям, рассказал об изменениях в своей жизни, напомнил о втором обещании и описал меня и Ивана Васильевича.

Не успел наш отставной капитан появиться в Париже, как Шарлю сразу же дали знать, он «полевыми» делами последние годы занимался мало, предпочитая вести жизнь добропорядочного семейного буржуа в одном из предместий французской столицы и он сразу признал его, настолько точен был месье Ланжерон в своем описании.

Шарль в Кале оказался намного раньше Ивана Васильевича и провел свою разведку, превзойдя в этом моего Герасима. Он быстро нашел себе информатора среди персонала гостиницы и вечером его агентша оказалась в постели графа, которому показала высший пилотаж постельных утех.

А когда «уставшая» от любви дама якобы заснула, к графу пришел его племянник и они в соседней комнате начали тихо обсуждать свои дела.

Агентша Шарля была большим специалистом в подслушивании чужих разговоров и знала кучу языков, в том числе русский и польский. Поэтому она всё не только великолепно услышала. но и поняла.

Когда племянник удалился, дама изобразила пробуждение, подарила графу еще немного удовольствия и покинула графа, рассказав тому байку о ревнивце старике-муже, который должен утром вернуться из Парижа. Самое удивительное, что в эту чушь Белинский поверил.

Дамочка узнала о планах графа почти всё и подтвердила информацию Герасима и причинах такой «страстной любви» этих господ к моей персоне. Их сиятельство не только имели зуб на моего родителя за старую дуэль, но и считали, что его вине семейная жизнь графской четы не сложилась, детей не было, она оказывается была беременна от моего родителя и после дуэли травами вытравила плод, много после этого болела и рано умерла.

А русский оказался тем майором, которому я прострелил руку. Служба у него после того как-то не заладилась. И был он племянником графини и злополучного генерала Михайлова, который кстати от полученного после той дуэли удара благополучно отошел в мир иной. Этот факт кстати объяснил слова генерала, что мой родитель с юности был подлецом.

Их сообщник поляк набрал десяток своих земляков для организации нападения на нас по дороге в Россию.

Нас они хотели ограбить и всех убить, в том числе и мою супругу с её камеристкой. Увидев среди нас синьора Марино, граф предположил, что мы поедем в Италию и решил, что напасть на нас лучше всего где-нибудь южнее Парижа.

До этого момента я рассматривал вариант обращения к властям, но после этого решил, что вопрос стоит или-или.

Шарль без слов понял мое решение и сказал, что его люди организуют свою засаду и всех порешат. Сказав это, он вопросительно посмотрел на меня. Я несколько минут обдумывал то, что он мне сказал, да поворот судьбы еще тот, покруче инцидента в нижегородском имении или злополучной дуэли.

Но похоже, что действительно или-или.

— Хорошо, я согласен, но у меня два условия, — Шарль прищурился, весь обратившись в слух. — Первое, этих двоих вы берете живыми и я сам с ними раздираюсь.

Я сделал паузу, ожидаю ответа. Шарль кивнул и прикрыв глаза, ехидно улыбнулся.

— Я конечно покажу вам этот прием, Алексей, — мое имя он произнес совершенно чисто на русском. — Ведь это же второе условие?

Посовещавшись, мы разработали такой план.

Утром Иван Васильевич организует утечку информации, мы едем в Марсель, а оттуда морем в Италию. В Париж не заезжаем, а направляемся прямиком на юг.

Когда мы достигаем городка Аваллон, мы едем через Солье на Арне-ле-Дюк, рядом с которым в одном из старых замков живет тетушка моей жены. Дорога туда идет через два достаточно больших леса, в одном из которых очень удобно устроить засаду. И граф Белинский должен будет на это клюнуть. Выезд из Кале мы наметили через сутки.

Иван Васильевич начал выполнять свою часть плана, а я занялся тренировками с Шарлем.

За пару часов я хорошо усвоил технику этого смертельного удара и понял как можно уклониться если его проводят против тебя. Шарль оказался очень искусным фехтовальщиком и если бы не его раненая нога, у меня бы не было ни каких шансов против него. Ранение он кстати получил в бою с моим родителем и только это уберегло князя от разящего удара в лицо.

В Лондоне один из тренеров предложил мне отрабатывать технику боя левой рукой и мы постоянно с ним этим занимались. Шарль сразу понял, что я немного двурукий боец и предложил освоить этот удар и слева.

Занимались мы с ним в итоге почти целый день, никогда еще у меня не было столь продуктивной тренировки, что было и не удивительным — более искусного фехтовальщика я еще не встречал.

На закуску он показал мне совершенно фантастический прием — укол противника из-за правого плеча, стоя к нему правым плечом. Для этого надо правда быть достаточно длинноруким и гибким, но я пока еще таким и был. Поэтому у меня это тоже получилось. И я тут же к дикому восторгу своего учителя изобразил это и левой рукой.

Как только опустилась ночь, Шарль ушел тем же путем, ему еще предстояла встреча со своей агентшей, граф договорился с ней и на следующую ночь, это было его условие, когда она ушла посреди предыдущей.

Напротив гостиницы был цветочный магазин и если утром намеченного дня там появятся свежие розы очень необычного цвета, почти черные, это будет знаком от Шарля, что можно ехать.

Соня великолепно поняла, что что-то неладно и после ухода француза устроила мне допрос с пристрастием. Глядя в её полные слез прекрасные глаза, я не мог ей врать и все рассказал как есть.

Жена выслушав меня отвернулась и несколько минут лежала молча. Мне даже показалась, что она не дышит. Затем резко повернулась ко мне и обняла.

— Алешенька, любимый, никогда не скрывай от меня ничего. Я же всё вижу и чувствую. И от твоих тайн мне только хуже становиться. И не переживай, если надо будет я легко перенесу морской переход в Геную, — Соня поцеловала меня так нежно, как еще ни разу не целовала. — У меня, любимый, больше ни разу не будет токсикоза.

Я понятия не имел, как сейчас в 19-ом веке называют это женское страдание и в разговорах с женой употреблял привычное мне слово. Она прекрасно поняла его значение и последовала моему примеру.

Весь день перед отъездом мы тренировались со шпагами и саблями, двое французов были хороши в спарринге и мне удалось подтянуть подготовку своих людей, даже Прохор сумел провести пару удачных атак.

На рассвете дня намеченного отъезда посланный в цветочный магазин гарсон принес свежие розы необычайного почти черного цвета. Всё, пора ехать.

Через час мы тронулись в путь. Иван Васильевич был необычайно бледен и производил впечатление туго натянутой струны. Когда мы тронулись, он тихо сказал, что наш друг съехал еще затемно.

А вот французы Никола и Франсуа были радостны и веселы, вальяжно гарцуя перед гостиницей в ожидании выхода дам.

Когда Соня с Татьяной вышли из гостиницы, Франсуа как фокусник из ниоткуда достал две красивые алые розы и грациозно наклонившись в седле, с улыбкой протянул их удивленным дамам. А Никола в этот момент отсалютовал шпагой.

Эта сцена сразу же сняла всё наше напряжение и очень подняла настроение. По крайней мере у меня.

Ночью я еще раз прочитал описание давнего любовного подвига моего родителя и нашел там интересную деталь, которую раньше почему-то упускал. Это произошло еще в те времена, когда князь Андрей был гвардейским поручиком и значит еще ходил в женихах. А это многое меняло и возможно та незнакомая мне особа могла вполне стать княгиней, её же никто не заставлял делать такой выбор.

Мой родитель от этого в моих глазах не стал благороднее, но в данной ситуации всё были хороши. Как говорится у кобеля не вскочит, пока сучка не захочет, а этот польский лузер должен был не гонор свой проявлять, а как мужчина честно и благородно отойти в сторону.

Эти мысли прекратили мои душевные страдания, в конце концов не я планирую хладнокровно планирую подлое убийство на дороге. А этим двум вообще хочу дать еще один шанс поиграть в русскую рулетку, предложив сначала до смерти драться сначала графу, а затем недобитому майору, если конечно Белинский не уложит меня.

Соня знала о моих планах и была очень не весела и если Татьяна, получив розу, расцвела, то супруга только грустно улыбнулась.

Франсуа мои планы знал и Сонину реакцию понял совершенно правильно, улыбка на его лице исчезла, он выпрямился в седле и послал шенкелями своего скакуна вперед, французы должны будут ехать впереди нашего кортежа.

Соня с камеристкой ехали в карете. Кучером был Прохор, на запятках был Герасим, он держал наготове заряженные пистолеты. В карете тоже было оружие, но Татьяна о нем не знала. Во второй карете ехал синьор Аньтонио Марино, а Тимофей был кучером. Всё остальные были верхами.

Иван Васильевич и Сергей Петрович замыкали кортеж, а я с Архипом был в свободном плавании.

В городе Бонди под Парижем к нам присоединились двое из ларца, одинаковых с лица, родные братья Шарля близнецы Жан-Батист и Мишель, а Антонио уехал в Париж. Мы договорились что он догонит нас в Лионе.

Увидев братьев, Иван Васильевич сразу же успокоился и даже начал улыбаться. Мишель сразу же доложил обстановку.

Граф клюнул на нашу наживку и готовит засаду в большом лесу перед Арне-ле-Дюк, самонадеянно рассчитывая на свою безнаказанность. Расставаясь с агентшей Шарля, он пообещал ей вернуться после выполнения «миссии», так назвав задуманное им нападение на нас и пообещал сделать её графиней, предварительно избавив даму от уз предыдущего брака.

Это явно был перебор со стороны их графства и развеяло мои последние сомнения.

Именно в этом лесу когда-то и познакомились братья Ланжероны с моим родителем, но уже лет пять лес стал спокойным и безопасным. Но братья все равно присматривали за местми своей «боевой славы».

До Осера мы ехали не спеша и совершенно спокойно. В гостинице, где мы остановились на ночь, нас ждала весточка от Шарля, переданная гарсоном.

Следующую ночь мы должны будем провести в Аваллоне, а затем сразу же за Солье свернуть в сторону и заехать в трактир немного в стороне от дороги.

Там мы должны будем остановиться и ждать известий, хорошо забаррикадировавшись в нем. Братья с Иваном Васильевичем, Архипом и Герасимом уедут вперед к месту засады, где наверняка будет схватка.

А я выйду на арену с заключительном акте этой наверняка кровавой драмы.

Супруга была просто молодцом, когда мы свернули с дороги она без слов все поняла, но вопросов задавать не стала. Камеристка Татьяна поняла, что что-то происходит не совсем хорошее когда мы, оставшиеся ждать в трактире, начали баррикадировать двери и окна второго этажа.

Идея моего неучастия в схватке в лесу мне не нравилась, но трезво рассудив я согласился с главным аргументом Шарля, моя задача сейчас обеспечить безопасность дрожавшей супруги.

За три часа до захода солнца вернулись Иван Васильевич, Архип, Герасим и Жан-Батист с двумя своими людьми.

Сразу же было видно, что они участвовали кровавой схватке, все кроме Жана — Батиста были ранены, тяжелее всех Герасим. От верной смерти его спас большой нательный крест, острие шпаги воткнулось в него и ушло вверх и сторону, проткнув его насвозь где-то ниже середины левой ключицы.

Мало того клинок еще и обломился, Герасима так и привезли с торчащим обломком. Навык слушать ухом легкие у меня был, в своем дальнобое мне приходилось делать еще и не такое. Ничего подозрительного в его легких я не услышал, особого кровотечения тоже не увидел и поэтому смело выдернул обломок клинка.

Франсуа с Николой быстро и ловко обработали рану каким-то своим чудодейственным, как они сказали оживляющим бальзамом, ловко наложили повязку и Герасим тут же заснул.

Я оглядел остальных, у Архипа была завязана голова, он получил хороший удар гардой шпаги, Ивану Васильевичу порвали одежду, но клинок прошел по касательной и только сильно ободрал грудь. Рана была хотя и обширной, но поверхностной, а кровотечение уже остановилось. Двое французов были то же ранены, один в руку, другой в ногу, но раны были легкие и они держались молодцом.

В засаде нас ожидало семнадцать человек, а наших было с моими людьми двадцать. Неожиданно напасть не получилось, поляки обнаружили противника и изготовились к бою.

Дрались только холодным оружием, на шпагах, саблях и ножах, шум стрельбой поднимать было ни к чему.

Поляки были воробьями стрелянными и сразу же поняли, что нападавшие пришли по их души. Поэтому драка была страшной и кровавой. Трусов и неумех ни у одной из сторон не оказалось и если бы не боевая виртуозность братьев Ланжеронов еще не известно какой был бы исход боя.

Все поляки полегли в схватке, а графа и бывшего майора взяли живыми и здоровыми, да еще и без единой царапины. Из братьев в руку был ранен Мишель, а вот среди их людей потери были значительные, в схватке были убиты пятеро наших людей.

Иван Васильевич с Герасимом остались в трактире, а я Архипом и Жаном-Батистом с его людьми поспешил к месту схватки.

Граф Белинский с бывшим майором сидели спина к спине под развесистым дубом.

— К сожалению, господа, я не участвовал в схватке. Но что бы никто ни здесь, ни на небесах, не обвинил меня в трусости и в том, что я расправился с вами чужими руками вы сейчас, господа, возьмете вновь в руки шпаги и мы с вами сразимся. Сразу говорю, что у вас только шанс убить меня, но не остаться в живых.

Граф с племянником молча встали, взяли брошенные к ногам шпаги и в ту же секунду бросились в атаку на меня.

Бывший майор оказался немного проворнее и подскочил ко мне первым. Шпагу он держал в левой руке, но очень уверенно. Я поймал его выпад, отбросил в сторону клинок и с левой врезал ему кулаком в грудь. Он зашатался и медленно опустился на пятую точку, вытаращив глаза и хватая по-рыбьи воздух.

Я же сделал два шага в сторону и назад. Это позволило мне занять боевую стойку и отразить первый выпад графа. Он меня наверняка проткнул бы меня, останься я на месте.

Мне удалось поймать его кипящей ненавистью взгляд, страха в нем не было. Если бы он атаковал немного расчетливей, то его бешеный выпад возможно достиг бы цели.

Буквально подождав несколько секунд, граф бросился вперед в новую атаку. Соперник он был серьезный. А ненависть похоже придавала ему только силы и мастерство. Вдобавок ко всему бывший майор тоже изготовился для атаки. Похоже пришло время самому атаковать, сразу с двумя соперниками мне не справиться, слишком граф хорош.

Я нанес два быстрых прямых удара, четко фиксируя, что еще мгновение и майор атакует меня. Сделает это он слева, а я в любом случае не успею развернуться к нему.

Граф парирует мой прямой удар вниз, я, не отступая назад и не меняя положения предплечья, подаю корпус вперед и одной кистью быстро поднимаю шпагу соперника. Его клинок превратился в простую бесполезную железную палочку, а мое жало беспрепятственно вонзается ему промеж глаз.

Бывший майор на какое-то неуловимое мгновение оторопел и как бы замер и этого мне хватает. Я разжимаю правую кисть, моя шпага остается в теле графа, а левая рука автоматически подхватывает шпагу, выпавшую из разжавшейся руки графа.

Мой противник делает небольшой шаг и собирается нанести удар в незащищенную половину моего тела.

Но я неожиданно и резко разворачиваюсь к нему левым плечом, защищаясь этим движением и тут же через это плечо, не глядя, наношу укол.

Клинок входит в тело майора, я не просто это ощущаю, я слышу как он разрывает человеческую плоть. Шпага вырывается у меня из руки и обламывается у самой гарды..

Я оборачиваюсь и вижу падающего навзничь майора. В его груди торчит обломленный клинок. Он начинает хрипеть и изо рта у него фонтаном начинает бить кровь. Бой закончен. И только в этот момент я почувствовал жгучую боль в правом плече и скосив взор, увидел разорванный рукав и свою кровь.

Подбежавший Шарль молча разорвал рукав и достав носовой платок, наложил выше раны жгут. Кровотечение тут же прекратилось.

Рана была неглубокой, но граф клинком мне повредил какую-то поверхностную артерию и крови было много.

Французы тут же дали мне выпить какой-то очень ароматный бальзам с выраженным вкусом валидола. В голове тут же загудело и все помутнело в глазах, а еще через несколько мгновений я как тумане увидел, что Шарль прижигает мне рану. Удивительно, но боль была терпимая.

Через полчаса в голове просветлело, боль почти прошла, осталось только небольшое жжение.

Пока я приходил в себя, братья Ланжероны полечили и перевязали всех раненых. Кроме Герасима, тяжело раненных было еще двое. Когда я окончательно пришел в себя, все наши бойцы чисто внешне были в совершенном порядке, только у Архипа были видимые следы полученных ранений, повязка на голове.

Убитых поляков, графа и его племянника погрузили на лошадей и увезли, Шарль сказал, что их сегодня же отпоют, а завтра он покажет мне где их похоронили. Своих павших и тяжелораненых французы увезли отдельно.

В трактир, где нас с нетерпением ожидали мы вернулись уже далеко затемно. С нами опять поехал Жан-Батист со своими людьми.

По дороге он, упреждая разговор на гнилую тему сказал, что им не нужны никакие деньги, а вот семьям погибших помочь не помешает и назвал сумму, значительно меньше намеченных мною для этого сто тысяч фунтов.

В полдень следующего дня мы тронулись в дальнейший путь. Помимо Франсуа и Николя, нас до Марселя сопроводил и Жан-Батист со своими людьми.

Особых впечатлений от Франции у меня не было, я её в свое время исколесил вдоль и поперек. На каком-то этапе своей водительской работы у меня стало получаться через всякие признаки прогресса видеть красоту природы и то, что люди создавали и чем жили веками, ну или остатки этого.

Поэтому у меня легко получалось представить в своей голове, какой например была жизнь французской провинции много лет назад, также как и нашей России. Для этого мне лично достаточно было выезда куда-нибудь на место, а потом походить по музеям, особенно где было много картин и различных панорам, типа Бородинской или Севастопольской.

Но одно меня потрясло до глубины души: Франция была французской. Конечно в Марселе, особенно в порту и окрестностях, я видел иностранцев и не только европейцев, но и арабов, турок, достаточно часто, встречались негры. Но это было не массовое явление. А провинция была сплошь французской.

Соне непарижская Франция понравилась, а её камеристка Татьяна вообще была без ума от наших сопровождающих.

В Геную мы приплыли через две недели. Удивительно, но факт, супруга действительно справилась со своим токсикозом. Погода как по закакзу стояла великолепная, чуть ли не летняя, море было на удивление спокойным и морское путешествие из Марселя в Геную доставило нам огромное удовольствие. Слева действительно был Лазурный берег, рядом постоянно были устраивающие представление дельфины, безумно красивые восходы и заходы солнца и прекрасная морская гладь.

О случившимся во Франции не было никаких разговоров. Даже Соня ничего не спросила у меня, только вечером в постели погладила мою раненую руку, когда увидела повязку. Архип снял повязку на следующий день. А старый солдат просто переоделся и вел себя как ни в чем не бывало, не подавая вида, что у него на груди рана.

С Герасимом было сложнее. Я очень переживал как он перенесет морской переход, но всё обошлось и в Генуе он резко пошел на поправку.

У меня было достаточно времени что бы еще раз всё взвесить и обдумать. Мне очень понравился капитан нашего корабля и я пригласив его в свою каюту, показал ему чертежи Антонио и спросил:

— Месье Перрен, что вы думаете о таком корабле? — капитан моего вопроса естественно ждал и тут же ответил.

— Я хорошо знаю верфь синьоров Марино. Во всем Средиземноморье им наверное нет равных. Корабли-легенды не раз сходили с их стапелей. Я не слышал ни одного плохого отзыва о построенных ими кораблях.

Старый моряк еще раз внимательно посмотрел на чертежи Антонио и добавил.

— Если они построят это судно, это будет очередной шедевр. Но у всех кораблей построенных на этой верфи есть один большой недостаток, — капитан улыбнулся, — они очень дорогие. Наверное самые дорогие в мире.

Беседа с капитаном Перреном подкрепила мое мнение о проекте Антонио Марино. В нашей компании никто не разбирался с кораблях и тем более в их строительстве и я решил привлечь в качестве эксперта адмирала.

Сразу же после разговора с Антонио я послал ему письмо и даже успел получить на него ответ за те дни, что мы провели в Кале.

Адмирал ответил «да» и тут же направился в Геную, но как истинный моряк он предпочел в Италию плыть, а не ехать.

В Рапалло, примерно в двадцати километрах от Генуи жил один офицер служивший когда-то под его началом. Во времена войн с Наполеоном он женился на итальянке и выйдя в отставку уехал в Италию.

Хозяин верфи Паоло Марино, высокий седовласый, но еще крепкий старик, успел получить письмо внука и провести большую подготовительную работу.

Обсуждать с синьором Паоло по большому счету оказалось нечего, все принципиальное мы обсудили с Антонио. Мои условия и требования для старшего Марино оказались приемлемые и уже вечером дня нашего прибытия мы с ним подписали предварительный договор.

Окончательное решение будет принято после визита на верфь.

Сойдя на генуэзский берег, я сразу же отправил гонца в Рапалло, будучи уверенным, что адмирал уже ждет нас. В своем послании я еще попросил его навести справки о верфи синьоров Марино. И я не ошибся, старый морской волк к полуночи буквально прилетел по моему зову и в полдень мы с ним отправились на верфь.

Но сначала после короткого ночного сна адмирал ознакомился с чертежами корабля и тут же вынес свой вердикт.

— Наши бараны совершили огромную ошибку, отвергнув этот проект. Я не нашел здесь ни одной ошибки. Ты, Алекс, — адмирал «по-родственному» обращался ко мне именно так, — не пожалеешь, что построишь эту посудину. А насчет перехода через Атлантику я тебе скажу так, надо пробовать, а не разглагольствовать, сидя на берегу.

Отзыв товарища адмирала о «Верфи Марино», а именно так она называлась, был хвалебный и она нас не разочаровала.

Финансовое положение верфи сразу же улучшилось, как только прошел слух, что Антонио возможно нашел заказчика для своего корабля и его дед к нашему приезду привел своё предприятие в порядок. Конечно до идеального было далеко, но из рассказа Антонио я всё представлял даже хуже.

Последние три месяца на верфи не было никаких работ и еще бы пара недель и все работяги синьоров Марино просто бы разбежались. Но сейчас почти сотня человек человек плотными группами стояли и смотрели как мы ходим по верфи.

Закончив обход, я посмотрел на адмирала, он мне молча кивнул, так мы с договорились если положение на верфи его устроит.

Сергей Петрович, Иван Васильевич и Архип, у которого был окончательный текст договора, держались немного сзади нас с адмиралом и синьоров Марино.

Я повернулся к Архипу.

— Подай-ка нам бумаги, — подписав договор, я протянул его синьору Паоло. Он медленно и торжественно поставил свою витиеватую подпись и обратился к внуку.

— Антонио, позови синьора Джованни, — синьор Джовании был нотариусом семьи Марино и заранее приехал на верфь.

Как только он все оформил и вручил мне и синьору Паоло наши экземпляры договора, Антонио сразу же вышел из конторы верфи и что-то крикнул.

Я вышел следом за ним и ахнул от изумления. Ни один человек не стоял на месте, все бросились что-то делать. Антонио довольно улыбнулся и сказал:

— Нельзя терять ни минуты, год это очень мало для такого корабля.

После этого мы еще пару часов провели на верфи, Сергей Петрович о чем-то с пристрастием расспрашивал синьора Джованни, Иван Васильевич с адмиралом просто гуляли, внимательно все рассматривая, а я беседовал с синьорами Марино. Мне нужно понять, смогут ли они построить корабль, пригодный к плаванию в северных широтах.

Итогом нашей беседы было мое решение про финансировать Антонио еще на десять тысяч фунтов. Он должен за полгода, максимум за девять месяцев, создать проект нужного мне на Северах транспортного судна. Причем оно обязательно должно нести и какое-то вооружение.

В Генуе нам больше делать было нечего, но мы задержались еще на несколько дней, Герасим в средиземноморском климате выздоравливал не по дням, а по часам.

Мы с Соней осмотрели все красоты древнего города, побывали в строящемся Театре Карло Феличеи и в небольшой деревушке Вилла Ваккарецца, в окрестностях Генуи, где скоро появится монументальное кладбище Стальено, которое будет знаменито на всю Европу великолепными надгробными скульптурами.

Адмирал вызвался помочь синьорам Марино и найме нужных специалистов в Соединенном Королевстве и еще два дня провел на верфи, Сергей Петрович почти все время провел в конторе синьора Джованни, Иван Васильевич с Архипом как тени следовали за нами с Соней. Я хотел было возмутиться, но супруга неожиданно показала характер, заявив мне.

— Это мое распоряжение и прошу вас, Алексей Андреевич, не возражать, — Иван Васильевич только развел руками, а мне пришлось естественно согласиться.

Вечером накануне нашего отъезда Сергей Петрович отчитался о своих беседах с Джованни.

Финансовок положение семьи Марино было незавидное. Если больше не будет никаких проколов, то все равно в течение следующего года надо будет заплатить почти сто тысяч фунтов долгов, даже наш супервыгодный заказ не сможет спасти их от краха, он всего лишь отсрочивает его. Ну, что же я принял это к сведению, если синьоры Марино построят то, что обещали, то им будет сделано очень интересное предложение, но это всё пока планы.

Из Генуи в Россию мы направились через австрийские пределы. Задерживаться где-либо у меня не было ни какого желания. Те, кто хают наше Отечество времен Николая Первого не бывали в Сардинском королевстве и Австрийской империи после наполеоновских войн. Вот где был произвол и разгул реакции, так это в королевствеВиктора-Эммануила.

Сей персонаж в частности возвратил иезуитов, отнял у своих подданных всё, что им принесли французы, снова предписал евреям носить особые знаки и лишил их права владеть недвижимостью, восстанавил всякие особые суды с применением колесования и четвертования.

Правительство этого самодура даже уничтожило проложенные французами дороги, а построенный ими мост через По близ Турина был спасён от разрушения только благодаря часовне возле моста поставленной в честь возвращения короля. А вот все введённые французами весьма тяжёлые подати сохранились.

Даже Австрийская империя на сардинском фоне могла считаться либеральной, хотя Габсбурги действительно построили «тюрьму народов». А уж та же Великобритания была на их фоне светочем свободы и демократии, да и Франция с Россией в этом отношении отличались в лучшую сторону.

В 1821-ом году в Сардинском королевстве произошёл бунт, его кроваво подавили, австрийские войска в этом деле очень посодействовали и после этого Север Италии постоянно трясло, смуты возникали постоянно и их опять силой давили.

В Генуи всё было более-менее спокойно, но задерживаться особых резонов не было. В любой момент иезуитские ищейки могли начать совать свой нос куда не следует, и хотя собеседник Сергея Петровича уверял его о полнейшей нашей безопасности мы, как только Герасим почувствовал себе здоровым покинули родину Колумба.

Через две недели мы были в Варшаве. Спешить особо не спешили, но и ни где без необходимости не задерживались, кроме ночевок сделали две короткие остановки в Милане и Вене, Соня хотела посмотреть оперу в «Ла Скала» и в австрийской столице. А вот в Венецию заезжать желание не возникло.

В Варшаве нам пришлось задержаться на пару дней, я умудрился по дороге ужасно устать и совершенно выбился из сил. Скорее всего это была запаздалая реакция на «французское» приключение.

Я об этом не пожалел, так как решил из этой остановке извлечь пользу.

Приближались времена очередных потрясений Европы и России. И если на европейских революционных потрясениях я планировал банально хорошо заработать, то российские бедствия хотелось немного хотя бы смягчить.

В медицине я, со своими житейскими знаниями 21-ого века разбирался почти во всех вопросах куда лучше чем доктора века 19-ого. Поэтому для Матвея я написал медицинский трактат о холере, надеялся быть услышанным и смягчить разгул эпидемии которая придет в Россию через год, а через два прокатится десятками тысячами смертей и холерными бунтами.

А следом и на фоне этого случится Польское восстание с многочисленными жертвами с обеих сторон и последующим разгулом русофобии в «цивилизованной» Европе. И вот с этой заразой я хотел немного побороться.

О Польском восстании я знал мало. Из персоналий знал Петра Высоцкого, князя Адама Чарторыйского, графа Юзефа Залуского и генерала Хлопицкого. Знал, что императорский Наместник Великий князь Константин Павлович проявит соплежуйство и что поляков в конечном разобьет генерал Паскевич.

Причем действительно знал я только биографию и деятельность одного человека — Петра Высоцкого, а про остальных просто паровозом с ним, в частности про Юзефа Залуцкого только то, что его поперли из Варшавы свои же товарищи вместе с Высоцким, а в истории России он прославился только бездарным командованием под Варной во время войны с турками.

Да, еще я знал, что польская армия в итоге почти вся изменила Государю, даже лояльная часть из грекокатоликов, которую великий князь Константин оскорбит, заставив на параде отдать честь установленному памятнику Николаю Копернику.

Информации с одной стороны много, а с другой мало и как действовать я не знал.

Но начинать с чего-то все равно надо и по дороге домой я завел разговор на эту тему с Сергеем Петровичем и Иваном Васильевичем.

У убитого мною графа Белинского с собой были интересные письма. Их было что-то около полусотни, большинство на какие-то житейские темы и я совершенно не горел желанием копаться в чужом белье.

А вот мои сотрудники, господа Охоткин и Тимофеев, думали по-другому и на пару тщательно проштудировали всю эту писанину, а потом дали мне для прочтение пять очень интересных писем.

Одно из них было написано каким-то Петром и говорилось в нем, что скоро король захочет подержаться за корону и надо ему помешать. А когда не будет короля, то проще будет склонить на свою стороны войско.

В остальных письмах Петр сообщал, что сторонников свободы, готовых идти до конца становится всё больше и особенно радует, что в войске. Но это всё были общие слова, ни какой конкретики.

А в пятом письмо её было хоть отбавляй. Сначала Петр написал, что наконец-то его служба в гренадерском полку заканчивается, он возвращается в инструктором в родную Школу подхорунжих и теперь количество офицеров, сторонников их благородного дела освобождения Польши и восстановления исторической Речи Посполитой образца 1772-ого года, будет только увеличиваться.

Далее он рассказывает, что связанных с русскими заговорщиками поляков Польский сеймовый суд скорее всего признает невиновными или назначит очень мягкое наказание и что надо бороться за освобождение патриотов, майора Валериана Лукасинского и полковника Игнацы Прондзиньского.

Здесь я уже предположил, что этот неизвестный Петр и есть господин Высоцкий, а вот кто такие майор Валериан Лукасинский и полковник Игнацы Прондзиньский я не знал.

Но зато этих персонажей отлично знал Сергей Петрович. Это были польские заговорщики, причем майор Лукасинский был арестован и осужден еще в 1822-ом году.

У обоих моих сотрудников были достаточно обширные связи в Царстве Польском, особенно у Ивана Васильевича. Среди его сослуживцев и боевых товарищей были и поляки, некоторые из них продолжали служить в армии Царства Польского. У Сергея Петровича связей было намного меньше, но они были на мой взгляд очень серьезными, это были связи деловых людей.

Поэтому вынужденную задержку мы решили использовать для зондирования настроений в Русской Польше, используя связи моих сотрудников. Я же под бдительным оком супруги лежал в постели, отсыпался и пил чай с липой, медом и малиновым вареньем.

Никаких признаков опасности в Варшаве не было, но береженого бог бережет, поэтому визитов мы не делали и старались соблюдать инкогнито своего нахождения в Польше. Иван Васильевич настоял, что бы мы на время нашего пребывания в польской столице разместились в расположении одного из русских кирасирских полков, командира которого когда-то служил в гвардии и мой родитель был его первым командиром эскадрона, а господин отставной капитан вместе с ним бил французов.

Двухдневные изыскания моих сотрудников не принесли нам никакой информации о готовящемся заговоре. Действительно поручик Петр Высоцкий не давно был переведен из 4-ого гренадерского в Школу подхорунжих инструктором по строевой подготовке, но нареканий на него не было и все давали ему лестные характеристики. К моему удивлению абсолютно ничего интересного не узнал и Сергей Петрович, правда у него должна была состояться еще одна встреча, как он выразился с еврейским финансистом, а проще говоря с ростовщиком.

Полковой командир, полковник Антонов, перед нашим отъездом пригласил отужинать. Он оказывается несколько раз видел меня когда я пешком ходил под стол и с удовольствием вспомнил годы боевые когда они с Иваном Васильевичем били вместе супостатов.

Когда закончились воспоминания зашел разговор о настоящем и полковник рассказал нам очень интересные вещи.

— Несколько лет назад здесь были сильные сепаратистские настроения, никакие доводы, что под сенью имперских орлов наконец-то началось процветание этого края, на польский гонор повлиять не могли. Различные общества, ратующие за восстановление Речи Посполитой действовали почти открыто. Сейчас после разгона всех этих обществ, проведенных арестов и первых судов все притихли. Но сеймовый суд уже большинство привлеченных к суду за связь с нашими заговорщиками признал не виновными и я уверен, что наказаны будут единицы, да и то чисто символически, особенно на фоне того как своих наказали, — полковник замолчал и нервически закашлялся. Тема декабристов была очень болезненной для всего русского общества, особенно для гвардии и армии в целом. Практически каждый офицер в чинах старше поручика знал кого-нибудь, кто был в той или иной степени привлечен по этим делам.

— Это неминуемо приведет к появлению новых тайных обществ, только они теперь будут хитрее и изощрённее. Наместник заигрывает с ними, в польской армии огромное количество офицеров и генералов воевавших с нами на стороне Бонапарта. А ты, Иван, я думаю хорошо помнишь как они воевали с нами. Особых лавров на поле боя они не снискали, а вот мародерство и величайшие неистовства в Москве это на их совести, — старый вояка в ярости сжал кулак, если бы была возможность он сейчас наверняка пустил бы его вход. Несколько секунд длилась пауза пока полковник успокаивал свою вспыхнувшую ярость.

— Господин полковник, а какие настроения в армии? — спросил я, мои знания 21-ого века вполне могли отличаться и не точностью.

— А армии, как это не удивительно, пока всё неплохо. Думаю большая часть генералитета и обер-офицеров при случае останутся верными Государю. Как и в России революционной заразой больше заражены младшие офицеры, — это был уже исторический факт. Большинство старших офицеров и генералов, в частности многие командиры полков, на кого серьезно рассчитывали декабристы, особенно на Юге, не поддержали выступление.

— В армии много грекокатоликов, они в целом лояльны к России, многие из них например французов с вилами встречали, — продолжил свой рассказ полковник. — Но боюсь, что наш сумасбродный Наместник сделает какую-нибудь глупость и оттолкнет их от себя. Никто больше Константина Павловича не приносит в Польше вреда русским интересам.

Тут полковник как в воду глядел, скоро Великий князь Константин Павлович это и сделает, когда на параде в честь открытия памятника Николаю Копернику заставит всех без разбора отдавать воинские почести, чем оттолкнет от себя многих солдат и офицеров. Коперник конечно великий астроном, но для массы простых солдат и офицеров он в первую очередь католический священник и требование приветствовать его жуткое оскорбление религиозных чувств и грекокатоликов и православных.

— А в предстоящей войне с турками, — о грядущем очередном столкновении с Портой в российских пределах не говорил только ленивый, — польская армия благодаря заботам Константина Павловича участия наверняка не примет, хотя было не плохо таким способом выпустить пар из польского котла, — закончил полковник, поставив жирную точку в своем повествовании о польских делах.

Ранним утром следующего дня мы выехали из Варшавы. Для сопровождения нас до Ковно полковник выделил целый взвод своих кирасиров, видя мой очень очень понятный интерес к польским делам, он решил подстраховаться.

Сергей Петрович должен будет нас догнать, его важный контакт вернулся из Берлина поздним вечером и сразу же прислал посыльного.

Архипа я решил оставить с господином Охоткиным, афишировать цель задержки Сергея Петровича было не резон, а одного его оставлять было совсем не камильфо.

Из Варшавы я уезжал с тяжелым настроением, никаких рычагов воздействия на ход событий я не видел. Конечно можно просто пристрелить главного фигуранта дебюта будущего бунта, но это скорее всего наоборот подхлестнет польский молодняк, он уже пользовался огромной популярностью в среди кадетов Школы.

Единственной моей надеждой был генерал Бенкендорф, я попытаюсь донести до него свои знания, под маркой каких-то «подозрений и глубокомысленных выводов».

Сергей Петрович с Архипом догнали нас очень быстро и известия он привез тревожные.

Недаром незабвенный папаша Александра Филипповича Македонского говаривал еще больше двух тысяч лет назад про силу осла груженого золотом. За многие века в этом деле ничего не изменилось.

В финансовой паутине охоткинского контакта, судя по всему, завязло очень много больших и маленьких людей Царства Польского и он открытым текстом заявил Сергею Петровичу, что очередной выброс польского гонора неизбежен и ни что не сможет предотвратить его.

Сам он ждал его с ужасом, по древней польской традиции в любом случае рано или поздно начнут бить, как он сам выразился, по его еврейской роже. Но это всё лирика, её к делу не пришьёшь, а вот затем неожиданно последовала и конкретика, причем без какого-либо нажима со стороны Сергея Петровича.

Первое, что конкретно он услышал было то, что опасения полковника не беспочвенные. Покойный граф Белинский успел донести свою негативное отношение в моей персоне до соплеменников и в Варшаве были люди жаждущие свести со мной счеты.

О бесследном исчезновении их сиятельства, его племянника и нескольких французских поляков уже было известно. А так как граф оказывается известил своих варшавских корреспондентов о открытии сезона охоты на меня, то они резонно решили, что эти исчезновения произошли не без моей помощи.

Вторым было обещание прислать весточку когда появится конкретная информация о планах польских заговорщиков.

Такая готовность к сотрудничеству незнакомого еврейского ростовщика меня совершенно не удивила. Когда мы уезжали из Лондона, улучив минуту Сергей Петрович неожиданно для меня вернулся к нашему разговору о верности его служения моей персоне.

— Ваша светлость, — я никак не мог понять, в каких случаясь он и Иван Васильевич, обращаются ко мне не по имени-отчеству, а титулуют меня светлостью, — я до гробовой доски буду верно служить вам, но пожалуйста, не интересуйтесь без надобности моим прошлым. В нем нет ничего стыдного или позорного, но много такого, что тягостно вспоминать.

Мне очень хотелось знать, что связывает Сергея Петровича с ростовщиком так, что тот готов идти на смертельный риск предлагаю свои услуги осведомителя в таких делах. Но раз меня в такие детали не посвящают, значит так надо.

За несколько верст до Ковно, Иван Васильевич предложил устроить небольшой привал и созвал «военный» совет в составе пятерых человек, кроме нас троих в нем принял участие карасирский офицер и моя супруга.

Где-то в Австрии перед приездом в Варшаву у нас состоялся очень интересный разговор. Софья Андреевна заявила, что ей невыносимо жить, когда у меня есть от неё какие-то тайны из-за которых льется моя кровь. Если мы с неё одно целое, как это должно быть в настоящем супружестве, то никаких тайн не должно быть.

На самом деле я ничего не имел против, у меня именно такими были идеальные представления об отношениях супругов. Поэтому еще в польской столице я откровенно все рассказал жене и сейчас она полноправно участвовала в нашем совете. Надо сказать, что мои помощники этому факту ни сколько не удивились, приняв его как должное.

Долго мы не совещались, Сергей Петрович сказал, что нам надо, не задерживаясь ни где в Литве, как можно быстрее оказаться в русских губерниях и весь вопрос только в самочувствии моей супруги и желательности нашего дальнейшего сопровождения кирасирами.

Софья Андреевна заверила, что безостановочная езда её не утомляет и в карете ей совершенно комфортно. Приобретенные в Италии две кареты были действительно хороши, потрясающе мягкий и тихий ход и наверное максимум для 19-ого века удобств, в каждой два полноценных спальных места, отопление, настоящий стол, естественно складной, внутренние газовые фонари и санитарные удобства.

Чисто внешне кареты были конечно огромные, но производили впечатление легких и чуть ли не воздушных конструкций. На самом деле их корпуса были сделаны прочно и надежно, а обшитые тонкими металлическими пластинами они выдерживали выстрел в упор из любого ружья.

Кирасирский поручик заявил, что у него приказ сопровождать нас хоть до самого Петербурга, проблема только в скудности средств для такого вояжа. Эту проблема естественно на самом деле не проблема и мы решили не задерживаясь ни где, устремиться в Псков, а там и рукой подать до Нарвской мызы.

Вперед я решил выслать Герасима с Прохором в сопровождении трех кирасиров. Они должны максимально рано организовать вам встречу конвоем с мызы, мне хотелось освободить служивых как можно быстрее.

Такие меры предосторожности я считал совершенно излишними, но Иван Васильевич заявил, что он пару раз приметил за нами слежку и супруга поддержала его предложения. Сергей Петрович тактично промолчал, а поручик просто взял под козырек. Два один, при двух воздержавшихся, пришлось подчиниться.

Опасения Ивана Васильевича вероятно были не беспочвенные. По крайней мере после Ковно стала ясно, что нас действительно сопровождают какие-то люди. Поняв, что кирасиры едут с нами и дальше, они перестали скрываться и однажды демонстративно подъехали к нам метров на пятидесять.

Нападать на армейский взвод эти люди конечно не решились, но видеть их почти постоянно на хвосте было неприятно. Камеристка Татьяна оказалась большой трусихой и прямо спросила у поручика не боится ои он нападения этих людей.

— Что вы, сударыня, напасть на две титулованные особы, одна из которых еще и русскоий офицер с целым взводом кирасир, это через чур для этих подлецов, они способны только сделать что-нибудь из под тишка, — поручик был графом Петром Николаевичем Ростовым, я чуть с лошади не свалился когда он представился.

Но постоянный хвост графа стал раздражать и он предложил мне сделать засаду, а когда я не согласился, то на одном из постоялых дворов за Вильно о чем-то несколько минут говорил с его хозяином, отчаянно жестикулируя.

Когда мы тронулись дальше поручик подъехал ко мне и тихо сказал:

— На обратной долроге я буду знать, кто эти люди и по возможности сообщу вам.

— А вы, граф, не опасаетесь за свою безопасность, ведь вам еще возвращаться и служить в Варшаве?

— Нисколечко, князь, не боюсь. Как только я вернусь в полк, то сразу же отправлюсь в Кишинев. Скоро война с турками. А польская армия будет только зубоскалить, воевать они не будут, вот я и добился перевода на юг.

Первую более менее большую остановку мы сделали при переправе через Западную Двину. Не знаю был ли на ней лед в эту зиму, но сейчас даже разлива особого не было видно и мы переправились без проблем.

На переправе мы наконец-то гарантированно избавились от хвоста. На полпути от Вильно до Двины двое конных постоянно демонстративно ехали за нами в сотне метров сзади и только перед рекой они развернулись назад.

Что бы не говорили турбопатриоты в 21-ом веке, но сейчас в веке 19-ом, где я оказался прямиком из будущего, моему взору предстала безрадостная картина русской действительности. Конечно русский народ не был таким забитым, угнетенным и нищим как писали и изображали некоторые деятели, но разница в уровне жизни с Европой уже была, особенно с Англией. Да и издержки крепостного права бывали частенько, например, русских мужиков и баб пороли по всей России на каждом шагу.

А вот европейская нация — поляки, здесь давали нашим самодурам большую фору, такого в Европе наверное уже ни где нельзя было увидеть, разве только в Османской империи.

Но меня в первую очередь волновали русские дела, была бы моя воля, я бы отрезал Польшу по будущей линии Керзона и поставил бы на границе стене. Матушка Екатерина ни пяди польской земли не взяла, а вот внучок её от всей души хапнул, да еще и облагодетельствовал их конституциями и прочим. А русскому мужику только Божью благодарность пообещал за своё личное спасение и всей России от нашествия супостата.

Одна история с военными поселениями чего стоит, глупые историки повесили это дело на Аракчеева, а он на самом деле был против и чуть ли не на коленях умолял императора Александра не делать этого. А революционная зараза, которую царь-батюшка припер из Европы! Какой дурак его мог назвать Благословенным.

Вот примерно такие мысли теснились в моей голове, когда мы оказались уже в русских губерниях и я увидел первых нищих и попрошаек. Голод в России на самом деле был всегда, не было ни одного года, что бы где-нибудь в огромной империи не было не урожая и следом за ним и бескормицы.

И никто ни разу не пытался создать какой-нибудь государственный запас зерна, что бы помогать своему голодающему народу. А вот гнать зерно в Европу, это всегда пожалуйста.

Миллионам нищим не подашь и даже тысячи затруднительно, поэтому в некоторых местах приходилось ехать чуть ли не закрыв глаза, особенно когда под Псковом кончились последние деньги и последние крохи провизии. Потрясенные кирасиры, видя как мы с женой раздали всё до последнего, тоже опустошили свои сумки и седельные мешки.

В Пскове нас уже ждали бурмистр Нарвской мызы с двумя десятками вооруженных мужиков и уездным полицмейстером с двумя своими служивыми.

С собой бурмистр привез денег и различной провизии, причем и того и того он привез как говориться от души.

Я щедро отблагодарил за службу поручика с его кирасирами, по их расплывшимся в улыбках лицам, мне стало понятно, что они явно рассчитывали на меньшее. Графу Ростову я пожелал успехов в его будущих баталиях.

Кирасиры после короткого отдыха отправились в обратный путь, а мы не мешкая к себе.

Полицеймейстер был так доволен оказанной мне услугой, что казалось сейчас взлетит ввысь от распирающей его радости. Понять его можно, когда еще представится такая возможность угодить такому вельможе, как светлейший князь Новосильский.

Все приехавшие с мызы с нескрываемым любопытством смотрели на свою новую барыню, хорошо понимая, что судьба кого-нибудь из них может оказаться в её руках. Скорее всего они помнили тот разгон, который матушка устроила когда уезжала за границу.

К моей огромной радости, среди приехавших с мызы, я увидел Петра. Он был, что называется с корабля на бал. Пока мы путешествовали по Европам и занимались всякими делами, он быстренько сплавал в Новый Свет, за пару дней выполнил мои поручения, как по заказу у четы Мюрреев были гости из Техаса, да не просто гости, а посланцы от самого Стивена Остина и Петр все мои предложения озвучил можно сказать чуть ли не в первые уши. По крайней мере Стивен о них узнает только через одного посредника.

Со слов Петра первая реакция была можно сказать резко отрицательная, но когда Мюррей подробно разжевал техасским товарищам все предлагаемые финансовые плюшки, они сильно призадумались, особенно когда Джо продемонстрировал пачки долларов, полученные им по моему векселю в Нью-Йрке.

Матушка со своим мужем ответное послание писали всю ночь и Петр в итоге в Новом Свете провел всего день, ночь и день. После ночи, проведенной в бурных дебатах, техасские делегаты еще раз заставили Петра повторить мои предложения. На этот раз они слушали его очень благожелательно и внимательно.

Письмо от четы Мюрреев меня порадовало, сам Джо очень положительно отнесся к моим планам и предложениям и обещал сделать всё от него зависящее.

Его бизнес с моей помощью процветал, пару раз у него были финансовые проблемы, но мои деньги помогли ему устоять в штормах дикого американского капитализма и сейчас он стоял на ногах «как базальтовая скала посреди океана».

Это высокопарное высказывание было написано по-русски и рукой матушки, что меня сильно позабавило.

Про свои железнодорожные дела Джо то же очень подробно отписался. Общий итог положения дел со всеми его бизнесами получался блестящим, благодаря моим вливаниям у «Мюррея и Компании» не было никаких долгов и даже в ближайшее время можно было ожидать первые прибыли.

Мальчик рос здоровым и сильненьким и очень радовал своих родителей.

К сожалению Петру не удалось встретиться в детьми Джо, двое старших сыновей были все в делах на строительстве железной дороги, а младшие были в гостях у тетушки, сестры Джо, в Филадельфии, у них были какие-то внеплановые каникулы.

Петра матушка встретила очень сердечно, но по его впечатлению от русской княгине у неё почти ничего не осталось.

Я тут же, не откладывая, послал распоряжение в Лондон до начала лета отправить Мюрреям еще сто тысяч фунтов. Джо не просил дополнительной помощи, но Петр не зря ел хлеб в Лондоне и без слов понял, что вложения в американский бизнес сейчас очень перспективное дело и очень укрепят позиции моего делового партнера, особенно в глазах техассцев.

Пока я разговаривал с Петром, нарвский бурмистр о чем-то оживленно беседовал с Прохором, иногда отчаянно жестикулируя и разводя широко руки. Закончив с получением отчета об американских делах, я подозвал к себе Василия.

Из Аниных отчетов я знал, что дела у него идут не плохо, особенно с рыбными делами.

Есть такая поговорка, хочешь узнать человека, дай ему власть. У нас в армии её очень любил наш замполит. Гнида по общему мнению была редкостная, причем так считали и многие наши командиры. Я его из всех своих «сослуживцев» вспоминал чаще всего и самое интересное, что с возрастом мои оценки этого персонажа изменились.

Так вот эта поговорка точно была про нового кракольского старосту, сыродела Емельяна Матвеевича.

Получив от меня власть и своеобразный карт-бланш на предпринимательство, он развил кипучую деятельность.

Один из деревенских мужиков, Яков Кольцов, был балтийским моряком и ходил под командованием нынешнего адмирала Лазарева к Антарктиде. Во время экспедиции путешественники питались вареной говядиной в банках, заготовленной в Англии. В южных студеных морях Яков заболел, был списан по болезни и за заслуги его привезли умирать в родную деревню.

Но проболев почти год он поднялся и еще через пару лет набрался прежних сил и здоровья, женился и вновь стал ходить в море, теперь правда рыбаком.

Семья Якова пользовалась в округе большим уважением, мой родитель даже хотел дать им вольную, но не успел. Да они по большому счету не особо в этом и нуждались. Жили зажиточно, можно сказать даже богато, оброк выплачивали легко и думаю при необходимости без проблем могли бы и выкупиться.

Главным семейным бизнесом была переработка рыбы. Рыбаки уже давно мелкую балтийскую рыбешку коптили, укладывали в небольшие бочки и заливали маслом. Получалось что-то типа знакомых мне шпротов. И вот у этой семьи это получалось лучше всех. Как говориться пальчики оближешь.

Игната, младшего брата Якова, родитель лет десять назад еще почти мальчишкой отпустил в Нарву. Он был с пеленок большой рукодел и однажды оказался в Питере. Мальчика очаровала часовая мастерская, куда он случайно попал и набравшись смелости, Игнат попросил барина отпустить его учиться часовому делу.

Родитель подумал, лично выпорол отрока за дерзость и отпустил. В Нарве жил один из ветеранов его полка, потерявший ногу в битве народов под Лейпцигом в 1813-ом году. В полку он был главным по ремонту всевозможного оружия и мастером на все руки.

Полковые офицеры помогли ему обустроиться в Нарве и открыть мастерскую, где он продолжил свою уже гражданскую механическую деятельность. Вот к нему в ученики родитель и определил Игната.

За десять лет Игнат то же стал мастером почти на все руки, но больше всего его понравилось стеклодувное дело. Его учитель был стеклодув-любитель и баловался всякой экзотикой, Особенно ему удавались всякие баночки-скляночки с идеально подогнанными герметично закрывающимися крышками, хитрый металлический замок для которых придумал Игнат.

Эти баночки на ура расходились среди всяких дамочек. В них идеально можно было хранить всякую косметику и парфюмерию. А бывший флотский решил попробовать фасовать семейный рыбный продукт в такие стеклянные банки.

К моему отъезду из Краколья первую партию стеклянных консервов изготовить не успели, не хватило буквально пары дней. Поэтому только успела осесть пыль за моей каретой, как рыбаки отправили старшого рыбацкой артели Ерофея, сына Емельяна Матвеевича, с Яковом к барыне, Анне Андреевне с бизнес-идеей, построить в деревне консервный завод.

Для пробы они возили первую изготовленную партию консервов. Анна Андреевна попробовала сама и угостила некоторых особ: свою подругу графиню Комарову, княгиню Голицыну и генерала Бенкендорфа.

Оригинально приготовленная и интересно поданная балтийская килька была сразу же бы оценена как деликатес и заказана еще. Поэтому сестра смело дала зеленый свет рыбацкому начинанию.

Бизнес-план был таков: построить в деревне небольшую пристань, рыбу ни в коем случае не надо было трясти, нежная и хрупкая килька быстро превращалась в труху из которой правда можно было делать рыбный паштет, лучше всего если сразу из лодок рыба попадает в руки мастеров. Поэтому на пристани должны разгружаться сразу несколько лодок и коптильный цех располагаться в шаговой доступности.

Рыбу тут же должны нанизывать на шпажки и отправить в коптильную печь. Минут пятнадцать-двадцать рыба коптится в ольховом дыму. Когда она приобретает своеобразный золотистый цвет, её аккуратно снимают, обрезают хвосты и головы, укладывают в банки обязательно животиками вверх. Это признак качественности процесса, потрескавшийся рыбный животик сразу показывает нарушение технологии.

После этого рыбу солят, заливают маслом и оставляют дозревать не меньше чем на месяц. Обязательно надо несколько раз перевернуть банки, иначе рыба может неравномерно пропитаться маслом.

И использовать для получения качественного продукта только рыбу зимнего улова, когда её желудок и кишечник пуст и от этого выигрыш в качестве и хранение.

Затраты на создание такого производства получались не маленькие, Анна сначала даже засомневалась в успешности этого начинания. Но неожиданно получила поддержку с самой неожиданной стороны. Матвей угостил новым продуктом знакомых флотских лекарей. Они высоко оценили новинку и порекомендовали использовать на русском флоте.

К зиме 27–28 годов задумка была воплощена в жизнь. Правда финансовые вложения оказались намного больше планируемых, причем часть затрат были не наши. Примерно четверть средств потраченных на сам завод были трудовые копейки собранные нашими крестьянами.

Как-то само собой возникла идея прикупить немного землицы, в итоге всё нижнее течение Луги стало нашим, в том числе полностью деревня Краколье и лежащая напротив на другом берегу деревня Остров или Острова, не знаю как правильно. Часть Краколья, принадлежащее царской мызе то же удалось купить, на условиях приоритетных поставок нашего продукта на императорскую кухню.

Обо всем этом Анна сообщала мне в своих письмах, без моего одобрения она опасалась делать какие-нибудь крупные финансовые вложения.

На расширения нашей мызы я естественно дал добро, тем более что средства для этого были. А деревни на берегу Луги я велел объединить и назвать Усть-Лугой и пристань строить не малюсенькую, рассчитанную только на рыбачьи лодки, а чтобы там могли швартоваться суда и по-крупнее. Лодок у нас в первую же путину должно будет выйти целый десяток.

Для нового продукта я предложил знакомое мне название — шпроты.

На Нарвской мызе инициатором и главным действующим лицом нового предприятия был наш кракольский староста Емельян Матвеевич. Он почти автоматически стал старостой Усть-Луги и абсолютно все там делалось с его деятельным участием.

Самым проблематичным было производство нужного количества стеклянных банок, вернее не самих банок, а замков на крышки, которые быстро стали пользоваться спросом и сами по себе. Но наш деятельный староста сумел решить и эту проблему и к моему возвращению в Россию работа на заводе просто кипела.

В Пскове на моем столе сразу же оказалось это еще необычное угощение. Я честно говоря уже затруднялся вспомнить вкус шпрот из моего другого времени, но эти были очень даже ничего.

Поэтому первым делом я потребовал отчета нашего бурмистра Василия о шпротных делах. Причем меня больше всего интересовал вопрос, а что будут делать рыбаки и работники завода в межсезонье: четыре месяца зимнего лов с ноября по март, месяц осенней подготовки к работе и месяц весной после окончания путины. А затем целых шесть месяцев простоя?

Но у Василия был ответ на этот вопрос. Завод они останавливать не собирались, только консервы произведенные из улова других месяцев будут называться по-другому: копченая килька в масле. И стоить они будут дешевле, хотя по мнению Василия консервы изготовленные из самой жирной рыбешки конца лета и начала осени самые вкусные.

Всё это было дело рук старосты Емельяна Матвеевича, который сумел блестяще воплотить в жизнь идею рыбака Якова.

С разведением молочного скота то же всё обстояло неплохо. Потомство Буяна действительно отличалось большей продуктивностью и всё старались, чтобы коров крыл или наш рекордсмен или его потомство.

Прохору не терпелось скорее приехать домой, мне казалось дай ему волю и он наверное полетит впереди нас.

Когда мы стали подъезжать к нашей мызе, то неожиданно для меня гулко и часто застучало в груди и подступил камок к горлу. Я обернулся к Ивану Васильевичу и увидел, что он то же смахнул набежавшую слезу.

— Et fumus patriae dulcis (И дым отечества сладок), ваша светлость, — я молча кивнул и подумал, что это очень хорошо, что мысль об Отечестве пришла в голову Ивану Васильевичу на подъезде к нашей мызе.

А вот Сергей Петрович был невозмутим, хотя я и увидел как он напрягся, когда Василий протянул мне письмо от Анны Андреевны. Думаю, что его томила неизвестность о судьбе племянника. В конце письма сестра сообщала кстати, что хорошая весточка из Новоселово ждет Сергея Петровича уже пару дней.

Задерживаться на Нарвской мызе мы не стали, Сергей Петрович сам вызвался сразу же вернуться на мызу чтобы ознакомиться с положением дел на ней и после короткого отдыха мы устремились вперед, в столицу Российской Империи город Санкт-Петербург.

Пять миллионов фунтов стерлингов конечно огромные деньги. Но если у тебя планов громадьё, то не такие уже и огромные.

Миллион уже слизнуло, как корова языком. Конечно из них я не профукал ни пенса, сразу после подведения итогов первой части сериала «Становлюсь миллиардером», моя светлость решила что все затраты на текущую жизнь нашего немаленького семейства суммарно не должны будут превышать ста тысяч фунтов, абсолютно по всем позициям. И здесь было все отлично, контроль за этим делом как-то незаметно взяла на себя Софья Андреевна.

В России я погасил все долги, на это ушли все доходы с имений и пришлось распечатать кубышку. Да еще и вложиться в развитие, затраты в Нарвскую мызу были конечно самые большие, но и в других имениях то же шли стройки. Пулковскую мызу мы с Аней решили не продавать и мало того форсировать там окончание всех работ.

Ян заканчивал строить сахарный завод и пристань в Новоселово. Во всех имениях строились зернохранилища, коровники, свинарники и прочее.

Вложения в американские дела, строительство нужного мне парохода, сто тысяч страхового запаса у тетушке, вложения в железнодорожное строительство в Англии, подготовка необходимых кадров — всё это потребовало средств немалых.

Конечно я потратил не миллион фунтов и в Россию приехал, имея в запасе в пересчете на рубли, почти полмиллиона. Но после долгих размышлений я решил никаких глобальных проектов пока не открывать, даже свои планы расширения земельных владений отложить на некоторое время.

Приближались очередные европейские потрясения: войны, революции, появление новых государств и на этом я собирался сделать большие деньги, вернее очень большие. Играть на фондовой бирже и на нашей бирже ставок надо только на свои — на те четыре миллиона, которые были пока неприкосновенные. Если вдруг, а такое не исключено, события начнут развиваться не по знакомому мне сценарию, то мои потери составят самое большое эти миллионы.

Но у меня не будет никаких долгов, остаются мои имения с их доходами и в любом случае будет сколько-то тысяч рублей. А еще останутся вложения в Америке и в Англии и регулярные доходы с лондонского клуба. Но потерять абсолютно все из этих миллионов было на самом деле не реально, максимум что мне грозило — остаться при своих.

В России я считал сейчас моим самым главным делом начать не какой-нибудь важный проект в результате которого пораньше, лет эдак на пятьдесят-семьдесят, состоится первый полет в космос, а минимизировать потрясения ближайших двух-трех лет, разгул эпидемии холеры и Польское восстание.

Что такое холера я хорошо знал, однажды пришлось посидеть в карантине.

Мы ехали на самый юг Узбекистана, почти на границу с Афганистаном, куда покатили за очень длинным рублем: тремя машинами с сопровождением и охраной туда и обратно, везли олигарху местного разлива материалы для внутренней отделки его строящегося дома. Он в России всё это где-то урвал на халяву почти даром.

И вот на границе с Казахстаном нас тормозят и говорят, что карантин по холере и ехать дальше нельзя. Что это было на самом деле мы так и не поняли, но просидели там ровно четыре недели. Спорить и доказывать бредовость холерной версии было бесполезно, если бы не сопровождение с охраной думаю все кончилось бы плохо.

Вот там-то я и начал изучать холеру, на удивление в тех краях изумительно работала мобильная связь и был интернет. Поэтому про холеру мы прочитали всё, что только смогли нарыть во всех интернетах.

В первую пандемию холера до России не дошла, только осенью 1823-ого года было несколько случаев в Астрахани. В Европе немного пострадали средиземноморские районы. Очень холодная зима 1823−1824-х годов убила холеру везде, кроме Индии.

В результате этой пандемии погибли возможно несколько миллионы в восточных странах и несколько тысяч британцев в Индии. Вот этот факт привлек внимание Европы, но особого впечатления в Старом Свете эта пандемия не произвела, «просвещенные» европейцы решили: холера — болезнь отсталого Востока и холеному Западу не грозит.

А вот некоторые англичане в Индии были в ужасе от этой новой и неведомой раньше болезни и связали это как-то с водами Ганга. Но их пока никто не слушал.

Сейчас, в 1828-ом году, начавшаяся в Индии новая вспышка холеры вышла за её пределы и болезнь успешно идет в Европу и Россию. Через год бухарские купцы принесут её в Оренбург, а затем болезнь проникнет и через Балканы.

В Европе холера окажется немного позже, те же англичане будут утверждать, что болезнь к ним придет из России, но я думаю, что британские армия и флот с этим и сами великолепно справятся.

Как бороться с холерой я знал, но как это свое знание донести до нынешних врачей? Я осторожненько пообщался на эту тему с Матвеем и пришел в ужас.

Единственное верное представление о болезни только необходимость карантина. А остальное совершеннейшая дичь.

Сейчас в медицине правит бал теория миазмов. Так называют «заразительные начала», обитающие в окружающей среде. Большинство считает, что у них, то есть миазмов, обязательно есть запах. Это их неприменимый признак.

Из воздуха миазмы попадают в организм человека и вызывают в нём болезнь. К таким миазматическим болезням относили большинство инфекций, в том числе холеру и малерию.

Эта теория шла еще от Гиппократа и руководствуясь ей, больных лечили согласно гуморальныму принципу удаления избытка желчи, считая, что чем больше жидкости выйдет из человека, тем здоровее он будет.

Несчастным обезвоженным холерным больным не давали пить, держали в жарких помещениях для потоотделения, делали кровопускания и вызывали рвоту. Понятное дело, что от такого лечения они быстренько отходили в мир иной.

Были конечно лекари «чудаки» которые поили больных и назначали водные процедуры. У них отдельные больные умудрялись оставаться в живых, но этот факт просто игнорировался апологетами гуморальной теории.

Написать что такое холера и как с ней бороться труда мне не составило. Единственная проблема была, что я некоторые вещи знал не твердо, не будучи врачом 21-ого века. В частности я не знал точно какой инкубационный период у холеры и точно зная, что он не очень большой, написал десять дней.

Свой медицинский трактат я закончил во время короткой остановки в Вене и затем до самого Питера ломал голову, как это всё преподнести Матвею. У меня даже была идея преподнести это как озарение во время сна. Но потом я от этой идеи отказался и решил выдумать европейских или восточных врачей которые якобы несколько лет боролись с холерой на далеком и неведомом Востоке.

Великий Джон Сноу, который должен будет лет через тридцать доказать, чтозагрязненные сточные воды, в которых есть и выделениями больных, попадая в реки, водоемы и колодцы используемые для водоснабжения, являются источником распространения болезни, еще только-только начал свой путь в медицине.

Поразмыслив, я свой трактат начал следующим образом.

«Если бы причиной болезни были заразительные начала, витающие в воздухе, мы бы имели заболевание связанное с дыханием.

Но в случае с холерой поражение только желудочно-кишечного тракта, следовательно источник болезни находится или в воде или в пище».

Дальше я придумал небольшой городок на Ближнем Востоке где внезапно началась холера. Но болезнь была только в одной части города.

Там жил один арабский врач, который решил разгадать эту загадку. Болезнь по его версии в городок принесли купцы идущие караваном из Персии, где уже свирепствовала холера.

Они на пару дней остановились на отдых в городском караван-сарае. Вечером один из караванщиков заболел и купцы тут же следующим утром отправились дальше, а в городке через несколько дней началась холера.

Все заболевшие пользовались водой с одного и того же колодца и пытливый араб заподозрил его.

Колодец был очень старый и глубокий, выложенный почти весь камнем. Наш герой спустился в него и нашел над зеркалом воды дефект кладки через который сочилась подземная вода с легким, но очень характерным запахом — запахом ароматов отхожего места караван-сарая, расположенного метрах в пятидесяти и давно уже требовавшего ремонта.

Араб этот пользовался уважением своих земляков, они выслушали его и перестали пользоваться этим колодцем.

Через несколько дней холера пошла на убыль, а когда по совету нашего героя жители прекратили вообще пить сырую воду, собирать свои биологические отходы и вывозить их далеко от городка, то холера прекратилась полностью.

Жители этого городка были под стать своему земляку и давно заметили, что необычного светло-малинового цвета вода из сильного родника под горой недалеко от города, обладает чудодейственными свойствами, лучше заживают промытые ей раны и хорошо помогает при расстройствах кишечника и горожане уже несколько поколений для гигиенических целей использовали только её.

Уже заболевших этот врач стал лечить этой водой и заметил, что она помогает. Особенно хорошо шли на поправку те, кто пил еще и много подсоленной кипяченой воды.

А больше всего городского лекаря поразило то, что в проживающей в городке армянской семье не было заболевших. Всякие конспирологические теории он отверг и предположил, что это связно с тем, что они для питья используют только какой-то напиток типа нашего пива, который сами и готовят, используя и воду из зараженного колодца.

Об этой истории прослышал местный то ли эмир, то ли султан. Он приказал этому эскулапу явиться пред светлые правительские очи, выслушал его и велел провести эксперимент на узниках своей тюрьмы и всё подтвердилось.

Эту историю мне якобы рассказали в Генуи арабы, город они точно назвать не могли, также как и имя этого ученого араба. Но его рекомендации они выполняли и без проблем путешествовали даже по зараженным холерой районам.

К этой придуманной истории я присовокупил реальные факты о холере, слышанные мною в Лондоне от британцев, сталкивающихся с ней в Индии. Они четко указывали на связь болезни с водой, особенно там, где приходилось пользоваться прудами и мало проточными озерами, там где в одной воде люди купались, стирали, использовали для питья и приготовления пищи и в эту же воду попадали стоки из отхожих мест.

Исходя из всего этого, я написал, что возбудитель холеры скорее всего какое-нибудь маленькое существо, которое невозможно обнаружить простым глазом. Оно живет в теплой водной среде и когда попадает в желудочно-кишечный тракт человека вызывает болезнь — холеру.

Способ заражения этой болезнью — фекально-оральный. Когда эти возбудители, я их назвал микробами, оказываются в кишечнике они начинают размножаться и выделять вещества вредные для человека — токсины.

Начинается понос, в организме уменьшается количество жидкости, густеет кровь, силы покидают человека и он умирает.

От момента попадания микробов в организм до появления признаков болезни проходит несколько дней, самое большое дней десять. Это надо называть инкубационным периодом. Здесь главное карантин, опять же дней десять.

Если появилась болезнь её надо лечить. Организм сам справится с болезнью и выведет из кишечника микробов, но ему надо помочь. Годятся два метода: уничтожение микробов и помощь в выведении их из кишечника.

Для уничтожения микробов надо пить слабый раствор марганцовки. Как это называется сейчас по-русски я не знал и поэтому сумничал, написал по-французски: перманганат де потасьом (le permanganate de potassium). А для выведения микробов и токсинов использовать активированный уголь.

Вот тут была полная засада, я совершенно не знал когда появились угольные фильтры и в частности активированный уголь. Да и как его получать знал плюс-минус километр.

Надо получить древесный уголь из осины, которую используют как самое дешевое сырье, измельчить до размеров пары миллиметров, после этого нагревать минут десять-пятнадцать с перекисью водорода, сейчас она называется «окисленной водой», средней концентрации и под давлением.

После этого полученное сырье моется, сушится и прессуется. Примерно так нам рассказывали об этом на уроке НВП в школе, когда мы проходили устройство противогаза. Зачем наш военрук рассказывал это не знаю, так же как и возможно ли это сделать сейчас. Но попробовать конечно надо.

А что бы человек не помер от обезвоживания, я предложил обильное питье подсоленной водой.

Последней частью моего медицинского трактата были практические мероприятия по профилактике эпидемии холеры на территории Российской империи.

На первое место я поставил карантинные мероприятия. По-моему мнению в свете предстоящей войны с Турцией необходимо срочно перекрыть санитарными кордонами южные границы, особенное внимание уделить Оренбургу и Астрахани, так как холера из Индии уже пришла в Среднюю Азию и Персию и в любой момент с торговым караваном или каким-нибудь судном, болезнь может быть занесена в Россию. Особое внимание уделить Волжскому речному пути, где до сих пор царит вольница на грани анархии, например в бурлацких артелях.

Везде сразу же устанавливать санитарные кордоны при появлении даже одного случая болезни. По идеи желательно проводить дезинфекцию колодцев, но эта мера очень опасная, она может спровоцировать слухи об отравлении воды. Поэтому в первую очередь обрабатывать отхожие места и требовать от местных властей, что бы не было контакта сточных вод с источниками водоснабжения.

Пропагандировать личную гигиену, по-русски говоря, мойте руки перед едой и после посещения туалета, для питья использовать только кипяченую воду, желательно ею же мыть овощи и фрукты и обмывать посуду.

Закончив написание своего медицинского опуса, я отложил перо и еще раз все внимательно всё перечитал.

Совершенно не зная, как говорят о многих вещах сейчас, я во многих местах использовал привычные мне термины и понятия, полагая, что при необходимости сумею всё объяснить Матвею.

Но мне еще предстояло написание самой тяжелой части своего сочинения.

Я знал, что летом 1830-ого года в моем родном Севастополе был первый в России холерный бунт. Он во многом был спровоцирован карантинными злоупотреблениями властей, которые привели к дефициту продовольствия и в итоге росту другой, не холерной заболеваемости. Присланная из столицы комиссия расследование злоупотреблений спустила на тормозах. Когда же началось само восстание, многие начальники занялись соплежуйством и допустили присоединения к бунтовщикам матросов и солдат.

Поэтому последним пунктом я написал, что должен быть жесткий контроль за военными и гражданскими властями и некомпетентных сразу же заменять, не допускать перегибов и злоупотреблений при карантинах, чтобы чрезмерными ограничениями не парализовать хозяйственную жизнь страны, контролировать поставки продовольствия и цены. И желательно, чтобы главными были лекари, а не самодуры-чиновники.

До самого Петербурга я несколько раз перечитал написанное и решил ничего принципиально не менять, отдельные стилистические исправления не в счет. Единственное, что я сделал — написал второй экземпляр, чтобы подать его генералу Бенкендорфу.

В нашем питерском доме мы оказались под вечер. Я конечно надеялся, что моему возвращению некоторые будут очень рады, но таких радости и ликования я никак не ожидал.

Больше всего меня поразила реакция младших сестер: Маши и Тани. Вот уж не думал, что они меня так любят, особенно Таня. Когда она только успела полюбить меня?

Для неё я привез купленную в Италии скрипку, девочка попросила Анну обучить её игре на этом инструменте и учителя сразу же стали говорить, что она чуть ли не гений. Продавец уверял меня, что она изготовлена самим Николо Амати, знаменитым мастером 17-ого века. Не знаю правда ли это, но чисто внешне это действительно шедевр изумительного звучания. У меня здесь, в 19-ом веке, оказался идеальный музыкальный слух и я сам смог по достоинству оценить качество звучания своей покупки.

Анна приготовила мне подробный отчет о всех наших делах, но я его решил отложить на завтра. Мне не терпелось ознакомить Матвея со своим трактатом и поскорее пообщаться с друзьями детства братьями Петровыми.

Поэтому после ужина мы вчетвером проследовали в мой кабинет, а Соня осталась общаться с сестрами, надо же налаживать родственные отношения. Мои помощники попросили сразу же разрещения заняться личными делами, Иван Васильевич сразу же отправился писать письма дочерям, а Сергей Петрович после ужина ушел к себе читать большое послание своего племянника. Молодой человек последовал моему совету и приехал в Новоселово. Его там радушно приняли, ожидая нашего возвращения, он помогал Яну с управлением имением. Отправлять Сергея Петровича в Нарву я передумал, решив, что надо своим глазом на всё посмотреть.

Зайдя в кабинет, я вручил Матвею свое творение.

— Матвей Иванович, будь добр сейчас же прочитать и высказать своё мнение. А я пока пообщаюсь с господами будущими инженерами.

Матвей уединился в дальнем углу кабинета, его размеры позволяли это сделать, а Василий с Иваном наперебой стали рассказывать мне о своей жизни и учебе.

Матвей в редкую стежку курил трубку. Эта привычка у него появилась во время войны 12-ого года и делал это он всегда когда был чем-то сильно озадачен.

Вот и сейчас, прочитав моё творение, он достал свою трубку, очень плотно набил её, прикурил и начал читать еще раз. Степень плотности набивания табака то же служила еще одним критерием его озадаченности.

Похоже что я сумел господина лекаря озадачить сверх всякой меры, это стало понятно когда Матвей сделал вещь совершенно небывалую: быстро выкурив одну трубку, он тут же набил её снова и опять запыхтел как паровоз.

Как только братья ушли спать, а мне пришлось их чуть ли не силой отправлять на боковую, Матвей резко повернулся ко мне.

— Алексей, что бы такое написать, надо видеть холеру самому и не раз. Если бы я тебя не знал, то никогда бы не поверил, что это вышло из под твоего пера.

Матвей сосредоточенно и тщательно начал выбивать свою трубку. Я молча смотрел на это его священнодействие и ждал продолжения.

— Один из наших докторов недавно вернулся с Кавказа. Из его уст я уже слышал подобную историю об арабском враче, — это высказывание Матвея меня поразило, это надо же, оказывается такое было на самом деле.

Господин лекарь полистал мои записи и задумчиво тихо проговорил, почти повторив уже сказанное.

— Алексей, такое написать мог только доктор много раз видевший холеру и сам применявший то, о чем ты пишешь. У меня в голове не укладывается как и на основании чего ты пришел к таким выводам, — Матвей недоверчиво покачал головой.

— А скажи мне, господин лекарь, когда холера начнется у нас, мои рекомендации могут принести вред больным и империи? Кроме конечно рекомендации не обрабатывать колодцы.

— Нет.

— Так в чем дело? Если я не прав, то это не сработает и все. Но карантин будет по-любому, так же как и обработка колодцев. Но это самое ужасное, потому-что неизбежно будут перегибы и злоупотребления, а в итоге только ухудшение ситуации. То, что предлагаю я, позволить этого избежать. Кому поручат борьбу с холерой? Министру внутренних дел господину Закревскому, а он, я уверяя тебя, палку перегнет так, что в итоге будут перебои с продовольствием, взлетят цены, пойдут слухи, что власти специально травят колодцы и начнутся холерные бунты.

И в этот момент по округлившимся глазам Матвея я понял, что говорю не то и замолчал.

— Алексей, господин Закревский генерал-губернатор Финляндии, а управляющим Министерством внутренних дел является Ланской, Василий Сергеевич, — проговорил тихо Матвей, с испугом глядя на меня.

Вот это я попал, надо же так опростоволоситься, стоило утратить бдительность и тут же вляпался.

Но виду я не подал и постарался многозначительно ответить.

— Со дня на день Государь заменить Ланского Закревским, — что еще говорить я не знал и многозначительно замолчал.

— А почему ты решил что будет война с Турцией? — а вот этого вопроса я ждал и ответил вопросом на вопрос.

— А ты сомневаешься? Сиятельная Порта как резала греков, так и продолжает. Неужели ты думаешь Государь до бесконечности будет спокойно на это смотреть? Тем более что султан объявил себя свободным от договорённостей с нами, выслал русских подданных из своих владений и запретил русским судам вход в Босфор.

Матвей ничего не ответил и еще раз перелистал мои записи.

— А почему ты уверен, что холера скоро придет к нам?

— Матвей, я только что из Англии, англичане получают доклады из Индии, там уже началась новая эпидемия и зараза распространяется на север. Она уже наверняка в Бухаре и Хиве и вот-вот с каким-нибудь караваном будет занесена в Оренбург. Скоро холера будет в Персии и опять же вопрос времени, когда она будет занесена в наши владения на Кавказе или в ту же Астрахань.

— Мне можно это забрать?

— Конечно, это, — я сделал ударение на этом слове, — написано специально для тебя.

— А для кого ты еще написал? — последний пункт явно предназначался не для Матвея, это вообще-то была компетенция Государя.

— Надеюсь у меня будет возможность поговорить на эту тему с Александром Христофоровичем.

В том, что шеф жандармов пожелает пообщаться со мной я не сомневался, но на следующий день был оглашен Высочайший манифест о войне с Турцией, через несколько дней Закревский стал министром внутренних дел и лишь на следующий день мне доставили приглашение на вечерний чай к генералу Бенкендорфу.

Если бы не мои глобальные геополитические амбиции и планы, то уже даже при нынешнем финансовом положении мне бы все эти российские императоры и шефы жандармов были бы до лампочки. Я спокойно развернулся и уехал бы в какое-нибудь имение или на крайний случай вернулся в Лондон. Надвигающейся холеры я не боялся, так как знал что это такое плохо и как с ним бороться. Задача всего лишь держаться подальше от всяких «горячих точек» современности, типа Царства Польского.

Но мне до зарезу необходимо хотя бы нейтральное отношение властей к моим начинаниям. Реальность к сожалению такова, что иначе у меня ничего не получится, нет у меня пока еще таких средств, чтобы самому провернуть этот российский маховик.

Поэтому придется пока искать благосклонности сильных мира сего. И здесь к ним принадлежит Главноуправляющий Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Шеф Корпуса жандармов генерал-адъютант Его Императорского Величества, генерал-лейтенант Александр Христофорович Бенкендорф. Сейчас это самый влиятельный императорский сановник с мнением которого очень считается наш Государь Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский.

Благосклонность генерала проистекает из его порочной извращенной натуры. Он, по-русски говоря, бабник, у моей матушки с ним когда-то были шуры-муры и Бенкендорф чем-то от неё зависим и вынужден покровительствовать мне перед Государем. Я от этого, общаясь с ним, чувствую себя немного не в своей тарелке и надеюсь ситуацию изменить. Мне надо сделать так, что бы он в чем-то стал зависеть от меня.

Как я и предполагал, гостей кроме меня за генеральским чаем не было. И это было действительно чаепитие, подали сам чай очень на мой взгляд хорошего качества, овсяное печенье и варенье из крыжовника.

На улице было достаточно зябко и после дежурных фраз «о природе и погоде» несколько минут мы в молчании наслаждались приятным теплом горячего чая.

С подачей своего творения о приближающейся эпидемиии холеры я решил не спешить, что-то подсказывало мне — подожди.

Генерал отодвинул чайный прибор и взял в руки несколько листов исписанных мелким убористым почерком.

— Несколько недель назад во Франции, где-то между Парижем и Лионом бесследно пропали русские подданные граф Белинский и отставной майор Шалевич, племянник покойной графини. С господином Шалевичем вы знакомы, именно ему вы прострелили правую кисть и он после этого подал в отставку.

Генерал замолчал, взял в руки свою чашечку с чаем и с наслаждением неторопливо сделал два маленьких глотка. После этого заглянул в лежащие перед ним листы и продолжил.

— Граф когда-то в молодости неудачно дрался на дуэли с вашим отцом, был тяжело ранен, но выжил. Яблоком раздора была естественно дама, досталась она кстати графу. Он с молодой женой вскорости уехал за границу и в Россию больше не вернулся. Ваш отец то же вскоре женился.

Бенкендорф говорил медленно, как бы взвешивая каждое слово. Сделав еще одну паузу, он внимательно посмотрел на меня, его видимо очень интересовала моя реакция на услышанное. Разговора именно на эту тему я конечно не ожидал, но постарался сохранить невозмутимость.

— В Кале вы приплыли на одном пароме и остановились в гостиницах рядом. Выехали то же почти одновременно и направились на юг. Через несколько дней вы оказались в Лионе, а граф с племянником исчезли, — генерал замолчал и внимательно посмотрел на меня.

— Вы, господин генерал, вероятно желаете узнать причастен ли я к исчезновению этих господ? — шеф жандармов кивнул, не сводя с меня глаз.

Я усмехнулся, раскрыл папку с бумагами с которой приехал, достал из неё письма найденные у покойного графа Белинского и протянул их шефу жандармов.

Бенкендорф читал их долго, очень долго. Я успел за это время и чаю напиться и полакомиться изумительным вареньем.

— Адресат граф Белинский? — резко и отрывисто спросил Бенкендорф. Я поразился как изменился его голос.

— Да, — односложно ответил я и предупреждая следующий вопрос, продолжил, — а автор, я думаю поручик Петр Высоцкий, недавно он был переведен из гренадеоского полка инструктором в польскую Школу подхорунжих, которую сам закончил несколько лет назад. Я думаю, что он занят созданием очередного тайного общества среди польских военных и планирует убить Государя во время предстоящей коронации, а затем поднять очередное восстание. Его цель обозначена абсолютно четко — восстановление Речи Посполитой в границах 1772-ого года.

Генерал слушал меня совершенно безучастно, не один мускул не дрогнул в его лице и он даже закрыл глаза. У меня даже мелькнула мысль: «А не дурак ли я? Может лучше было сделать удивленное лицо и уйти в глухую отказуху?».

Но я сделал короткую паузу и попер вперед напропалую.

— Восстание в Царстве Польском при нынешней политике вопрос времени. Наместник Великий князь Константин Павлович своим самодурством делает всё для этого возможное. А с другой стороны занимается попустительством всем этим тайным обществам, чего стоит только вердикт суда польским заговорщикам, наши смутьяны взошли на эшафот и гремят цепями в Сибири, а поляки танцуют мазурку и плетут нити следующего заговора, — у меня от возмущения перехватило дыхания, но сделав глубокий вдох, я продолжил.

— Россия вступила в очередную войну с Турцией, что бы принести свободу христианам, угнетаемым бусурманами, а Великий князь просит своего брата не привлекать польские и литовские части для участия в боевых действиях. А ведь это сейчас наряду с гвардией реально лучшая часть нашей армии. Константин Павлович храбрый человек и боевой генерал, но в Царстве Польском от него только вред.

На этом я остановился и похоже во-время. Шефа жандармов надо было видеть, он в буквальном смысле позеленел от моей последней тирады. Несколько минут стояла гнетущая и какая-то звенящая тишина. Мне казалось, если я сейчас сделаю какое-нибудь движение или издам звук, Бенкендорф бросится на меня с кулаками.

Наконец генерал взял себя в руки и спокойным, но глухим голосом спросил:

— Как это попало к вам в руки? — я пожал плечами и откровенно объяснил.

— Господа Белинский и Шалевич решили отомстить мне, привлекли нескольких парижских поляков и устроили на дороге засаду. Они хотели убить всех нас, в том числе и мою жену с её камеристкой. Но удача была на нашей стороне. Мы убили всех бандитов, а графа с племянником захватили в плен. После этого я дрался с ними и убил их.

— Вы дрались с ними по очереди? — уточнил Бенкендорф.

— Нет, одновременно. Графа я убил первым. Но он успел меня ранить, — я резким движением разорвал рукав и показал свежий след удара графской шпаги, — поэтому с бывшим майором мы закончили на равных, левыми руками.

Генерал полностью овладел собой и ухмыльнувшись неожиданно спросил:

— Ваш батюшка говорят владел легендарным ударом герцога де Невера, вы я полагаю тоже его знаете? И наверное графа вы убили именно таким ударом?

— Именно так, господин генерал, — свои слова я подкрепил утвердительным кивком головы.

— А что, князь, прикажите доложить Государю? — Бенкендорф деланно поднял вопросительно брови.

— Вот это, — я протянул генералу свой «холерный трактат». — Такой же текст у моего зятя, бывшего армейского лекаря Матвея Бакатина. Он обсудит написанное со своими коллегами.

Генерал очень быстро проглядел мои записи и отложил их в сторону.

— Хорошо, князь. Один вопрос, почему вы пишите, что во всех карантинных вопросах первое слово должно быть за лекарями, а не чиновниками министерства внутренних дел?

— Александр Христофорович, вы же нынешнего господина министра знаете лучше меня, здесь надо действовать решительно, но очень осмотрительно, а он способен только палку перегнуть.

Бенкендорф зло фыркнул под нос, моя характеристика высокопоставленного сановника ему была явно неприятна и он тут же сменил тему.

— Вы уверены, что никто из персонажей вашего рассказа не воскреснет?

— Всех павших с обеих сторон в той схватке отпели и по-христиански и погребли.

— Вы знаете, князь, иногда меня разбирают сомнения, а являетесь ли вы сыном Елизаветы Павловны и Андрея Алексеевича, — Бенкендорф задумчиво посмотрел на меня. — Хотя, я знавал вашего деда князя Алексея Андреевича и наслышан о другом, если не ошибаюсь его звали Павел Федорович.

Генерал убрал все бумаги, позвал лакея, велел принести свежего чая и мы с ним еще несколько минут молча наслаждались им и превосходным вареньем.

— Последний вопрос, князь. Мне почему-то кажется что у вас есть соглядатаи в Варшаве? — я молча развел руками, типа возможно. — Можете не сомневаться, я доложу Государю и он ознакомится с написанным вами.

Соня похоже все наше путешествие держалась как говориться на морально-волевых и оказавшись дома, а она сразу же стала называть наш питерский дом своим, расклеилась. Матвей осмотрев её, решительно заявил, что моей супруге надо просто пассивно отдохнуть, а потом желательно уехать на природу.

Поразмыслив, я решил отправить её с сестрами на Пулковскую мызу, Соне скоро рожать, младшие пусть на природе набираются сил и здоровья, а Анна просто заслужила отпуск. Но сначала надо убедиться, что на мызе все построено и мои девочски будут там отдыхать и наслаждаться жизнью на природе.

Три следующих дня я потратил на инспекцию Пулковской мызы. Все там оказалось именно так, как я спланировал когда уезжал.

Все строительные работы на мызе были в основном закончены. Было построено всё, что мы запланировали, только оставалось закончить работы внутри самих теплиц, еще не все растения прибыли или не в нужном количестве и доделать кучу мелочей.

Господский дом не поворачивался язык называть просто домом. Это был настоящий маленький дворец, так он великолепен был и снаружи и внутри. Для меня лично главным достоинством дома были его бытовые удобства.

Я всегда считал русский народ самым самым во всех отношениях, а уж то что касается трудолюбия, свободолюбия и всякой способности к обучению и изобретательности однозначно. Любой русский человек может оказаться чудотворцем, только надо к этому делу правильно подойти. Да и разве может быть иначе, без этих качеств русские люди никогда не сумели бы освоить такие огромные пространства Евразии и создать нашу уникальную русскую цивилизацию.

Вот одним из таких чудотворцев оказался и бывший станционный смотритель Сидор Пантелеевич Попович. Его отец был действительно поповичем, сыном приходского священника из новгородского предместья. По стопам отца он не пошел и в итоге стал станционным смотрителем, а Сидор после его смерти в двадцать лет унаследовал отцовское место.

Был он мальчиком умненьким, но тихим и скромным. Грамоте его обучила матушка, Сидор очень полюбил читать и читал всё подряд, а особенно ему нравились всякие умные книги про различные механизмы. Проезжающие и постояльцы бывали разные и любознательному сыну смотрителя перепадали интересующие его книжки и журналы или изнывающие от скуки ожидания собеседники.

Другим его увлечением было изготовление различных механизмов, за что правда его частенько били, считая это ненужным баловством.

Когда он вырос и сам стал смотрителем, то загорелся идеей сделать механизм для уборки снега и целых пять лет сначала придумывал, а затем делал свою снегоуборочную машину.

Главной его проблемой было отсутствие средств, из своего скудного жалования он выкраивал скудные гроши и работа шла очень медленно. Жена безропотно несла свой крест и как-то умудрялась сводить концы с концами. По крайней мере двое детей всегда были сыты.

В счастливый поворот своей судьбы Сидор поверил только когда оказался на Пулковской мызе. У меня особо не получилось заняться с ним и его «шефом» оказался Матвей.

Сидор по его мнению был очень хорошим инженером-самоучкой. Матвей выписал ему кучу умных книг и создал все условия для работы.

Я нарисовал план оборудования нашего дворца различными коммунальными удобствами и все подробно расписал как сделать. Матвей для работы нанял двух хороших инженеров. А Сидор стал им помогать, но за полгода они потихоньку поменялись ролями. Инженеры надо сказать нисколько об этом не жалели, карман их от этого не пострадал, а работы поубавилось.

С поставленной мною задачей Сидор Пантелеевич справился блестяще, в нашем дворце (я, честно говоря, всё никак не мог для себя определиться как это строение называть — дом, дворец, особняк) наконец-то были так знакомые и необходимые мне для комфортного проживания удобства.

Конечно это даже не начало двадцатого века и даже не конец девятнадцатого. Но уже прошла эпоха великого изобретателя Джозефа Брамы и он «осчастливил» человечество своими изобретениями, среди которых были винтовой кран, гидравлический пресс, чугунный смывной унитаз, множество всяких станков и прочее прочее. Поэтому изобретать велосипед мне не пришлось, а только немного улучшить уже изобретенное, фактически опередив некоторых товарищей на энное количество лет.

По моему заказу на заводе в подмосковном Перово были сделаны наверное первые в мире фаянсовые раковины для умывальников и унитазы. А затем по моим чертежам были смонтированы привычные для меня с детства удобства: смесители с двумя винтовыми кранами и сантехнические «жирафы» в гальюнах, один из нанятых инженеров был бывшим моряком и с его подачи на Пулковской мызе быстро прижилось именно это слово. А эту сантехническую конструкцию «жирафом» называл в моем детстве наш севастопольский сосед дядя Боря.

Вот что поистине было сделано революционного, так это центральные канализация и отопление. Ниже по течению Большой Койровки были построены очистные сооружения с большим отстойным прудом. Центральными водоснабжением, канализацией и отоплением я планировал «осчастливить» всех обитателей мызы, но пока эти «блага цивилизации» были только в господской усадьбе.

Стоимость всего этого была огромной, всякие смесители, бачки, лейки для душа изготовили наши кузнецы-умельцы, а вот за чугунные трубы пришлось отвалить немало. Хорошо хоть их не пришлось привозить из Европы.

Сидор Пантелеевич нашел в окрестностях Сестрорецких заводов небольшую литейную мастерскую, хозяин которой, Кузьма Иванович Кольцов, собирался уже закрывать своё дело.

Он быстро разобрался в наших требованиях и взялся выполнить наш заказ и успешно с этим справился. Самой большой проблемой были сифоны новой S и V-образной формы и змеевики системы отопления, но в итоге Кузьма Иванович со своими умельцами отлил нужные конструкции.

Наш заказ вдохнул вторую жизнь в его предприятие и он рассчитывал на дальнейшее сотрудничество, вполне резонно полагая, что впереди продолжение благоустройства Пулковской мызы и такие же работы на Нарвской.

На мызе работало целых три паровых котельных: одна на господской усадьбе, обеспечивая нас в первую очередь теплом и горячей водой, вторая качала питьевую воду из двух специально вырытых глубоких колодцев, подавая её затем в специально построенную водонапорную башню.

Самой мощной была третья котельная. Она обеспечивала работу кузницы, мастерской Сидора Пантелеевича и подавала нам техническую воду. Для этого водозабора на Койровке была построена небольшая плотина. В образовавшуюся запруду сбрасывалась отработанная вода паровой машины и я рассчитывал, что она будет незамерзающей.

В котельных было по две одинаковых паровых машины. Они работали поочередно, таким образом я рассчитывал избежать форс-мажоров отключения наших систем в случае аварии на какой-нибудь из паровых машин.

Отопление в нашем дворце изначально было сделано по системе русского архитектора Николая Александровича Львова. Но по моим чертежам систему модернизировали. В подвале дворца поставили мощные чугунные змеевики в которые подавалась горячая вода и по специально проложенным отопительным каналам горячий воздух попадал в львовские печи и нагревал помещения. Печи естественно были переделаны и для топки они уже не использовались.

Все это конечно было недешево, но Пулковская мыза мною была намечена в основную резиденцию князей Новосильских и я решил на этом не экономить.

Конечно утверждение что все работы на мызе закончены большое лукавство. На самом деле там работы еще непочатый край, многое сделано по временным схемам, почти сделанное из дерева необходимо заменить на камень и металл, например кучу всяких колодцев и водоводов. А сколько еще работы в котельных!

Но абсолютно всё работает и работает как надо! А в этом я убедился сам, проведя на мызе три дня и проверив лично абсолютно всё, каждый кран и колодец, все механизмы и машины. Сидор Пантелеевич и бурмистр как тени молча следовали за мной и наверное даже переставали дышать, когда я совал свой нос в каждую мелочь.

Увиденным я был очень доволен и решил, что жена с сестрами могут смело переселяться на мызу. Обидно конечно что задерживается доставка всяких растений для теплиц и оранжерей, но здесь от нас ничего не зависело.

Меня правда очень позабавила реакция нашего бурмистра когда я выразил свое неудовольствие задержкой. Он решил, что мои претензии относятся к нему и неожиданно для меня чуть ли не заплакал. Мне даже пришлось его успокаивать.

Проинспектировал я и личную мастерскую Сидора Пантелеевича. Он продемонстрировал свою снегоуборочную технику на мускульной и лошадиной тяге. Со знакомыми мне машинами их роднило только наличие большой лопаты. Прошедшей зимой они прошли успешные полевые испытания и бригада из десятка мужиков была занята изготовлением таких же машин для других наших имений, Анна Андреевна решила, что в каждом имении должно быть по паре таких агрегатов.

Сам Сидор Пантелеевич больше занимался конструированием другой важной машины — сеялки.

Ян Карлович в Новосёлово выписал почти всё, что было издано в России и Европе, проштудировал и начал разрабатывать свою систему земледелия, взяв за основу идеи русских ученых Андрея Тимофеевича Болотова, Ивана Михайловича Комова, Михаила Григорьевича Павлова, англичанина Джетро Талла и швейцарца Мишеля де Шатовье. Двое последних в свое время разработали свои оригинальные сельхозорудия и Сидор Пантелеевич по заданию Яна занимался созданием на их основе своей конструкции.

Опытный экземпляр новой сеялки успел даже поработать в сезоне 1827-ого года. И сейчас Сидор Пантелеевич доводил до ума два первых экземпляра своего детища.

Я быстро сумел разобраться в его устройстве и принципе работы и на мой взгляд это был надежный механизм, который будет замечательно работать. Но у него есть огромный недостаток: он очень сложный в изготовлении и сейчас это штучное изделие изготавливаемое вручную, соответственно очень дорогое, по большому счету почти золотое.

Поэтому пока на российских полях эта техника не появится, максимум десяток в наших имениях. Сейчас я ничего не скажу Сидору Пантелеевичу, пусть доводит до ума свой агрегат, а когда закончит поставлю ему другую задачу, воспроизвести и довести до ума первое творение господина Талла — простую рядную сеялку.

Завершая свою инспекцию, я обошел всю деревню, зайдя в каждую избу. Увиденное понравилось мне даже больше чем наш дворец.

В каждой избе была русская печь. Ни в избах, ни в деревне я не увидел грязи и гор мусора. Везде чистенько и опрятно.

Как я и предполагать, клан наших кузнецов от своего барина решили не отставать и первыми в деревне начали обзаводиться коммунальными благами цивилизации. На центральное отопление они пока не замахнулись. А вот канализацией и водопроводом планировали обзавестись в начале лета.

Рядом с господской усадьбой заканчивалось строительство школы и небольшой больнички. Здания были построены еще осенью и сейчас неторопливо шла работа с внутрянкой и подключение к коммунальным удобствам. Для будущих учителей и медперсонала к осени должны быть построены два четырехквартирных дома с небольшим полисадником у каждой квартиры.

Для их отопления наш Кулибин предложил использовать технологию которую в будущим назовут теплый пол. Но у меня была другая идея. Я решил предложить нашему подрядчику господину Кольцову идею производства металлических радиаторов, которые все называли батареями. Когда они должны появиться и где я не знал, но резонно полагал, что вот-вот и решил это дело ускорить.

Осмотрел я естественно и начавшееся прошлым летом строительство храма. Кондрат сказал, что в планах закончить его следующим летом.

Меня очень поразило положительное отношение наших мужиков ко всем этим новшествам. Матрена даже спросила у меня, а правда ли что и в крестьянских избах тоже все это появится.

В Петербург я возвращался в очень хорошем настроении, положение дел на мызе оказалось лучше ожидаемого, всё сделано на десять баллов из пяти, а на закуску Кондрат мне приготовил целую пачку писем с просьбами разрешить ознакомиться с устройством нашего имения. Среди них было даже письмо из Царского Села. Я правда совершенно не понял, почему всё эти просьбы присылались на мызу, а не в наш питерский дом.

Намеченное «великое переселение» пришлось немного отложить, в моё отсутствие холерный трактат был доложен Государю, он отнесся к моей писанине серьёзно и потребовал меня пред свои светлые очи.

Аудиенция была назначена на следующее утро моего возвращения в Питер. Вечером я еще раз обговорил всё с Матвеем. Он успел обсудить мою писанину со своими коллегами и большинство меня поддержало.

Из рассказа доктор Бакатина я сделал вывод, что одним из главных аргументов было мое предложение о первой скрипке лекарей, а не чиновников, что меня сильно удивило. Я полагал, что на первом месте будет разумность моих предложений.

Кроме императора в кабинете не было никого. Он молча выслушал меня, не задав ни одного вопроса. Я повторил всё написанное мною, сделав акцент на том, что от проведения предложенных мероприятий вреда не будет. О надвигающейся эпидемии холере я говорил как о свершившемся факте. Здесь я немного передернул заявив, что в Англию уже поступают катастрофические донесения с Востока.

— Да, князь, я знаю об этом, — император неожиданно прервал мой монолог. — Мы получили третьего дня донесения из Лондона. А Александр Христофорович письмо от своей сестры. Мало того, приходят тревожные известия из Персии.

Государь взял со стола мой трактат и открыл какое-то специально заложенное место. Еще раз прочитав его, он с ехиднейшим выражением лица спросил.

— А вы я смотрю не очень высокого мнения о господине Закревском? — я знал, что от деятельности свежеиспеченного министра внутренних дел в борьбе с будущей эпидемией будет больше вреда, но не говорить же императору о достоверности своего знания. Поэтому я ответил коротко и ясно.

— Да, Государь, — император звонком вызвал дежурного адьютанта. Мне показалось, что тот не зашел в кабинет, а просто мгновенно материализовался.

— Позовите генерала Бенкендорфа.

Шеф жандармов по видимому ожидал вызова, потому что тут же зашел в кабинет.

— Ваша озабоченность интересами Отечества похвальна, князь. Мы решили эти вопросы передать под патронаж Третьего отделения, — Бенкендорф при этих словах немного даже дернулся, похоже это решение было для него неожиданностью. Николай Павлович почему-то довольно улыбнулся, а затем опять с тем же ехиднейшим выражением спросил.

— Вы, князь, говорят не очень жалуете поляков? Да и они к вам особой любви не испытывают. И моего брата Великого князя Константина тоже не жалуете, — а вот такого поворота беседы я не ожидал, по спине даже холодок пошел.

— А за что православному поляков любить? Они по сто раз присягают и тут же изменяют. С их зверствами никто сравниться не может, начиная с дочерей крестителя Руси князя Владимира и кончая их заслугами в восемьсот двенадцатом году. Недаром наши мужики их сразу же на вилы поднимали, — самым умным было конечно промолчать, но меня внезапно понесло. Я сделал пайзу, что бы перевести и продолжить своё безумное выступление, но император неожиданно засмеялся.

— Нелюбовь к полякам это наверное ваше фамильное, — император внезапно зло прищурился и резко, как ударил спросил.

— Вы были знакомы с графом Белинским?

— Да, Государь. Несколько недель назад он со своими сообщниками пытался убить меня, мою жену и моих людей. Я дрался с ним и племянником его жены. Дрались мы до смерти. Я был ранен, но своих соперников убил.

— Вы дрались с ними по очереди?

— Нет, Государь. Одновременно.

— Граф был отменным фехтовальщиком. Насколько я знаю, он только однажды потерпел неудачу, — государь сделал паузу, вероятно ожидая какой-то реакции от меня. — Это был ваш батюшка, князь Андрей Алексеевич и был он тогда примерно в ваших годах. Господин Шалевич был конечно трусоват, но после вашей дуэли брал уроки фехтования и поговаривают очень преуспел. Как вы, сударь, смогли справиться с ними обоими?

— Месть, Государь, это блюдо, которое надо подавать холодным. И гнев в данном деле плохой советчик, — я справился со своими эмоциями и отвечал уже совершенно спокойно, тем более, что у меня появилась уверенность, что и на этот раз мне всё сойдет с рук.

Николай Павлович заинтересованно посмотрел на меня. Он явно хотел услышать как я это сделал.

— Они слишком спешили, Государь. Особенно господин бывший майор. Я отбросил его в сторону и остался один на один с графом. Он сумел ранить меня в правую руку, но атаковал тоже слишком яростно и мне удалось заколоть его ударом герцога де Невера. Перехватив шпагу в левую руку, я убил майора ударом через плечо в грудь.

Очередная сцена из будущего произведения Николая Васильевича. Молчание и гробовая тишина в кабинете стояли пару минут точно. Было такое впечатление, что Самодержец и его верный слуга потеряли дар речи.

— Вы нам покажите этот знаменитый прием, все о нем слышали, но никто его не видел, — дар речи вернулся к императору дар речи.

— Нет, Государь, я это сделать не могу. Это не моя тайна, кроме меня этим приемом владеет еще один человек.

Такого ответа император совершенно не ожидал и даже на мгновение потерял потерял самообладание. Он покраснел как рак и мне показалось, что сейчас начнет на меня кричать. Но все-таки венценосные особы сделаны немного из другого теста и Николай Павлович быстро справился с собой.

— Смотрите, князь, не заиграйтесь в свое рыцарство и благородство. Вашего батюшку это до добра не довело, — император ухмыльнулся, но на этот раз с какой-то презрительностью. — А княгиню Волконскую вы своей дуэлью так напугали, что она до сих пор подает прошения разрешить за границу уехать. А вы бы, князь, разрешили?

— Скатертью дорога, Государь. Как говорят наши мужики, баба с возу — кобыле легче.

На выходе из дворца меня окликнул незнакомый армейский полковник.

— Ваша светлость, генерал Бенкендорф сегодня вечером ждет вас. Карета за вами приедет ровно в девять.

Никаких плохих предчувствий у меня не было и я вернувшись из Зимнего, распорядился готовиться к отъезду на Пулковскую мызу.

В течении всего дня у меня мелькнула мысль, а не была ли утечка информации от кого-нибудь из моих людей. Но поразмыслив, я это исключил.

Иван Васильевич и Сергей Петрович безотлучно находились дома, они на пару заболели и всё время лежали в постели. Мои мужики тоже были постоянно на глазах и контакты с посторонними были исключены.

Часов в восемь вечера прибыл посыльный от Бенкендорфа, он уточнил, что карета за мной приедет не к девяти, а к десяти.

Через несколько минут ко мне в кабинет пришел Архип.

— Ваша светлость, Иван Васильевич к вам по неотложному делу.

Внешне Иван Васильевич выглядел совершенно здоровым, даже не верилось, что еще вчера он в лежку лежал в постели. Вид у него был очень озабоченный.

— Иван Васильевич, что-то случилось?

— Мне, Алексей Андреевич, не нравится, что вы поедете не в своей карете. Мы втроем, месье Анри, Архип и я, аккуратненько поедем следом.

Ход мысли Ивана Васильевича я понял сразу и рассмеялся.

— Я не думаю, что меня хотят арестовать, если бы хотели, то сделали бы это еще утром в Зимнем. Думаю, что генералу просто не нужны лишние глаза. Наверняка будет еще кто-то.

— Тем более надо будет проследить, игры начались нешутейные. Вам вообще лучше ни где одному не показываться.

С Иваном Васильевич я согласился. Береженого бог бережет. Хотя слабо представлял такую ситуацию, меня арестовывают и везут в крепость под конвоем, мои люди меня освобождают, а дальше?

Тем не менее «охранительная» тройка проследовала за мной, когда я в казенной карете отправился на встречу с шефом жандармов.

Моё предположение оказалось верным. Карета заехала во внутренний двора особняка Бенкендорфа и в его полутьме я заметил еще один экипаж. Он стоял в самом дальнем и темном углу двора и его силуэты с трудом просматривались. Если бы не моя настороженность, то вполне можно было его и не увидеть.

Меня провели в рабочий кабинет генерала. Здесь я был первый раз. Чая в этот раз не предложили и Бенкендорф сразу же перешел к делу.

— С вами князь одни проблемы. Я получил подробное донесение о вашем прибывании в Варшаве и мне хотелось бы получить ответ на некоторые возникшие вопросы.

— Я постараюсь господин генерал ответить на все ваши вопросы, — за моей спиной, в затемненном углу кабинета находился еще кто-то. Я его не видел, но ощущал тяжелое дыхание этого человека. Так дышат больные или тучные люди. Наверняка всё, что я скажу предназначалось в первую очередь для этого незнакомца.

— Скажите, князь, вы просили полковника Антонова о выделении вам взвода кирасир для сопровождения до границ Царства Польского?

— Нет, — не совсем понимаю в чем дело, я решил пока говорить как можно меньше.

— А сопровождать вас до Пскова была ваша идея?

— Не моя.

— Вы слежку видели?

— Да.

— Вы или кто-нибудь из ваших людей рассмотрели этих господ?

— Они держались на приличном расстоянии и когда мы пытались к ним подъехать сразу же разворачивались.

Генерал поправил одну из свечей на своем столе и несколько мгновений задумчиво смотрел на неё.

— По возвращению в Варшаву на графа Ростова было совершено нападение. Вероятно его хотели похитить. Нападавшие попытались набросить на него мешок, но граф оказался проворнее. Одного из нападавших он застрелил, а двое скрылись. Я полагаю, что это связано с поездкой графа в вашей компании, — Бенкендорф вопросительно посмотрел на меня, ожидая моей реакции.

— А это не могло быть простое ограбление? — говорить, что я очень хорошо заплатил кирасирам было ни к чему. Но граф и так был человеком не бедным. Так что. Все возможно.

— Не думаю. Убитого опознали, — теперь я вопросительно посмотрел на генерала, но он эту «тайну» раскрывать не стал.

— Граф обещал написать мне по возвращению, но я пока от него ничего не получил.

— Его ранили. Я думаю через несколько дней он вам пришлет весточку. Полагаю. Что это будет что-то конфиденциальное. Но вы князь все равно известите меня о содержимом письма.

Таинственный незнакомец шумно выдохнул и быстро вышел из кабинета. Возможности разглядеть у меня не было, но надеялся, что мои люди смогут проследить за ним и выяснить, кто он такой. Я был уверен, что этот человек сразу же уедет.

Бенкендорф помолчал и совершенно другим тоном продолжил нашу беседу.

— Алексей Андреевич, не буду скрывать, я лично испытал чувство облегчения, когда вы сказали, что граф Белинский мертв. Он был слишком опасным человеком. Его мы начали искать по всей Европе на следующий день после Ватерлоо, но тщетно. Он как сквозь землю провалился. Единственное, что точно узнали, что он где-то в Европе. Похоже его ненависть к вашему отцу была превыше всего, если он для мщения вам покинул свое убежище. Будьте осторожны и займитесь, пожалуйста, каким-нибудь спокойным делом.

Генерал встал, показывая своим видом, что наш разговор окончен. Но неожиданно он ухмыльнулся и со смешком произнес.

— Да, забыл вам сказать, Государь проявил твердость и отказал брату в его просьбе. Польская армия будет участвовать в войне.

Я оказался прав и таинственный гость сразу же покинул особняк генерала. Архипу не составило труда проследить за ним и выяснить, что он такой.

Толстый господин, страдающий одышкой, оказался чиновником из ведомства генерала Бенкендорфа. Он утром приехал из Варшавы и уже вечером, почти сразу же после отъезда из особняка своего шефа отбыл обратно. Фамилию его Архип не узнал, но это было совершенно не принципиально.

Я и без совета Бенкендорфа решил вести спокойный размеренный образ жизни, пока естественно. Спешить было некуда. Еще раз все взвесив, я остался при своем прежнем решении. Спокойно живем и занимаемся подготовкой в предстоящим великим свершениям.

Главное российские и семейные дела, на втором месте ожидание и подготовка к европейскому времени «Ч» — летним потрясениям 1830-ого года, очередной революции во Франции и паровозом в Бельгии.

На следующий день состоялось великое переселение на Пулковскую мызу. Мои дамы быстро обустроились на новом месте и были а восторге от невиданных ранее бытовых удобств, один душ чего стоил.

Соня конечно хотела сразу же после возвращения в Россию поехать к бабушке, но Матвей категорически запретил это делать, срок беременности был уже приличный и он считал, что поездка чуть ли не на Урал явно перебор.

У Сониной семьи было два имения: одно в Новгородской губернии, а другое в Заволжье под Уфой. Там перед нашим приездом что-то случилось и Сонина бабушка срочно туда уехала. Она не внучке отписала о случившемся, а коротко и сухо написала о своем срочном отъезде.

Новгородское имение принадлежало моей жене и бабушке Наталье Петровне, а уфимское её брату и в их отсутствие они управлялись бабушкой.

Вечером дня великого переселения в Пулково из Питера примчался курьер и привез письмо Бенкендорфа с просьбой срочнейшим образом ехать в имение Николая Андреевича, там что-то случилось и погиб местный капитан-исправник и еще кто-то.

Русских литературных слов у меня несколько минут не было от слова совсем и было острейшее желание срочно увидеть жандармского босса и задать ему маленький вопросик: «Александр Христофорович, а как же просьба заняться чем-нибудь спокойным?». Можно подумать, что я специально ищу на свой хребет различные приключения и неприятности, типа дуэлей и бандитских нападений.

Но делать нечего, надо ехать, вот только требуется решить небольшую деликатнейшую проблему: подать эту свою поездку так, чтобы супруга не волновалась. Все таки она на шестом месяце и лишние волнения ей явно не к чему.

Но пока я придумывал, что мне наплести жене, Соня неведомым мне образом узнала о письме Бенкендорфа и проблема сама собой разрешилась, она к этому отнеслась на удивление спокойно, только попросила взять с собой побольше людей. Думаю, эта её реакция такой была благодаря сестрице Анне, они уже к моей радости успели подружиться.

Посовещавшись с Иваном Васильевичем, я решил с собой взять пятерых человек: его самого, месье Анри, Петра, Архипа и Герасима. Тимофей остался в Пулково, Соне очень нравилась его стряпня. Сергея Петровича я решил на этот раз не привлекать, ему все еще не здоровилось.

До Уфы было без малого две тысячи верст и мы совершили почти подвиг, потратив на дорогу до неё всего неделю. Генерал вместе с письмом любезно прислал мне подорожную, но все равно на дорогу я потратил почти тысячу рублей, но зато мы на аочтовых станциях быстро и без всякой волокиты получали лошадей и причем самых лучших.

Наталью Петровну мы догнали в Казани, наше общение было очень коротким всего полчаса, ничего нового она мне не сообщила, сказала только, что в имении был какой-то взрыв, да рассказала о самом имении.

Имение было расположено недалеко от дороги Уфа-Стерлитама, на границе двух уездов. Имение представляло деревню на две с небольшим сотни дворов, господа там бывали крайне редко, раз в год, а Соня с братом ни разу. Но имение приносило стабильный доход и никаких проблем там после Пугачевского восстания не было. За имением присматривал местный капитан — исправник за какую-то символическую сумму, десять рублей ассигнациями в год.

Наталья Петровна в свои пятьдесят пять выглядела просто великолепно, женщины всех сословий первой половины 19-ого века в большинстве своем выглядят уже как старухи. Но Сонина бабушка была еще очень даже ничего, старухой её называть язык не поворачивался, вдобавок она была еще очень доброй и энергичной.

Соня была похожа на свою бабушку и глядя на неё у меня мелькнула мысль, что так будет выглядеть моя жена в свои пятьдесят пять.

В Уфе меня ждал большой сюрприз, из Охотска сухопутным путем, прослужив больше десяти на Дальнем Востоке и в Америке, возвращался мой крестный капитан-лейтенант Сергей Федорович Берсеньев со своей женой и двумя детьми.

В Уфу они приехали на неделю раньше, а так как о чрезвычайном происшествии в имении Николая Андреевича все продолжали говорить, то он естественно тоже об этом услышал и решил задержаться до моего приезда.

Светлейший князь Новосильский для губернской Уфы был человек большой и важный и то, что с ним породнился молодой барин Николай Андреевич знала каждая уфимская собака. Так же как и то, что я должен приехать.

Уездное начальство решило пока особого шума не поднимать, следствие конечно велось, но ни шатко, ни валко, то есть на самом деле никак. С подачи губернских властей новый капитан-исправник решил дождаться моего приезда, но когда мой крестный решил осмотреться в имении, то он охотно предоставил ему эту возможность и любезно сопроводил его.

Капитан-лейтенант Берсеньев был мужчина сорока лет, почти весь седой, глядя на него, даже если он был без мундира, можно было безошибочно сказать, что это старый морской волк. Он часто курил трубку или просто держал её в руках и казалось что от него веет каким-то морским духом.

Капитан говорил глухим басом, но был очень немногословным и редко улыбался. Но увидев меня, он заулыбался широкой ребячьей улыбкой и поспешил представиться. Я от неожиданности опешил и у меня даже непроизвольно на мгновение немного отвисла челюсть. Про крестного мне много рассказывала нянюшка, она в нем души не чаяла и очень сожалела когда от уплыл в дальние края.

— Сергей Федорович, вот уж кого не чаял здесь увидеть, — поставив на место свою челюсть проговорил я. — Врать не буду, вас почти не помню, но вы не представляете сколько всего мне о вас рассказывала моя нянюшка. Она вас наверное каждый день вспоминает.

— А вы знаете Алексей Андреевич, мы с женой её тоже часто вспоминаем, особенно когда появляются какие-нибудь проблемы с детьми.

Капитан несколько мгновений помолчал, задумчиво покрутил свою трубку и убрал её в карман.

— В тех краях жить ведь не просто, Елене Ивановне, — я решил, что капитан так называет свою жену, — часто не хватало помощи женских рук. Будь моя воля я бы и дальше остался там, но семье уже было невмоготу.

— И какие ваши дальнейшие планы, если не секрет?

— Если вы не возражаете, помогу вам здесь, а вернувшись в Питер подам с отставку. Деньги у нас есть, мечтаем купить небольшую деревеньку где-нибудь на Волге и жить там остаток дней.

— Помощь вашу приму с благодарностью.

Сергей Федорович возвращался не один, с ним были трое матросов, которые вместе с ним были все эти годы и они тоже рассчитывали на увольнение со службы.

По случайности уездный капитан-исправникбыл в Уфе и мы, не откладывая дело в долгий ящик, тут же поехали в имение Николая Андреевича.

Деревня Петровская на двести дворов была расположена в паре верст от Оренбургскогопочтового тракте из Стерлитамака в Уфу, на берегу небольшой речушки. Кругом было башкирско-татарское население, а эта деревня была чисто русской. Во временаАнны Иоанновны какой-то столичный самодур купил здесь землю и вывел сюда несколько десятков семей из своего имения в Центральной России. Лет через — цать деревня отошла в казну, а потом была пожалована Сониному прадеду.

Переселенцы прижились на новом месте, деревня была даже зажиточной и значительно разрослась. С местным населением конфликтов не было, но вот жен мужики брали только из своих, господа в этом отношении своих крестьян не притесняли. Если в жены и брали со стороны, то только православных.

Сонин прадед построил в деревне церковь, но деревня Петровская в село не превратилась, а лет двадцать назад деревянный храм сгорел и построить новый как-то не получилось, уже Сонин дед особо это владение вниманием не жаловал и деревня варилась в собственном соку.

Бурмистра мужики всегда выбирали сами, к этому делу подходили очень ответственно и сей назначенец и их не обижал и у барина не воровал, исправно выплачивая оброк, на котором деревня была с первых же дней.

Во времена Пугачевского бунта деревенские держали нейтралитет и каким-то чудом эта беда их обошла стороной, хотя в этих краях были нешуточные бои. Вот из-за тех событий и случилось происшествие в деревне в результате которого погиб уездный капитан-исправник.

В один прекрасный день он приехал в деревню с двумя своими подчиненными и вместе с бурмистром пошел в господский дом. Дом представлял из себя просто большую хорошую избу. Хозяева в деревню больше чем на три-четыре дня не приезжали и этого им было достаточно.

Через несколько минут прогремел взрыв и начался пожар. Господская изба сгорела до тла, погибло шесть человек, капитан-исправник со своими людьми и бурмистр с двумя мужиками. Господская изба стояла особняком и пожар на деревню не перекинулся.

К моему приезду в ситуации уже разобрались и моего участия в следствии не требовалось.

Сергей Федорович со своими морячками быстро разобрались в ситуации и все выяснили. Старые морские волки, а все трое матросов были старше своего капитана, сумели за несколько часов завоевать доверие у деревенских мужиков и они рассказали, что в господской избе во времена Пугачевского бунта было спрятано два бочонка с порохом.

Кто это сделал и зачем уже неизвестно, но об этом в деревне знал только один человек, старый татарин, глава единственной не русской семьи. Перед смертью он рассказал об этом своему единственному сыну, а тот после похорон отца бурмистру.

Бурмистр как законопослушный человек сразу же доложил об этом капитану исправнику и тот тут же приехал. Что произошло в избе естественно не известно, но внезапно прогремел взрыв.

Правду о случившемся знали кроме сына старого татарина еще двое мужиков. Хорошо, что они промолчали, иначе татарскую семью просто вырезали бы. Новому капитану-исправнику Сергей Федорович всё доложил, тот счел следствие законченным, а от меня требовалось решить, что делать с этой татарской семьей: один взрослый мужчина, его мать, жена, младшая пятнадцатилетняя сестра и трое детей, мал мала меньше.

Наталья Петровна уполномочила меня принимать любые решения по своему усмотрению.

Решение у меня созрело мгновенно, от греха подальше забрать эту семью на Нарвскую мызу, там они будут в безопасности и среди своих соплеменников.

Но сначала я решил побеседовать с мужиками знавшими правду.

Два мужика Серафим и Филимон, один богатырь под два метра, а другой на его фоне коротышка, как говорят метр с кепкой, подошли о мне и сняв шапки с достоинством поклонились.

— Так, мужики, у меня к вам вопрос, эту семью можно оставлять в деревне или лучше увезти? — решение я принял, но мне хотелось узнать их мнени.

— Будет, барин, лучше если ты их увезешь от греха подальше. Там мой брат сгорел, — двухметровый Филимон сжал свои пудовые кулаки с такой силой, что они даже затрещали.

— А ты что скажешь? — обратился я к коротышке Серафиму.

— То же что и Филимон, барин, скажу.

— Ну что же, будет по вашему, — я подозвал Петра и распорядился.

— Скажи татарам пусть собираются.

— Да они, Алексей Андреевич, считай собрались, еще пару часов и готово дело.

Татарская семья понимала чем может кончиться дело и когда я зашел в их дом, то сразу понял, что они готовы к бегству.

— Хорошо, Петр, но ты поторопи их, надо чтобы сегодня ушли. А я пока тут еще немного с мужиками потолкую.

Мужики на мои слова ни как не отреагировали, спокойно ожидая продолжения разговора.

— Мне больше другое интересно. Вот я посмотрел кругом и что-то мне кажется не очень вам тут нравиться жить среди башкиров и татар, — я поочередно вопросительно посмотрел на мужиков.

Филимон на мои слова не отреагировал, а Серафим неожиданно задышал как паровоз и зло ощерился…

— А чему тут барин нравиться. Сколько лет прошло. А они все равно считают, что мы пришли и у них землю отобрали. Наши деды и прадеды тут разве по своей воле оказались. Они пятьдесят лет назад чудом нас всех тут не порезали.

— А если вам предложить уйти отсюда в русские края, согласитесь?

Мужики молча переглянулись и Филимон ответил за двоих.

— Согласимся. После этой истории вся деревня согласится.

Задерживаться мне совершенно не хотелось, все-таки не моё это дело. Кто его знает, как на моё вмешательство отреагирует Сонин брат. Да и возвращаться надо поскорее.

Поэтому я, отпустив крестьян, попросил капитана-исправника собрать сразу же собрать деревенский сход, надо все-таки самому поговорить с народом и убедиться в авторитетности нового бурмистра, свою новую власть деревенские выбрали сразу же.

Но к моему приезду нового бурмистра в деревне не было, он рано утром уехал в соседнюю татарскую деревню договариваться о разделе огромного покоса.

Испокон века повелось, что огромным покосом пользовались две соседские деревни. Господа предпочитали в это дело не вмешиваться, помятуя, как после пугачевского бунта обе деревни чуть опять из-за него не схватились за вилы. К вечеру бурмистр должен вернуться, но с мужиками мне хотелось поговорить без него и без капитана-исправника.

Поэтому когда народ собрался, я неожиданно для себя на небольшой площади перед сгоревшей господской избой увидел не только деревенских мужиков, но и баб и даже немного растерялся. Прямо какая-то аномальная деревня, бурмистра сами выбирают, оброк всегда исправно платят, законопослушные и не бунтуют и похоже что еще и гендерное равноправие. Да, забыл еще одну важную деталь, насильно никого не женят. Если парню или девке родительский кандидат не люб, то ищут другого. Дела однако же.

Почти полсотни человек большим плотным полукругом ожидали меня, в напряженной тишине рассматривая мою свиту, пока я заканчивал разговор с капитаном-исправником.

Для чистоты «эксперимента» я решил поговорить с деревенскими и без его недремлющего ока, поэтому попросил служивого в сопровождении Петра прогуляться по деревне.

Впереди всех стоял опираясь на посох высокий седовласый старик. Я уже знал, что его звали Матвеем, он был отцом покойного бурмистра.

Дед Матвей был самым древним и уважаемым в деревне и когда-то он тоже был бурмистром. Его хозяйство в деревне было одним из самых крепких, в роду всегда бабы рожали почти одних мужиков и рабочих рук хватало.

Капитан-исправник дал короткую, но очень емкую характеристику всего этого деревенского клана.

— У них, ваша светлость, мясо на столах никогда не переводится.

Услышав эту фразу, я сразу вспомнил фильм «За спичками» и у меня кольнуло в груди и перехватило дыхание. Всё таки иногда воспоминания о своей прошлой жизни 21-ого века вызывали грусть.

Несколько минут я и собравшаяся деревня молча смотрели друг на друга. Все понимали, что от исхода нашего разговора зависит судьба каждого жителя деревни.

Внимательно осмотрев стоящих передо мной почти всех взрослых деревни, я автоматически отметил, что ни Мустафы, ни его жены среди них нет, это уже отрезанный ломоть.

— Я светлейший князь Алексей Андреевич Новосильский. Ваш барин Николай Андреевич мой шурин, его младшая сестра Софья Андреевна вышла за меня замуж. В вашей деревне случилось большая беда и шеф жандармов генерал Бенкендорф поручил мне разобраться, найти виновных и строго наказать. В отсутствии вашего барина имением управляет Наталья Петровна, сейчас она в Казани и у меня есть бумага от неё, что в этом вопросе она передает мне свою власть.

Тишина стояла такая, что казалось слышно как летают самые мелкие букашки.

— Моё решение таково. Следствие считать законченным. Наказывать некого. Все виновные лежат в могиле. Что бы не было не нужных разговоров и не дай бог страшных дел, татарскую семью я из вашей деревни забираю. На этом все.

Вдох облегчения пронесся над собравшимися, многие заулыбались, в том числе и дед Матвей.

— Теперь меня интересует вот что. В вашей деревни бурмистра вы выбираете сами и ваши господа всегда соглашались с вашим выбором. Я не собираюсь ничего менять. Но меня интересует все ли согласны с новым выбором или есть несогласные.

Из толпы раздались дружные одобрительные возгласы. Я подождал пока восстановится тишина и спросил.

— А кто не согласен с этим выбором, поднимите руку.

К моему удивлению таких не оказалось. Но неожиданно из толпы какая-то молодуха за руку вытащила Филимона.

— Вот, барин, смотрите — это Филимон. Его старшего брата Филиппа, мы избрали новым головой. Так у него кулаки больше, чем у Филимона. Кто же против будет? — раздался дружный смех, Филимон покраснел, отбросил руку молодухи и очень шустро нырнул в толпу.

Дед Матвей смеялся каким-то заливистым ребячьим смехом и так заразительно, что я глядя на него то же начал смеяться как ребенок.

Отсмеявшись, я закончил собрание.

— У меня всё. Когда ваш бурмистр вернется, я поговорю с ним и мы уедем. Если у кого-то есть просьбы подходите, внимательно выслушаю.

Я был уверен, что дед Матвей не просто так стоял впереди всех и не ошибся. Народ стал расходится, а старик направился ко мне.

— У меня, ваша светлость, есть вопрос.

— Говори, дед Матвей, я тебя слушаю, — капитан-исправник просветил меня, что дед любит когда к нему обращаются именно так.

— Ты, барин, дозволишь тебя по имени-отчеству?

— Дозволяю, — дед довольно улыбнулся, одной рукой оперся на посох, а другой собрал в кулак свою седую бороду.

— Серафим с Филимоном сказывают ты, Алексей Андреевич, спрашиваешь согласны ли мы если нас отсюда к православным выведут? — я был уверен, что именно это вопрос услышу от деда и молча кивнул. Дед еще раз довольно улыбнулся и сжал кулак так, что мне показалось он сейчас начнет выдергивать свою бороду.

— Так мы, не то, что согласны. Мне вот даже сны снятся, что я хоть перед смертью поживу без этих бусурман. У нас с простым башкиром или татарином споров нет, а вот ихним всяким баям мы как кость в горле. Наши земли здесь чуть ли не самые лучшие. И у нас ведь здесь даже церквы нет, — старик обернулся и показал на заросшее быльем место, где стоял когда-то сгоревший храм. — Попы приезжают четыре раза после постов, в господской избе служат, исповедуют, причащают, потом крестят младенцев и парней с девками венчают. Иногда еще бывает в Великий пост наведываются.

В словах деда Матвея зазвучала такая горечь и обида, что мне стало не по себе.

— Старый барин как в Европах голову сложил, так мы сиротками и стали. Наталье Петровне не до нас было, а Николай Андреевича мы еще и не видели. Батюшка когда у нас был, он детишек грамоте учил, а сейчас все растут сплошь неграмотные. А ежели нужда какая, отпеть к примеру, то вези или в Уфу или в Стерлитамак. Я тебя, Алексей Андреевич, от всего мира прошу, выведи нас отсюда, Христа ради.

Дед Матвей перекрестился и начал пытаться падать мне в ноги. Но вот этого мне совсем не хотелось и я не позволил ему это сделать.

— Погоди дед лоб расшибать, ответь — ка мне лучше на вопрос, а куда вы хотели бы?

Дед Матвей прищурился и лукаво посмотрел на меня.

— В Новороссию мы бы, ваша светлость, хотели. В тех краях двое наших мужиков служили, рассказывают очень там землю хорошая и бусурман нету.

Переговорив еще раз с капитаном-исправником и вернувшимся из татарской деревни Филиппом, новым бурмистром, я со спокойной совестью решил что пора возвращатся. Все конечно возможно в этом мире, но у меня, да и других тоже была уверенность, что в деревне Петровская всё сделано правильно.

Иван Васильевич и капитан Берсеньев мои решения одобрили и мы довольные собой отправились в обратный путь.

Всю дорогу до Уфы я думал о крепостном праве, которое сейчас еще существует в России, что сам на деле оказался еще тем крепостником и не спешу, теряя тапки, освобождать несколько тысяч якобы несчастных своих крепостных от этого ужаса. А эти «забитые» и «несчастные» люди так лично мною затюканы, что и сами не спешат на волю.

На деле не все так однозначно. Дать человеку вольную проще пареной репы, по большому счету написал бумажку и все. А дальше?

Что человек с ней делать будет? На что, где и как будет жить? А он ведь еще может оказаться и маленькой шестеренкой, которая вертит огромный механизм. И вот эта шестеренка вдруг раз и исчезла. Так что внезапно взять и отменить это уродство нельзя, как и всякая революция это будет потрясение и естественно катастрофа. Моё глубочайшее убеждение, что никакая благая цель революции не оправдывает её жертвоприношений.

Конечно общество должно меняться и тоже крепостное право должно быть уничтожено, но как к этому подступиться, я еще не знаю. А вот то, что для этого надо очень много денег, просто не реально много, знаю отлично и мне их надо за-ра-бо-тать.

А для этого будем решать по мере их поступления локальные проблемы или задачи. И первые из них, отправка семьи Мустафы Каримова на Нарвскую мызы, переговоры с Сониной бабушкой и моим внезапно свалившимся крестным.

Решить проблему семьи Каримовых вызвался капитан-исправник. Я ему в помощь отрядил Архипа и Герасима, в них была железобетонная уверенность, а вот капитан-исправник темная лошадка. Тем более, что возвращаться я решил короткими перебежками. Из Казани не прямиком в Нижний, а сначала в Арзиново, потом в Новоселово и только затем прямиком в Питер, транзитом через Первопрестольную.

Что-то мне подсказывало, что другой возможности посетить свои имения у меня не будет, со дня на день надо срочно заниматься генуэзскими делами, там нужен глаз да глаз. Как там дела у Федора в Лондоне, ударение делать на втором О.

Вторая проблема, беседа и установление отношений с Сониной бабушкой. Я хочу, раз такое дело подвернулось, вывести петровских крестьян например в Херсонскую губернию. Анна Андреевна узнавала и даже застолбила там отличный кусок земли на левом берегу Днепра. Если я не ошибаюсь, там через двести с гаком лет возникнет город Новая Каховка. Но сейчас там пока что голая степь, Матвей бывал в тех краях и ему очень там понравилось. Особенно какие-то бьющие из-под земли кристально-чистые источники, вода которых вытекает затем в Днепр.

Между городком Каховка и небольшой деревней или даже больше хутором Британ верст шестнадцать, а верстах в трех от Днепра есть хутор Ярмаки. В устье Днепра есть большие месторождения соли и испокон века на Кинбургской косе ведут добычу. И вот оттуда её по суше везли вдоль берега Днепра вглубь страны.

В Каховке эта веточка Соляного пути или Чумацкого шляха встречалась с дорогой из Крыма. И там была переправа через Днепр. А дальше шли две дороги по обеим сторонам реки. В этих самых Ярмаках, некоторые солевозы почему-то любили останавливаться на отдых.

Напротив Каховки на Днепре был почти остров, протока делающая его таковым иногда умудрялась пересыхать в конце лета, и переправа состояла из двух частей, сначала на него, а затем на другой берег. Нижнее течение Днепра от самого Никополя представляло из себя сплошные протоки и многочисленные острова между ними. Никаких постоянных селений на этих островах естественно не было.

По любому место от Каховки до этого самого Британа было хлебное и не понятно, почему еще никто не купил эту землю.

Думаю причина была в том, что кругом дикие безводные пески по которым гуляют суховеи и никто не верить, что там может что-нибудь культурное расти. Но я то знаю, что там будет город-оазис Новая Каховка и зазеленеют поля, где будут снимать большие урожаи. Правда для этого для подачи воды из Днепра будет построен Северо-Крымский канал. Таких глобальных планов я пока на те края не строю, но вот организовать подачу воды из Днепра для своих нужд вполне можно.

Осуществление этого проекта я у меня было под большим сомнением, денег туда надо вбухать немерено. Но возникшая проблема с имением новоиспеченного шурина похоже заставит меня этим заняться.

Когда мы решили все вопросы с семьей Каримовых и довольные собой выехали на дорогу в Казань, в моей головушке созрел такой план.

Во-первых, деньги будут заемные. Желающих меня кредитовать море. Один придворный банкир, их сиятельство господин барон, чего стоит. В деревне Николая около тысячи душ, всякого пола и возраста. На круг за одного человека я ему дам сто рублей. Всего получится сто тысяч. Если потребуется, помогу продать и землю. Но с этим проблем не будет никаких. Окрестные башкирско-татарские «товарищи» купят её только предложи. Отношения с ними после этого станут десять баллов. Глядишь еще и пригодятся.

Эти сто тысяч опять же у Николая можно будет и занять, чего они будут мертвым грузом лежать. Землю я хотел, не мудрствуя лукаво, просто купить. Её часть возможно уже кому-то и выделили, правительство там ввело какие-то льготы и выплаты за освоение этих земель, но я сам этим заморачиваться не буду, если удастся договориться с Натальей Петровной о продаже крестьян, то предложу заняться этим делом господину Охоткину. А он на месте уже сам во всем разберется.

Третьей проблемой был внезапно свалившийся на голову крестный, уж очень заманчиво его к себе на службу заманить. Эту проблему я думаю удастся решить быстрее всего, на все сто уверен, что от моего предложения он не откажется.

Всю дорогу до Казани Сергей Федорович мне рассказывал о Дальнем Востоке и Америке. За свои десять с лишним лет он побывал практически везде в огромном районе планеты. На западе границей его странствий был Иркутск и Лена, на севере — берег Северного Ледовитого океана, на западе — вся Аляска до британских владений, включая Скалистые горы со всеми их северными продолжениями и вожделенный Клондайк тоже, на юге — Калифорния до будущего Сан-Франциско, Гаваи, все Курилы, север Хоккайдо и Сахалина и весь Амур.

Я даже сначала ему не поверил, в известной мне истории многие эти края русские обследуют немного позднее. Например до интереса русских властей об устье Амура еще лет двадцать, а о результатах тех же русских казаков 17-ого века уже забыли, мой крестный там побывал по собственной инициативе и еще неизвестно как к этому отнесутся высокие власти. Государь Николай Павлович самостоятельность ой как не любит.

Но все равно мне было совершенно не понятно, почему о таких на самом деле выдающихся достижениях, ничего в моей прошлой жизни не известно.

Ответ на мой вопрос нашелся на переправе через Каму в Елабуге. Десять дней назад на ней случилась катастрофа и в реке утонул целый паром, переправляющий путешествующих с левого берега на правый.

В камской воде погибло почти двадцать человек. Одну из карет вытащили из воды и она сиротливо стояла около переправы. Увидев её, Елена Ивановна, жена капитана, чуть не упала в обморок. Именно в этой карете они ехали от Челябинска до Уфы и если бы не задержались, то поехали и дальше.

Вот и ответ на мучивший меня вопрос, в той моей первой жизни капитан-лейтенант Берсеньев утонул в Каме вместе со своим багажом, дневниками и картами.

У меня даже начали трястись руки, когда я осознал значимость происшедшего. Вот мое появление здесь в 19-ом веке первый раз точно может изменить известный мне ход истории.

Сам Сергей Федорович к случившемуся отнесся спокойно и по-философски. Он нежно обнял супругу и проговорил:

— Леночка, было бы не считается. Конечно всех этих несчастных жалко, но с нами же ничего не случилось.

Все мои действия и решения Наталья Петровна одобрила, про татарскую семью даже не захотела слушать, а моё предложение продать крестьян, встретила на ура.

— Вы знаете, Алексей Андреевич, какая это обуза для меня. Николенька там ни разу не был и никакого интереса к имению не проявляет. Оно конечно приносит неплохой доход, но я туда смертельно боюсь ездить. После каждой поездки недели две плохо сплю, всё кошмары снятся и вспоминаются бабушкины рассказы о Пугачевском бунте.

Наталья Петровна дрожащей рукой перекрестилась, достала свою дорожную икону и тихо прочитала Господню молитву.

Помолчав немного, она обычным спокойным голосом продолжила.

— А деньги за крестьян мне не отдавайте, Соня пишет, что свои деньги вы в какое-нибудь дело вкладываете. Вот и Николенькины тоже вложите, а он когда вернется сами с ним и рассчитаетесь.

Такого исхода нашего разговора я конечно не ожидал. Мы тут же составили все бумаги о наших договоренностях, решив что окончательно крепостные акты оформим в Новгороде, после возвращения туда Натальи Петровны. Заем у Сониного брата оформили под пять процентов годовых.

В Уфу я сразу же послал весточку и предупредил, что скоро от меня приедут люди для подготовки переезда.

Наталья Петровна не спеша поехала домой, а мы немного побыстрее в Арзиново через Буинск, Ардатов и Починки.

В Казани я нанял хорошую комфортабельную карету для семьи капитана Берсеньева, дети уже совершенно измучились в дороге и постоянно капризничали.

После той злосчастной переправы в Елабуге Елена Ивановна с каким-то ужасом ждала очередной переправы через Волгу и пока паром неторопливо преодолевал волжскую гладь, сидела с закрытыми глазами, судорожно сжимая руку мужа.

Вероятно ей было очень стыдно передо мной, после переправы она смущенно улыбнулась и тихо сказала.

— Мне, Алексей Андреевич, так стыдно перед вами. Никогда не думала, что я на такое способна. Раньше в таких ситуациях бывала, а тут вдруг, — женщина еще больше смутилась и замолчала.

Я, честно говоря, в реакции жены капитана ничего ничего такого не увидел, всякое бывает.

Предупреждать арзиновских о своем приезде я не стал, решив свалиться к ним как снег на голову. Но не тут-то было. Скорее всего подлые сороки выдали нас и к моему удивлению на въезде в городок Починки нас ожидала целая делегация во главе с самим управляющим Иваном Саватеевичем.

Вторая четверть девятнадцатого века для Европы и России были очень не простым временем. Лето 1826-ого года было жарким и сухим, да еще и по всей центральной России были градобития, а в более южных районах и нашествия саранчи. Нашим имениям более-менее повезло, град у нас тоже шел, но не опустошительный и урожаи в итоге оказались неплохими.

Но главным фактором этого был экономический эксперимент, начатый Яном. В чистом виде это всё заработало в Новосёлово еще до моего отъезда за границу. Народ быстро понял прямую зависимость качественного производительного труда с его оплатой и резко изменил своё отношение к труду на господских полях.

Поля в Новоселово по сравнению с окрестными были чуть ли не идеальными. Всё свои обещания Ян скрупулезно выполнял и крестьяне быстро начали ему верить. В имение за лето появилась доступная в России сельхозтехника: веялки и молотилки московского завода Вильсона.

Дефицита рабочих рук в имении не оказалось, окрестные крестьяне с охотой шли на заработки в Новоселово и Ян сумел даже организовать искусственный полив полив огородных культур и экспериментальных посадок картофеля, свеклы и помидоров.

Результат всех его трудов был уже осенью. Несмотря на засуху в Новоселово был неплохой урожай абсолютно всего, а особенно на экспериментальной плантации картофеля. Картофелеводов Ян опекал больше всех и сам частенько трудился с ними, показывая что и как делать. А когда они попробовали блюда из выращенного ими непривычного корнеплода, то Ян в своем отчете написал: «Мы победили!»

Я отлично знал, в российской деревне весь 19-век будет то понос, то золотуха, что не будет ни одного года что бы на наших бескрайних просторах не было голода. Весь вопрос всегда будет сколько губерний голодает, две, пять, десять или больше. Что бы не говорили всякие антисоветчики, но только советская власть положила конец этому, проведя коллективизацию сельского хозяйства.

В наших имениях я решил построить большие хранилища для зерна и овощей, чтобы как минимум на два года создать неприкосновенный запас продовольствия. Это начинание надо сказать наши крестьяне одобрили и стройки пошли на ура.

В конце 1826-ого года Ян Карлович подвел итоги и произвел по их итогам окончательные выплаты. Результаты были просто ошеломительными, абсолютно все, каждая семья, заработала неплохие деньги, а нам имение принесло невиданный ранее доход.

Результаты года в Арзиново были тоже неплохие, но там главным фактором было прекращение воровства новым управляюшим. А каких-то доходах с питерских мыз речи естественно не было, туда пока что только деньги вкладывались.

За зиму Анна Андреевна провела экономический ликбез во всех наших имениях и к весне 1827-ого года на новые хозяйственные рельсы перевела не только все наши имения, но и прислугу питерского дома.

1827-ой год был более-менее благоприятным, была правда очень холодная зима, но урожай в итоге собрали везде неплохой и наша экономическая реформа одержала окончательную победу. А в Новоселово вообще произошло небывалое, наши крестьяне решили полностью отказаться от своих наделов и полностью работать на барина. Было правда одно небольшое, но очень важное условие, необходимые продукты питания, ранее производимые ими самими, барин обязуется продавать до следующего урожая по фиксированным ценам.

От приусадебных участков и личных подсобных хозяйств, тут я выражался привычными мне терминами, они конечно не отказались. Но с теми же отдельными личными покосами никто решил не заморачиваться, мужики быстро сообразили что проще и выгоднее по осени купить заготовленные на барских угодьях сено и солому.

По моему распоряжению Ян Карлович оформил крепостные акты, которые зафиксировали небывалое: светлейший князь Новосильский арендует у своих крестьян положенные им земельные наделы, условия аренды каждый год мы будем пересматривать в соответствии с реалиями. В эти условия аренды и внесли пункт о продаже продуктов питания по фиксированным ценам.

Во всех этих экономических новациях был один маленький нюансик, что бы эта все заработало сразу же как надо, необходимо иметь очень существенные финансовые средства. У меня они просто были, на крайний случай я был железобетонно уверен, что взять необходимый кредит мне можно в любую минуту, да и размеры имения имеют огромное значение.

А вот как всё это провернуть среднему мелкопоместному русскому помещику, который и так в большинстве случаев в долгах как в шелках? Ведь сначала нужно начать платить работникам и только когда они поймут свою прямую выгоду от своего производительного труда, ты тоже начнешь получать достойный доход.

Прошедшая зима 27–28 годов была такой же холодной как предыдущая, вдобавок почти повсеместно были сильные, почти ураганные снежные бури, особенно в более южных губерниях. В Саратовской губернии во время необычайного бурана вообще погибло огромное количество различной скотины, сотни и десятки тысяч лошадей, крупного рогатого скота и верблюдов, а овец чуть ли не миллион, но нас эта беда обошла стороной.

За почти два года моего отсутствия Арзиново сильно изменилось, все похорошело, везде был виден порядок и достаток. Зимой Иван Саватеевич совершил турне по нашим имениям и посмотрел как обстоят дела в Новосёлово и Пулково.

Я чувствовал себя замечательно и после короткого отдыха мы с Иваном Саватеевичем поехали осматривать имение. Первым делом он показал мне свежепостроенные зернохранилища. Они были не просто уже построены, а заполнены как и намечалось двухлетним запасом зерна: ржи, пшеницы, ячменя, овса и гречихи. Такого своего урожая у нас не было и наш управляющий с разрешения Анны Андреевны просто купил по осени недостающие объёмы у соседей, урожаи в губернии были почти у всех неплохие и проблем с этим не было.

Положение дел в имении мне понравилось, никаких нареканий новому управляющему у меня не было. Ближе к вечеру мы приехали к тетке Анфисе.

Нашей знахарке за это время построили новый дом в котором она и приняла меня. Её угодья произвели на меня вообще какое-то волшебное впечатление, тишина, все кругом начинает благоухать, уже цветут какие-то цветы и травы. Земной рай одним словом. А встретила она меня с сидящей на плече белкой.

Наш управляющий был доволен произведенным эффектом и смущенно покашляв, сказал:

— Я, барин, тетке Анфисе земельки немного подольше прирезал. У неё тут местами как-то куцевато было, ну я и, — он резанул рукой воздух, изображая прирезку. Я засмеялся.

— Ну прирезал и молодец. Она нам за это глядишь пару лишних бутылочек своих снадобий наготовит.

Тетка Анфиса жила на своей заимки с двумя внуками-погодками, братом и сестрой. Юноша был старшим, в начале лета ему должно исполниться шестнадцать. Когда знахарке требовалась мужская помощь, Иван Саватеевич всегда ей кого-нибудь присылал.

Угостившись каким-то очень вкусным травяным чаем с вареньем, мы уже в сумерках оправились назад. Тетка Анфиса набрала мне целую сумку бутылочек со своими снадобьями для передачи Матвею Ивановичу и вручила целый мешок специально приготовленного для меня своего чудесного чая.

— Ты, барин, чай мой пей по вечерам перед сном. Спать будешь как дитя малое и утром будешь всегда как новенький.

Тетка Анфиса достала из своего шкафчика со снадобьями склянку темно-зеленого стекла.

— Вот это давай но пять капель утром и перед сном своей Софье Андреевне, она родит сама и легко и сыночек ваш будет здоров. Вы господа все кормилиц из крепостных баб берёте, не правильно это, мать должна свою кровиночку сама кормить, — тетка Анфиса перекрестивалась на образа в красном углу, совершила глубокий поясной поклон и после этого поклонилась в ноги и мне.

— Ты, князь, на мою дерзость не серчай, — она неожиданно дернула носом и по щеке покатилась слеза. — Меня Господь скоро приберет. Успеть бы только научить всему ребят своих, они молодцы, хваткие. Аленку моя пусть тут останется, а Тошку забери через годик. Отдай его в лекари.

Тетка показала на одну из бутылок совершенно непрозрачного темно-синего стекла. Таких бутылок в посылке Матвею было пять штук.

— На Русь скоро заморская хворь придет, люди будут животом мучится, а потом богу душу отдавать. Ты, князь, скажи Матвею Ивановичу, пусть он мое снадобье попробует. По десять капель несколько раз в день. А деткам по-меньше. Ребятки мои этот секрет уже знают.

Возвращались мы не спеша, я с Иваном Саватеевичем впереди, а бывший капитан с Петром сзади. Говорить особо желания не было, в такой прекрасный весенний вечер просто хотелось ехать в тишине, чтобы прийти прийти в себя от испытанного потрясения после общения с теткой Анфисой.

Спешившись возле дома, я жестом показал Ивану Васильевичу и Петру, заходите. А сам еще несколько минут постоял, разглядывая всё вокруг.

Иван Саватеевич молча стоял поодоль, ожидая моего вердикта.

— Я очень доволен. Завтра мы с тобой поговорим, мне важно понять, во всем ли ты разобрался как хозяйствует Ян. Если время останется еще немного имение посмотрю. А послезавтра целый день буду оставшееся осматривать. Тетку Анфису береги, если что, сразу извести, а ребят её не трогай и тоже береги пуще глаза. Батюшка наш как с теткой? — управляющий покрутил головой и довольно закивал.

— Они друг в друге души не чают. Он к ней частенько наведывается.

— Ну что же, славненько коли так. И вот еще что, — я жестом показал, подойди ближе. — Ты, Иван Саватеевич, человек свободный, мы с тобой вроде как родственники и я тебе не барин. Поэтому обращайся ко мне по имени-отчеству.

Первую половину следующего дня я пытал своего управляющего правильно ли он понял всё новое увиденное и услышанное в Новоселово и Пулково, а потом планы пришлось поменять.

В Арзиново из епархии, куда его вызывали по каким-то служебным делам, вернулся наш батюшка и остаток дня я провел, инспектируя строительство нашего храма, отец Сергей рассчитывал, что через пару месяцев он начнет уже в нем служить. Строительство начали уже когда я был заграницей и мне очень хотелось на все посмотреть своим глазом.

Храм на мой взгляд будет укращением Арзинова. Он строился по образу и подобию Казанского собора на Красной площади, только был немного по-больше. Выбор на Казанский собор пал по одной простой причине, старый храм был Казанской иконы Божией Матери и в нем хранился список знаменитой иконы выполненный еще прадедом.

Планы отца Сергия были конечно наполеоновские, на мой взгляд тут работ еще не початый край. Но спорить с иеромонахом в этом вопросе на мой взгляд мне не почину.

А вот весь следующий день я потратил на ознакомление с теми уголками имения, где я еще не был и естественно полюбопытствовал как идут дела на полях и фермах.

В прошлые свои поездки по имениям я по мере возможности старался вникать в повседневную жизнь и работу своих крестьян и сейчас был поражен как изменилось их отношение к работе на барских полях и фермах.

Фактически это была та же барщина, но с не большими и очень принципиальными отличиями, меняющими всё. Крестьяне теперь работали не из под палки, а с охотой и можно сказать в удовольствие, система Яна Карловича в Арзиново тоже уже успешно внедрялась. Не в полном объеме правда, но многие уже оценили её преимущества. Полностью отказов от наделов не было, но разговоры об этом шли. Тем более, что сестрица еще сделала и очень хитрый ход конем, в Новоселово управляющий ездил не один, а с двумя десятками уважаемых в Арзиново мужиков. Увиденное и услышанное их очень впечатлило и дало тему для многочисленных разговоров в имении.

Я и сам был поражен полученными результатами нашего эксперимента. Особенно меня потрясло как двое мужиков ругали своего помощника-подростка за недосмотр за работой сеялки.

В Арзиново были доставлены две английских сеялки системы Джетро Талла и по недосмотру юноши в ней что-то сломалось. За право попробовать работать с этой новой для мужиков машиной, был проведен настоящий конкурс и вот результат первого дня работы — сеялка сломалась.

Мужики были готовы плакать, а их четырнадцатилетний помощник делал это не скрываясь в голос, размазывая грязными кулаками слезы и сопли.

Иван Саватеевич то же хотел присоединиться к мужикам, но посмотрев на меня, сдержался.

Поломка была незначительная и на самом деле легко устранимая, в дальнобое если сам не понимаешь и не умеешь долго не продержишься. Поэтому я быстро понял, что сломалось в сеялке и тут же сообразил как это быстро починить.

— Молоток, топор, острый нож, пасатижи, — тут я сообразил, что сейчас это слово скорее всего еще не знакомо русскому человеку, — ну, в смысле клещи и какой-нибудь длинный железный штырь или гвоздь.

Очередная сцена из Николая Васильевича, чего-чего, а вот этого от светлейшего князя никто не ожидал. Но к моему удивлению все необходимое у мужиков оказалось и за полчаса мы отремонтировали сеялку и даже внесли рациональное изменение в конструкцию.

Закончив, я достал из кармана белоснежный платок, безжалостно вытер им грязные руки и подвел итог.

— Такая первая ошибка простительна любому, а вот если повторится, то по шеи надо точно надавать, а самое главное копеечкой наказать. За эту поломку, — обратившись к управляющему сказал я, — не наказывай, а повторится от всей души, за третий раз — гнать в шею, в черные работы, месяц за копейки до блеска станки чистить у свиней. И не забудьте эту штуку у второй сеялки переделать, она по-любому сломается. Завтра утром проверю.

Вечером в Арзиново приехала семья Мустафы. В родной деревне они произвели на меня впечатление забитых и запуганных людей, а оказывается все умеют улыбаться и даже смеяться. Особенно громко и заратильно смеялся сам Мустафа, он радовался чуть ли не каждой увиденной новой букашке.

Программа пребывания в Арзиново можно сказать была успешно выполнена. Осталось только осмотреть пару самых медвежьих уголка имения и можно смело трогаться в дальнейший путь и задать еще один очень интересный вопрос нашему управляющему.

План дальнейших действий у меня был такой. Завтра во второй половине дня отправиться в Лукоянов. Ужин и ночевка в гостинице у Савелия, он уже естественно знает о моем приезде, ждет и готовится к приему. Ему я послал распоряжение пригласить на ужин благочинного, капитана-исправника, городничего и предводителя уездного дворянства.

Перед своим отъездом я просил Матвея найти пару дипломированных врачей для постоянной работы и жизни в этом далеком уездном городке и буквально за неделю до нашего приезда один из них наконец-то приехал. Зная какое испытание ждет его через несколько месяцев, я естественно хотел познакомиться с ним и распорядился пригласить и господина лекаря.

Последний, но свой очень интересующий меня вопрос, я задал перед самым отъездом.

— Иван Саватеевич, обьясни мне такую вещь. Я полагал, что будут желающие податься в сельские капиталисты, а у тебя последние это дело бросили, как так?

— Так ведь, Алексей Андреевич, тут такое дело получилось. Фрол так всех научил, что желающих пока нет. У тех кто оставался, ни гроша за душой уже не было. Один Савелий немного держался. А тут вдруг ты крестьянину продых дал, а потом и копейку заработать. Вот мужики и хотят отдышаться, — Иван Саватеевич хитро прищурился.

— Осенью появятся. Они сейчас, Алексей Андреевич, работают как ломовые лошади. Мне тут по секрету сказали, некоторые мужики хотят деньжат подзаработать и дело на свои начать. Оно ведь так спокойнее и надежнее.

Трактир Савелия был как картинка. Он успел закончить ремонт-реконструкцию заведения и его можно было смело называть одним из красивейших местом городка, а украшением фасада была вывеска с надписью «Трактир».

Вход в общий зал трактира остался на старом месте, с улицы. А вот на второй этаж он сделал еще один вход, со двора. Трактир был крайним на окраине городской улице и Савелий без проблем прирезал себе землицы, двор он сделал закрытым, провел там благоустройство и разбил небольшой сад.

На первом этаже как был так и остался общий зал. В нем все было чинно и благородно и вышколенный персонал который спешил обслужить любого посетителя. Зная от Анны Андреевны о наших порядках в Лондоне, Савелий завел такие же и себя, все посетители одинаково желанны, но никаких драк, брани и быть чисто опрятно одетым. Местным он иногда позволял напиваться в хлам, если конечно они не буянили.

Когда клиент доходил до кондиции, его грузили на гужевой транспорт и везли домой, где передавали с рук на руки.

Второй этаж был первоклассной гостиницей, номера на любой вкус и кошелек. Конечно это были не огромные апартаменты, но например поселившийся на первое время приехавший лекарь уже начинал подвергать сомнению временность своего пребывания у Савелия.

Первое мое впечатление было, как он умудряется не вылетить в трубу, заведение такого уровня явно было не для маленького уездного городка. Но после беглого ознакомления с трактиром, я сразу понял на чем хитрец сыграл.

Трактир всегда был полон, доступные цены, очень качественные напитки и угощения, уважительное и внимательное отношение к каждому посетителю и постояльцу, быстро сделали свое дело и заведение процветало. Местные власти надо сказать быстро подсуетились и еще прошлой осенью напротив трактира появилась почтовая станция.

В итоге все кто на ней останавливался да и весь персонал, начиная от смотрителя и кончая последним ямщиком, столовались и при необходимости отдыхали в трактире. Так что гостиничные номера тоже никогда не пустовал.

Третий этаж, который тысячу лет был в запустении, тоже был отремонтирован и использовался для размещения постоянных клиентов типа нашего лекаря и особо важных персон, типа меня например. А вот станционный смотритель, который тоже решил не забивать себе голову и весной поселился в трактире на постоянной основе, разместился на втором.

Народ направляющийся из Мурома и Нижнего в Пензу и обратно стремился останавливаться у Савелия, даже совершенно безбашенные фельдегеря свои редкие остановки делали в трактире. Их обслуживали вне всякой очереди и делали большие скидки.

Посмотрев на это заведение и немного вникнув в его работу, я только развел руками, Савелий просто гений гостиничного дела.

Когда мы приехали заканчивались последние работы по благоустройству территории вокруг: вымощенные брусчаткой тротуары возле трактира и почтовой станции и сто метров проезжей части были почти закончены. На входе в трактир, на углах здания и во внутреннем дворе было вообще невиданное — уличные газовые фонари.

Без всякого преувеличения мы все открыли рот от изумления, увидеть такое в глухой российской провинции это было нечто.

Званый ужин удался на славу. Кухня стала еще лучше, про любое блюдо можно было сказать — пальчики оближешь. Напитки тоже были под стать, гвоздем программы здесь была малиново-вишневая продукция нашей винокурни, особенно с большими градусами. По большому счету это была очень качественная самогонка из вишнево-малинового сырья. Я лично такое пробовал первый раз и был в совершеннейшем восторге.

Марфа была очень довольно произведенным эффектом и по секрету рассказала, что они пытаются по коньячной технологии получить продукт из вишни и малины, но еще не знают получится ли. Первая проба должна быть в последних числах нынешней осени, когда распечатают два первых бочонка с напитками трехлетней выдержки.

Поздно вечером мы с Савелием остались одни, своим знакомством с лукояновским эскулапом я остался доволен и ждал возвращения капитана Берсеньева, который пошел проведать как спят его дети, обстановка позволяла поговорить по душам и я уже созрел сделать ему своё предложение. А пока можно поговорить и с Савелием.

— Ну что, Савелий Иванович, теперь твоя душенька довольна? — Савелий расплылся в довольной улыбке.

— Довольна, ваша светлость, как быть недовольным.

— Вот что мой дорогой, давай-ка без светлости, а по имени-отчеству. Договорились?

— Договорились, — смущенно буркнул Савелий.

— А где Тихон, вроде не писали мне что ты его отставил?

— Он свататься поехал. Расстроится когда вернется.

— А ты ему настроение повысь, скажи, что я ему в подарок на свадьбу вольную дам. Надо было давно это сделать. Ты его не обижаешь?

— Нет, Алексей Андреевич, не обижаю. Он у нас старший над всей прислугой. Строгий, но справедливый.

— А с властью у тебя как отношения? — мое впечатление было, что они, отношения в смысле, просто отличные. Городничий и капитан-исправник похоже Савелию в рот готовы заглядывать, что бы первым слово на лету подхватить.

— Отличные у меня с ними отношения. Они же не дураки и видят какие деньжища в дело тут вбуханы. Да и мы ни в чем не отказываем, когда просят помочь, — из писем Анны я знал, что дела у Савелия идут замечательно, она решила пока идет ремонт и становление дела десятину не брать.

— Хорошо, коли так. А ежели я тебе предложу в Питер перебраться и там заведение открыть? — Савелий озадаченно почесал затылок.

— Отказаться я конечно от такого никак не могу, но если честно, нет желания. Нам и здесь очень хорошо, — наш трактирщик прищурился и хитро посмотрел на меня. — Я последнее время пристрастился книжки читать. Вот вчера например одно изречение древних прочитал, лучше быть первым в провинции, чем вторым в Риме.

В этот момент вернулся крестный, а Савелий пошел заканчивать свой трудовой день.

— Сергей Федорович, — я решил не ходить вокруг да около, а сразу взять быка за рога, — скажите, честно, вы категорически хотите прекратить свои отношения с морем или?

Капитан рассмеялся.

— Выразились вы, Алексей Андреевич, уж очень витиевато. Честно отвечу по существу, категорически хочу выйти в отставку. Если будет достойное предложение как частному лицу, с удовольствием приму.

— У меня у вам есть предложение как частному лицу, — я протянул крестному заранее приготовленную папку. — Посмотрите, меня интересует ваше мнение об этом судне.

Капитан изучал содержимое папки полчаса, он даже отложил в сторону свою трубку, так его это заинтересовало. Я молча сидел немного поодаль и с интересом наблюдал за ним.

Наконец Сергей Федорович закончил и аккуратно закрыл папку.

— Мое мнение — это будет великолепное судно. В хороших руках и если будет еще и везение, на нем можно будет совершить великие дела.

— Я если оно будет предложено вам?

— Отказаться от такого предложения трудно, но все равно сначала хотелось бы узнать для каких целей оно строиться.

— Сначала трансатлантические переходы. Судно грузопассажирское. Если все сложится, то первое время оно будет возить переселенцев из Европы в Техас, а потом в Калифорнию.

Мою идею насчет Калифорнии крестный похоже сразу понял и изумленно покрутил головой, но промолчал.

— В моих планах построить еще как минимум одно такое же судно, скажем так ледового класса, с обшитой металлом подводной частью, — продолжил я излагать свою идею. — Это судно будет ходить на русский Дальний Восток и надеюсь затем и на Аляску.

— Про Аляску пока не спрашиваю, а что вас интересует на нашем Дальнем Востоке?

— Всё. Но больше всего северо-запад побережья Охотского моря и река Колыма. Я хочу на свои средства начать освоение тех мест, сразу говорю, я знаю цену этого и у меня такие деньги есть. Мне нужны только люди.

Сергей Федорович еще раз покрутил головой и достал свою трубку.

— От такого предложения отказаться трудно. Тем более когда его делает твой крестник. И когда я должен приступить к новой службе?

— Сразу же по прибытию в Петербург. Я думаю сумею вам помочь без проволочек выйти в отставку и закончить вашу службу в Русско-Американской компании. Надо как можно скорее ехать в Геную, я думаю там свой глаз все равно нужен.

Капитан Берсеньев опять отложил трубку и хлопнул ладонью по столу.

— А вы знаете, Алексей Андреевич, а я приму ваше предложение. Только есть небольшая проблема, хотелось бы воплотить Леночкину мечту и купить небольшое имение где-нибудь на большой русской реке.

Сергей Федорович задумчиво покачал головой.

— Мне лично мысль владеть людьми претит. Я из беспоместных, в моем роду уже три поколения только служат. Но у жены отец каким-то образом лишился наследства, история темная и я неё не вникал. Он был категорически против нашего брака. Беспорместный пусть даже и породистый зять его не устраивал. И Лена уже собиралась просто убежать из дома, перед тем как это произошло. Она мечтает опять жить где-нибудь именно в своей деревне, заботиться о своих крестьянах и все такое прочее.

— А Ока вас устроит? Рядом с нашим Новосёловым продается имение, где-то душ тридцать. Хозяин предложил его нам и ждет ответа до осени. Если у вас не будет хватать денег я дам вам в счет вашего жалования, а его я вам положу какое скажите.

Крестный все-таки закурил свою трубку, сделав пару затяжек, он усмехнулся.

— А вы знаете, Лена мне сегодня утром вдруг говорит, ей кажется, что вы мне сделаете какое-то интересное предложение. Одним словом, я согласен.

Вот таким образом капитан-лейтенант Берсеньев поступил ко мне на службу.

В Новосёлово нас тоже ждали и к моей радости там уже был Сергей Петрович. Он наконец-то выздоровел и ожидая моего возвращения, приехал к племяннику.

На его приезд в Новосёлово я очень рассчитывал и был очень рад видеть. Я решил поручить ему все свои российские дела южнее Москвы, а сейчас срочно заняться обустройством семьи капитана Берсеньева, предложенный мною вариант очень устраивал Елену Ивановну и она не имела ничего против перехода ко мне на службу своего мужа.

После обустройства Берсеньевых ему надлежало срочно заняться делами а Новоросии, в выбранном Анной месте получить или купить землю и начать её осваивать. Для этого для начала вывести туда петровских крестьян. Его племянника решил отрядить, непонятно пока в каком статусе его списали и можно ли жить ему в столицах.

Положение дел в Новосёлово меня полностью устраивало, все начинания претворялись в жизнь, в этом году Ян планировал получить товарный урожай картофеля, наши люди уже успели его оценить и на многих приусадебных участках я увидел картофельные делянки.

Осенью должен будет заработать наш первый сахарный завод, вовсю шло строительство механических мастерских, выписанные из Москвы мастера обучали два десятка отобранных Яном новоселовских мужиков и парней. Он резонно решил, что приобретаемую технику надо обслуживать и лучше это делать своими силами и попутно начинать кое-что изготавливать и самим.

В дополнение к русским веялкам и молотилкам из Англии доставили несколько десятков различных машин и механизмов, по паре экземпляров их получил Сидор Пантелеевич, кое-что привезли в Арзиново, а большую часть в Новоселово.

У Яна были планы уже через год большую часть площадей засевать сеялками Талла, но поистине его фикс идеей были жатки.

Наш управляющий где-то прочитал про так называемую гальскую жатку, нашел её рисунки и сделал несколько таких штук. Подобрав десяток крестьян, он научил их работать с ними и результат был в итоге именно такой, как его описывали древнеримские Плиний и Палладий.

Первые свои эксперименты Ян провел в 26-ом году, а в прошлом году с помощью этих жаток он убрал четверть площадей и в этом планировал убрать ими не меньше половины.

Но эта жатка не годилась для уборки полеглых хлебов и была хороша только на ровных гладких полях. Поэтому рабочим рукам, высводившимся с применением этой жатки, нашлось применение на очень трудоемкой уборке полеглых хлебов и на масштабных работах по улучшению полей. Ян поставил задачу, чтобы все поля были правильной геометрической формы, очень ровные и чистые и с хорошими подъездными путями. Горы камней собранные на полях впечатляли, их все свозили в одну место рядом со строящейся пристанью.

Но на этом Ян не остановился и бомбардировал сначала меня, а потом Федора требованиями искать экспериментальные английские жатки. Перед войной 12-ого года англичанин Смит придумал дисковую жатку. Её даже хотели начать выпускать в Луганске на местном заводе, но диски быстро тупились и агрегат не пошел. Ян видел её и был уверен, что англичане что-нибудь продумают еще.

Самое поразительное, что он оказался прав. Федор прислал целых две жатки конструкции какого-то пастора Билля или Булля. Её он откопал уже после моего отъезда и я ничего о ней не слышал.

Конструкция была очень удачной, в жатке было мотовило, возвратно-поступательный режущий инструмент и был применен ленточный транспортер. Сзади жатки впрягалось две специально обученные лошади. Глаза им закрывали и со всем этим хозяйством справлялся один человек. И на эту жатку преподобный не озаботился получить патент.

Я, как и Ян, был в восторге от этого механизма. Мне сразу же пришла в голову идея усовершенствовать эту жатку, приделав сбоку еще один транспортер, чтобы скошенные колосья не укладывались в валки на земле, а сразу попадали в специальный прямоугольный бункер, который будут везти рядом.

Ян мою идею понял как говорится на лету и тут же взялся на написание письма в Пулково, я решил, что Сидор Пантелеевич тоже пусть этим занимается.

В любом случае если даже и не удастся быстро к ней приделать второй транспортер, скошенные колосья намного легче подобрать с земли и отвезти на ток для молотьбы, чем жать их серпами и увязывать в снопы.

Украшением имения была новая пристань. Ян её построил намного больше наших потребностей и у меня сразу же возникла идея пустить по Оке колесные речные пароходы, например от Серпухова до Нижнего, но однозначно уже сейчас мы можем товарную продукцию имения, например свои излишки зерна, грузить на баржи и отправлять их в эти города или даже в Москву.

Большие излишки зерна обещают быть в этом году, Ян тоже построил запланированные хранилища и уже под завязку заполнил их.

Начатая Яном механизация сельского хозяйства, высводила много рабочих рук на полях, но из имения на промыслы никто не уходил. Люди были все заняты и Яну даже не хватало своих.

В Новоселово еще не было пулковских конульных удобств, но паровые машины уже завезли и начался их монтаж. Сидор Пантелеевич составил и прислал план предстоящих работ и Ян готовился их начать.

Излишки зерна товарного зерна пока мы просто решили как и раньше вывозить и продавать, я в своих многочисленных беседах внушал Яну мысль, что лучше и выгоднее продавать уже переработанное зерно и развивать животноводство.

Ян из моих бесед и писем сделал правильные выводы и в Новоселово началось строительство большого завода, где будут производиться мука, различные крупы, макароны и то, что в будущем назовут комбикормом. Пока это будет фактически дробленое зерно, которое в первую очередь будет использоваться для своих нужд на молочных и свиных фермах.

Для этого Ян уменьшил долю ржи и начал увеличивать производство других культур.

В Новоселово я узнал и последние политические и прочие новости.

Государь Император и генерал Бенкендорф убыли в действующую армию на Балканы. Польская армия частично, а Литовский корпус полностью, как и большая часть гвардии следом за ними. В Польше создается резервная армия на случай каких-нибудь неожиданностей со стороны Австрии. Её командующим стал Великий князь Константин Павлович. В состав этой армии вошли русские полки, в том числе часть гвардейской пехоты и оставшаяся пока дома часть польской армии. На Кавказе войсками командует естественно генерал Паскевич.

То, что на Балканы отбыл император и его верный помощник, для меня оказалось огромной неожиданностью. Я совершенно не знал, как это было в покинутой мною действительности. Но к зиме я думаю они вернутся в столицу, а война в любом случае закончится через полтора года. Вписываться за турок сейчас никто не будет, те же австрийцы потарахтят одним делом и успокоятся.

Осмотрев Новоселово и «озадачив» Сергея Петровича новыми рубежами, мы с крестным помчались в Петербург.

В Пулково, куда мы приехали 15 июня, меня ждали известия из Лондона о первых результатах нашего игрального сезона.

Ставки были еще очень скромненькие, по большом счету пока всё очевидно, но тем не менее копеечка, кроме регулярных доходов с клуба и фондовой биржи, капнула. Каких-либо новых известий из Америке не было. Единственной новостью было весточка из Индии, оказывается мою крестную все-таки туда занесло и она в тех далеких краях отдала богу душу вместе со своим мужем и естественно от холеры.

Тетушка по этому поводу немного похандрила, но быстро пришла в себя. Командированные мужики дружно просятся домой, кроме молодого парня с Пулкова, у него открылись способности к химии и Федор определил его учиться этой науке. Адмиральская чета очень активно помогает ему во всех делах. Сонина матушка однажды разоткровенничалась с тетушкой и сказала, что она чувствует свою вину перед детьми и хочет своим деятельным участием в делах новой семьи дочери её загладить.

Федор узнал это от адмирала, который однажды находясь в подпитии, начал изливать ему свою душу. У старого морского волка стремительно шел процесс русификации, он почти освоил русский язык и уже стал ярым русофилом.

Господин Карпухин тянет на себе весь клуб молчунов и пока к нему нет никаких претензий. От массы моих лондонских знакомых мне было огромное количество приветов и маленькая открытка от младшего Брюнеля с предложением прислать к нему на стажировку пару русских инженеров.

Так что настроение у меня после прочтения лондонской корреспонденции было замечательное. В преддверии неожиданно наметившихся расходов в Новороссии дополнительные дензнаки были очень даже кстати.

Но главным сейчас было не это, тем более на горизонте не было ничего чтобы требовало моего срочного личного участия.

Главным было предстоящее эпохальное событие моей нынешней семейной жизни, по мнению доктора Матвея Ивановича Бакатина Соня в течении месяца станет мамочкой.

К подарку тетки Анфисы он отнесся очень благосклонно и даже не стал обсуждать её рекомендацию давать моей супруге отвар переданных трав, похоже крестьянка народная целительница для него была огромным авторитетом.

Моего крестного хорошо помнила Анна и была очень рада его возвращению. Оказывается с дядей Сережей она раньше очень дружила и частенько поверяла ему свои большие и маленькие детские тайны.

Засиживаться у нашего очага капитан не стал и уже на следующий день умчался в Питер, по его мнению проблем в отставкой не будет, а его отчет правление компании скорее всего просто положит под сукно. Последнее время у него с ними были очень напряженные отношения и стороны будут рады прекращению сотрудничества. Тем более, что предусмотрительный капитан все свои бумаги для компании составил в двух экземпляров и отлично видел мой интерес к ним.

Так и оказалось. Прошение об отставке, попавшее в Петербург немного раньше капитана, император успел подписать перед отъездом на Балканы, его морячки тоже уже были уволены за выслугой лет, а отчет правление компании по диагонали просмотрело в его присутствии и тут же чуть ли в буквальном смысле положило под сукно. Стороны после этого свободно вздохнули и довольные собой расстались.

Так что на третий день довольный и радостный Сергей Федорович предстал передо мною свободным от каких-либо обязательств перед Государем.

Вечером нашего возвращения мы немного по-родственному посидели в моем кабинете, пока супруга и сестрица хлопотами перед праздничным ужином.

Крестный сразу же разобрался в наших взаимоотношениях с Матвеем, понял что особых секретов от него у меня нет и откровенно спросил о моих планах.

— Алексей Андреевич, у меня сложилось впечатление, что вы планируете не только заняться русским Дальним Востоком, но и Америкой? — он в Матвее сразу разглядел родственную душу и они на пару дымили своими трубками.

— Вы совершенно правы. Если у меня сложится на Дальнем Востоке и окажется достаточно свободных средств, то я обязательно займусь Русско-Американской компанией и даже Государь Император, как основной акционер, не сможет мне помешать.

Откладывать поездку в Италию мы не стали и через неделю крестный уехал. Он должен после поездке к жене и детям прямиком мчаться в Геную. Его морячки заявили, что за своим капитаном последуют и дальше. С ними я дополнительно отрядил Архипа и еще пару новеньких, из отобранных Анной и Матвеем и прошедших курс подготовки служения светлейшему князю, в том числе и у месье Анри.

Первого июля наконец-то приехала Сонина бабушка. Мы с ней условились, что сразу же по возвращению она приедет к нам.

Последние недели перед родами Соня чувствовала себя просто великолепно. В Петербург мы решили не возвращаться, Матвей правда перестраховался и в помощь наше семейной акушерке, Евдокии Никифоровне, пригласил двух своих коллег.

Пелагея Никифоровна в своё время принимала все роды у нашей матушки и последние годы жила в Москве. Когда я уехал в Уфу, Анна написала ей и попросила приехать.

В полдень 15-ого июля 1828-ого года Софья Андреевна стала матерью. Родился естественно мальчик, которого сразу же стали называть Андреем. Никакой помощи Евдокии Никифоровне не потребовалось, намерение жены самой кормить и выхаживать первенца она и моя нянюшка одобрили, а дополнительно помогать молодой княгине наша акушерка отрядила свою младшую дочь Валентину.

Всё это время я безвылазно сидел в Пулково. Соня хотя и ничего не говорила, но я видел, что она очень хочет, чтобы муж был рядом. Но сидение подле жены не означало безделие, я целыми днями работал.

Кондрат подробно рассказал мне о предприятии господина Кольцова и лично съездил к нему для передачи моего приглашения прибыть ко мне в гости.

Откладывать визит к такому потенциальному заказчику Кузьма Иванович не стал и приехал с нашим бурмистром.

Внешне это был классический старовер, именно так я и представлял этих людей, но с не большим нюансиком. У него была свежеподстриженная короткая борода. Приглядевшись, я увидел, что он её просто недавно подпалил и наверное по этой и подстриг.

Кузьма Иванович был из выходцем из знаменитой старообрядческой Выговской пустыни и утверждал, что доводился каким-то родственником её основателям и первым настоятелям братьям Денисовым.

Из пустыни он ушел уже взрослым человеком и осев под Сестрорецком, занялся там кузнечным и литейным делами, обзаведясь со временем небольшим чугунолитейно-механическим заводом. После воцарения императора Николая дела пошли из рук вон плохо, многие заказчики стали уходить и Кузьма Иванович стал опасаться за будущее своего дела. Наш заказ был для лучиком света и он решил, что пренебрегать таким шансом было бы несколько глуповато.

Как вести себя со староверами я толком не знал, но Иван Васильевич с ними дело имел и быстро провел для меня ликбез. Поэтому обед прошел без сучка и задоринки и встав из-за стола, я пригласил Кузьму Ивановича в свой кабинет для деловых переговоров.

Мой гость наверное предполагал, что я заговорю о заказах на оснащение других имений и был очень удивлен моим расспросам о русских староверах.

После короткой заминки он два часа рассказывал мне о русском расколе и нынешнем положении старообрядцев.

О том, что новый император начал новые гонения на староверов я знал и принципиально ничего нового от него не услышал. Но семья Кольцовых, сам Кузьма, трое его взрослых сыновей, три дочери с зятьями, многочисленные братья и прочие родственники жили по всей европейской России и постоянно общались друг с другом. Никто из них не бедствовал, все от мала до велика были грамотными и почти поголовно занимались какими-нибудь ремеслами.

Только младший брат Кузьмы, оставшийся в обители со своей семьей жил в дальнем скиту, занимаясь там сельским хозяйством, да сестра со старшей дочерью были замужем за оренбургскими казаками-староверами. С ними породнилась еще тетка Кузьмы, затем сестра и старшая дочь.

Настроение у всех было пессимистическое, опять пошли разговоры о переселении в какой-нибудь медвежий угол, подальше от царских чиновников. Особенно агрессивно были настроены оренбуржцы, а двое старших сыновей Кузьмы уже серьёзно начали готовиться к отъезду.

— Кузьма Иванович, а куда они собрались если не секрет? — вопрос у меня уже несколько минут вертелся на языке.

— Вот это они, ваша светлость, еще не решили. Всё присматриваются. Старший Иван смоля голову бежать не хочет, он всё делает степенно и основательно. А самое главное они хотят побольше подельников набрать.

— А ты сам как к этому относишься? — мне показалось, что он поддерживает сыновей.

— Да я и сам был бы помоложе, пожитки уже собрал бы. Наши деды вон за веру в огонь шли.

— Так ведь лишение себя жизни тяжелейший грех, за который нет прощения. На одну доску с Иудой Искариотом становишься, — Кузьма Иванович что-то хотел сказать, но промолчал, только покачал головой и пару минут тишину в кабинете нарушали только часы.

— А с какой целью интересуетесь, ваша светлость? — вдруг спросил Кузьма Иванович, хитро прищурившись.

— Места приметные есть у меня. Ежели серьёзно говорить об этом, то после родов Софьи Андреевны пусть приезжают, — я достал из стола рисунки чугунных радиаторов новой конструкции, которые скоро завоют весь мир и в России станут популярны под названием батарея.

— Сможешь такие штуки отлить? — мастер литейного дела взял рисунок и внимательно начал его рассматривать.

— Эти штуки ты хочешь заместо змеевика поставить. А ведь они наверное будут хорошо греть, — задумчиво буркнул Кузьма Иванович.

— Ну так что, берешься попробовать? Я в доле с тобой буду, а батареи эти пойдут будь уверен, — на этот счет у меня сомнений не было, я же знал, что эти чугунные радиаторы завоюют весь мир.

— А быть в доле, это как ты предлагаешь? — Кузьма Иванович незаметно перешел на «ты», но я это воспринял нормально.

— Ты быстро их отливаешь, привозишь ко мне, мы проводим им испытание, доводим до ума и устанавливаем в моем имении. Желающих посмотреть на него уйма, — я показал на стопку писем лежащую на столе. Взял одно из них и протянул Кузьме Ивановичу.

— Вот даже из Царского Села желают полюбопытствовать. Поэтому думаю заказы сразу пойдут. Оформим привилегию на десять лет и развернешь производство. Деньги мои, работа твоя, прибыли пополам.

— Деньги тут немалые нужны. Одна привилегия на полторы тысячи потянет. Да еще и подмазать нужно, — мой предполагаемый компаньон тут же начал прикидывать что и как. — Заводишко мой в Сестрорецке так себе, не развернешься там. Да и резонов нет. Все надо везти бог знает откуда.

— А ты начни. А там видно будет где завод поставить лучше.

— Ну, что же коли так, давай, ваша светлость, ударим по рукам, — после этих слов Кузьмы Ивановича я достал из стола пачку ассигнаций.

— Сколько тебе надо времени и денег, чтобы отлить первую пробную партию, скажем так штук десять?

— Немного, дней десять, тут ничего мудреного нет. А денег тысячи за глаза хватит.

Кузьма Иванович тут же уехал, через неделю он должен прислать весточку как идут дела.

Пользуясь случаем, я побывал в каждой крестьянской избе и еще раз буквально облазил все имение и окрестности и без объяснений отдал распоряжение остановить на пару недель все работы с системами отопления.

Больше всего времени я проводил в мастерской Сидора Пантелеевича. Все его работы шли достаточно успешно, особенно усовершенствование английской жатки пастора Билля. О ходе работ у Яна я не знал, но в Пулково похоже мы близки к успеху и надо задумываться о производстве этих жаток. А потом поставить задачу соединить жатку с молотилкой и получить зерноуборочный комбайн, естественно на лошадиной тяге.

В начале июля пришла очередная оказия из Лондона с отчетом о текущих делах. Но самым ценным было письмо из Америки.

Джо прислал отчет о наших совместных делах а Америке, сообщал об успешности переговоров с канадскими корабелами и сообщал новости их Техаса.

Мои предложения очень заинтересовали тамошних товарищей и они желают провести со мною личные переговоры, причем в России. Один из соратников Стивена Остина в последних числах июля должен отплыть из Нью-Йорка в Англию и если я не буду возражать посетит меня в России.

Эта потрясающая новость меня озадачила, но матушкино письмо всё разъяснило. Она была уверена, что никаких дел у Остина с его компанией в Европе нет и своего эмиссара будущий Отец Техаса посылает только с одной целью — провести переговоры со мной. Его заинтересовали мои огромные по американским меркам вливания в бизнес Джо.

Я тут же написал Федору, что согласен на визит американца.

Производство первой партии чугунных радиаторов немного затянулось и четыре радиатора из Сестрорецка прибыли только 25-ого июля. На мой взгляд это было и к лучшему. Все волнения и страхи, связанные с родами жены улеглись и я спокойно занялся важным делом — испытанием чугунных радиаторов, последнего писка в отоплении.

Чугунные радиаторы были двух видов радиаторов, два знакомого мне вида и два более простой конструкции, по сути две чугунные трубы соединенные вертикальными пластинами.

Такая задержка произошла из-за радиаторов первого типа, именно их я и нарисовал для Кузьмы Ивановича. Но отлить их оказалось не просто и с ними пришлось повозиться. Радиаторы второго типа он придумал сам и с ними не было никаких проблем. И их себестоимость была намного ниже.

Испытания длились ровно неделю и на мой взгляд завершились успешно.

Мы решили начать производство сразу двух типов радиаторов и вместе поехали в Петербург, довольный господин Кольцов получивший от меня огромную по нынешним временам сумму в десять тысяч рублей, уехал на завод, а я решил лично оформить привилегию на десять лет.

Сейчас в России уже есть патентное право. Манифест «О привилегиях на разные изобретения и открытия в ремеслах и художествах» — первый патентный закон Росии был подписан еще в 1812-ом году.

Выдача привилегий производилась Министерством внутренних дел, затем утверждалась Государственным Советом и от имени царя оформлялась специальным указом.

Первый указ о выдаче привилегии по этому Манифесту был издан министром внутренних дел в декабре 1813-ого года с громким названием: «О выдаче привилегии Американских соединенных штатов города Нового Йорка жителю Роберту Фултону на устроение и употребление в России изобретенного им водоходного судна, приводимого в движение парами».

Своей привилегией в Российской империи Фултон воспользоваться не успел, через год с небольшим он скончался во цвете лет.

За десятилетнюю привилегию взималась немалая пошлина — полторы тысячи рублей и надо было подать кучу бумаг в Департамент мануфактур и внутренней торговли Министерства внутренних дел, которое рассмотрев прошение, удостоверившись в его полезности и в том, что на него ещё не было выдано привилегии, представляло прошение на рассмотрение в Государственном Совете. И лишь затем издавался министерский указ.

Для меня лично оформление всего этого было непосильной задачей, но мои братья Петровы с этим делом справились очень быстро и даже взялись проделать от моего имени всю бюрократическую процедуру.

К моему великому изумлению сделали они это очень быстро и к началу осени у меня на руках был министерский указ о выдаче мне и господину Кольцову привилегии «на производство и употребление в России изобретенных ими чугунных радиаторов, именуемых батареями».

До октября месяца 1828-ого года я целиком и полностью занимался российскими и домашними делами.

Домашние дела были на первом месте. Соня действительно отказалась от всяких кормилиц и нянек и сама выхаживала малыша. Естественно стирали, убирались, готовили есть и делали многие другие бытовые дела прислуга, но кормила мальчика она сама, баюкала его и вставала к нему по ночам.

Для меня в этом не было ничего необычного, в покинутом мною времени так себя вели все нормальные мамочки. Несколько раз я даже сам вставал к малышу, когда уставшая жена не сразу просыпалась. Для всех это был разрыв всяческих шаблонов. Ладно княгиня, женская блажь еще и не такой бывает, но чтобы мужчина, да еще и светлейший князь, это конечно было небывалое. Все в нашем доме, и не только прислуга, ходили поддерживая глаза, чтобы они не вывалились.

Больше всех этим была потрясена Наталья Петровна. Дней через десять, обретя вновь потерянный дар речи, она попросила у меня разрешения остаться жить у нас. Я естественно возражать не стал.

В первое воскресение после сорока дней мы окрестили своего мальчика, крестным был естественно Матвей. А вот с крестной возникла заминка. Выручила графиня Комарова, она предложила свою восемнадцатилетнюю внучку, которая была её полной тезкой.

Так что сразу же после рождения вырваться куда либо реально возможности не было.

Как я не пытался временно не открывать новых дел в России, но как то само собой их получился целый ворох, тем более что всё пошло так, что даже дух стало захватывать.

Из Лондона пришли железобетоннейшие гарантии моего финансового положения, слово Натана Ротшильда в этом мире на самом деле пока не имеет цены. Тем более я чистокровный русак, не имеющий даже капли еврейской крови. Поэтому в Питере не я становился в очередь просителей кредитов, а ко мне потенциальные кредиторы становились в очередь со своими предложениями.

Сергей Петрович, заскочив в Питер по делам, узнал на этот счет совершенно потрясающую новость. Оказывается рейтинг всяких дельцов резко повышался если им даже просто удавалось вступить в со мной по этому поводу в переговоры. А троюродный забор двоюродного плетня господина Кольцова, начавшееся наше финансовое сотрудничество просто спасло от краха.

Мне было фиолетово кто и как будет осуществлять какие-то мелкие текущие платежи и я согласился с предложением Кузьмы Ивановича. Он честно сказал, что его родственник почти банкрот и наше сотрудничество для него поистине соломинка для утопающего и если мы в результате понесем убытки, то это пойдет на его счет. Для меня риска получалось никакого, а Кузьма мог максимум потерять тысяч пять.

Но действительность превзошла все ожидания. Как только стало известно, что сей господин стал одним из моих финансовых агентов, абсолютно все кредиторы угомонились, дали необходимые отсрочки и даже предложили новые очень выгодные условия для перекредитования.

Так что я еще раз всё взвесил и решил начавшиеся новые российские дела открывать и имеющиеся развивать. Но делать это в кредит, предлагаемые условия были сверх льготные, чуть ли даром.

Сергей Петрович, получив от меня карт-бланш, с порученными делами справился на все сто. Берсеньевы стали нашими соседями, купив небольшую соседскую деревню южнее нашего новоселовского имения.

Елена Ивановна после многолетних скитаний и бытовой неустроенности занялась обустройством долгожданного семейного гнездышка. Посмотрев на экономическое устройство нашего имения, она приняла предложения Яна Карловича и все новое берсеньевское хозяйство стало частью нашего. Для многих крестьян надо сказать это почти ничего не поменяло, прежний барин всю свою землю и так сдавал в аренду нам и своим крестьянам, которые все у него давно были на оброке.

На югах господа Охоткины быстро получили и приобрели у владельцев уже выделенных земель столько и там, где было намечено, на левом берегу Днепра от Каховки почти до самых Казачьих Лагерей. Вдоль берега Днепра это почти сорок верст и вглубь около двадцати. Сейчас это дикая песчаная степь, где мало кто живет, только хутор Британ или Британы на берегу Днепра, да часть большого имения адмирала Николая Семёновича Мордвинова.

Сейчас адмиралу восемьдесят три. Несмотря на возраст, он уже пять лет председатель Вольного экономического общества, председатель Департамента гражданских и духовных дел Государственного Совета, член Комитета министров и Комитета финансов, влиятельный акционер Российско-Американской компании и член её руководящих органов. В 1826-ом году, единственный из членов Верховного уголовного суда, отказался подписать смертный приговор приговорённым к казни декабристам.

Во время следствия господа заговорщики показали, в случае захвата ими государственной власти адмирал должен был войти в состав Временного революционного правительства. Против него было проведено расследование, по результатам которого обвинения с Мордвинова сняли, а материалы расследования уничтожили по приказу императора.

Адмирал один из крупнейших землевладельцев в России и в Таврической губернии у него имения, в Крыму и на интересующих нас землях. Их он получил после присоединения Крымского ханства и до воцарения Александра Первого жил в Новороссии, а затем постоянно живет в Петербурге.

Центром имения на левобережье Днепра была знаменитая Чёрная Долина, лежащая на пути из Перекопа к переправе Каховка-Берислав. Однако Мордвинов решил перенести центр своей экономии на север ближе к Днепру, основав будущую Чернянку.

Там началось даже строительство господского дома, но после переезда Мордвинова сначала в Николаев, а затем в Крым все это начало останавливаться, а после отъезда в Питер вообще прекратилось. Судя по всему имение должно будет отойти старшему сыну, но его особым вниманием тоже не пользовалось.

Я к своему стыду не удосужился близко познакомиться с таким выдающимся вельможей, мешало то одно, то другое. А вот у Анны в моё отсутствие, благодаря её подруги графини Комаровой, наладились хорошие отношения с четой Мордвиновых.

Евдокия Семеновна была старинной подругой Генриетты Александровны Мордвиновой. Знакомы они были тысячу лет, еще с тех времен, когда осенью 1784-ого года дочь английского консула в Ливорно мисс Коблей случайно познакомилась с командиром линейного корабля русского Балтийского флота «Царь Константин», совершающего плавание в Средиземном море. Молодые люди полюбили друг друга и недолго думая обвенчались.

Адмирал Мордвинов сам предложил Анне часть своей экономии, когда узнал об её интересе к землям Новороссии. Я, вернувшись из Лондона, нанес пару визитов адмиралу и у нас быстро установились хорошие отношения. В молодости Николай Семёнович был на стажировке в Англии, а после женитьбы вообще стал англофилом, но надо сказать в хорошем смысле слова, будучи всегда патриотом своего Отечества. Эта его любовь к Англии поспособствовала установлению между нами хороших отношений.

Вот эту Чернянку с частью своих земель он нам и продал. Крестьянам Чернянки был предоставлен выбор: остаться у Мордвиновых или предпочесть нас. Такой же выбор был и у жителей Британа. Была бы воля Сергея Петровича, он предпочел бы вообще получить совешенно безлюдный хутор.

Не знаю правда ли, но говорили что в годы правления Екатерины Великой это было одно из мест ссылки предателей. Побрив этих людей налысо, чтобы отличались от других, их селили на пустынных берегах Днепра, где они на сплошных песках начинали новую жизнь. Селение изгнанцев стали называть Британы, то есть «побритые люди». Поэтому они сразу же не понравились Сергею Петровичу и надо сказать что это было взаимно.

А вот его племянник, Александр Николаевич, этим людям приглянулся и быстро стал у них авторитетом.

В итоге мы стали владельцами огромного куска земли на левом берегу нижнего течения Днепра, дикого и почти пустынного, где осталось проживать всего сорок семь семей в Британах и Чернянке, обитатели хутора Ярмаки или Ермаки растворились еще до появления господ Охоткиных.

Не откладывая дело в долгий ящик, Сергей Петрович сразу же начал выводить в новое имение петровских крестьян. Для них он выбрал то место, о котором говорил Матвей, где напротив днепровских островов на нашей стороне бьют кристально-чистые мощные родники. Управляющим нового имения он назначил своего племянника, который под руководством Яна Карловича открыл в себе талант сельского управленца. Новое село сразу же получили название Ключевское и православный храм Александр Николаевич заложил в первую очередь.

Пока дядя занимался выведением крестьян, Александр подробно изучил обстановку и представил мне свои предложения. Прочитав их, я в буквальном смысле ахнул. Он решил, что без оросительной системы на этих бесплодных песках ничего расти не будет и предложил в районе Чернянки построить несколько водоемов, которые будут пополняться талой и дождевой водой.

Но так как этого явно будет недостаточно, то от Днепра надо прорыть канал, длиной около пятнадцати верст, поставив на нашем берегу около нового заложенного села насосную станцию.

Для паровых машин, работающих на угле, возить его из Донбасса через порт Мариуполя. В селе Геничи на берегу Азовского моря напротив начала через узкий пролив Арабатской стрелки, построить для разгрузки углевозов причал и оттуда через степь обозами возить будущее черное золото к нам. По существующим дорогам это верст сто шестьдесят, напрямую ровно сто тридцать.

Конечно я не помнил как пролегает Северо-Крымский канал, но примерно знал где он начинается и что точно идет мимо этой самой Чернянки, в которой доводилось бывать когда несколько раз возил из Москвы и Питера какие-то контейнеры в Асканию-Нова. И там действительно есть какие-то водоемы, вот только местные говорили, что они появились уже после строительства Северо-Крымского канала.

Александр Охоткин даже приложил схему предлагаемого канала, он для этого сделал, насколько это возможно, геодезические изыскания и свой канал вывел за деревню.

В Чернянке и Британах было предложено построить мастерские, где начать сначала ремонт нашей технике, а потом и производство, ориентируясь на донецкий уголь. Поэтому доставка его на насосную станцию будет попутной.

К записке племянника Сергей Петрович приложил небольшую справку, что у него получается экономию средств выделенных нами на переселения петровских крестьян и эти деньги можно направить на строительство канала. Проведя беспокойную ночь, я решил дать добро на эту затею.

Не знаю каким образом они смогли это сделать, но к ноябрю все петровские крестьяне были переселены, на берегу Днепра заложили новое село, оформив его официально как Ключевское. В нем поселилась половина петровских, а вторая половина в Чернянке. Земля бывшей деревни Петровская была продана Сергеем Петровичем очень выгодно.

К моменту продажи Наталья Петровна получила письмо от Николая. Он согласился и поддержал все её решения и она с чистой совестью кредитовала меня и деньгами, полученными от продажи земли. После окончания затянувшегося похода в Средиземное море Сонин брат мечтал взять отпуск.

О нашей сделке никто не знал, но все же не слепые и понятно такие затраты на покупку земли, крестьян, их вывод в Новороссию, начавшееся обустройство нового имения требуют больших средств. А никаких займов светлейший князь не делает и даже пусть и по мелочам, ссужает других, многих даже без каких либо условий.

Это был постоянный повод для сплетен в салонах Петербурга. Умные люди, такие как тот же адмирал Мордвинов или графиня Комарова, отлично понимали почему у меня много денег, жили мы скромно, на разные великосветские глупости не велись, а имения были в полнейшем порядке и давали стабильный доход.

Через месяц после родов мы съездили в имение жены под Новгородом, деревню Макаровку. Имение было средней руки, всего в нем было пятьдесят дворов. Соня попросила пока в нем ничего не менять, что бы не расстраивать бабушку. Сергей Петрович совершил на него внезапный набег, за два дня все там перевернул, но никакого воровства не нашел.

Поэтому в Макаровке пока всё осталось без изменений. Единственное, что я сделал, так это расплатился со всеми, пусть и небольшими долгами Натальи Петровны, у её внука долгов не было, вернее они все были на бабушке.

Макаровка мне понравилась и я решил, что когда у Кузьмы Ивановича ребром встанет вопрос о новом заводе, предложить её окрестности.

Дела на батарейном заводе шли великолепно. В середине сентября мы начали можно сказать серийное производства батарей, чугунных радиаторов. Выпускать их решили двух видов, первый конструкции Кузьмы Ивановича. Они были попроще и подешевле и второй, можно сказать моей конструкции. Эти радиаторы были подороже.

Радиаторы сразу же стали делать и отличающиеся внешне. Ширпотреб был можно сказать топорной работы, но сразу же стали делать и изделия со всякими изяществами. Во всех имениях мы начали устанавливать эти радиаторы и не только там, где было уже центральное, как например в Пулково.

Я приказал везде делать водяное отопление, в печки встраивались водяные котлы, ставились батареи и делалась разводка по дому. Даже в Пулковском дворце кое-где мы поставили дополнительные батареи, а в построенных школе, медпункте и домах для учителей и лекарей были естественно батареи, причем это было центральное отопление.

Батареи начали устанавливать и в теплицах, хорошо что их еще не успели запустить, поэтому это произошло быстро и безболезненно.

Дела во всех имениях шли блестяще. Урожаи были отменные, особенно в Новосёлово. Усовершенствованные жатки себя показали блестяще и мы решили в новоселовских мастерских начать потихоньку производить их для себя, а в Коломне начать строить завод для производства сельхозтехники, речных пароходов и прочих механизмов.

Сергей Петрович на моё имя, Сидора Пантелеевича и Яна Карловича оформил десятилетнюю привилегию на усовершенствованную жатку английского пастора, а на Сидора снегоуборочную технику. Производить её мы решили тоже пока только для себя в Пулково.

Пару раз я съездил на Нарвскую мызу. Там тоже всё работало как надо. Наш новый хозяйственный механизм сбоев пока не давал, а самое главное не было кадровых ошибок. Пока не было.

На мызе началась и шла своим ходом коммунальная революция, успешно работал консервный завод. Он уже мог бы начать давать прибыль, но местные продуманы решили расширяться и каждая заработанная копеечка шла в дело. Продукция завода любая шла на расхват. Единственный корректив, внесенный мною, было обещание лично отпустить плетей за брак и прочую халяву.

Прохор начал штурм высот селекции и у него по моим подсчетам через год должно что-то начать получаться, по крайней мере со свиньям. Мне бы найти теперь такого же самородка увлеченного птичками. Я в проблемах бройлерного птицеводства разбираюсь почти как в балете, знаю только что они получаются от скрещивания разных пород и сами по себе не размножаются.

Но это всё были текущие дела. Каждую свободную минуту мои мысли крутились вокруг подготовки к осуществлению моих глобальных планов.

Из Италии пришло письмо от крестного, он без проблем добрался до Генуи и положение дел с постройкой парохода его очень устроило. Никаких косяков на верфи Сергей Федорович не увидел и считает что пора срочно набирать команду. Делать это надо преимущественно в Великобритании, так как в Европе в пароходах они разбираются лучше всех. Я сразу же ответил ему, дав добро на поездку в Англию.

Через неделю как снег на голову свалился один их матросиков крестного, Порфирий Кошкин. Последние два года он был у капитана Берсеньева боцманом. Крестный дал ему два важнейших поручения, он должен набрать по своему усмотрению пятерых башковитых и грамотных русских моряков, желательно имеющих понятие, что такое пароход и предложить службу на новом пароходе двум офицерам отставникам.

Второе поручение было очень деликатнейшего свойства — Порфирию надо было жениться. Он был из Кронштадта, сын такого же моряка, и случайно узнал, что его соседка, которая ему нравилась в молодости, овдовела и не будет против если он позовет её замуж.

На всё про всё у Порфирия недели три-четыре, через полтора месяца он должен быть в Генуи.

По срокам генуэзские корабелы укладывались и возможно даже немного перевыполнят свой график. Работы над модернизированным северным проектом идут полным ходом, но окончательный вариант зависит от ходовых испытаний первого парохода.

Со старшим сыном Кузьмы Ивановича я подробно обо всем поговорил. Он действительно хочет куда-нибудь уехать и не один. Через знакомых и друзей ему удалось собрать уже целую компанию единомышленников среди староверов Петербургской губернии. Полгода назад в Питер приезжали гости из Оренбурга и там тоже есть люди с такими же настроениями. А уезжать они все готовы хоть на край света.

Но во всем этом главным был визит посланца Стивена Остина, который приехал в Петербург десятого сентября.

Посланец Стивена Остина приехал в Петербург десятого сентября.

Это был высокий под два метра мужчина лет сорока. Идеально выбритый и очень тщательно и со вкусом одетый. В глаза сразу бросился бронзовый загар и пепельного цвета волосы.

Не знаю как другие, а я сразу понял что гость прибыл из-за океана и даже примерно мог сказать из какого региона, в его речи было много французских и испанских слов. Мне почему-то подумалось что этот человек наверняка имеет французские корни и долго жил среди испаноговорящих.

Я был занят переговорами в Главном инженерном училище и гостя встретил Иван Васильевич. Когда я приехал они о чем-то оживленно беседовали в гостиной. Гостя звали Майкл Филипп. Он действительно оказался чистокровным французом, родившемся в Париже и первую половину жизни носивший имя Мишель.

Отец Мишеля был среди французов воевавших за свободу тринадцати колоний. Затем он закономерно стал якобинцем, был дружен с генералом Бонапартом, участвовал в его первом итальянском походе. Пятнадцатилетний Мишель был вместе с отцом и даже получил ранение на на Аркольском мосту.

Но после переворота 18-ого брюмера пути семьи Филипп и Бонапарта разошлись и в тот день когда император французов смотрел на солнце своей самой великой победы, Мишель сошел с корабля на землю Нового Света.

От чрезмерной «любви» бывшего кумира убегать в Америку пришлось через Испанию. Через два года скитаний Мишель оказался в Штатах и решил там остаться.

За годы проведенные в Америке он стал Майклом, но любил когда его называли Мишелем. Своих убеждений за все эти годы не сменил, но решил что никакие даже самые светлые идеи не оправдывают потоки крови проливаемые в ходе революций. В США ему очень нравилось, но было одно очень важное обстоятельство мешающее ему спокойно жить, сохраняющееся рабство.

Это было единственным камнем преткновения в отношениях с Остином и многими из трехсот старых семей, треть из них были рабовладельцами и в Техас привели своих рабов.

Аболиционизм нашего гостя и был причиной его согласия поехать на переговоры со мной. Из рассказов Джо он понял что у меня несколько десятков тысяч крепостных и в то же время я противник крепостного права и естественно рабства.

Откладывать обсуждение этого принципиального вопроса наш гость не стал и сразу же спросил, как я отношусь к существующему в США рабству.

Такого прямолинейного вопроса я не ожидал и подумал: «Дипломат однако», но из всего сказанного до этого было понятно, что именно это было для нашего гостя важнее всего.

— Вы знаете месье Филипп, как это не парадоксально, но я противник и рабства и крепостного права. У своей стране я приложу максимум усилий, чтобы этот позор ушел в прошлое. Но сейчас ситуация такова, что только революция может радикально изменить ситуацию. А ужасов революции для своей страны я не хочу, — говорить такое сыну якобинца я не боялся, он только что сказал о неприятии этих самых ужасов революций.

Есть такое выражение, весь обратился в слух. Вот это было точно про моего собеседника, он даже поставил бокал с вином, которым только что наслаждался.

— Я в своих имениях отменил принудительный труд. Все мои люди за свою работу получают достойное вознаграждение и общий результат превзошел всяческие ожидания. Не надо никого палкой или плетью заставлять работать. Мои доходы за два года выросли в разы, результатов этого года еще не знаю, но судя по всему будет еще лучше.

Первые результаты года примерно уже известны и они были потрясающими. Абсолютно точно я знал например, что урожайность зерновых в Новоселово превзошла прежние годы раз в пять. Я усмехнулся и продолжил.

— У меня есть мужики которые, работая на моих полях, имеют доходов больше чем некоторые соседи помещики. И вы знаете, месье Филипп, — я сделал знак лакею добавить вина в бокалы, — мне было бы проще и самое главное выгоднее иметь дело с лично свободными крестьянами.

Я сделал глоток нашего малинового вина. Мне всегда этот напиток очень нравился. С ним были связаны воспоминания детства. Мой дед был большой мастер готовить самодельные вина и малиновое было у него на первом месте. Когда я уходил в армию он привез его на проводы. А вот с армии дедушка меня не дождался.

— Посудите сами, я плачу за своих крестьян налоги, отвечаю перед Государем за все, что с ними происходит и что они творят. В любом случае я должен заботиться о них, учить их детей, лечить и еще много чего. Если мои крестьяне будут лично свободными людьми, обо всем этом они будут думать и заботиться сами и государство в лице Государя Императора, — я с улыбкой развел руками.

Мой гость последовал моему примеру и тоже немного пригубил бокал. Наше вино вызвало у него восторг. Попробовав его он сказал, что не ожидал встретить в России такой напиток.

— Поэтому я думаю, что экономическая свобода неизбежно будет вызывать и личную и политическую. Вопрос времени, когда мои соседи последуют моему примеру с методами хозяйствования и быстро сами начнут давать свободу своим крепостным.

Написанная маслом картина была во многом ездой по ушам, чтобы все было именно так, надо, например, очень много работать землевладельцу и работодателю или иметь очень хороших управленцев.

А вот с этим у русского дворянства был огромный напряг, основная масса совершенно не желала шевелиться и предпочитала жить по старинке, максимум на что они были способны, так это перевести своих крестьян на оброк.

Но вот такие тонкости нашей внутренней кухни моему гостю разжёвывать не надо. Мой патетический экономический ликбез имел одну единственную цель, предложить моему собеседнику один из способов экономической борьбы с рабством.

Я достал карту Техаса с окрестностями. На ней были обозначены границы США и Мексики.

— Ваши триста семей поселились преимущественно вот здесь? — я показал на карте территорию между реками Бразос Колорадо и Мексиканским заливом.

Мишель несколько секунд внимательно рассматривал карту, затем, соглашаясь, покачал головой.

— Да.

— Вот это мексиканский город Сан-Антонио или Бехар. Это сейчас крупнейший и главный город Техаса. Рядом католическая миссия-крепость Аламо. В европейском понимании это трудно назвать крепостью, но чтобы укрыться от индейских стрел и пуль годится. В Сан-Антонио начинается Королевская дорога (Camino Real) в Мехико. А через прерии можно добраться до Луизианы. Западнее Колорадо ближе в заливу насколько мексиканских поселений и католических миссий, а на реке Сан-Антонио единственная мексиканское укрепление на побережье залива — крепость Голиад, — карту с подробными пояснениями мне с последней оказией, извещающей о госте из Америке, прислал Джо. — Небольшие поселения и ваши общины есть вокруг Галвестонского залива. Самый большое из них городок Галвестон, где есть мексиканская таможня, она вам сильно портит кровь. Небольшие общины есть вдоль границы с США по реке Сабин. Всего вас там тысячи семь-восемь, мексиканцев примерно столько же, но Стивен Остин неустанно занят привлечением пересенцев из США. И ваши переселенцы уже привезли с собой тысячи две рабов.

— Всё так и есть, ваша светлость, — мой гость с первой минуты обращался ко мне как положено в России, титулуя меня светлостью.

— Отношения с мексиканскими властями у вас напряженные. Они сначала звали переселенцев из США, а сейчас начинают притеснять, — тут я решил, немного зная историю Техаса, выступить пророком.

— Не сегодня завтра Мексика запретит рабство, её власти видят угрозу в массовой иммиграции из Штатов и скоро они запретят и её, торговлю с американцами уже сейчас пытаются если не ограничить, то хотя бы поставить под контроль и среди вас уже есть те, кто хочет поднять восстание, чтобы отделиться от Мексики и войти в состав США, — мое пророчество похоже испортило настроение гостю, он бросил на меня быстрый взгляд из подлобья и хмуро односложно буркнул.

— Да.

— И это при том, что у вас есть общий враг, страшный и беспощадный — команчи и они легко могут вырезать и вас и мексиканцев чуть ли не до Мехико, да собственно и американцев до Миссисипи точно.

— Всё так и есть, ваша светлость, — повторил месье Филипп, я называл его так, а не мистером, так как увидел, что ему это очень понравилось, тем более, что разговаривали мы на французском. — Но скажите, честно, почему вы решили помогать нам?

— Я хочу помочь вам создать независимый Техас, сделав его штатом одинокой звезды, звезды свободной от угнетения. Ваших поклонников рабского труда можно просто убедить на моих примерах, что свободный труд более выгоден. Я дам вам денег и организую иммиграцию из Европы людей которые не будут поддерживать рабство и договорятся с команчами, а если те не захотят жить в мире, то просто разгромят их.

Такого откровенного ответа месье Филипп явно не ожидал и немного растерялся. Мне даже показалось, что сейчас он спросит, а зачем вам это надо? Но спросил он совсем другое.

— Я полагаю, ваша светлость, что вы хотите чтобы в Техас начали переезжать ваши соотечественники?

— Не только, еще и ирландцы.

— А вы знаете, мне лично эта идея нравится, — месье Филипп криво усмехнулся. — Помимо рабства в Америке еще больше мне не нравится их поклонение доллару. Они на полном серьёзе им измеряют всё. Но в нашем случае эта черта американцев сыграет в вашу пользу. Если им предложат достойную цену, они откажутся от рабства.

На этой оптимистической ноте первый день наших переговоров закончился.

На следующий день я сказал нашему гостю, что если его товарищи согласятся на мои предложения, то через погода мы начнем осуществлять наш план и месье Филипп тут же уехал.

После разговора с посланцем Стивена Остина я долго думал, прав ли я, задумав такое вмешательство в историю Техаса. По большому счету светлейший князь Новосильский ничем не лучше капиталистических акул Соединенных Штатов.

Промучившись несколько часов, я все-таки принял окончательное решение постараться ограничить зарождающегося монстра Соединенные Штаты Америки, той территорией, которую он уже успел проглотить.

То есть супер задачей является ограничить уже существующими штатами Луизиана, Арканзас, Муссури и дальше по реке Миссури до английских владений. Задачей минимум нынешняя граница Мексики.

Но всё зависит от моих будущих спекуляций в ближайшие два года, затем от успешности золотых афер. Месье Филипп открытым текстом сказал, что все проблемы с техасскими товарищами можно решить с помощью их божества — доллара.

Поэтому надо собираться и опять ехать в Лондон, а затем и самому в Геную.

Вечером я рассказал всё Софье Андреевне. У меня было два варианта: рассказать о положении дел жене или посветить в свои дела еще кого-то, например Анну с Матвеем. Второе мне делать совершенно не хотелось, они были в курсе всех моих российских дел, держа руку на пульсе в мое отсутствие. А вот чтобы ввести их в курс дела в моих европейских и американских делах, надо рассказать абсолютно всё, а делать мне этого не хотелось.

Более чем достаточно, что о многих штатовских делах знает матушка. Она конечно молодец и язык держит за зубами, по крайней мере все её письма сестрам и тетушке вполне безобидные, только трескотня о природе и погоде, да какой у них мальчик молодец.

Ничего не говорить жене тоже не вариант, подстраховочка ой как нужна. Вариант чисто с Матвеем я даже не стал рассматривать, он денно и нощно занят своим лекарством, апробирует содержимое бутылочек тетки Анфисы и пытается довести до ума мои «гениальные» предложения.

Из Бухары и Персии стали приходить тревожные донесения от специально засланных туда людей, генерал Бенкендорф к поручению Государя отнесся ответственно и перед отъездом на фронт отдал все необходимые распоряжения. На мой взгляд конечно пора уже создавать какой-нибудь административный орган и начинать готовиться к эпидемии, но хорошо, что хотя бы решили держать под контролем положение на Востоке.

В конце октября Государь вернулся в столицу, гвардия и шеф жандармов последовали за своим императором.

Польская Армия участвовала в войне отдельными частями, её полки входили в состав русских дивизий и корпусов Балканской армии. Воевали польские части не хуже, но и не лучше русских частей. После компании 1828-ого года Государь распорядился произвести ротацию польских частей, одни вернулись домой, другие сменили их на фронте.

Бенкендорф стал генералом от кавалерии, в очередной раз проявив себя в боевой обстановке. Чтобы про него не говорили, Но генерал он боевой и свои эполеты и ордена получал заслуженно.

Перед отъездом в Англию я попросил о встречи и тут же получил приглашение посетить его.

Новоиспеченный генерал от кавалерии встретил меня в своем рабочем кабинете очень радушно. Он немного похудел, с обветренного лица еще не сошел южный загар. Настроение у Бенкендорфа было как никогда хорошее, было видно что он наслаждается комфортом, уютом и теплом кабинета. Как не крути уже не мальчик, сорок семь в любом случае возраст и несколько войн за плечами, в которых был не в штабах, а на поле боя.

Я напросился на встречу с одной единственной целью, мне надо было обязательно узнать готовится ли наша власть к грядущей эпидемии.

Сразу было видно, что дел у Бенкендорфа было невпроворот. Несмотря на достаточно поздний час и домашнюю обстановку, за нашу короткую встречу ему три раза приносили какие-то бумаги, требующие срочного ознакомления и он никак не мог начать нашу беседу.

В конце концов генерал приказал пятнадцать минут не беспокоить его и обратился ко мне:

— Надеюсь, князь, вы извините меня за столь сумбурный прием, но неотложных дел действительно тысячи, — я понимающе улыбнувнулся и развел руками.

— Не буду вас долго отвлекать, мне хотелось знать только одно, какие известия от посланных вами на Восток холерных комиссаров? — мой вопрос смахнул учтивую улыбку с лица сановника. Он резким движением схватил стопку каких-то бумаг и протянул мне.

— Читайте сами, Государь разрешил вас ознакомить с ними если вы пожелаете. К сожалению ваши предсказания сбываются.

Люди, посланные с Среднюю Азию и Персию доносили, что зараза опять бушует в Индии и наверное в Китае. Холера уже точно проникла в Афганистан, Бухару и Хиву, скорее всего и в Персию, но пока только в южные и восточные районы.

В отличие от первой эпидемии, прошедшая зима никак не притормозила её наступление и в ближайшие месяцы эту заразу надо ждать на Кавказе, Ближнем Востоке и Балканах.

Из бесед с Матвеем я понял, что его круг врачей ждет эпидемию и готовится к ней, поэтому правильно оценив жест Бенкендорфа, я признес заранее приготовленную речь.

— Александр Христофорович, мне приятно доверие оказанное Государем и вами. Я попросил вас о встречи с единственной целью — узнать новости из первых рук. Мой зять доктор Бакатин много работает, готовясь к борьбе с холерой. Я вас прошу привлеките его к борьбе с этой заразой в числе первых. И мне думается пора организовывать карантины на южных рубежах. И умоляю вас отдайте власть в карантинах докторам, а не чиновникам, — Бенкендорф поморщился, это мое недоверие чиновникам его явно раздражала. Но мне было по барабану, нравятся мои слова ему или нет, слишком многое от этого зависит, тысячи жизней по всей стране.

Заканчивая свою тираду, я почувствовал как у меня от волнения начинает перехватывать голос. Сделав глубокие и медленные вдох-выдох, мне удалось быстро успокоится и закончить свою речь.

— Но есть одна область где нужно жестко применить власть. Бурлацкая вольница, особенно на Волге, несет для империи страшную угрозу. Среди них всегда много скрывавшихся от властей и докторов они воспринимают как представителей власти, от которых следовало прятаться, Если холера попадет в их среду, то они её быстро разнесут по всему Поволжью. С этой публикой палку лучше перегнуть, чем недогнуть.

Сказав слово с слово свою заготовленную речь, я почувствовал огромное облегчение, моя совесть теперь будет чиста, всё, что от меня зависело, сделано.

— Я в ближайшие дни по своим делам уеду в Лондон, а затем буду в Европе. В приеме князем Ливеном я не сомневаюсь, а в другие миссии пошлите, пожалуйста, распоряжения чтобы мою корреспонденцию доставляли в оба конца как императорскую. Я постараюсь узнать из первых рук о ситуации на Востоке.

Три дня перед отъездом я денно и нощно писал всякие инструкции для всех своих людей.

Главные наставления, естественно в устной форме и те-а-тет, получила моя супруга в интимной обстановке и шепотом на ушко. Меньше всего я наставлял Анну, а вот Матвею не просто написал, так еще и почти четыре часа мучил его в устной форме, устроив ему допрос с пристрастием.

Содержимое бутылочек тетки Анфисы прошло апробацию с блестящим сто процентным результатом. Матвею удалось даже вытащить такой статус обосратус, что чуть ли со всего Петербурга приезжали доктора смотреть на это чудо.

В Арзиновку с просьбой-поручением готовить как можно больше этого эликсира полетел мой самый доверенный камердинер Петр. Из-за его поездки я даже отложил свой отъезд.

Долго задерживаться в Европах я не собирался, месяц с дорогой в Лондоне и еще столько же в Италию.

Накануне отъезда у нас с Соней произошла первая серьезная размолвка, когда пришло очередное письмо от графа Ростова. Он в свое время сдержал свое слово и прислал мне письмо из Варшавы. К сожалению ничего про публику, преследующую нас почти до Пскова, он не узнал и честно написал об этом.

Из действующей армии граф дважды присылал короткие записки, что у него все отлично, воюет, геройствует и уже даже отмечен Государем.

Но здесь он прислал подробное и очень содержательное послание.

Совместно пролитая кровь иногда меняет многое в отношениях людей. В отряде графа Ростова был эскадрон польских уланов. И вот однажды во время небольшой стычки с турками, взвод под командованием нашего графа отбил у турок взятого в плен раненого польского уланского офицера.

До этого они несколько раз встречались и просто знали о существовании друг друга. С турками наши справились не без труда. Если бы не пленные, то граф спокойно дал бы им уйти. Но оставлять в руках врага своих он не стал и приказал атаковать.

Лошади у турок были так себе, поэтому погоня была короткой, а вот численное превосходство было на их стороне. Схватка была короткой, но жестокой. Граф потерял троих, оставшиеся почти все получили ранения, но бусурман порубили всех.

Пленных было двое, офицер и простой улан. Оба были ранены, но живые. Офицера с схватке с двумя турками граф отбил лично, получив очередное ранение.

В лазарете с раненым поляком лежали рядом. Когда Войцех немного поправился он рассказал, что был среди тех преследователей. Цели преследования он не знал, командиром был другой. Но перед самым отправлением на фронт, этот человек опять нашел его и сказал, что ни графа, ни меня ни в коем случае не трогать если вдруг он с нами встретится.

Про этого человека Войцех ничего толком не знал, только то, что он офицер школы подхорунжих. Ни в каких тайных обществах Войцех участвовать больше не желает, в это дело его втравил товарищ, который уже погиб, как и все те, кто был тогда среди преследователей. Чтобы не сталкиваться больше с заговорщиками, он решил остаться на фронте добровольцем и перевестись на Кавказ.

Вот такое письмо я получил от графа Ростова. Ни каких тревожных ассоциаций оно у меня не вызвало, а вот Соня на него отреагировала неадекватно, по-моему конечно мнению.

С собой я собрался взять Ивана Васильевича, своих камердинеров и дополнительно месье Ланжерона. Вон это и оказалось поводом к ссоре.

Моя супруга в ультимативной форме потребовала взять с собой еще человек пять. Это на мой взгляд было перебором, мы немного поперетыкивались, а потом она нанесла удар ниже пояса и привлекла на свою сторону Ивана Васильевича и Анну Андреевну.

Мне пришлось согласиться и в итоге остановились еще на четырех. Я дулся на жену до самой ночи, но в постели сломался и перестал обижаться. Правда я взял с жены честное пионерское никогда так больше не поступать.

Честным пионерским у нас называлось самое-самое серьезное обещание, которое мы давали друг другу. Почему пионерское я объяснять не стал, да Соня и не спрашивала, а поверила мне на слово, что это самое серьёзное обещание.

В Лондоне я был десятого декабря. Никакого вмешательства в лондонские дела не требовалось, все было просто замечательно. Гениальная идея в жизнь была воплощена еще более гениально и детище Сергея Петровича исправно приносило свой доход, став одной из достопримечательностью Лондона.

Это я понял, когда нанес визит Ротшильдам. Сам Натан естественно в нашем клубе не был, но собрал о нем много информации и похвалил меня за блестящую идеи и такое же её воплощение.

А вот его сын в нашем клубе бывал неоднократно, он по случайности был в Лондоне и мы с ним пообщались, в том числе и в клубе. Лайонел сказал, что любит бывать у нас, очень ценит зал для «избранного народа», но часто бывает и в других залах, ему нравится даже общий. А места для каких-нибудь щекотливых встреч или конфиденциальных переговоров в Лондоне лучше и безопаснее не найти.

Я конечно не стал ему рассказывать всей нашей кухни, но наши товарищи знали его как облупленного и прикладывали иногда даже героические усилия для обеспечения его безопасности и анонимности.

Пообщавшись с тетушкой, ей я привез специально написанный портрет Сони и нашего мальчика, конечно с Джоном Смитом-третьим и Брюнелями. Сделав два десятка визитов, я вполне мог бы и уезжать в Италию, вернее уплывать. Но надо было дождаться приезда месье Анри Ланжерона.

Месье Анри поехал с двумя моими людьми, своими учениками, в Париж. Ему надо было встретится со своими братьями, пообщаться после нескольких лет разлуки, рассказать про своё житье-бытье и узнать про то, как они живут без него. А после этого приехать ко мне в Лондон.

Ожидая его, я распорядился всех наших курсантов у Джона Смита отправить домой. Договорился с ним самим, что в течении пяти лет к нему на учебу ежегодно будет приезжать по десять человек. Федор в течении месяца должен всех отправить в Россию, кроме начинающего химика, которого решили оставить еще на год. Мне кстати не удалось с ним даже встретиться, он на целый месяц уехал по своим учебным делам в Шотландию. Наша тетушка за годы проведенные в Англии совершенно утратила способность и желание показывать дворянской спесью перед простолюдинами, вот показать себя перед тем же герцогом Велингтоном, это круто, а вот надувать щеки даже перед какой-нибудь крепостной девкой, она уже давно считала ниже своего достоинства.

В нашем химике тетушка просто души не чаяла. Услышав от Федора рассказ об этом юноше, она потребовала его пред свои очи и потом заявила что такому умному и способному молодому человеку надо создать все условия для учебы и распорядилась поселить его в своем особняке.

Не составило труда договориться о командировках русских инженеров для стажировок, в первую очередь на железных дорогах и строительстве пароходов. Всего я решил посылать ежегодно по десять человек на годичные стажировки, у Брюнелей еще дополнительно по два человека на другие сроки. Это я специально договорился для братьев Петровых, они первыми приедут летом на три месяца.

Больше всего времени я провел с адмиралом. Он дважды был в Генуе и не сомневался что заказ будет выполнен в срок и согласно договору. Крестному, который уже уплыл в Италию, адмирал помог быстро найти нужных людей. За каждого из них он ручался, чуть ли не своей головой.

Сам адмирал был готов отплыть в Геную в любую секунду, если бы не мой визит он бы давно был там.

Месье Анри приехал через две недели, на католическое и протестантское Рождество. О своей встречи с родственниками и друзьями он рассказывал буквально захлебываясь и в превосходных тонах. Я очень за него порадовался и набравшись терпения ждал рассказа, интересующего меня, целых полчаса.

О наших делах месье Анри начал рассказывать после того, как передал мне привет от Шарля. Братья Ланжерон были очень рады видеть месье Анри, но расстроились, что не приехали мы с Иваном Васильевичем, хотя по их мнению это было совершенно правильно.

Какими-то неведомыми путями поляки, осевшие в Париже, узнали о судьбе своих соплеменников и предьявили претензии Ланжеронам. Выяснение отношений длилось несколько дней, но обошлось без крови. В итоге поляки признали нашу правоту и согласились что все было честно. Источник своей информации они не выдали. Но сказали, что предательства с нашей стороны не было. За убитых товарищей они получили компенсацию, какую Шарль не сказал.

Самым главным было то, что они поклялись не мстить ни мне, ни Ланжеронам. Уже расставаясь, главный переговорщик, старый поляк, представившийся полковником Виткевичем, конфиденциально сказал, что ему очень жалко погибших поляков, но он рад, что такой страшный человек как граф Белинский убит. С его слов это было чуть ли не абсолютное зло и более страшного человека он в своей жизни не встречал.

После рассказа месье Анри я сразу вспомнил, что сказал о графе Белинском генерал Бенкендорф и у меня появилось жуткое желание узнать, кем же он был на самом деле.

Больше откладывать поездку в Геную поводов не было и мы на следующий день отправились в Италию. Конечно могло случиться чудо и вдруг пришли бы известия из Техаса, но вероятность этого была по-моему минус сто процентов. Весточки от Стивена Остина я ждал не раньше весны, а скорее всего ближе к лету.

Морской переход в Италию занял целых десять дней. Я рассчитывал быть там еще в 1828-ом году, но пришвартовались в порту мы только вечером четвертого января. Конечно в России еще конец декабря, но сейчас мы находимся в Европе и здесь уже 1829-ый год.

Проболтавшись несколько дней в открытом море я понял все прелести парусного флота и то, что только глупый человек может назначать какие-то сроки прибытия куда-нибудь в век паруса.

В Генуе меня уже ждали. Строительство нашего парохода шло с опережением графика, его уже спустили на воду и продолжали достройку, сейчас шел один из важнейших этапов: монтаж паровых машин.

Я не большой специалист в судостроении, но у меня мелькнуло подозрение, что некоторые работы можно было выполнять и на стапелях. Крестный, когда я это сказал, добродушно рассмеялся.

— Это, Алексей Андреевич, маленькая хитрость наших господ корабелов. Им жизненно важно получить ваш следующий заказ. Освободившийся стапель через пару дней будет готов к началу нового строительства.

Первым делом я попросил показать мне проект нового судна, предназначенного для плавания в северных широтах. Синьор Антонио был уверен, что это я попрошу в первую очередь и в конторе все было готово для демонстрации.

Его дед за последние погода сильно сдал и месяц назад его увезли в какую-то деревню километрах в двадцати от Генуи, где у семьи Марино была родовая усадьба. Несколько поколений Марино заканчивали там свои дни и старик Паоло не желал нарушать эту печальную семейную традицию.

Антонио был необычайно грустным, но очень собранным. Специально для меня был сделаны два макета нового парохода, один из них состоял из двух частей и хорошо демонстрировал внутренности парохода. Это была замечательная идея, ничего не надо объяснять на пальцах, достаточно раздвинуть половинки макета и пожалуйста, смотрите, ваша светлость.

Проект значительно отличался от первоначального варианта. Металлом обшили не только его подводную часть, но и треть надводной. В некоторых местах корпус был усилен и его основой стал металлический армированный каркас, все каюты были утеплены и предусматривалось увеличение численности экипажа. Все эти изменения Антонио внес после бесед с моим крестным.

Закончив демонстрацию синьор Марино отложил указку которую он использовал во время демонстрации, внимательно осмотрел свои чертежи, которыми была завешена одна из стен его кабинета и зачем-то потрогал макеты своего творения.

— Это, ваша светлость, второй вариант заказанного вами парохода для плавания в северных широтах. Я его сделал после бесед с синьором капитаном, — Антонио сделал легкий поклон в сторону крестного. — У меня были большие сомнения в их целесообразности только по одной причине, всё это очень повышает стоимость работ. Но синьор капитан сказал, что этот вопрос будет стоять на последнем месте.

Крестный знал, что говорить синьорам корабелам. Мы постарались с ним обговорить всё возможно возникшие вопросы и финансовый в том числе. Поэтому я выслушал синьора Марино и спокойно взял протянутую им предполагаемую смету. Быстро пробежав глазами по цифрам, я остановился на итоговой, шестьдесят фунтов стерлингов и год работы.

Я рассчитывал на большую сумму, крестный подробно мне все докладывал в своих письмах. А в Лондоне был его подробнейший отчет об уже проделанной работе. И сроке работы я ожидал немного другие.

— Синьор Антонио, распорядитесь принести шампанское.

Положительную оценку проекта капитаном Берсеньевым я знал, адмирал чуть ли не бегом первым сошел на берег и на рысях умчался на верфь, опередив меня чуть ли не на час. Он успел подробно разобраться в новом проекте и по сияющей физиономии и одобрительным улыбкам по время демонстрации была без слов была понятна его оценка.

— Реальные затраты конечно будут немного выше, да и в сроки вы вряд ли уложитесь, но это меня устраивает. Когда вы можете начать работы?

— Через неделю на этом стапеле и через две на другом. Я решил восстановить и второй стапель.

Несколько лет назад на верфи можно было строить два больших корабля, но эти времена прошли и второй стапель стоял в запустении и потихоньку ветшал.

— Мудрое решение, но спешить не надо. Давайте поступим так. До какого-то этапа оба парохода идентичны. Поэтому закладывайте второй пароход по любому. Каким он будет решим немного позднее, когда закончим с первым. А со вторым стапелем не спешите, еще раз все проверьте и основательнейшим образом отремонтируйте.

Шампанское синьор Антонио специально привез по заказу Сергея Федоровича. В его бытность на Аляске он несколько раз учавствовал в совещаниях когда решали строить новое судно на тамошних верфях. И когда было шампанское всё шло как по маслу и кораблики получались удачными с очень счастливой и удачной мореходной судьбой.

От такой предложенной новой традиции естественно никто не отказался и все в удовольствием выпили по большому бокалу шампанского.

— Господа, у меня общий вопрос, как мы назовем наш пароход? — этот вопрос почему-то к моему удивлению не обсуждался. У меня например не было никаких предложений.

Первым к моему удивлению высказался Иван Васильевич, хотя я был уверен что первенство будет у создателя парохода.

— Геркулес, я думаю самое подходящее название.

— А что, на мой взгляд подходяще, — адмирал первым поддержал предложение и как советский школьник поднял руку, возможно в английских школах такие же порядки.

Других предложений не поступило и наш новорожденный пароход получил гордое имя «Геркулес».

На всех его палубах кипела работа. Естественно в процессе строительства появились изменения конструкции, самыми значительными были усовершенствования внесенные в машинном отделении.

По совету английских инженеров привлеченных адмиралом в машинном не было ни одной деревянной детали — один металл и стены снаружи были отделаны специально обработанным деревом. Это для меня было большое откровение, всякие огнезащитные вещества и пропитки в моем представлении должны появиться немного попозже когда вперед шагнет химия.

Другим существенным изменением было появление элементов несущего металлического каркаса, а на следующих кораблях этой серии и в северном варианте предусматривался полноценный каркас из металлической арматуры.

Длина нашего «Геркулеса» была шестьдесят восемь метров, ширина без гребных колес десять с половиной метров, с колесами четырнадцать, общее водоизмещение тысяча семьсот тонн, тут синьор Марино прыгнул выше головы, изначально эта цифра была полторы тысячи.

Я не очень пока разбираюсь во всякой морской терминологии, но есть еще один показатель, его я назвал для себя грузоподъемностью или даже правильнее тоннажем. Это вместимость судна, вычисляемая на основе данных обмера внутренних помещений судна, трюмов, палубных надстроек, используемых для перевозки груза и пассажиров.

Адмирал объяснил мне, что в Англии появилось предложение ввести обозначение для ста кубических фунтов термин регистровая тонна и в них измерять эту самую вместимость. Но это только предложение, которое еще мало кто поддерживает.

Я помнил, примерно правда, характеристики первого парохода Брюнеля. А вот регистровый тоннаж помнил совершенно точно 1340-ок брутто-регистровых тонн. Надо полагать это и этот самый тоннаж.

Так вот этот самый тоннаж в будущих регистрационных тоннах будет составлять чуть больше тысячи.

Экипаж «Геркулеса» должен будет составить от сорока до пятидесяти человек и десяток обслуживающего персонала. Пассажиров наш пароход должен будет брать на борт человек сто пятьдесят. А ответ на самый главный вопрос даст первый испытательный переход через Атлантику.

Экипаж «Геркулеса» уже набран, капитан и командир мой крестный, пять морских офицеров, двое из них сразу же русские, судовой врач, эта вакансия пока свободна, но Матвей обещал найти достойного кандидата. Боцман, это самый верный и надежный человек капитана Берсеньева — Порфирий Кошкин.

Пока в экипаже всего десять русских, двадцать пять британцев, англичан и шотландцев и четыре итальянца. Корсиканец Паскуале Агостини будет старшим офицером или старпомом в понятной мне терминологии. До пятидесяти человек экипажа надо будет добрать русских моряков, это конечно будет перебор с личным составом, но мы собирались первое время на «Геркулесе» готовить и кадры для своих будущих пароходов.

Оставалось только познакомиться с экипажем «Гаркулеса», все кроме капитана и боцмана были на Корсике, Паскуале Агостини был какой-то дальний родственник семье Марино и с родины Бонапарта надо срочно вывести какие-то семейные ценности многовековой давности.

По мне так это какие-то непонятные тараканы, но отказать старику Паоло было невозможно и чтобы не дергать рабочих верфи, Антонио попросил крестного послать на Корсику будущий экипаж и возвратится они должны чуть ли не с минуты на минуту.

Синьор Антонио на сто процентов заверил, что первого апреля «Геркулес» выйдет в море для ходовых испытаний. А летом можно будет совершить и первый пробный переход через Атлантику. Планов конечно громадьё.

Но все они рухнули в одночасье. Утром девятого января в генуэзском порту пришвартовался русский корвет из состава Балтийской эскадры, возвращающийся в Кронштадт.

Эту потрясающую новость сообщил нам примчавшийся на взмыленной лошади синьор Антонио по каким-то делам оправившийся в порт.

Мы с Иваном Васильевичем сразу же поспешили к своим соотечественникам. Командир корвета сошел на берег и меня встретил старший офицер корвета, им оказался наш знакомый лейтенант Леонов.

Увидев меня, он внезапно смутился и я сразу почувствовал недоброе. Лейтенант пригласил меня в свою каюту и сообщил мне страшную весть, Сонин брат Николай пропал.

С мая 1828-ого года он был среди русских моряков помогавших грекам в составе экипажей греческого флота. Николай участвовал в нескольких славных делах греческого флота, в том числе в ноябрьском в Артском заливе, когда четыре греческие шхуны взяли на абордаж две турецкие парусные канонерки.

Месяц назад судно, на которой русские моряки возвращались на эскадру пропало, скорее всего оно попало среди островов архипелага в турецкую засаду. Но это было предположение, канонерка исчезла бесследно.

Получив в конце декабря приказ возвращаться, корвет взял курс домой. В Геную у корвета был плановый заход, цель его передача какой-то почты русскому посланнику при сардинском дворе.

Но эта информация была фоном рассказа Павла Александровича.

НА переходе в Ла-Валлетту русские моряки подобрали разбитую в море разбитую шлюпку. В ней был один человек, вероятнее всего греческий моряк.

Несчастный был истощен, все его тело было в старых ранах. Он был без сознания и похоже умирал. На корвете был лекарь и он приказал поднять несчастного на борт и отнести с корабельный лазарет. К удивлению всех грек не умер и сутки назад уже в Лигурийском море пришел в себя. Его рассказ еще очень путанный и в нем много непонятного, например как его зовут.

Грек был моряком греческого флота и попал в плен к туркам. Его и еще несколько десятков пленных турки держали на каком-то острове в старой разваливающейся крепости.

Недели три назад турки привезли туда пленных раненых русских солдат и моряков. Среди них было два офицера. Ранение одного из них было самое тяжелое, турки почему-то стали его лечить и скорее всего он должен выжить. Наш грек хорошо понимал турецкую речь. Но турки это не знали и не опасаясь разговаривали при нем, он тоже был в своеобразном лазарете для пленных.

Всех русских они собираются держать до конца войны, а потом потребовать за них выкуп, особенно за офицеров. Раненный моряк был уже третьим офицером оказавшимся в их руках.

Две недели назад греку удалось бежать на украденной шлюпке. Но он очень ослабел и не справился с течениями и ветрами и шлюпку унесло в открытое море. Через несколько дней он решил, что наступил его последний час, помолился, лег на дно шлюпки и потерял сознание. Ну а очнулся в лазарете русского корабля.

По всем признакам русские пленные были моряками с пропавшей канонерки. В Наваринском сражении отлетевшая щепка поранила правую щеку Николая и у него осталась заметный шрам. У раненого русского офицера на правой щеке была именно такая отметина.

Что за остров грек не знает, но узнать сможет. Это грек уже сказал мне, когда лейтенант Леонов провел меня к нему и тот повторил свой рассказ.

Я повернулся к корабельному лекарю.

— Док, когда он встанет на ноги? — такое обращение лекаря не смутило. Он пожал плечами и посмотрел куда-то вверх.

— Не знаю, он вообще был не жилец, но похоже оклемался, думаю и поднимется быстро.

С греком мы общались через нашего лейтенанта Леонова и корабельного лекаря, они немного знали греческий.

— Пал Саныч, спроси, он точно сможет найти остров? — лейтенант окинул меня взором с ног до головы, глаза его хищно сузились и он начал дальше расспрашивать раненного грека.

Закончив, лейтенант вышел из лазарета, мы с Иваном Васильевичем следом за ним.

— Это точно Николай. Грека звать Андреас. Он сможет найти остров и даже знает как к нему незаметно подойти с моря, относительно незаметно конечно. Командир вернется через пару часов. Вы хотите попробовать спасти своего шурина, я правильно вас понял?

Я молча кивнул, правда как это сделать я не знал. Иван Васильевич тоже молча отошел от меня, быстро сошел на берег и что-то сказав Петру, державшему лошадей, куда-то поскакал. Лейтенант проводил долгим взором нашего отставного капитана и глухо сказал:

— Я пойду с вами.

Я хотел ответить, но в этот момент мы увидели подъезжающего командира корвета. Он спросил что-то у Петра и быстро поднялся на борт. Поприветствовав меня капитан-лейтенант спросил:

— Как я понимаю, Павел Александрович, вам уже все рассказал?

— Да, капитан. И я со своими людьми попытаюсь спасти его и других пленных. Вы отдадите мне этого грека?

— Конечно, Алексей Андреевич, отдам. Он согласится? — вопрос был уже не мне, а старшему офицеру. Тот оторвался от планшира и мрачно пробурчал:

— Согласится, Александр Николаевич, куда он денется. Я пойду с князем, мой греческий конечно желает лучшего, но другого варианта пока нет.

— Наш корвет по-любому будет здесь стоять недели две, иначе мы не дойдем до Кронштадта, — капитан показал на прогнившие фальшборта. — Если бы в кассе были деньги я бы поставил его месяца на четыре и отремонтировал так что корабль еще бы послужил. И с вами пошла бы половина экипажа.

— Если будут деньги, от кого зависит решение? — капитан пожал плечами.

— Только от меня. За корабль головой я отвечаю.

— Хорошо. В течении двух-трех дней вы встанете на ремонт. Я оплачу все расходы.

К вечеру план предстоящего дела был готов. Иван Васильевич в течении часа еще раз подробнейше расспрашивал грека, Антонио быстро нашел тройку знатоков тех вод и что самое ценное в совершенстве владеющих греческим и мы примерно определились где это место. А когда грек стал рассказывать как незаметно подобраться к старой крепости один из знатоков синьора Антонио уверенно сказал, что он знает это место.

На закате в каюте капитана корвета собрался «военный» совет для разработки плана спасательной операции.

— Ситуация у нас такая, — Иван Васильевич нарисовал схему «театра военных действий» и начал излагать нам свой план.

— Во-первых, это остров Крит. У нашего грека окончательно встали на место мозги и он перестал путаться в своем рассказе. Место это довольно безлюдное и дикое. Есть легенды о каких-то секретных бухтах на многих островах в тех краях, вот одна из них находится именно там. Другого объяснения утверждению господина Андреаса у меня нет. И наши моряки и итальянцы говорят, что там нет бухты, в которой можно спрятать судно, так что его не будет видно с моря, а грек говорит есть и он нам его покажет, когда мы подойдем ближе.

— Это все интересно Иван Васильевич, но конкретно, что вы предлагаете, — крестный весь день был занят подготовкой своей команды и никаких наметков планов еще не знал.

— Алексей Андреевич купил двухмачтовый испанский бриг «Сарагоса». Синьор Антонио утверждает, что бриг в великолепном состоянии. На нем должно быть двадцать орудий, но сейчас ни одного, четыре из них правда хранятся на верфи. Но Александр Николаевич поделится с нами своими пушками. Команда «Геркулеса» в полном составе готова идти в поход, — Иван Васильевич посмотрел на капитана Берсеньева, тот кивнул подкрепив это жестом. — Среди наших моряков охотников достаточно, всего на дело пойдет сто человек. Конкретно на месте действуем так.

Иван Васильевич разгладил нарисованную схему нашей компании и жестом попросил всех посмотреть на неё.

Все это крестный, адмирал, месье Ланжерон, командир корвета, лейтенант Леонов и я.

— Если есть секретная бухта, то высаживаемся в ней, через скалы или горы, не знаю как это правильнее называть, выходим к крепости и атакуем её. Бриг в это время заходит вот в эту бухту, атакует турецкий пост на пляже и высаживает еще один десант. После захвата крепости мы отходим на пляж, садимся на бриг и уходим. От секретной бухты до крепости около версты.

Иван Васильевич посмотрел на всех, есть ли вопросы и тут же продолжил.

— Если бухты нет высаживаемся в другом месте, ни севернее бухты с пляжем, а южнее сразу же за мысом. Там это сделать сложнее. После этого в любом случае выходим к крепости, только уже с юга. Расстояние здесь больше, версты две и дорога через скалы похуже.

— А не проще ли выйти на дорогу и подойти к крепости с юга, но по дороге? — адмирал показал на дорогу идущую от крепости вглубь острова.

— Проще, но тогда еще проще высаживаться сразу же на пляже. Расстояние до крепости такое же и также турки заранее нас обнаружат. Наш главный козырь внезапность, иначе они могут убить своих пленников. Сигнальную ракету бригу мы дадим только когда начнем атаку крепости.

— Господа, вести дебаты нет смысла. Окончательно решим на месте. Я со своими людьми пойду в любом случае, остальным дело добровольное. Господин капитан-лейтенант, когда бриг будет готов в выходу? — основную скрипку в подготовке брига к выходу в поход играли русские моряки, поэтому я и спросил их командира.

С субординацией на русском флоте был порядок и командир корвета ответил мне то же официально.

— К утру, ваша светлость.

На соседней верфи стоял отремонтированный испанский бриг. Он был когда-то в составе военного флота и нес двадцать пушек. Но пришло время и испанскому королевскому флота корабль стал не нужен и его купил испанский гранд. Кроме двух носовых и двух кормовых длинноствольных 3-х фунтовых пушек, артиллерию с него сняли.

Прошедшей весной испанец получил пробоину ниже ватерлинии и с трудом дошел до Генуи, где и встал на ремонт на соседней с Марино верфи.

Из старой калоши итальянцы сделали конфетку, но вздорный и строптивый идальго решил, что выставленный за ремонт счет слишком большой и отказался платить.

Ругань стояла несусветная. Целую неделю стороны поносили друг друга, несколько раз чуть ли не хватались за оружие и неизвестно чем бы все это кончилось если бы не моё вмешательство.

Я предложил благородному идальго продать мне его корабль и не торгуясь купил бриг, переплатив за него изрядно. Тут же я заплатил за ремонт и распорядился готовится к срочному выходу в море.

Экипаж «Геркулеса» проявил пунктуальность и в полдень в полном составе был на верфи Марино. На принятие решения у них ушла пара минут и они тут же присоединились к моим людям на «Сарагосе».

Ближе к вечеру к нам подключились моряки корвета, командир корвета приказал снять восемь 24-х фунтовых карронад по четыре на каждый борт.

На рассветы мы подняли якорь и покинули Геную. На борту «Сарагосы» было сто человек, пошли всё мои люди, адмирал, Иван Васильевич, Анри Ланжерон, крестный со своей командой, грек Андреас, двое итальянцев Антонио и охотники с корвета под командованием лейтенанта Леонова. Капитаном брига был крестный.

Идти мы решили под испанским флагом. Встречи с любым кораблем восточнее Мальты были не желательны, опасность конечно грозила только при встречи с турецкими кораблями, всей непонятной пубики севера Африки и конечно какими-нибудь пиратскими.

Пройти предстояло без малого две тысячи километров, моряки конечно измеряли расстояние в милях, а я в привычных для себя километров.

Неожиданно для всех переход прошел как по маслу, мы не встретили ни одного судна и до Крита шли всего десять дней, только пара легких штормов немного омрачили наш путь.

До последней минуты мы не до конца верили Андреасу и месье Ланжерон с двумя нашими людьми не спускали с него глаз, но грек посрамил нас всех и всё оказалось как он и говорил.

Когда показалась полоска суши, которая могла быть только Критом, Андреас попросил подзорную трубу и долго смотрел на приближающиеся берега. Он оказался очень сообразительным и ловким малым и усвоил уже несколько десятков русских слов, позволяющих ему общаться с нами.

Показав на понятный только ему ориентир, Андреас уверенно и повелительно сказал нашему капитану:

— Туда.

На что ориентировался Андреас никто так и не понял, но он уверенно вел бриг к берегу острова.

Когда мы приблизились к скалистому берегу на пару миль, грек опустил подзорную трубу, в которую смотрел почти непрерывно, делая только короткие перерывы, чтобы дать отдых глазам и повернувшись ко мне и крестному сказал:

— Я несколько раз заходил в секретную бухту, но сейчас первый раз так быстро и точно, — языковой барьер был небольшой проблемой, рядом с греком всегда был один из итальянцев Антонио — моряк Джузеппе, в совершенстве владеющий почти всеми средиземорскими языками. Ему было около сорока и он в моем представлении был живым персонажем «Графа Монте-Кристо» Александра Дюма, тем более что судя по всему ремесло контрабандиста было ему не чуждо.

Когда он отдыхал, то возле Анлреаса был лейтенант Леонов, Он постоянно болтал с греком и похоже стремительно совершенствовался в этом языке.

— Сейчас начнется большой прилив и удобнее всего заходить в бухту. Надо держать курс строго вон на ту линию на скале, — приглядевшись, мы все увидели прямо напротив на скалах черную линию. — Капитан прикажите убрать паруса и спустить четыре шлюпки, они будут вести корабль, а прилив понесет нас вперед.

Когда бриг, ведомый четырьмя шлюпками и увлекаемый силой прилива двинулся вперед, Андреас медленно проговорил:

— Она хорошо видна только во время прилива, но иногда её нет и тогда к берегу лучше не подходить, корабль может внезапно понести и разбить на скалах.

Вскоре справа стала открываться невидимая с моря бухта и как по волшебству, корабль стал разворачиваться и заходить в нею. Мы немного вошли в неё и когда из вида исчезло открытого моря, грек сказал:

— Мы в секретной бухте, капитан прикажите бросить якорь. Сейчас полдень и через час начнется отлив и корабль таким же образом должен уйти из бухты. А нам надо высадиться вон на тот пляж.

В глубине бухты был небольшой песчаный пляж, сзади которого в скалах была широкая расщелина.

Вместе со мной высадилось пятьдесят человек, на бриге осталась половина команды, они должны выйти из бухты и подойти к северному мысу соседней большой бухты.

Когда мы начнем атаку крепости, то запустим сигнальную ракету и бриг войдет в бухту. На большом песчаном пляже в глубине бухты возможно будет турецкий сторожевой пост. Его надо будет подавить, высадить на пляже еще один десант и ждать нашего отхода от крепости.

Самой сложной частью пути к крепости был подъем по расщелине. Когда я поднялся, то оглянувшись увидел, что бриг покидает секретную бухты. Главной опасностью для брига было то, что Андреас пошел с нами.

Он конечно подробно проинструктировал наших моряков: крестного, адмирала и лейтенанта Леонова, но червячок сомнения у меня оставался. Если бриг не сумеет покинуть это «гостеприимнейшее» место, то это будет очень ая-яй. Но бриг уверенно шел к выходу из бухты и когда весь наш отряд поднялся наверх, исчез из вида.

Подошедший ко мне Андреас, успокаивающе сказал:

— Все, они вышли из бухты, — и хотя Джузеппе тут же перевел его слова, мне показалось, что его понял и без перевода.

Нам надо было спешить, пока всё нам благоприятствует, сухо, достаточно тепло, спокойное море, ни одной не нужной встречи, но на дворе сейчас январь и дни достаточно короткие. А ночи здесь бывают не предсказуемые и может внезапно начаться какая-нибудь буря и даже пойти снег и прийти минусовые температуры.

До крепости было рукой подать, но шли мы целый час и когда подошли к крепости сразу поняли, что нас тут ждут.

Но турки ждали нападения с юга. Там они выставили свои посты и мы увидели даже две небольшие пушки. Дорога была прикрыта так грамотно, что прорваться по ней с нашими силами было не реально. Я сразу же подумал, что турки так насторожились после побега грека, но Андреас успокоил меня.

— Нет, этого не может быть. Я убежал через секретную бухту, а другим путем оттуда незаметно было не уйти. А такие посты они всегда выставляют всегда привозят важных пленников.

Фортуна сегодня явно была нашей подругой. Андреас только закончил говорить как из крепости выехала кавалькада всадников и быстро направилась на юг. Следом почти бегом отправились и большинство солдат с постов южнее крепости, пушки вообще остались без присмотра. Иван Васильевич успел пересчитать всех, кто покинул крепость, около тридцати конных, а всего почти сотня.

С севера был только один пост, если это можно было так назвать, возле небольшого костра, сидя с обнимку с ружьем, дремал всего один турок, да на полуразрушенных стенах иногда кто-то показывался.

Подождав полчаса, мы начали действовать. Корсиканец Паскуале взялся обезвредить дремлющего часового, ума для этого большого не надо. Но есть маленькая загвоздочка, к нему надо незаметно подойти.

За полчаса ожидания на стенах часовой показался только один раз и это давало нам шанс подойти к ним вплотную, если конечно Паскуале справится со своей задачей.

Паскуале справился, он подобрался к соне почти вплотную и затаился а какой-то каменной ложбинке. Корсиканец рассказывал, что в детстве получил прозвище змея, за свою способность бесшумно и незаметно двигаться среди камней или в траве. В свои тридцать пять он сохранил юношескую ловкость и подвижность и без труда подобрался к турку.

Когда на стенах в очередной раз мелькнула тень, мы начали действовать.

Паскуале уложил часового и устремился к стене. Всем остальным бежать надо было метров двести и мы быстро их преодолели. Сказать, что это мы сделали бесшумно можно было только с большой натяжкой, но на мой взгляд вполне приемлемо.

С нашей стороны ворот не было, одни единственные они были с южной стороны и Иван Васильевич с пятью моряками осторожно пошли к ним вдоль стены.

Паскуале быстро поднялся на стену и скинул две веревочные лестницы. Глядя как он ловко это делает, я подумал о меткости его детского прозвища. Подняться на стену по веревочной лестнице для моряка раз плюнуть, а вот Ланжерону, моим мужикам и естественно мне, пришлось труднее.

Мы с Петром поднимались последними, правда внизу осталось еще двое, им предстояла важнейшая миссия, подать на стены нужный инструмент.

Со слов Андреаса турки не очень опасались своих пленников, особенно греков. Бежать по большому счету было не куда, вокруг были только турецкие селения, а скрыться без помощи местных здесь невозможно. Уйти морем тоже нельзя, про секретную бухту знал только он, да и то его побег был чудом.

Но русских пленных турки все-таки опасались и у каждого на ногах были кандалы с гирей на тонкой, но крепкой цепи. Это украшение еще предстояло снять и среди нас были корабельные кузнецы с «Геркулеса» и корвета со своим инструментом. Вот его-то и надо будет поднять.

Когда я поднялся на стену все уже было кончено, четыре десятка турок взяли как говорится тепленькими, большинство из них спали на каких-то циновках возле нескольких очагов с раскаленными углями, накрывшись каким-то тряпьем. Псевдочасовой на воротах тоже дремал и снять его труда тоже не составило.

Сопротивление попытался оказать только один турок, единственный чисто и добротно одетый, остальные были как оборванцы. Он пытался брыкаться и визжал, как поросенок, поэтому его связали и заткнули ему кляп. Без сомнений это был турецкий начальник.

— Ваша светлость, офицеров нет, моряки наши есть, но только нижние чины, — ко мне сразу же подбежал один из моряков корвета.

— Давайте снимайте цепи, а этого, — я показал на связанного турка, — тащите сюда.

— Ваша светлость, разрешите мы с Джузеппе с ним поговорим? — Ланжерон успел подружиться с итальянцем и они вдвоем держали связанного пленного. — Он нам через пару минут всё расскажет.

Я, соглашаясь, махнул рукой и огляделся.

Пленных турки как скот держали в загонах. У русских было какое-то тряпье, а вот греки довольствовались старой полусгнившей соломой.

Русских пленных было девятнадцать, худые, грязные и изнеможденные. Двое уже не могли стоять, все кашляли. У многих были старые незаживающие раны. Греков было человек пятьдесят.

Мешки с инструментами были уже подняты и кузнецы готовились приступить к работе. Пленные похоже еще не осознали происшедшее и только услышав русскую речь, один из пленных моряков прохрипел:

— Братцы, наши пришли, пришли соколики.

Ланжерон выхватил шпагу и приставил её к груди пленного турка, а Джузеппе начал что-то ему говорить.

Наш контрабандист похоже был очень убедителен. Турок сменился с лица и начал что-то быстро говорить, треся головой. Анри тут же побежал ко мне.

— Ваша светлость, вон в той развалюхе, — француз показал на какие-то полуразвалины в дальнем углу крепости, — есть подвал, офицеры там.

Пленные русские офицеры действительно оказались в подвале этого полуразрушенного здания. Это был собственно не подвал, а выложенная камнем достаточно глубокая и просторная яма, закрытая сверху решеткой. Офицеров оказалось шесть человек. Двое из них были моряками и к моей огромной радости одним из них оказался Николай.

В каменном мешке узники оказались три дня назад, до этого четверых офицеров держали вместе со всеми русскими пленными. Несколько часов назад турки привезли пополнение: двух армейских офицеров, драгунского поручика и пехотного капитана. Оба были сильно избиты, особенно капитан, бедолага с трудом стоял на ногах. Железа на ногах офицеров не было.

Состояние Николая было самое плачевное, мало того, что он был как другие узники худой и изможденный, у него еще и нагноилась рана правого бедра и он не мог уже даже стоять.

Но меня Николай узнал сразу еще по голосу и позвал когда мы начали обыскивать развалины здания в поисках этого подвала. Благодаря этому мы их нашли почти сразу.

Сигнальную ракету Иван Васильевич выпустил как только мы начали атаку на турецкую охрану и когда наших офицеров выводили из развалюхи с моря раздался оглушительный залп карронад, а следом буквально через пар минут одиночные выстрелы трехфунтовых пушек. У меня сразу отлегло, наш бриг зашел в бухту и расчищает для нас пути отхода.

Иван Васильевич оказался хорошим командиром. Наших людей он разбил на несколько групп, все, как говорится знали свой маневр и были заняты делом.

Пленные турки бегали как угорелые выполняя наши указания. Десяток моряков с корвета под руководством самого Ивана Васильевича готовились к обороне. Десяток турок тащили на себе две скорее всего старые пушки. Я в этой допотопной артиллерии не силен, но то, что пушки времен Очакова и покорения Крыма понял сразу же.

Тем не менее наш командир принял решение поставить их у ворот крепости, максимально замаскировав. Грохот карронад слышен на всю округу и вопрос времени когда сюда пожалуют другие турки.

Другая команда под командой Паскуале занималась освобождением русских пленных и подготовкой к отходу. Реально кое-как могут передвигаться только освобожденные полсотни греков, а вот из двадцати пяти освобожденных русских самостоятельно до моря дойдет в лучшем случае половина, да и то со скоростью черепахи.

Но возле ворот стояло десятка полтора турецких телег разной степени разбитости, не знаю как их правильно называть, по мне телега она и есть телега, даже с каким-то и национальными вариациями. В крепости был десяток лошадей и Паскуале со своими людьми запрягали их в телеги и помогали бывшим пленникам рассаживаться на них.

Самая многочисленная команда под руководством нашего боцмана Порфирия разбирала стену выходящую к морю. На ней был большой пролом, просто зашитый двумя слоями дерева и его можно было быстро разобрать. Для этого и было привлечено большинство пленных турок.

Артиллерийская пальба и далекий треск ружей прекратился и со стороны моря взлетела сигнальная ракета. Это был сигнал нам, что путь отхода свободен. Мы тут же запустили ответную ракету.

Пролом был свободен и первая телега или арба смогла в него протиснуться. На неё погрузили тех, кто железно не сможет идти сам, в их числе был и Николай.

В этот момент я услышал встревоженный крик одного из моряков с корвета из команды Ивана Васильевича.

— Ваша светлость!

Я повернулся на крик. От ворот мне махали Иван Васильевич и Анри. Я сразу же подумал, что на дороге показались турки.

К сожалению так и оказалось. По дороге к крепости мчался конный отряд, покинувший крепость на наших глазах и мне показалось, что он более многочисленный.

Эту ситуацию мы с Иваном Васильевичем обсуждали и в тот момент когда позвали меня, прозвучал сигнал боцманской дудки. И опять все наши люди оказались на высоте и каждый выполнил свой маневр.

К сожалению Иван Васильевич не успел изготовить к стрельбе трофейные пушки и рассчитывать сейчас можно было только на ружейный огонь и наше искусство сабельного боя. Я очень рассчитывал, что занятия с Анри не прошли даром и все мои люди окажутся на высоте, да и постоянные спаринги во время похода на мой взгляд должны были подтянуть подготовку и всех остальных.

Турок было несколько поболее того, как они покинули крепость, Иван Васильевич оценил их численность в шестьдесят всадников.

То, что это тот же отряд, мы не сомневались. Два ярко одетых турка, один впереди, а другой сзади были очень заметны. У меня они почему-то вызвали ассоциации с китайскими селезнями, этих уток еще зовут утки — мандаринки. Правда у мандаринок нет никакого хохолка на голове, а у некоторые турков на головах были башлыки, огромные разноцветные шапки упраздненных недавно янычаров.

Вооружены турки были слабовато, ружья были только у некоторых и не было пистолетов. А вот холодное оружие было на любой вкус: сабли, ятаганы, палаши, кинжалы и даже европейские шпаги. Холодное оружие у турок было обнажено, а вот ружья были в седельных ружейных чехлах и это на мой взгляд давало нам преимущество, мы успеем дать хороший залп, не рискуя попасть под турецкие пули, а турки в своей массе были искусными стрелками.

За пару минут мы перегруппировались и изготовились к бою. Эвакуацией освобожденных остался руководить Порфирий. У него в распоряжении был десяток наших и все пленные турки. Нам на подмогу уже бежало еще два десятка из только что высадившихся с брига и успевших разгромить турецкий пост на берегу. Этим десантом командовал лейтенант Леонов.

Подход подкрепления явно не был лишним, неизвестно как сложиться бой и какие еще силы могут подойти к туркам.

Мы, не в пример туркам, хорошо вооружены именно огнестрельным оружием, причем не просто огнестрельным, а на мой взгляд лучшим в настоящее время.

Федор в очередной раз проявил себя во всем блеске, обеспечив нас двумя образцами великолепного оружия.

Адмирал как-то предложил Федору испытать две винтовки, американскую системы системы Джона Холла и уже раритетную винтовку Патрика Фергюсона.

Я как-то в разговоре обмолвился, что неплохо бы обзавестись новейшими образцами стрелкового оружия и адмирал воспринял это как руководство к действию.

Кто его консультировал и какими путями он приобрел эти винтовки, осталось тайной. И если с винтовкой Холла все было более-менее понятно, она вообще-то уже в достаточных количествах пару лет выпускалась в США, то вот как в его руку попала винтовка Фергюсона была загадка.

Оказывается эта казнозарядная винтовка 65-го калибра появилась пятьдесят лет назад. Её создал майор британской армии Патрик Фергюсон на основе более ранней французской системы Сакса. Винтовка успешно применялась майором во время американской войны за независимость и была без сомнения лучшим образецом стрелкового оружия своего времени.

Но гениальный оружейник погиб и его винтовку забыли, причем только по одной причине: косности и тупорылости английской армейской верхушки. А ведь эта винтовка могла бы вполне изменить ход войны. Ведь за пару дней до своей гибели, майор вполне мог бы подстрелить самого Вашингтона. Но это было бы не по-джентльменски выстрелить офицеру в спину.

Адмирал раскопал целых восемь винтовок Фергюсона, его дневник и техническую документацию на неё.

Федор сумел оценить обе винтовки и на свой страх и риск решил купил партию из двух сотен винтовок Холла и винтовки Фергюсона с его бумагами. Получить мою санкцию на такое дело у него не было ни времени, ни возможности.

Но его опасения были напрасными. Мы с Иваном Васильевичем были в восторге от такого приобретения и в Криткий поход отправились вооруженные винтовками Холла. С Фергюсоном я решил разобраться после возвращения.

Пока мы шли по Средиземному морю, Иван Васильевич неустанно обучал всех стрелковому делу, а я, начав тренировки в Англии, продолжил свои занятия в плавании и без ложной скромности мог сказать, что добился просто феноменальных результатов. На расстоянии ста метров, а больше в плавании никак не получалось, я попадал в мишень размером в сантиметр. Возможно я мог бы попасть и в меньшую мишень, но для этого надо было её просто видеть.

В Англии мы успели провести испытание и на эффективную дальность стрельбы, у всех неплохо получилось на полверсты, а у меня элементарно получалось и на версту.

Скорострельность тоже была неплохая, абсолютно все укладывались в пять выстрелов в минуту, а я иногда умудрялся делать и по десять. Так что я рассчитывал в первую очередь на наше огневое преимущество и не ошибся.

Подпустив турок на триста метров, мы дали прицельный залп из сорока винтовок. Пленный главный турок, посмотрев в подзорную трубу сказал, «китайский селезень» сзади это местный паша, который тут всем заправляет, а впереди мчится его племянник, сейчас он правая рука паши.

Подстрелить пашу было заманчиво, но попробовав прицелиться, я почувствовал какой-то дискомфорт и выбрал синицу в руках — племянника.

Наш залп произвел опустошение в турецких рядах, не меньше десятка были убиты или получили тяжелые ранения, а полтора десятка оказались на земле, свалившись на скаку с подстрелянных лошадей.

Я оказался красавчиком и племянника паши подстрелил, он на всем скаку вылетил из седла и грохнул на камни.

Вывести из строя первым залпом почти половину всадников противника это очень круто и почти все турки стали разворачиваться, только пятеро очень упертых продолжали лететь на нас.

Я успел перезарядиться быстрее всех и прицелившись метров с тридцати подстрелил самого шустрого, обернувшись, я схватил винтовку у Ивана Васильевича и навскидку свалил еще одного.

Еще одного шустряка подстрелил кто-то еще, а двое сумели уйти.

Минут через двадцать Порфирий подал сигнал, что все бывшие пленные покинули крепость, а пленных турок он согнал в дальний угол. Я уже хотел предложить начать отход, как из-за поворота дороги, а это было примерно в километре от нас начало выезжать большое количество всадников.

Их было не меньше двухсот и в этот раз часть из них были вооружены ружьями. Раздалась команда и турки понеслись на нас.

После первой атаки я решил, что все закончено, но старый солдат оказался мудрее. Он приказал продолжать заряжать трофейные пушки, подошедшему подкреплению занять позицию и всем готовиться к бою.

Турки так решительно пошли в атаку, что было понятно, что кто-то из них прорвется и сабельного боя, а может быть и рукопашной не избежать. Вдобавок кто-то из турков еще и умудрится выстрелить на скаку, а что они смогут это сделать Иван Васильевич не сомневался. На дворе всего лишь 1828-ой год и среди турок еще много хороших вояк, смелых и ловких. Деградация, когда они превратятся в полнейшее ничтожество, произойдет позже.

На этот раз прицельный залп мы дали с пятиста метров и перешли на беглый. Я открыл огонь вообще с восьмиста метров. Самого пашу я увидел только когда турки приблизились метров на триста и тщательно прицелившись, третьим выстрелом свалил его. Целился я в голову и в точности своего выстрела не сомневался.

Я успел сделать восемь или девять выстрелов, основная масса наших по три-четыре. Метров с пятидесяти Иван Васильевич дал залп из пушек чем-то типа картечи, насколько он был удачным не знаю, но кого-то наверняка свалил.

Перед этой атакой каждый из нас положил перед собой по заряженному пистолету и обнаженные сабли или палаши. У меня и Ивана Васильевича было по два пистолета и палаши.

Как я и предполагал, турки сумели немного пострелять в нас, но мы все были хоть в каком-то укрытии, поэтому потерь от этого почти не было, только две раненых. Но у меня над головой пуля все-таки просвистела.

Ожесточение боя было таким, что несмотря на огромные потери, в том числе и своего паши, десятка три турок сумели прорваться к нашей позиции и завязался сабельно-рукопашный бой.

Я сумел прицельно выстрелить с обеих пистолетов и схватил свой палаш. На меня выскочил здоровенный турок, скорее всего бывший янычар. Саблей он владел очень даже неплохо, и мы сумели несколько раз извлечь из клинков мелодию боя, но затем я подловил его и спокойно уложил своим любимым де Невером.

Быстро оглядевшись, я рубанул с плеча турка бьющегося слева от меня с кем-то из русских моряков. На этом бой закончился, всех прорвавшихся мы изрубили, вся дорога перед крепостью была усыпана убитыми и ранеными турками и лошадьми, какая-то часть турок показывала нам пятки или копыта своих лошадей, а некоторые отползали.

Вот теперь наверное всё, можно смело отходить.

Только сейчас, когда закончился бой, я увидел, что в нем участвовал освобожденный нами капитан. Освобождение придало ему такие силы, что он, несмотря на свою «избитость», присоединился к нам и пушечный залп его рук дело.

Надо сказать сделано это было мастерски и ему удалось поразить не меньше десятка турок.

Только сейчас я понял насколько рискованным было наше мероприятие. Но история не знает сослагательного наклонения и мы оказались молодцами. Правда нам еще остается самая малость, унести ноги с Крита.

Но рассусоливать было не когда, из бухты надо уйти до наступления темноты. А ночи в южных широтах как известно наступают на раз два.

Пока мы воевали, наши товарищи успели перевезти всех освобожденных на бриг и дали нам сигнал очередной ракетой, поэтому не не мешкая, почти бегом, начали отходить.

К сожалению потери были и у нас, в сабельном бою турки убили двоих моряков с «Геркулеса» и ранили еще двоих, среди моряков корвета тоже было двое раненых, причем у одного ранение было огнестрельное. Ранения были на мой взгляд легкие, но сейчас медицина еще полудикая, есть конечно тетушки Анфисы со своими эликсирами, но нет даже элементарной анестезии и антисептики, а уж про полостную хирургию и говорить даже страшно, тот же аппендицит врачи еще лечить не умеют.

Сразу же после боя, Джузеппе подошел к пленным туркам и что-то им сказал и те тут же как куры бросились врассыпную. Думаю, что участь их будет незавидной, но мне этих людей было не жалко. Измываться над пленными ума большого не надо, а как солдаты и просто мужики они полнейшие нули. Мужики конечно в смысле настоящие мужчины.

А вот главный крепостной турок убегать не стал, он что-то быстро сказал и Джузеппе с озадаченным видом подошел ко мне.

— Ваша светлость, Ибрагим, — так звали турка, — просится с нами. Он говорит, что его посадят на кол, семья его далеко на Кавказе и он хочет вернуться к ней. Ибрагим клянется верно служить вам.

— А как смотреть в глаза нашим товарищам, он над ними издевался, а тут, — я развел руками, честно говоря не зная, что сказать.

Джузеппе рассмеялся.

— Хитрый он, ваши, те которых мы освободили, говорят, что Ибрагим хоть и был начальником, но единственный кто не издевался и не бил и даже приказал лечить вашего родственника.

— Хорошо, только сейчас свяжи ему руки, а на бриге запри в карцере, от греха подальше. Потом разберемся с ним.

Трофеи мы никакие брать не стали и до берега добрались быстро, как говориться мухой, все понимали, что надо спешить. Пустые шлюпки ждали нас и быстро погрузившись, наша команда устремилась к бригу.

И надо сказать сделали мы это во-время. Когда до брига оставались считанные метры, внезапно выстрелила кормовая пушка, а за ней вторая. Бриг стоял кормой к берегу и команда уже готовилась выбирать якорь, чтобы не терять ни секунды.

Обернувшись я увидел, что на дороге к пляжу, который мы только что покинули, показались конные турки. Хорошо были видны поднятые вверх ружья.

Орудийные выстрелы остановили их и они что-то кричали, размахивая руками. Если бы они успели спуститься к воде, то вполне могли бы начать прицельно по нам, до берега было не больше сотни метров.

Я шел на последней шлюпки и мне пришла в голову идея как окончательно остановить этих горячих южных парней.

Взяв винтовку, я не целясь, выстрелил в сторону берега. Петр и Архип поняли мою мысль и тут же поддержали меня.

Прицелившись, мы залпом выстрелили в заметный камень на дороге, от него полетели осколки и турки похоже предупреждение поняли, еще что-то прокричали и развернувшись, поскакали к крепости.

На борт «Сарагосы» я поднялся одним из последних и пока мы поднимали шлюпки, корабль снялся с якоря, наши матросики поставили паруса и бриг устремился к морю.

— Ваша светлость, разрешите представиться, капитан артиллерии Тульев Владимир Ильич, — оказалось я ошибся и капитан оказался не из пехоты. Понятно теперь почему он так ловко управился с пушками. — Я много слышал о вас от своего друга поручика Ростова.

В этот момент раздался крик вперед смотрящего и тут же свисток боцманской дудки, означающий боевую тревогу.

Я поспешил на капитанский мостик. Картина увиденная мною заставила что-то ёкнуть в груди: наперерез «Сарагосе», выходящей из бухты, шли две турецкие шхуны или голета. Причем турки шли с двух сторон, и с севера и с юга, и их корабли были парусно-гребными.

На мостике был крестный и адмирал. Все остальные быстро занимали свои места по боевому расчету на этот случай. Один Паскуале занимался размещением последних освобожденных пленных. Следом за мною на мостик поднялся капитан Тульев.

Сергей Федорович опустил подзорную трубу и повернулся ко нему.

— Господин капитан, вы справитесь с корабельной артиллерией?

— Справлюсь, господин капитан-лейтенант.

— Тогда примите командование батареей левого борта и кормовой. Батареей правого борта и носовой будет командовать лейтенант Леонов. Сигналы управления вам подскажут канониры.

Капитан Тульев ушел, а крестный повернулся ко мне.

— У нас всего двенадцать орудий, а у турок скорее всего на каждой посудине по двадцать стволов. При удачном раскладе на таких дистанциях они из нас одним залпом сделают решето. Они идут преимущественно на веслах строго встречным курсом, пытаясь перехватить нас. Полагаю, что они хотят пленить нас и огонь не будут открывать до последнего. И это наш шанс, у нас сейчас попутный ветер и мы успеем проскочить между ними, если конечно внезапно не сменится ветер, прибрежные ветра очень коварные.

Турки наверное действительно хотели перехватить нас и попытаться пленить, иначе чем можно объяснить, что они до последнего не стреляли.

Расчет крестного оказался верным. Бриг успевал проскочить в узкую щель в несколько кабельтовых между турецкими шхунами и только в тот момент когда мы почти под прямым углом пересекали воображаемую линию, соединяющую носы вражеских голетов, они открыли огонь из носовых пушек.

Крестный был прав. При таких дистанциях из корабля легко сделать решето, но турки похоже не оставили свои мечты захватить нас и ударили не по корпусу, а по мачтам и такелажу. И надо сказать довольно удачно, наш грот-трисель получил серьезнейшие повреждения. Хорошо, что у них всего по два носовых орудия.

Но мы оказались в более выгодной для стрельбы позиции и наши бортовые карронады свой залп сделали немного раньше, буквально на секунды.

Наш залп оказался сокрушительным, особенно батареи капитана Тульева. Он стрелял почти в упор с дистанции около одного кабельтова и турецкий голет просто внезапно остановился и начал тонуть.

Павел Александрович стрелял с дистанции вдвое большей, но тоже удачно. На носу у турок что-то взорвалось, фок-мачта сразу стала крениться влево, а сама шхуна вправо. Ход она тоже потеряла и мы беспрепятственно прошли между ними.

Крестный приказал взять рифы и Тульев двумя залпами кормовых пушек поставил точку этого боя и вторая шхуна тоже стала тонуть. Расстреливать шлюпки, отходящие от тонущих голетов, мы естественно не стали, а поставив насколько это возможно паруса, взяли курс прочь от Крита.

Турецкие ядра повредили не только такелаж нашего корабля, от летящих сверху обломков рангоута пострадали трое наших моряков, не смертельно, но неприятно.

Состояние освобожденных нами греков оказалось несравненно лучше состояния русских пленников. Стоило им переодется, нормально поесть и отдохнуть, как они оказались бодры и веселы.

Наши нижние чины тоже достаточно быстро воспряли духом. А вот состояние трех наших офицеров оказалось плачевным, особенно Николая. Корабельного лекаря у нас не было и его функции мне пришлось взять на себя.

Андреасу, ставшего старшим среди греков, я приказал смотреть чтобы его соплеменники на радостях не устроили обжорство, которое в данной ситуации смерти подобно. Ром я приказал не жалеть и обработать им все раны и ушибы.

Я обработал рану Николая, дал ему немного хорошего вина и накормил его свежим куриным бульоном. На борту у нас было два десятка петухов и десяток кур. Повязку я накладывать не стал, решив, что чисто обработанная рана лучше подсохнет без неё.

Разговаривать о чем либо честно говоря сил не было, напряжение последних дней схлынуло и лично мне хотелось только спать. Я естественно коротко рассказал Николаю о всех наших новостях, это ему подняло настроение и он заснул.

Двое других офицеров вообще заснули сразу же после того, как их привели в божеский вид и дали им вина и теплого куриного бульона. С Николаем остался Тимофей, а я вышел на палубу.

Повреждения такелажа уже устранили и мы на всех парусах шли в сторону Мальты. Появление на борту еще больше семидесяти человек было видно сразу же, в кубриках места было маловато и часть команды и греков расположились на палубе.

— Андреас сказал, что греки не хотят сейчас возвращаться на родину. Да многим из них и возвращаться некуда, да и не к кому, как тому же Андреасу. Поэтому я предлагаю идти в Геную и в Грецию не заходить.

Против этого предложения крестного возражений не было, вернемся в Италию, там видно будет. А пока пора отдохнуть и самому, тем более, что я неожиданно обнаружил, что бывший янычар ранил меня.

Досталось опять правой руке. В горячке боя я не почувствовал боли, скорее всего когда его клинок пошел под мою руку он все-таки разрезал почти половину предплечья до самого локтя. Рана была неглубокой, кровь остановилась быстро, просто разрезанная ткань рукава каким-то образом выступила в качестве жгута.

Петр обработал мою рану, наложил тугую повязку, помог переодеться и чуть ли не силой уложил в постель. Я честно говоря особо и не возражал.

Крови наверное я потерял изрядно, так как начала кружиться голова и жутко захотелось спать.

Проснулся я от жуткого воя ветра и сразу понял, что начался шторм. В первый момент мне показалось что наш корабль как щепка летает в каком-то водно-воздушном пространстве и кто-то колотит по нему колотушками.

С помощью Петра и Джузеппе я кое-как выбрался из каюты. Они конечно были против, но кто бы их слушал.

На палубе надо сказать я, несмотря на бурю, почувствовал себя лучше и сумел оглядеться.

Все оказалось не так печально, как могло быть. Крестный и адмирал во-время поняли, что приближается шторм, команда поставила штормовые паруса и бриг лег на полный курс, что бы уйти от шторма.

Настоящий шторм был сзади, а мы просто летели вперед. Кругом поднимались горы воды и иногда казалось, что они сейчас обрушатся на корабль.

Наполненные ветров паруса свистели, а мачты и реи просто звенели, причем так, даже перекрывали шум бури. Казалось, что еще мгновение и они лопнут и унесутся вперед.

Синьор Антонио недаром пел восторженные оды нашему кораблю, когда порекомендовал мне купить его. «Сарагоса» вела себя очень достойно. Добротно построенный и еще тщательнее отремонтированный бриг отлично вел себя и замечательно слушался руля. Трюмы корабля были сухие, но трюмовая команда была готова в любую минуту начать действовать, держа наготове весь инструмент и помпы для откачки воды.

Адмирал и крестный на деле показали своё искусство мореплавателей и капитанов, а умело подобранная команда действовала быстро, хладнокровно и самое главное грамотно.

Мне не без труда, но удалось добраться до капитанского мостика. Если бы не штормовые леера и страховочный трос, то наверняка не удалось бы сделать даже малюсенького шага..

Конечно мне на мостике делать нечего. Но я собираюсь много плавать и надо учиться, полноценным капитаном я конечно не стану, но элементарные навыки должны быть и простое нахождение на мостике и верхней палубе один из первых.

В Джузеппе сразу был виден бывалый человек, Петр к моему удивлению то же действует умело, во время прошлого путешествия через Атлантику он похоже сумел приобрести некоторый навык, которые он закрепил в предыдущие шторма, когда мы шли к Криту. Они правда были на фоне происходящего детским лепетом.

Я судя по всему оказался не полным лохом и промокший до нитки, с дрожащими от напряжения руками и ногами, сумел добраться до мостика.

Мое появление, несмотря на ситуацию, крестный встретил иронично-одобрительной улыбкой, а адмирал молча показал поднятый вверх большой палец сжатого кулака.

Показав на бушующую сзади бурю, крестный прокричал мне.

— Там действительно кошмар, никакое судно не уцелеет. Но нам, я думаю, удастся уйти от этого шторма. Нас зацепило краешком и надеюсь скоро это кончится.

Я покачал головой, а в голове мелькнуло: «Если это краешком, то что тогда творит там?». Адмирал понял мою мысль и грустно улыбнулся.

— Этого Алекс никто не знает, я по крайней мере не знаю таких, кто сумел оттуда выбраться. Серж, — адмирал показал на крестного, — осторожничает, а я уверен, что к полудню всё стихнет, для нас разумеется.

К полудню, это значит еще часа три-четыре, сейчас где-то около девяти. Еще три часа такого шторма то же не зер гут, но это хотя бы не сутки, а то и больше.

Оптимизм адмирала оказался обоснованным, шторм оставил нас в покое правда не в полдень, а немного попозже, но к вечеру море успокоилось совершенно, сохранился попутный ветер и мы продолжили свой путь.

Отделались мы легким испугом, да несколькими синяками и шишками. Наш корабль показал себя блестяще, особенно крестный был доволен как «Сарагоса» слушается руля. Рангоут, такелаж и паруса шторм естественно потрепал, особенно досталось фок-матче, её мы, придя в Геную, конечно заменим. А корпус судна выше всех похвал, нигде даже не капнуло.

Когда наконец небо очистилось небо и появились светила, дающие возможность определить наши координаты, капитан Берсеньев сразу же это сделал и произведя вычисления не смог сдержать своего удивления.

— Поразительно, господа. Если бы кто нибудь еще три дня назад сказал мне, что такое возможно я счел бы его лгуном. Но мы, господа, за полтора суток прошли больше шестиста миль и находимся сейчас на траверсе острова Пантеллерия, в двадцати милях севернее. Мальта далеко за кормой, до неё больше ста тридцати миль, до Туниса и Сицилии по сорок пять, а до Генуи не больше пятиста сорока.

До Генуи мы шли не полных четыре дня, а всего от берегов Крита мы уложились в рекордно короткий срок — шестеро суток. Все наши страдальцы пришли в себя и даже набрались сил. Николай тоже пошел на поправку. Рана стала заживать. Он повеселел и стал у меня расспрашивать о подробностях нашего жития-бытия.

Никаких серьёзных разговоров я не с кем не вел. Все было решено отложить на потом, после возвращения. Джузеппе и Паскуале под руководством Петра аккуратно присматривали за нашими гостями, особенно греками.

Адмирал в походе очень переменился, он просто светился от счастья. Когда мы прошли Корсику у нас состоялся интересный разговор.

— Алексей, — к концу похода адмирал полностью перешел в общении с нами на русский и это у него вполне получалось, только иногда некоторые слова произносились им так комично, что вызывали смех или в крайнем случае улыбку, он на это не обижался, всегда переспрашивал и иногда смеялся сам над собой, — какие у вас планы на это великолепное судно?

— Пока никаких. А у вас есть предложение? — я об этом совершенно не думал. Вся эта история почему-то опустошила меня, после шторма самочувствие было отвратительным, очень болела рука и начала ныть рана, полученная в поединке с Белинским.

— Есть. Я знаю, вы скептически относитесь к парусным кораблям и считаете, что их век заканчивается. С этим не поспоришь, но этот корабль просто великолепен и я хотел бы походить на нем. Как вы смотрите на то, что я поступлю к вам на службу в качестве капитана «Сарагосы»? Я думаю вы найдете для неё применение.

— А что на это скажет ваша жена? — предложение было настолько неожиданным, что я даже растерялся.

— Открою вам большой секрет, наняться к вам это её идея. Правда она имела в виду ваш следующий пароход, женская интуиция подсказывает ей, что их у вас будет много. И она хочет ходить со мной вместе.

Я представил себе картину, теща с адмиралом на капитанском мостике и рассмеялся.

— А вы знаете, господин адмирал, я приму ваше предложение.

Сразу же после возвращения «Сарагоса» опять встала на ремонт.

Крестному наше с адмиралом решение понравилось. Он с удовольствием передал командование брига адмиралу и занялся «Геркулесом». Лейтенант Леонов с со своими людьми вернулись на корвет. Естественно я наградил каждого моряка, Иван Васильевич переписал всех участников нашего похода и каждого от моего имени пригласил на службу при увольнении.

Павел Александрович похоже очень призадумался о месте продолжения службы, он в нашем походе много времени провел беседуя с крестным, а после шторма подолгу сидел у Николая.

Посовещавшись, мы приняли совместное решение бригу оставить прежнее имя, моряки люди суеверные и после такого удачного похода менять имя корабля с их точки зрения чистой воды безумие.

Неожиданно для меня набрался экипаж «Сарагосы», почти все греки попросили взять их на службу. Решение этого вопроса я поручил бывшему адмиралу, а теперь новому капитану «Сарагосы» Джону Джервису, третьему мужу моей тещи, отчиму моей жены.

В итоге служить на бриге осталось тридцать восемь греков, в том числе и Андреас Популукас, который стал старшим офицером. Он оказался очень образованным человеком, уроженцем Северной Греции. Жениться Андреас не успел, с первых дней участвуя в революции. Где его семья он не знал, по его родным местам война прокатилась будь здоров. Именно по этой причине наш грек и пошел служить на флот, рассчитывая что морская служба даст ему больше шансов найти своих.

Такими же примерно горемыками были и все остальные и основная причина приведшая их на флот была такой же. Архип, ближе других сошедшийся с греками, сказал мне, что по этой же причине, они дружно решили что служба мне поможет им найти свои семье.

Один из греков, Одиссей Канарис, из не пожелавших мне служить, решил обосноваться в Генуи и заняться торговлей. Он был потомственным афинским торговцем и свою семью после начала войны вывез во Францию. В Генуе у него были старые связи, а самое главное небольшой капитал и он резонно решил попробовать здесь начать новую жизнь.

Мы с адмиралом решили Геную сделать одной из наших баз и планы Одиссея поддержали, как и все греки, рассчитывая через него начать поиски своих семей.

Остальные пожелали сразу же вернуться на родину. Расставаясь со своими бывшими товарищами по несчастью, Андреас сказал, что он всегда будет рад их видеть.

Совершенно отдельным вопросом была судьба турка Ибрагима. Он рассказал, что местный паша, застреленный мною, занимался очень интересным бизнесом — работорговлей. Особенно его предприятие расцвело когда началась война. Старший сын был в армии на Балканах и последние месяцы начал оттуда поставлять русских пленных, рассчитывая после войны получить за них хороший выкуп. Два потопленных нами голета занимались пиратством, грабя всех подряд.

Николай со своими моряками возвращался из командировке на большой парусной канонерке греческого флота. Шансов уйти или победить в начавшемся бою против двух пиратских голетов были равны нулю.

Такая добыча попала в руки паши первый раз, сразу несколько русских и один из них еще и офицер, пусть даже и раненый.

Ибрагим служил у сына паши и сопровождал первую партию пленных на Крит. Паша почему-то оставил его у себя и хотя ему и не нравилось служить такому человеку, по это было лучше, чем сражаться с русскими на Балканах.

Жизненным принципом Ибрагима было, гора с горой не сходится, а люди запросто. Семья Ибрагима оказалась в том районе, который заняли русские войска и он решил, что с русскими пленными надо обращаться все таки по-человечески, а то мало ли что.

Всё это мне турок честно рассказал и попросил отпустить его к семье. Я удивленный до глубины души спросил как он это сделает и тут Ибрагим поразил меня еще больше. Оказывается он рассчитывает на помощь Одиссея.

Про этого турка бывшие пленники на самом деле ничего плохого не говорили, а Николай действительно сказал, что его лечили только благодаря Ибрагиму. И поэтому на этом я решил наше общение прекратить и отпустил его, сказав, чтобы больше никогда не делал плохого русским людям, иначе при следующей нашей встречи спуска ему не будет.

Оставалось решить судьбу освобожденных офицеров и нижних чинов русской армии и флота. В Турин, к русскому посланнику поехал Иван Васильевич. Вернулся он быстро с распоряжением отправить по возможности в Кронштадт с русским корветом нижних чинов, а господа офицеры пусть решают сами.

Господ офицеров было шестеро, кроме Николая и капитана Тульева, были еще поручик Петров и ротмистр Черняев одного из драгунских полков, совсем юный мичман Олег Панин, попавший в плен вместе с Николаем и польский капитан Ян Ружицкий.

Мичман пожелал вернуться на русскую эскадру, Николая я естественно решил задержать пока он не поправиться, все армейские русские офицеры пожелали через австрийские пределы вернуться в действующую армию, а поляк попросил отдельно поговорить со мной на тему возвращения, при том исключительно тет-а-тет.

Я почти на сто процентов был уверен, что услышу опять что нибудь про графа Белинского и не ошибся. Капитан решил сразу расставить всё точки над и, начав беседу с прямого вопроса.

— Ваша светлость, вы светлейший князь Алексей Андреевич Новосильский, сын князя Андрея Алексеевича?

— Совершенно верно капитан, — этот уточняющий вопрос меня честно говоря немного удивил.

— Я вам сейчас расскажу историю жизни одного человека. Если вы сочтете, что я где-то говорю не точно или более того не верно, пожалуйста поправьте меня, — поляк вопросительно посмотрел на меня, я кивнул соглашаясь. Он широко открыл глаза и несколько мгновений неподвижно и безмолвно смотрел куда-то вдаль, как бы желаю кого-то или что-то там увидеть.

— Граф Стефан Белинский был страшным человеком. Он был любим женщинами и по любому поводу дрался на дуэлях, всегда побеждая. Но однажды молодой русский офицер одолел его. Дуэль была естественно из-за женщины и это был ваш отец, — польский капитан сделал паузу, горько опустив голову. Я подумал, что у него были какие-то личные претензии к покойному графу. Помолчав, он продолжил.

— Ваша предположение совершенно верное. Моя родная тетушка и была той несчастной женщиной из-за которой была дуэль и которая на свою и нашу беду стала его женой. Тетушка от его любви умерла, а в него после этого как бес вселился. Общение с ним стало приносить всем только горе и страдание, а некоторым смерть. Граф начал этим наслаждаться и невозможно было уклониться от общения, если он этого хотел. Я не знаю подробностей, но от его внимания пострадала даже императорская фамилия.

Поляк опять сделал паузу. Я видел как ему тяжело рассказывать и мне даже его стало жалко. Ухмыльнувшись капитан продолжил.

— Естественно у графа Стефана начались проблемы, его очень хотели достать люди, посланные из Петербурга. Но он сумел обмануть всех и исчезнуть на какое-то время. А потом граф предложил свои услуги глупцам из Патриотического общества. Эти баораны не сумели понять, что на Польшу ему наплевать и их он хотел только использовать. Граф решил, что причина всех его бед светлейшие князья Новосильские и его целью было отомстить вашему отцу и вам. Я уверен, что только его злой рок привел в тюрьму некоторых господ патриотов и что смерть вашего отца его рук дело.

От слов капитана у меня даже попозли мурашки по коже, возразить ему мне было нечего, тем более, что он подтверждал слова Бенкендорфа о графе. Поляк тем временем продолжал.

— Ему оставалось только убить вас и вашу жену. Её он тоже приговорил. Мой глупый и несчастный кузен по собственной инициативе влез в эту историю со своей глупой дуэлью и даже ваш урок не пошел ему на пользу. Хотя я отговаривал его от общения с графом, так же как и тех парижских глупцов, что последовали за ними, но всё было тщетно.

Поляк еще раз ухмыльнулся и опять сделал паузу. На этот раз она достаточно долгой.

— Полагаю, что вашего отца граф убил подло из-за угла, а вот общение с вами протекало надо полагать по другому и на этот раз закончилось для него плохо. Ваша рана на плече, это как печать, такое я видел только от его шпаги. Когда он исчез мы заподозрили, что все таки ваша встреча состоялась и попытались узнать как вы ехали через Францию. Про один участок вашего пути ничего узнать не удалось, а потом нам рассказали, что по приказу братьев Ланжеронов где-то там отпели и похоронили несколько мужчин. Затем нашему человеку по дороге в Петербург удалось разглядеть вашу рану.

Поляк вопросительно посмотрел на меня, как бы спрашивая моего согласия с его рассказом. Я постарался сохранить невозмутимость и никак не отреагировал на его слова.

— Нам очень жаль, что погибли наши товарищи, некоторых из пошедших с графом и моим кузеном я знал. Но я лично рад, если этот человек все таки исчез. Зла на вас лично никто не держит и мстить вам не будет. Тем более, что вы никогда не расскажите что из сказанного мною правда, а что возможно вымысел. Я лично в Польшу возвращаться не хочу, участвовать в очередной безумной пьесе просто не желаю. Правда еще не знаю куда мне деться.

Такой концовки исповеди польского капитана я не ожидал и даже немного растерялся, но быстро сообразил, что к чему.

— Господин Ружицкий, я могу предложить вам вариант. Вы остаетесь служить офицером на «Сарагосе», а когда мой пароход «Геркулес» начнет ходить в Америку перейдете на него и в один прекрасный момент останетесь там, — теперь уже вопрос был в моем взгляде.

Капитан решение похоже умеет принимать мгновенно, это я понял по его изменившемуся взгляду.

— Но я, ваша светлость, совсем не моряк, а чисто сухопутный человек, — не большая капля сомнений на самом деле ничего не меняла.

— Не переживайте, чисто сухопутному человеку у меня тоже будет достойное дело. Так что решайте.

— В таком случае я согласен, — я оказался прав и теперь уже бывший капитан без особых раздумий принял мое предложение.

Рассказ Яна Ружицкого прояснил некоторые еще темные моменты этой неприятной белинской истории и снял сомнения по поводу возможного предательства, которые в любом случае еще оставались у меня и братьев Ланжеронов. Поэтому я сразу позвал Анри и опросил его сообщить братьям, что мне известен источник утечки информации. И это не предательство, а если они все таки желают знать, то при личной встречи всегда пожалуйста.

Но это были не все сюрпризы того дня. Под вечер мне нанес визит господин контрабандист — синьор Джузеппе Фалетти.

Он тоже не стал ходить вокруг да около и прямо заявил мне о цели своего визита.

— Ваша светлость, я не буду крутить одним делом и прямо говорю вам, что хотел бы служить вашей светлости. И уверяю вас, что во мне вы найдете верного и преданного слугу. Я готов за вами идти хоть на край света.

От такого предложения я отказаться не мог. Джузеппе человек был одинокий и в этот же вечер влился в ряды моих людей, чему они кстати были очень довольны.

Можно и нужно ехать в родные пенаты, причем побыстрее, нужно скорее доукомплектовывать команды «Геркулеса» и «Сарагосы», мы решили, что остальные моряки на бриге будут русскими с вкраплениями британцев. Командиру «Сарагосы» адмиралу Джону Джервису, как и всякому старому опытному волку хотелось бы иметь в своей команде старых опытных товарищей.

Но в Италии оставалось еще одно важнейшее дело, здоровье моего шурина Николая Андреевича Макарова.

Я пригласил доступных в данный момент лучших итальянских врачей и они вынесли неутешительный вердикт. По их мнению молодой русский моряк должен учиться дышать через раз, ходить исключительно с палочкой и не поднимать ничего тяжелее ручки. Выслушав заморских эскулапов я с трудом сдержался, чтобы не выразится в стиле одного пародиста 21-ого века, типа, ну дебилы с добавлением чего-нибудь русского нелитературного, но сдержался.

Причиной моей сдержанности был седой старичок из небольшого городка под Генуей. Он ушел на покой и свои услуги предложил мне сам, когда я начал наводить справки о медицинских новостях востока Средиземноморья среди моряков и торговцев.

Перед выходом в поход он приезжал ко мне и попросил разрешения поговорить с Джузеппе. Разговор шел в моем присутствии и тема разговора меня поразила. Итальянский врач Витторио да Пеппе просил у нашего контрабандиста рекомендацию чтобы обратиться к в высшие сферы этих господ.

Доктор Витторио своих коллег слушал молча, сидя на стульчике и опираясь подбородком на свои ладони сложенные на ручке шикарной трости. Когда его товарищи по цеху стали покидать меня, он спокойно дождался когда мы остались одни и вынес свой вердикт о прошедшем консилиуме.

— К сожалению, ваша светлость, большинство моих коллег именно такие. Меня поражают грамотные образованные люди, которые доверяют им своё здоровье и жизни. Везите князь своего шурина в Россию, насколько я понимаю вы сможете создать ему комфортабельные условия для поездки и у вас есть специалисты, которые умеют людей лечить, а не калечить, — я успел рассказать доктору де Пеппе об экспериментах Матвея в лечении «детских неожиданностей» и он сказал, что Матвей и тетка Анфиса по его мнению умницы.

Сказанное синьором Витторио спасло авторитет итальянской медицины от окончательной дискредитации в моих глазах, но это было не все, что я услышал от него.

Он достал из бездонных карманов, спрятанных в складках своей мантии, два свитка. Один был на арабском, другой вероятно на греческом. Я этих был специалистом на минус двести процентов, особенно в греческом. Про арабский я хотя бы знал, что они пишут сзади на перед.

Поэтому доктор просто прочитал мне эти письма. Адресатом был какой-то дон Альберто из тех кругов, рекомендацию к которым дал Джузеппе.

Информаторы доносили дону Альберто, что холера уже пришла на Ближний Восток и начала свою жатву в Малой Азии и Палестине. Вопрос нескольких недель её появление в Константинополе, а затем и на Балканах.

— Мой век, князь, заканчивается. Не сегодня, завтра, Господь призовет меня. Мне не удалось оставить на этой земле учеников и это была главная печаль моей скорбной жизни, — синьор Витторио встал и неожиданно выпрямился отставив в сторону свою трость, а его слабый дребезжащий голос набрал силу.

— Но вчера вечером посыльный этого синьора доставил мне эти письма, а рано утром я получил ваше приглашение. И теперь я буду умирать со спокойной душой, моим предназначением на этой бренной земле было прочитать вам эти письма. Прощайте князь, как говорят у вас, не поминайте лихом.

Однажды в интернете я прочитал, что это выражение очень древнее и изначально говорилось: «Покойников не поминайте лихом». Было такое суеверие, что для отправившегося в царство мертвых, всё худое, сказанное здесь, будет во вред. И для тех, кто это говорит пользы тоже не будет. А «лихом» у нас называют всякое горе, напасть, нужду, всякие жизненные беды, да зачастую и саму смерть, а выражение «поминать лихо» означало не вспоминать плохо.

Синьор Витторио похоже знал значение этого русского выражения и попрощался им со мною.

Не откладывая дело в долгий ящик я написал письмо русскому посланнику при сардинском дворе, он уже поставил меня в известность о циркуляре шефа жандармов, предписывающем обращаться с моей корреспонденцией как с императорской и приложил к нему прошение Николая о медицинском отпуске с открытой датой окончания.

Всё, на этом все европейские дела закончены и пора двигаться в Россию-матушку. Холера уже стучится в наши двери, вместе с костлявой старухой. Надо попробовать в ними немного потягаться, затем следующим летом бросок в Европу и осенью опять домой, буйные паны все равно попробуют показать свой гонор.

Как говориться в одной песне «наши сборы были не долги» и через день мы оправились на Родину.

Карета для Николая была куплена комфортабельнейшая и главным её достоинством был невероятно легкий ход. Если не гнать лошадей, а запрягалась она целой четверкой, да еще и шторочки задернуть, то и не понятно едешь или все таки стоишь.

Сонин брат пытался протестовать против такого внимания, но я пригрозил ему выполнить рекомендации итальянских врачей, а они рекомендовали Николаю задержаться у них минимум на полгода и он согласился с моим решением.

Адмирал, с позиции старшего товарища, как опытный мореплаватель и отчим, меня поддержал целиком и полностью. Мой авторитет у него поднялся до каких-то космических высот и все мои решения им не обсуждались. Тем более, что я очень часто с ним советовался, даже тогда, когда в его советах и не нуждался.

Крестный и Иван Васильевич просто одобрительно кивнули, узнав о моем решении, а все остальные приняли его как руководство к действию.

Сразу же после ухода доктора де Пеппе ко мне пришел Джузеппе. Я этому не удивился, у нас остался один маленький вопросик в наших отношениях, где надо было определиться кто есть кто.

Итальянец опять не стал ходит вокруг да около.

— Ваша светлость, мне кажется нам надо обсудить еще один важный вопрос, — я усмехнулся и кивнул, соглашаясь.

— Если когда-нибудь встанет вопрос кому служить, вам или своим прежним товарищам, то уверяю вас, я не задумываясь решу, что служит надо вашей светлости. Но возможно когда-нибудь вы познакомитесь с доном Альберто и поймете, что эта ситуация просто невозможна. Он знает, что я всегда молюсь одному богу.

Ну просто молодец, ничего не скажешь. Если он всегда будет таким, то это кадр поистине бесценный.

— Хорошо, Джузеппе, я рад, что у нас состоялся такой разговор. Я смотрю тебе ближе всего поле деятельности господ Тимофеева и Лонжерона?

— Вы абсолютно правы, ваша светлость, — итальянец развел руками, подтверждая жестом свои слова. Я улыбнулся, если итальянец просто говорит с невозмутимым лицом и почти без всякой жестикуляции, то это очень подозрительно.

— Тогда держитесь пока ближе к ним, а дальше будет видно.

Перед самым отъездом состоялся еще очень короткий разговор с паном Яном Ружицким. Его прощение об отставке я тоже приложил к своему письму в Питер, но он решил сказать мне пару слов про другое.

— Ваша светлость, турецкие пули поставили на место мозги некоторым моим землякам, но безумцы всё равно устроят очередную авантюру. Их не останавливают никакие доводы, им плевать на расцвет Польши под императорским скипетром и на небывалые свободы дарованные нам. Главное — гонор нашей шляхты, а все остальное гори синим пламенем.

Эти слова немного подпортили мне мажорное настроение с которым я покидал Италию, но правде надо смотреть в глаза.

В Турине русский посланник сказал, что моё письмо отправлено сразу же. Также как и его отчет о задержке на ремонт в Генуе русского корвета и решения об освобожденных пленниках. В том, что его решение Петербург одобрит, сомнений не было, это был вопрос его компетенции и я просто принял это к сведению.

Ехали мы не спеша и в Вене сделали большую остановку. Моя корреспонденция действительно шла как императорская и русский посланник показал мне идущий из Петербурга ответ.

Естественно все решения по господам офицерам и нижним чинам Государь утвердил. Прошение Николая и господина Ружицкого он утвердил, все получили, в том числе и нижние чины, денежные награды, а господа офицеры, кроме польского отставника, ордена и были произведены в следующий чин.

Производство Николая в капитан-лейтенанты было мне не совсем понятно, я считал, что у флотские офицеров это как-то связано с занимаемой должностью, но Государю виднее.

Таким образом Николай Андреевич Макаров в Россию возвращается очень заслуженным человеком и очень уважаемым в морской среде. Капитан-лейтенанство и ордена он заработал своими героизмом и пролитой кровью. Сказать, что это подняло его настроение, значит ничего не сказать и его самочувствие от этого резко улучшилось и на глазах стала затягиваться рана.

Главной причиной нашей задержки в Вене была отправка в действующую армию трех наших освобожденных офицеров. Русский посланник сказал, что лучше, а самое главное безопаснее, им будет сначала вернуться в Российскую империю и лишь по прибытию в Царство Польское, с какой-нибудь частью отправляющейся на фронт, убыть в действующую армию.

Прежняя австро-русская дружба прошлого века исчезла и начинала переть оголтелая русофобия, которую кстати очень поддерживали на самом верху Австрийской империи.

Это я испытал на собственной шкуре. Видя такое количество русских офицеров в моем окружении, большинство австрийских вояк и дворян не скрывая высказывали своё недовольство и будь у меня поменьше людей, возможно были бы и неприятные инциденты.

Но связываться с полутора десятком хорошо вооруженных и великолепно обученных людей, среди которых треть за версту видные офицеры и дворяне, дураков не было.

Продвигаясь по австрийским пределам, я не раз вспомнил размолвку с Софьей Андреевной по поводу увеличения моей охраны. Жена как в воду глядела, еще бы десяток явно не помешал, а то и два, особенно в Критском походе.

На будущее я решил через австрийские владения впредь ездить только при острейшей необходимости и в своей мысленной книге для записи гнидства, против слова Австрия поставил жирнейшую галочку и восклицательный знак.

Но как бы то ни было «гостепримную и хлебосольную» империю Гасбургов мы проехали и оказались в Царстве Польском. Это конечно еще не Россия, но уже Российская империя и буквально через два десятка верст встретили поковника Антонова, который со своим полком направлялся в действующую армию на Балканы. Наших офицеров полковник принял очень радушно и после короткой остановки мы продолжили свой путь.

Из середины весны, а в Генуи стабильно больше десяти днем и немного холоднее ночью и в нашем понимании нет дождей, мы оказались в русской зиме. Вторая половина 19-ого века это только начало эпохи глобального потепления и зимы сейчас как правило долгие, суровые и многоснежные.

Джузеппе снег и морозы конечно видел, но не столько и не такие. Глаза его были почти в буквальном смысле по пять советских копеек. Больше всех над ним потешался Анри и рассказывал о своих первых впечатлениях о России и то, как он теперь любит русские зимы. А русская баня зимой это вообще блаженство.

От его рассказов у нас всех начинали течь слюни, когда он описывал поход в баню и настоящую обжираловку и опиваловку буквально в зю-зю до или после.

Но больше всех зиме радовался Николай. Снег и холод подействовали на него оказали на него совсем не так, как предсказывали итальянские эскулапы. Когда дули холодные ветра и шел снег казалось, что он здоровеет на глазах. И в Питер приехал здоровый и полный сил молодой капитан-лейтенант Макаров, герой морских баталий с турками. Пережитое выдавала первая ранняя седина на висках, бросающийся в глаза шрам на правой щеке и красивая изящная трость. Она конечно скрывала его хромоту и почти никто не знал, что без неё он пока еще не может ходить.

Нам с Николаем, ожидающие нас на почтовой станции жандармы, даже не дали заехать домой. Скривившись, как от какой-то жуткой кислятины от слов, что мои люди в любом случае поедут со мной, жандармский начальник милостиво разрешил сделать это четырем человекам, Ивану Васильевичу, Анри Ланжерону, Джузеппе и Петру. Остальные проследовали на Пусковскую мызу.

Николая оказывается ждал прием у государя, а меня ждал генерал Бенкендорф.

Не скажу, что был рад его видеть, но раздражения он у меня не вызвал. Да и шеф жандармов в этот раз на мою персону отреагировал спокойно и даже с юмором прокомментировал возможную сцену конфликта с жандармским караулом, сказав, что он дал секретную инструкцию смотреть за моими легендарными фехтовальными приемами.

Меня Александр Христофорович просто попросил рассказать о критском походе и почему я ходатайствовал за польского офицера. Минут через сорок приехал Николай, императорская аудиенция закончилась и его привезли к Бенкендорфу. На этот раз к моему удивлению пригласили и господина Тимофеева.

Самое главное, о холере и резюме рассказа пана Ружицкого, я рассказал когда мы были тет-а-тет, это все предназначалось в первую очередь для ушей Государя и шефа жандармов. А потом генерал с удовольствием выслушал наш рассказ об освободительном походе на Крит и расспросил Николая о его службе у греков. Нам он немного рассказал о своем участие в компании 1828-ого года на Балканах.

В итоге у Бенкендорфа мы немного засиделись и на мызу приехали уже вечером.

Аудиенция у императора естественно была короткой и ни о чем, просто протокольная, все награды мой шурин по моему мнению уже получил и это просто был знак монаршей милости. Но в этот раз Николай Павлович меня удивил, он все таки наградил своего тезку еще раз, вручив ему свой личный подарок, дорожный пистолет работы какого-то богемского мастера Антона Винсента Лебеды из Праги.

Мне это имя ничего не говорило, да и на самом деле важно не имя оружейника, а личность дарителя.

На мызе нас ждали наши родные, которые накрыли стол для торжественного ужина и приготовили для нас баню.

Баня была именно такой, как описывал её Анри, мы намылись, напарились, до отвала наелись и даже напились почти в зю-зю. У Джузеппе кончился словарный запас всех его языков, чего чего, а такого приема он явно не ожидал, особенно снежного купания.

Николай сразу же попал в цепкие руки Матвея, который пока мы наслаждались баней, снежными купаниями и всякими безобразиями с напитками, «мучил» моего шурина своим лечением.

Я ему подробно отписало здоровье Николая и Матвей встретил его во все оружии. Среди его лекарств был эликсир и мазь, приготовленные из каких-то бутылочек тетки Анфисы.

Матвей сначала особенным образом накормил и напоил нашего героя-моряка, потом лично попарил его и затем растер раненую ногу свежеприготовленной мазью и уложил спать в хорошо натопленной спальне, да еще и на перине. Перед сном Николай употребил сто пятьдесят рома с пятьюдесятью каплями какого-то эликсира.

Николай тут же заснул, а Матвей присоединился к нам. Ему пришлось налить штрафную и уделить немного внимания для выслушивания его медицинского рассказа.

Уже глубокой ночью я попал наконец-то в руки своей супруги, а под утро, когда я уже после бурных и продолжительных любовных ласок готов был просто заснуть, Соня неожиданно разрыдалась.

— Я боялась, что ты не вернешься, три недели я почти не спала, как у меня не пропало молоко, просто не знаю, — начала она рассказывать сквозь слезы. — Мальчик то же мало спал, проснется и молча лежит. А однажды мы с ним трое суток не спали и не ели. Он только пил сладкую воду. Но не плакал, молча лежал и смотрел на меня. Когда пришло твое письмо, я посчитала, это были дни когда вы освобождали Николая и попали в шторм.

Соня погладила мою раненую руку и поцеловала так нежно, что у меня пропала всякая усталость, но она решительно отстранила меня и смущенно сказала:

— Хватит, Алёшенька, это может навредить нашему ребенку.

Смысл сказанного дошел до меня не сразу. Наш мальчик сладко спал и как мы могли навредить ему мне было не понятно. Но когда я недоуменно посмотрел на жену до меня дошло, Соня опять ждет ребенка.

Но это были не все демографические новости. Утром я узнал, что наконец-то малыша ждут и господа Бакатины. Это мне сообщила Анна, когда мы собрались за обеденным столом.

Матвея не было, чуть ли не с первыми петухами прилетел офицер от Бенкендорфа и затребовал срочно доктора пред генеральские очи. Места для новых постоянных людей за столом Анна определила заранее и лакей указал сначала место Николая рядом с матушкой, а затем и Джузеппе рядом с Ланжеронами.

Николай к столу вышел в новеньком повседневном мундире, но при всех положенных регалиях и самое главное, используя трость как декоративный элемент. Я сразу же понял, что ходьба не доставляет ему уже привычной боли.

Мою улыбку шурин расценил совершенно правильно и улыбнулся в ответ, подтвердив моё предположение глазами. Обед быстро превратился а продолжение вчерашнего ужина и плавно перетек в сегоднешний с небольшим отличием, алкоголя было очень мало и только вино.

Уже в темноте из Питера вернулся Матвей и не один, с ним приехали мои товарищи детства — братья Петровы.

При всех Матвей ничего говорить не стал, но недаром говорят муж и жена одна сатана, Анна без слов поняла его озабоченность, а следом и я и соответственно Софья Андреевна.

Поэтому в моем кабинете мы оказались не поздним вечером, а еще в почти детское время, всего лишь в десять часов. Пока Матвей осматривал и лечил шурина, мы пообщались втроем, братья Петровы и я.

Они заканчивали кондукторское отделение и вопрос о дальнейшей учебе на двухгодичномофицерском отделение даже не обсуждался. Тут им даже не требовалась протекция, в успешности сдачи экзаменов никто не сомневался и места в числе лучших выпускников кондукторского отделения им были гарантированы. Моя протекция и опека были нужны только для одного — свободы выбора после выпуска офицерами через два года.

Темой для разговоров была только предстоящая летняя командировка в Англию к Брюнелям. Кто это такие в училище знали и многие откровенно завидовали братьям. А том, что скоро такая возможность появится у каждого, еще никто не знал, эту потрясающую новость я приберег для личного визита в училище.

Когда Матвей освободился мы с братьями наговорились и они отправились спать, завтра им надо быть в училише, дисциплина там была железная.

— Матвей, твоё мнение о здоровье капитана Макарова? В Италии мне наговорили таких ужасов, правда доктор, который со мною общался последним, назвал своих коллег дураками, — ответ Матвея я практически знал, ума большого тут не надо, достаточно было посмотреть на моего шурина за сегодня столом.

Матвей достал трубку, со знанием дела набил её, раскурил угольком камина, как декоративные элементы они кое-где остались, хотя никакой нагрузки в системе отопления и не несли и выпустил два кольца табачного дыма в потолок.

— Я согласен с такой оценкой, легкая хромота у него останется, трость будет ему конечно не нужна, но она будет придавать ему аристократизм и значимость, особенно в глазах женщин, — такого я от Матвея не ожидал и немного удивился. Он спокойно переждал моё изумление и продолжил.

— Конечно ранения, плен, лишения связанные с этим даром не прошли, но у него молодой и сильный организм. Решение об отпуске абсолютно правильное и через несколько месяцев он будет здоров и думаю даже сможет вернуться на флот, если пожелает.

Матвей сделал еще одну глубокую затяжку, я сидел и молча ждал когда он опять заговорит. Мне было понятно, что трубка пошла в ход не потому, что ему хотелось курить. Мой зять был очень озабочен и озадачен визитом к Бенкендорфу. Он сделал еще одну затяжку и начал выколачивать свою трубку, делая это так, как будто это главное дело его жизни. Закончив, он тшательно убрал её в карман.

— Большинство наших отечественных докторов или такие же дураки, или просто негодяи, делающие деньги за людских страданиях и смертях. Я сейчас верю каждому твоему слову, сказанному про холеру и с ужасом думаю, что она уже у нас на пороге. Но большинство считает, что нам и Европе она не грозит. Мы же не дикари, как те же индусы. Если бы с ними говорил бы другой сановник, а не Бенкендорф, они бы подняли его на смех.

Матвей вскочил и нервно прошелся по кабинету.

Оказывается противохолерный комитет Государь все таки создал. Это решение он не афишировал и окончательное решение принял ночью или сегодня рано утром.

Пока комитет в двух лицах. Сам Государь и его заместитель и фактический глава генерал Бенкендорф. Все решения принимает генерал и его подпись под ними приравнены к государевым.

А вот дальше тупик, российское врачебное сообщество в своей массе не желает впрягаться в это дело. Армейских и флотских лекарей явно недостаточно, также как и цивильных на отдаленных рубежах. И на необходимые кордоны просто нет кадров. В том же Оренбурге докторов всего вместе с вольнопрактикующими не больше пятнадцати, да сотни две лекарских учеников, а территория огромная.

Столичные и доктора крупных городов, таких как Москва, Казань, Варшава и прочих двух десятков, где население превышает двадцать тысяч, сытую и обеспеченную жизнь на беспокойную и кочевую, да еще и не очень хорошо оплачиваемую, менять категорически не желают.

Также как и отказываться от своих бредовых представлений о миазмах в воздухе и методов лечения, главным из которых является кровопускание. Главный аргумент это мнение Запада. Матвея и тех, кто с ним согласен и поддерживает просто поднимают на смех.

Помимо моего сообщения Бенкендорф получил доклады своих холерных комиссаров из Персии и Средней Азии. Они в панике и докладывают об огромной смертности. Своим чередом пришли в Азиатский департамент Министерства внутренних дел донесения от агентов о распространении в Азии страшной «заразительной болезни», от которой умерло уже множество людей.

Шеф жандармов доложил о позиции русского врачебного сообщества Государю, он в бешенстве и готов рвать и метать. А тут еще дворцовые и правительственные интриги. Не все довольны идеей отстранить министра внутренних дел от руководства карантинами и считают, что Бенкендорф просто нагнетает, чтобы подгрести под себя еще больше власти.

А опираются они как раз на мнение многих врачей, столичных и московских. И естественно Наместник и Великий князь в их рядах, так же как и основная масса польских врачей. У них теперь есть свой университет и он только прибавил им гонору.

А уж идея прижать бурлацкие артели подняла на дыбки еще и все волжское купечество.

Одним словом, по мнению Матвея, полный тупик.

— Ты знаешь, Матвей, я честно говоря, ожидал чего нибудь такого и не удивлен. Преклонение пред просвещенной Европой у нас вколачивалось больше ста лет такими методами, что теперь не скоро мы поймем, что там дураков еще поболее, чем у нас. Также как сволочизма и продажности. Европа, она вот, — я сжал кулак, — государства там с кулачок. Ту же Англию любой наш ямщик за неделю вдоль и поперек объедет, или та же Голландия с Данией. Им бы наши проблемы. Португальцы семьдесят лет шли от Лиссабона до мыса Доброй Надежды и принц Энрике им такие деньжица на это давал, а наши казаки на честном слове за те же семьдесят лет дошли от Чусовой до Америки, Дежнев Азию обогнул и видел Аляску, а Поярков с Хабаровым по Амуру прошли и в море вышли, открыли что Сахалин остров. И что? Ты спроси про это англичанина или француза, они тебя на смех подымет. Какой Дежнев или Поярков с Хабаровым. У них Куки с Лаперузами. Они вон открытие Беллинсгаузена и Лазарева не признают, считают что Наполеон нас победил на Бородинском поле. Несут ахинею, что Москву мы сами сожгли, а Великую Армию победил Генерал Мороз.

Я закончил своё пафосное выступление и вернулся на грешную землю.

— Поэтому Матвей продолжай делать своё дело и готовиться к эпидемии. Надеюсь, что Государь и Бенкендорф не совсем полные дураки. Твой дядя кстати что по этому поводу думает?

— Ничего не думает, молчит пока.

— Ты знаешь, Матвей, с карантинами более менее быстро наладится, главное правильно лечить и не нести ахинею про миазмы. Как ты говоришь доложили губернатору Эссену купцы, болезнь «довольно обыкновенная» для Хивы и Бухары и большинство из заболевших ею выздоравливают. Но иногда от нее умирают «столько, что не успевают хоронить умерших». Так?

— Да именно так ему и донесли.

— В этом то и дело, если быстро и правильно лечит, обрабатывать отхожие места и соблюдать личную гигиену, то это будет действительно обыкновенная болезнь от которой большинство выздоравливает. А если лечить кровопусканием, каломелью и опийной настойкой, а потом еще и добавлять магнезию с касторовым масло для лучшего очищения кишечника, то смертность будет ого-го. У страдальца и так обезвоживание, а ему еще и дополнительно поносные препараты дают. Тут никто не выживет. Поэтому главное твое дело разработка методов лечения и настоящей профилактики.

— Ты написал, что причина болезни маленькие организмы — микробы или микроорганизмы, какие-то бактерии, которые надо искать в испражнениях больных.

— Да, я так написал. А это тебе не нравится?

— Дело не в том, что мне не нравится. Немец Гумбольдт с двумя своими спутниками со дня на день приезжает в Россию, они за счет нашей казны едут в Азию.

— И ты думаешь они могут заняться изучением холеры?

— Нет. Я не об этом. Спутник Гумбольдта пруссак Христиан Готфрид Эренберг из Берлина. В прошлом году он что-то там увидел в микроскоп и назвал это бактериями. И ты считаешь, что такие же бактерии вызывают холеру и искать их надо в испражнениях больных людей? И это должен сделать я.

— Именно так.

— А почему ты сам не хочешь это сделать?

— Матвей, ты уже уважаемый доктор, а мне надо доктором стать, завоевать себе имя. На это уйдут годы и никакие деньги не ускорят этот процесс. А у тебя всё это есть. Я тебе дам нужное количество денег, куплю любые приборы, всё, что только тебе будет надо. Но ты должен найти эту проклятую бактерию и доказать, что она в дерьме больного человека, а потом попадает с водой, едой или через немытые руки или к примеру с немытыми огурцами сорванными на грядке, которую поливали зараженной водой в желудок и кишечник, вызывает понос и человек от него умирает. И это надо сделать быстро. Если холера в Бухаре и Хиве, то в конце лета или осенью она будет в Оренбурге и на Урале. Если в Персии и на Ближнем Востоке, то весной она будет на Кавказе и на Балканах. Мне плевать, кто это сделает. Я за славой не гонюсь, но ты можешь это сделать, я просто в этом уверен. А выслушать тебя я заставлю, если не в Европе, то в России точно. А Европа пусть в этом дерьме тогда сама разбирается.

Моя речь похоже потрясла Матвея, он слушая, смотрел на меня широко открытыми глазами. Когда я закончил, он снова достал свою трубку, плотно набил её и медленно раскурил.

— Алексей, я не знаю еще как к этому подступиться, но это будет стоить огромных денег.

— Что ты называешь огромными деньгами?

— Десятки тысяч. Нужно снять здание, нанять людей, купить оборудование, всякие вещества чтобы красить реактивы. Возможно нужных людей надо будет нанять заграницей.

— Матвей, на спасение Николая я потратил больше ста тысяч фунтов и не обеднел от этого. Тебе я завтра дам столько же, смотри вот они.

Я открыл металлический сейф и показал Матвею пачки денег, русских ассигнаций, английских фунтов и стопки золотых и серебрянных монет. Думаю, что сейфы он уже видел, все таки первые сейфы, сейфы Брама, появились в Англии несколько десятков лет назад. А вот такого количества денег он, я думаю, еще не видел.

Доходы с имений были уже существенными, но живых денег У Анны с Матвеем одномоментно самое большое было сто тысяч ассигнациями. А здесь сотни тысяч рублей и фунтов.

Матвей опять задымил как паровоз, мне показалось, что у него дым пошел даже из ушей. У меня самого от табачного дыма поехала голова, я уже забыл это ощущение и мне впервые за все время с моего попадания захотелось курить.

— Хорошо, Алексей. Считай я согласен. Но если у меня ничего не получится, не обессудь.

В том, что получится, сомнений у меня не было. Школу я закончил давно, университетов не кончал и после школьной биологии ничем таким не занимался. Но я помнил волшебные слова: питательные среды, главные из них мясной бульон, желатин и агар-агар.

На них выращивают различные микробы, это называется получение культуры для изучения, потом её, в смысле культуру, красят разными веществами, иногда сушат или что-то еще делают и смотрят с микроскоп.

Для есть специальные предметные стекла, одно нормальное, а другое очень тоненькое. Я думаю мои умельцы сообразят как это получить.

Микроскопы уже есть, правда не знаю как они увеличивают, но опять же найдутся умельцы и сделают.

Матвей закончил дымить, опять тщательно выбил трубку и убрал её.

— С тобой, Алексей, я стану заядлым курильщиком. Выкурить две трубки одну за одной, это я за собой такого не помню. Курение мне всегда радость приносило, освежало мои мысли. А тут голова теперь расскалывается. Я над твоими словами подумаю и через пару дней скажу, что мне надо.

— Хорошо, только учти разработка методов лечения это само собой.

Матвей, соглашаясь, молча махнул рукой и покинул меня, пожелав спокойной ночи.

Не знаю как он, а мне спать не хотелось. Соня быстро заснула, а мне не спалось. Мысли в голову лезли самые разные.

Сейчас в супружеской постели первая мысль была про партизанство супруги, это же надо проявить такой железный характер. Когда я поехал в Лондон у неё уже были подозрения о беременности, но она ничего не сказала, решив, что раз я сказал надо, значит надо.

Правда если бы я не поехал, то Николай почти гарантировано погиб бы. Войне еще несколько месяцев, а там туда-сюда глядишь и год прошел. Не думаю, что у него там был шанс выжить, если хотя бы не ранен был. Так что, всё что не делается, всё к лучшему.

А я через полгода стану отцом повторно. В двадцать лет иметь двоих детей это сейчас норма. Анне вон скоро двадцать пять, а они только-только первого сгородили.

Тут мои мысли переключились на сестру с её мужем. Как-то странно, не типично для нынешнего времени, у нас складываются финансовые и имущественные отношения.

Бакатины даже не заикаются об отделении от общей кассы, такое впечатление, что слово приданное они не знают. Хотя вот Пулковская мыза в майорат не входит, да и в императорском указе сказано о достойном содержании и приданном.

Хотя если подумать, а зачем им это надо. У Анны после замужества ничего не поменялось в худшую сторону, даже более того, она в моё отсутствие тут полновластная хозяйка. Да и в присутствии тоже.

В доме она верховодит, все расходы на ней, у нас еще ни разу не возникло трений по этому поводу. Соня на её власть не претендует и правильно делает, ей власти в других делах и местах хватит. А здесь что дергаться, воевать кто как за столом сидит и к какому часу на чай выходить?

Своё место светлейшей княгини она получила у нас везде сразу и автоматически, в том числе и за столом, так же как и её камеристка, а затем матушка и брат. Да и отлично видит, что я заведенные сестрой порядки и домашний строй одобряю.

И Матвей не дурак, получил бы он приданное, ну понадувал бы щеки несколько месяцев, а потом первой же осенью сели бы в лужу. Не думаю, что он смог бы пахать так же как я. Для этого надо во-первых бросить лекарство, а во-вторых иметь такие же мозги.

Если бы я не знал исход Наваринского сражения, сумел бы я срубить такие бабки? А давать ценные советы направо и налево и находить безошибочные инженерные решения, «придумать» конструкцию чугунных радиаторов? Делать безошибочные вложения в ценные бумаги? С одного взгляда оценить новые американские винтовки и непонятую современниками систему Фергюсона? Или проект синьора Антонио?

Как был Матвей армейским лекарем, так им и остался бы. Конечно по службе он продвинулся бы. Есть еще дивизионные, корпусные, армейские лекари. Но сейчас он живет на законных основаниях в княжеских хоромах, денег не считает, везде перед ним открывают двери и низко кланяются. А царские сановники на совещания приглашают и внимательно слушают, а тут еще и мировые открытия предлагают сделать.

Надо быть полным дураком, что бы хвост распушать.

У меня правда мелькнула мысль, а не заняться ли этим самому, но я её быстро задвинул. Университет я конечно кончил, но диплом все-таки лекарский нужен, а тут его за полгода все равно не получишь и светилом не станешь, а холера уже придет, думаю это будет не позже августа-сентября.

И тут меня в постели чуть ли не в буквальном смысле подбросило. Говоря про лечение, я совершенно забыл про марганцовку. Ведь надо же четко определиться будет ли от неё толк. А я даже толком не знаю как она сейчас называется.

Хотя стоп, знаю, «пурпупное масло», не помню где и от кого я это слышал.

Я вскочил и начал лихорадочно листать свою записную книжку. Почти сразу после попадания у меня появилась записная книжка, с которой я никогда не расставался. Это была на самом деле хорошо сшитая тетрадь формата А5, из самой качественной бумаги для письма в красивом кожаном переплете.

С ней я никогда не расставался. Одно из достоинств одежды 19-ого века наличие огромных карманов, которые совершенно не видны. Конечно в какой-нибудь щегольской одежде лондонских или парижских модников их нет, но я же не щеголь, а серьезный взрослый мужчина, у которого постоянно при себе не только большая записная книжка, но и клинок в виде трости и пистолет.

Со своей записной книжкой я никогда не расставался, лишь иногда она была на хранении у кого-нибудь из камердинеров, почти всегда это был Петр и он был в паре шагов от меня.

Ночью книжка всегда лежала или на ночном столике или под подушкой вместе с пистолетом.

Соня когда увидела это в первый раз, то в буквальном смысле потеряла дар речи. Но потом вспомнила обстоятельства нашего знакомства и успокоилась или сделала вид, что успокоилась, а после истории с графом Белинским она как-то сказала, что теперь полностью меня понимает.

После минут двадцати лихорадочных поисков я нашел нужную запись. Её я сделал в Лондоне, в одной из тамошних химических лабораторий.

— Марганцовка — пурпурное масло, Иоганн Глаубер, 1659-ый год, Шееле и Ган — «минеральный хамелеон», 1774-ый год, — шепотом прочитал я.

Полистав, я нашел свою запись об активированном угле. Здесь всё проще, я примерно знаю как это делать и надо немного поднапрячься и вспомнить как мы это делали во время сборов после девятого класса.

Утром Матвей неожиданно для меня задержался, он был немного растерян и как никогда небрежно одет, а все пальцы были в плохо отмытых чернилах.

На мой немой вопрос шепотом ответила Анна.

— Я Матвея никогда таким не видела. Он от тебя пришел весь не свой. Поцеловал меня так нежно, как никогда не целовал, сказал, что очень любит меня, что у вас все замечательно, но ему надо немного поработать. После этого ушел в кабинет. Лакей принес ему штоф нашего хлебногоо вина с тонко-нарезанным свиным салом с луком и он два часа сидел что-то читал и писал. Утром опять подскочил и давай дальше писать. Рваной бумаги и сломанных перьев целая корзина, даже две расколотых чернильницы.

Завтрак прошел в полном молчании и как никогда быстро. Матвей встал из-за стола первым и обратился ко мне:

— Алексей, нам нужно срочно продолжить нашу беседу. И давай лучше это сделаем в моем кабинете.

Беспорядка с кабинете Матвея я не увидел, только на столе лежала стопка исписанных бумаг, корзина возле стола стола пустая, а две чернильницы были первозданно чистые.

В кабинете было проветренно и необычайно чисто.

— Я тут в черне набросал кое-что и еще раз прочитал всё что написал ты, собрал сам и бумаги полученные вчера от Бенкендорфа. Ты думаю тоже мало спал и я знаю, что ты сейчас мне скажешь, — Матвей наклонил голову немного на бок и хитро посмотрел на меня.

Я демонстративно изумленно поднял брови и смеясь спросил:

— И что я тебе сейчас должен сказать?

Доктор Бакатин поднял вверх правую руки и как бы дирижируя ей, медленно продекламировал:

— Матвей Иванович, мне нужен очень хороший химик, желательно гениальный и желательно ни один.