Июльский полдень золотой. Гостиная, о степени достатка хозяев которой можно судить по ее исполинским размерам, — а ведь есть еще флорентийский руинный мрамор на панелях стен, напольная мозаика со сценой охоты Геры, аукционные античные капители по углам.

За окнами — волшебный сад, возможно тот самый, который видела через крохотную дверцу одна девочка в английской сказке. За разделочным столиком на барном стуле сидит Дюймовочка. Она одета в нарядное платьице, слишком, пожалуй, нарядное для того, чтобы сидеть в нем за разделочным столиком. Рукава ей коротковаты, кружевной воротничок затерся и пожелтел. Возможно, это единственное платье, из которого Дюймовочка пока не выросла.

Девочка сосредоточенно колет острой рапирой айсберг твердого швейцарского сыра, покоящийся на огромном серебряном блюде. Дюймовочка не выглядит голодной, кажется, у нее просто такая игра: терзать сыр, дробить его на кусочки, растирать эти кусочки в мелкую труху.

В глубине интерьера — работающий телевизор. Он выглядит более одушевленным, чем завернутая в халат женщина, полулежащая перед ним в кожаном кресле. По телевизору показывают комедийный стендап — немного похожие друг на друга актеры разговорного жанра смешат публику немного похожими друг на друга шутками. Время от времени раздаются взрывы хохота — зал смеется. Для того чтобы доказать, что зал действительно смеется, что это не интерпассивность записанного много лет назад хохота мертвецов, камера выхватывает сверкающих зубами веселящихся зрителей.

Женщина внимательно смотрит на экран, но никак не реагирует на происходящее. Она вглядывается скорей в телевизор, чем в то, что по нему показывают. От этой ее сосредоточенности, от того, что она не то что не улыбается, но даже, кажется, не моргает, вокруг нее по интерьеру разливается тишина, такая тишина, что она заглушает и телевизионные шутки, и взрывы смеха, и даже механистический стук рапиры об айсберг сыра.

Вот еще. Я могу различить в этой тишине, в ее сосущем характере, величественную поступь аккордов «Сарабанды» Генделя.

Рапира соскальзывает с куска и с грохотом вонзается в блюдо. Дюймовочка бросает быстрый взгляд на женщину, сомнамбулически молчащую в кресле, так что становится понятно: у телевизора — ее мать, и девочка ждет, очень ждет, что та очнется и запретит ей дробить сыр острой рапирой. Мать на звук не поворачивается и Дюймовочка снова сжимает инструмент в руках. Холодная сталь вспыхивает в лучах солнца хирургическим блеском.

Из коридора, уходящего под пролет массивной дубовой лестницы, слышатся шаги. Они приближаются, но все никак не оформятся в человека.

— Такой вопрос, — спрашивают из темноты.

Ни девочка, ни мама не поворачиваются. Они как будто приучены не подавать голоса в этом доме.

Из коридора выныривает человек. Он одет в синюю робу и усы брата Марио. В телесной конституции он как-то коротковат, как будто дизайнерская студия специально выпустила его для интерьеров класса «люкс», дабы своим пребыванием рядом с альковами и прочими местами, где обретаются полуобнаженные нимфы, он не распалял ревность владельцев альковов и полуобнаженных нимф. Мужчина функционален, он весь — как стоящая в углу и дожидающаяся, когда ее разложат, стремянка.

— Хозяюшка? — спрашивает он, пытаясь понять, есть ли в гостиной люди.

Видно, что это не первая комната дома, в которой он ищет хозяюшку.

Женщина продолжает молчать. Дюймовочка сосредоточенно колет сыр. Мужчина выходит из-за лестницы и обнаруживает сидящую перед телевизором. Он улыбается и начинает тараторить:

— Ах, вот вы где! А тут заплутался чуткенцию. Хожу, хожу, уже и на третий этаж поднялся, и в цоколь заглядывал, а вы, значит, тут себе молчите, ну что ж, бывает, и помолчать хочется, видно сиеста у вас, да? Полуденный отдых, как в Испании! Я недавно в Испании был, так у них…

Он умолкает. Ни девочка, ни ее мать не оборачиваются на его слова. Он меняет тактику:

— Я спросить хотел, по интерьеру… Просто совет нужен, как делать, потому что непонятно. Потому что можно и так, и так.

Женщина заметно напрягается, но не поворачивает головы и продолжает смотреть в телевизор. Брат Марио теряется, он не может понять происходящего. Он вглядывается в детали этой сцены, и мы буквально видим, как работает мозг: его глаз замечает, что женщина полулежит на хозяйском кресле, так что это не прислуга, он отмечает, что рядом с ее рукой лежит пульт и что кожа подлокотника протерта, так что телевизор она смотрит тут не первый месяц, она не гость, не гость. Наконец, он замечает на безымянном пальце ее руки обручальное кольцо, узнает его и подходит вплотную к женщине, застывая в шаге от нее.

— Хозяюшка! — весело и уверенно обращается он. — Извините, что отрываю! Я говорил там, вопрос есть, спросить.

Женщина медленно поворачивает голову к нему, но ее взгляд останавливается где-то за его спиной, так что профессиональная привычка брата Марио заглядывать прямо внутрь человека, чтобы понять, как ему будет лучше, что ему понравится больше, дает осечку.

— Что вам нужно? — тихо спрашивает «хозяюшка».

— В эркерах южного крыла ламбрекен делаем со свагой или жесткой панелью? — тараторит он.

— Что? — переспрашивает женщина.

— Эркеры! Южное крыло! Там хозяин ламбрекен утвердил. Так вот, его со свагой делать? Или проклеенной жесткой панелью?

Женщина растерянно пожимает плечами.

— А у хозяина самого нельзя уточнить? — нетерпеливо переминается рабочий.

Смотрящая телевизор поворачивается в сторону белой массивной двери, в которую упирается лестничный пролет на втором этаже, и торопливо отвечает:

— Нет, хозяина тревожить нельзя.

Брат Марио растерянно крякает. В его мире не бывает такой степени занятости, которая не позволяет решить вопрос со свагой на ламбрекене. Он стоит некоторое время, покачиваясь вперед-назад, как будто ожидает, что «хозяюшка» все-таки оттает и позовет владельца дома. Наконец предлагает:

— Ну тогда давайте решать сами. Своими, так сказать, умственными силами. Организуем свагу? По мне, так красиво будет. Такая, знаете, расслабленная динамика.

— Давайте делать свагу, — равнодушно отвечает женщина. — Если красиво.

— Хм! Кабы все так просто! — Мужчина еще больше оживляется.

Он выглядит как человек, который рассказывал анекдот и вот сейчас подошел к его кульминации. Сейчас станет смешно.

— В том и затык, что там ламбрекен идет по нижней кромке, у вас же там лепнина, и если делаем симметричную свагу с провисом, тогда центральная створка цеплять будет. Понимаете? Цеплять! Фурнитурой по жаккарду!

Он чуть в ладоши не хлопает от того, как точно описал заминку. Третий этаж тем временем оживает — над головами разговаривающих слышатся мелкие птичьи шажки.

— Тогда давайте без сваг.

Смотревшая телевизор поворачивается в сторону шагов. Видно, что они занимают женщину больше брата Марио, больше разговора о ламбрекене и даже больше того сарабандового молчания, которое источает белая дверь в конце лестничного пролета.

Шажки сверху ускоряются, на лестницу слетает их обладательница. Шелковое платье в алых маках перехвачено по бедрам полотенцем, между пальцами ног торчат ватные тампоны: девушке делали педикюр. Разрез ее глаз скальпельно-острый, о ресницы можно порезаться. У нее узкие тонкие губы, разогретые до красноты помадой. На эти губы хочется подуть, чтобы они остыли. Она вся натянута, как высоковольтный провод, всмотрись — и различишь голубоватое электрическое свечение под кожей. Маленькая грудь ходит под платьем так, будто наверху девушка была занята совсем не педикюром. Красавица застывает на площадке лестничного пролета, у белой массивной двери. Дверь прикрывает ее спину как щит, еще больше подчеркивая хрупкость фигуры. Она значительно моложе «хозяюшки». Красавица растягивает полыхающие помадой губы в широкую, но не ровную улыбку и спрашивает таким голоском, каким барышни на всякий случай уточняют у возлюбленных, действительно ли те их любят:

— И что тут происходит, не поняла?

«Хозяюшка» молчит и теребит пульт от телевизора. У нее пухлые и не очень красивые ладони. Брат Марио разводит руками, а потом озадаченно хлопает себя по бедрам. Он еще раз всматривается в обручальное кольцо сидящей в кресле, потом переводит взгляд на маленькую грудь, тонущую в алых маках. Дюймовочка принимается колоть сыр с остервенением — она вонзает рапиру прямо в центр айсберга и тянет на себя обеими ручками.

— Что тут происходит, я спрашиваю? Что это ты тут раскомандовалась? — Красавица театрально обводит зрителей взглядом.

Она спускается по лестнице — спина прямая, плечи назад, с носка на пятку, с медленным покачиванием на мыске, как по подиуму. Полотенце развязывается и соскальзывает на пол, но она профессионально не обращает на это внимание. Пожалуй, она похожа на Минерву — в том виде, в котором ее могут имитировать в ночном клубе перед началом эротического шоу.

Минерва обходит парализованного Марио и продолжает свой речитатив:

— Тебе что сказали? Где твое место? Во флигеле твое место! Во флигеле! И входить со двора! Чтобы людям жить не мешала! Машину тебе оставили, флигель тебе отвели — живи, молись! Радуйся!

Молчание женщины распаляет Минерву по тому же военному закону, по которому бегство врага заставляет оборонявшуюся армию пуститься за ним вдогонку:

— Пожалели тебя — спасибо скажи! Спасибо людям скажи! Не развелся что — так это от нехватки времени! Так что сиди, молись! Во флигеле! И свою эту… — Красавица долго не может подобрать слово для обозначения девочки и в результате выдает нечто не вполне подходящее: — Эту прошмандовку свою, свою прошмандовку эту малую при себе держи! Чтобы из флигеля не высовывалась!

Дюймовочка дробит отвалившийся от глыбы сыра кусок быстрыми сильными ударами. Рапира зажата в кулачке, девочка полностью сконцентрирована на серебряном блюде и, кажется, не слышит, как взрослые ссорятся. Женщина, смотревшая телевизор, в библейской надежде повернула голову к белым дверям, венчающим лестничный пролет. По ее щекам крадутся вниз два влажных ручейка.

— Еще раз тут рот раскроешь — я тобой займусь! Поняла? Отложу все и займусь! Дам под жопу — полетишь в панельку в Малиновке! Тридцать квадратов, до метро шесть остановок!

Поразительно, как красавица умудряется выкрикивать это, не сильно повышая голос, сохраняя его хрустальную певучесть. Сцена все больше озаряется некой глобальной неправильностью, собственной невозможностью, как тот момент во Второзаконии, где Бог обращает жену Лота в кусок соли только потому, что та обернулась посмотреть, как силы небесные зачищают Содом и Гоморру. И «Сарабанда» Генделя слышна все сильней. Брат Марио прикинулся статуей. Зрачки его приобрели квадратность и неподвижность компьютерного пикселя.

Женщина в кресле размазывает ручейки по лицу тыльной стороной ладони. Ее тело неподвижно, а движения медленны.

Минерва усмехается:

— Или, может, думаешь, любит он тебя? Или любил когда-нибудь? Женился тогда еще, чтобы в Совмин на должность взяли! А сейчас просто нельзя разводиться, ему это репутацию спортит! Он же председатель комиссии этой! Жалеем тебя, как собачку, а ты на шею лезешь! Вали давай в свой флигель и сиди там! И эту выблядь мелкую с собой пакуй!

Дюймовочка положила ладонь на блюдо и с размаху долбит ее отточенной, перепачканной в сырных крошках рапирой. Ее лицо и волосы — в липких брызгах. Ее глаза сухие, на губах — ни гримасы, ни улыбки. Она, кажется, не замечает, что перешла с сыра на себя. По блюду из вскрытой руки растекается медленное вишневое варенье.

Детская спаленка, плывущая в сумерках. Повернувшись на бок, в кроватке спит Дюймовочка. Правая ладошка под щекой, левая рука свешивается, обнажая — нет, не бинты, бинты давно уже сняты, на коже остались только белесые росчерки. Некоторые шрамы похожи на тире, в других можно узнать силуэт летящей птицы. Шепнув платьем, в комнате появляется мама. Ее волосы убраны в узел, обнажая высокий затылок и тонкую шею. На лице все то же бесстрастное выражение, только глаза как будто ушли в глазницы глубже, а уголки губ приспустились — лаконичные добавления, в которых можно прочитать многое.

Она неслышно садится на кроватку, в ногах у Дюймовочки. Она зажигает ночник на столике в изголовье. Сейчас ее ладони совсем не кажутся пухлыми. Ночник пришел как будто из другой эпохи, когда вкуса и красоты в доме было ощутимо больше. Он выполнен из брабантского разноцветного стекла art nouveau в форме волшебного деревца. Маленькие детали — такие, как уровень проработки ствола, или то, с каким тщанием выведены лица у фей, сидящих на ветвях, — выдают в нем вещь скорей из музея, чем с немецкого блошиного рынка. Ночник накрывает кроватку и столик узором разноцветных пятнышек.

Мама подтыкает одеяло так тщательно, будто пытается отдать дочке последнее остающееся в сердце душевное тепло. Она сидит без движения, пока за окном не начинает светлеть. Тогда женщина наклоняется к дочери и гладит ее по волосам, закладывая выбившиеся на лицо прядки за ухо, — все это без видимой нежности, пребывая в уже знакомой нам сомнамбулической остановленности. Оттого сцена выглядит печально и слегка потусторонне, как общение призрака с тем, кто был ему дорог при жизни. Затем она подходит к двери и смотрит на спящего ребенка, долго, долго, слишком долго для живого человека — прежде чем выскользнуть прочь. Ночник остается включенным.

Из двора за высоким забором, непроницаемость которого для глаз акцентирована рядом высаженных голубых елей, выныривает большой белый автомобиль. Клюшкообразный значок «Лексуса» на нем позолочен — так же, как лебедка и диски массивных колес. Он производит впечатление гигантского ювелирного украшения, которое, вместо того чтобы мирно носиться на шее или в ушах, вдруг разрослось и всосало внутрь себя тех, кого призвано было украсить.

За рулем сидит Минерва, источающая Перуново настроение. Она бренчит браслетами, которыми забраны ее руки, берет с места и тормозит так, будто пытается вызвать нервный срыв у своей машины. Злится в ней, кажется, вообще все. Даже запах туалетной воды. Еще чуть-чуть, и волосы на голове зашевелятся и превратятся в змей. Сзади, затерявшаяся среди сумок и пакетов, испуганно молчит Дюймовочка.

Вырулив с аллеи, ведущей к дому, Минерва разгоняется — джип прыгает по ухабам и ямам как волейбольный мяч.

— Вот ведь Тарасово! — мизантропически восклицает водительница. — Десять соток стоит как трёха в центре, а дорог так и не построили! Зачем дороги? У нас ведь тут, твою мать, феодализм! Каждый сидит в замке, со стеной и рвом! В магазин ходят слуги, а хозяева сплошь на вертолетах с полным приводом! Ты как там, малая? Не ушиблась?

Дюймовочка насупленно качает головой. И спрашивает:

— Тетя Таня, а почему папа меня не повез?

— У папы сегодня коллегия, — резко отвечает Минерва.

— А почему эта Коллегия не отпустила папу меня в интернат завезти? Он же обещал!

Тетя Таня резко бьет по тормозам, джип останавливается, слаломистом проскальзывая на смешанной с глиной щебенке. Водительница поворачивается к девочке и кричит:

— Я еще раз повторяю! Тебе, малая, повторяю! Запомни раз и навсегда! Мы тебя не в интернат сдаем! И не в детский дом, как ты говорила, чтобы папу разжалобить! Ты ж вообще головой своей думай! Ты знаешь, что такое интернат? Там беспризорники, менты, социальные педагоги и клопы под обоями! Знаешь, как сложно было выбить, чтобы тебя взяли? Знаешь?

Девочка испуганно кивает, показывая, что знает, как сложно было выбить.

— Давай, произноси сама, как называется, куда мы сейчас едем! Давай! На память!

— Санаторно-лесная школа для детей с заболеваниями дыхательных путей, — послушно выдает девочка.

— А почему мы эту школу выбили для тебя? Почему? — настаивает тетя Таня.

На этот вопрос Дюймовочке ответить сложней. Кажется, она не уверена, нужно ли ей в принципе ехать в санаторно-лесную школу. Наконец, она пробует:

— Потому что я плакала и не могла остановиться?

— Нет, Яся! — набрасывается на нее тетя Таня. — Вот ни хрена не поэтому! А потому что ты, когда долго плакала, начала задыхаться, помнишь? Тебе было тяжело дышать, помнишь? Это называется «астма»! Болезнь такая! Ее нужно лечить в стационаре! В полном! Иначе ты не сможешь дышать и умрешь. Мы тебе жизнь спасаем! И здоровье! А не как ты говоришь!

Джип снова резко рвет с места и мячиком прыгает мимо замков и высоких ворот, и снаружи даже можно подумать, что в нем едет счастливая семья. Тетя Таня включает радио, и из динамиков льется простенькая мелодия, вернее даже не мелодия, а ее бледная тень, на которую наложена одна-единственная, внезапно такая пронзительная для двухтактной попсы, строчка: «А мне бы просто снегом стать». И Ясе очень хочется превратиться в снег, в белые пушистые снежинки, и улететь прочь из этого автомобиля, из этого города, из этой жизни — наверх, в черноту космоса, к замершим в форме созвездий снежинкам.

В санаторно-лесной школе лучше, чем она предполагала, и уж точно не хуже, чем было дома перед отъездом. Тут есть столовая, в которой пахнет котлетами, есть учебные классы, в которых пахнет ведром и половой тряпкой, тут есть кусок елового леса, в котором пахнет еловым лесом — туда можно ходить искать жуков-пожарников. Тут есть бассейн без воды, истребитель без плексигласового фонаря, с вывороченной начинкой кабины, кинотеатр без кресел и проектора, флагшток без флага. Тут есть заброшенный профилактический корпус, в котором уже не проводят профилактики из-за того, что развалился какой-то Союз. Когда Ясе становится тоскливо, она представляет, что на самом деле ее тренируют для полета в космос на сделанном как будто из фольги истребителе, и тогда жизнь обретает осмысленность.

Ей нравятся палаты, заставленные койками с колючими одеялами, где по рыжим пескам бредут белые верблюды. Нравится фактура матрасов и санитарная белизна выдаваемых раз в две недели проштампованных простыней. Нравится, что возле каждой койки стоит тумбочка, в которую дети складывают передачи, а она — свой гербарий, свои камешки и шишки, свои каштаны и цветные стеклышки.

В пятницу с восемнадцати до двадцати — приемные часы или, говоря человеческим языком, «забор». Возле проходной у ограды собираются все младшие классы и спорят, за кем приедут первым. На шлагбаум облокачиваться нельзя, за попытку прокатиться на нем лишают полдника даже отличников. Особенно удачлив Олег Буевич — его родители работают неподалеку, в поселке Сокол, а потому появляются без пятнадцати.

Они всовывают нос машины под шлагбаум, захлопывают дверь за впрыгивающим на ходу Олегом и дают по газам, разворачиваясь и уносясь прочь, к свободе, к маминой запеканке и папиной игровой приставке (и о первом, и о втором будет много разговоров в понедельник). Все это — до того, как ленивая стрелка шлагбаума успевает подняться и застыть в зените. Потом спасающие и спасаемые мельтешат перед глазами, как верхушки деревьев, когда катаешься на плохо центрированной карусели, установленной за бассейном. Карусели, раскрутить которую можно только вдвоем, сидя друг напротив друга, иначе она скребет креслами по песку.

Последней везет Верке Рыбаковой, за которой в половину восьмого приходит одышливая косолапая бабуля с остановки семьсот шестого. К моменту появления старой медведицы Верка успевает разувериться в своем спасении и с такой радостью кивает Ясе на прощанье, что той хочется, очень хочется прикинуться кем угодно — хоть Веркой, хоть ее едва переставляющей ноги бабушкой, лишь бы свалить за пределы Санаторно-лесной школы. Они скрываются за соснами, и Яся остается у шлагбаума с чувством, что она проводила всех своих в армию, замуж или на Марс. Позже, практикуясь в метафорах, она уточняет ощущение: все умерли, она — последняя на Земле. Ощущение апокалипсиса становится особенно сильным когда она проходит мимо карусели, на которой невозможно кататься в одиночку. Еще позже, среди вымерших корпусов, в пустой палате, рассчитанной на шестерых, она убеждается: нет, умерла как раз она, все остальные — живы среди живых. И воскресенье произойдет утром понедельника.

— Можно я пройдусь с вами? — предлагает она однажды медведице.

— Куда? — пугается старуха, увлекая Верку за руку — так, будто они две красавицы, за которыми после дискотеки увязался алкаш.

— Только до остановки семьсот шестого! — обещает Яся, втайне надеясь, что ее посадят в автобус и заберут на выходные в берлогу, угостят медом и варениками.

— А у тебя что, своих родителей нет, девочка? — спрашивает старуха строго.

Как можно быть такой вредной, непослушной школьницей, без родителей!

— Нету, — честно отвечает Яся. — Только папа и тетя Таня.

Медведица некоторое время обдумывает эту мысль, делает несколько шагов прочь от шлагбаума, затем останавливается, оборачивается и переспрашивает не менее строго:

— А чего папка тебя не забирает на выходные?

— Потому что у него есть тетя Таня. — Ясе удивительно, что взрослый человек может не понимать таких простых вещей.

Старуха вздыхает, отходит от ограды еще дальше, затем останавливается и бросает через плечо:

— Храни тебя, девочка, Царица Небесная и Земная.

Яся волнуется:

— А кто это — Царица Небесная и Земная?

Однако старой медведице с внучкой нужно спешить на автобус. Последний семьсот шестой, вы же сами понимаете. Яся выбегает за ограду, хотя это делать запрещено, и кричит свой вопрос в шерстяную спину медведицы:

— А она добрая?

— Самая добрая, — уверенно отвечает бабуля, не останавливаясь. — Она всех жалеет, кого больше некому жалеть.

— Как мама? — спрашивает Яся, но ей уже не отвечают.

Самое интимное место в лесной школе — библиотека, где пахнет крашеными полами и книжной пылью, а посетителей не бывает совсем, ибо кому интересно нюхать пол и пыль, когда рядом еловый лес. Ясе нравится ощущение моментального перемещения в другой мир, которое дарит соединение писанных букв в слова: проходишь сквозь портал чужого воображения, и именно там, внутри Кэрролла, Мавра или Купалы, отныне развертывается твой внутренний диалог, что делает его защищенным — не только от окружающих, но и от тебя.

В библиотеке значится библиотекарша, похожая на портрет Крупской, но библиотекаршу можно не принимать в расчет, так как она все время занята сосредоточенным переворачиванием страниц газеты «Жизнь» и тем, действительно ли у Валерия Леонтьева есть жабры. Она, как дракон, который сидит на сокровищах, но питается жабами.

Книгам про путешествия отведена отдельная полка. Яся выдергивает из частокола корешков пожелтевший, с манящим названием «За моря, за океаны». Старомодно выполненная обложка изображает корабль, который пятьдесят лет назад сошел бы за мечту подростка, погнавшись за которой тот мог закончить беспросветной шестилетней службой на советском линкоре.

Шрифт, заставляющий задуматься об автомате с газировкой, сообщает, что автор «заморей» — Степан Звенящий. В аннотации говорится, что он является «не только журналистом-международником газеты “Известия”, стипендиатом ВПШ и обладателем почетной грамоты “За правду и объективность в освещении XIX съезда ВКП(б) — КПСС”», но и «пристальным летописцем приключений, через которые прошла команда крейсера “Верный” на полном опасностей пути к Гаване». Яся раскрывает книгу на середине, и Крупская, газета «Жизнь» и жабры Валерия Леонтьева остаются в другом королевстве.

«Какая глупость! Не может быть в мире мест, где нужно платить за то, чтобы тебе спасли жизнь», — хмыкает Яся и откладывает книгу. Она приходит к выводу о том, что нельзя верить обладателям почетной грамоты «За правду и объективность в освещении XIX съезда ВКП(б) — КПСС». Так Яся впервые сталкивается с политикой.

На плановом медосмотре главврач Степан Николаевич, похожий на доктора Айболита, которого сильно обидели спасенные им звери, интересуется, как часто Яся пользуется ингалятором. Она спрашивает: «Что такое ингалятор?». Айболит начинает кричать, назначает проверку. Спирометрия не выявляет похожих на бронхиальную астму аномалий. Степан Николаевич кричит еще громче, требует немедленного перевода в обычную среднеобразовательную школу по месту жительства. Ясю вызывают к директору и вроде даже действительно готовят к выписке. А потом что-то случается, громкий Степан Николаевич притихает и начинает при виде Яси жаться к стеночке и отводить глаза. А потом он сам куда-то девается — видно, за ним все-таки приходят спасенные им звери, — и в санаторно-лесной школе появляется Лариса Евгеньевна, полноватая, добрая и полностью согласная с Ясиной астмой.

Иллюзии — плохой корм для надежды. Мечта растет обещанием перестать быть мечтой. Папа появляется у шлагбаума дважды, иначе проходная совсем перестала бы интересовать Ясю. Первый раз, на какой-то ранний день рождения, он привозит ей книжку-раскраску с китами. Раскраска довольно бесполезна, так как огромные китовьи туши приходится однообразно зарисовывать синей ручкой.

Второй раз он приезжает не один, а с фотографом и высушенной загаром до состояния мумии женщиной (не тетей Таней), которая сразу вручает Ясе черный бумажный пакет с надписью «MANGO MNG». В пакете — платье. Женщина вдевает Ясю в платье, закрепляет булавками слишком длинные гофрированные манжеты (с размером не угадали), больно расчесывает волосы, сетуя на то, что «без лака не лежат». Потом она командует «улыбаться», «изобразить астму» и «сделать кошечку». В лицо светят лампой, закрепленной на фольге, Яся узнает новое слово «диссипатор». Папа смотрит на часы, когда их не фотографируют, и не смотрит, когда фотографируют. Потом все заканчивается, женщина и папа прыгают в большую черную машину и уезжают, а фотограф долго ждет такси, ходит туда-сюда перед проходной и говорит плохие слова.

Оба раза папа не забирает ее с собой на выходные. Во второй раз оставляет платье. Через год его манжеты перестают быть слишком длинными.

Яся надевает платье каждый раз, когда выходит к «забору». Воспитательницы и учителя смотрят на нарядную девочку то ли с завистью, то ли с презрением и почему-то увязывают исполнение ее мечты с какими-то «выборами». С шести до семи — самый пик визитов. После семи забирателей меньше. В мечтах Яси папа приезжает на белых лакированных лимузинах, на черных «плимутах» и «крайслерах», катается с ней на карусели, потом обнимает ее при всех детях и говорит им: «Это — моя дочка». А потом он приглашает ее в авто и увозит из санаторно-лесной школы навсегда.

В девять шлагбаум закрепляется на стойке в положении «закрыто», а въездные ворота автоматически перекрывают проезд, и это сонное выдвижение красной металлической решетки гарантирует механическое отсутствие папы еще семь дней.

Однажды после очень ветреного дня, перевернувшего стенды наглядной агитации и разметавшего содержимое мусорных баков по территории школы, из обшитой сайдингом будки с тонированными стеклами, стоящей у шлагбаума, выходит дядя.

Дядя одет в джинсы и ковбойку, он очень взрослый, на вид ему лет двадцать, а это старше Яси на целую Ясину жизнь. Он вглядывается в девочку пристально, и Яся думает, что дядя сейчас ее будет ругать: после восьми, когда официально заканчивается «забор», ошиваться у входа запрещено. Однако дядя не ругается, он садится на корточки, заглядывает в глаза и спрашивает с редким для этого заведения участием:

— За тобой что, никто не приехал, маленькая?

Яся качает головой. У дяди серые добрые глаза, пушистые ресницы и над бровью — крохотный шрам в форме чайки. Девочка хочет показать ему птиц на своей левой руке, но стесняется.

— Когда все уехали, на карусели не покружишься. Она в землю скребет, — делится она вместо этого своей житейской мудростью.

— Не беда, пойдем, я тебя повращаю, — усмехается дядя, берет ее за руку и ведет прочь от ворот.

Он кажется ей очень важным человеком, если может вот так спокойно покинуть свой пост в обшитом сайдингом домике у ворот, раз предлагает кататься на карусели за час до отбоя, когда уже загорелись фонари и скрежет железа может разбудить вахтера или кого-нибудь пострашней.

— А ты тут директор? — спрашивает Яся.

— С чего ты взяла, дуреха? — смеется дядя. — Я — студиозус, последний филомат среди Филаретов. Бьюсь лбом о гранитную парту истфака, но парта не отвечает взаимностью. Обещали за успехи в постижении ВКЛ к третьему курсу на бесплатное перевести, но не перевели. Приходится подрабатывать истуканом. От Минска близко, вот и езжу.

Он сажает ее на карусель, устраивается напротив, чтобы уравновесить неустойчивую платформу, и начинает раскручивать агрегат, похожий на ржавый советский волчок. Он хватается за круг, находящийся на уровне груди, и тянет его на себя, в результате чего конструкция издает скрежет поворачиваемой танковой башни. Яся помогает ему, на ладонях остается высохшая и отстающая от металла краска, так что становится даже ясно, какой это танк — тот самый миллион раз крашенный Т-34 возле Дома офицеров в Минске. Пластмассовые сиденья неудобные, карусель наверняка потеряла половину своих подшипников и движется натужно, рывками, Яся не попадает в ритм движения, и металлическое кольцо больно бьет ее по рукам. От нарастающей скорости ей становится дурно — с детьми они никогда не разгонялись так сильно, в ушах свистит ветер, а рот полон разметавшихся волос. Ее вжимает в сиденье, ее подташнивает, фонари мельтешат перед глазами, она смотрит на дядю — единственный недвижимый объект в поле зрения, — смотрит на него и думает, что ей необъяснимо хорошо, хотя должно быть неспокойно — какой-то незнакомый человек делает то, что до сих пор не сделал для нее отец. Но она видит, что дядя добрый и что он смотрит на нее так, как смотрела когда-то только мама — с теплом и заботой. И когда наконец дядя останавливает карусель, ей хочется, чтобы он предложил встретиться тут завтра снова, и чтобы они стали друзьями, и чтобы она показала ему свою коллекцию сосновых шишек и найденный редкий каштан в форме облака.

Но Студиозуз вздыхает и говорит:

— Тебе нужно в койку, а мне — обратно на пост, иначе фон Лепель премиальные зажмет и придется отказывать себе в самом ценном — в вине, без которого драматичную историю ВКЛ не постигнешь. Про таких, как фон Лепель, Томас Урбан правильно написал: жена полковника, хотя сама могла бы быть полковником.

— А кто такая фон Лепель?

— Это истинное имя директора нашего Дома отдыха, — усмехается дядя.

— А Студиозус — это твое имя?

— Нет, скорей должность.

Так Яся поняла, как нужно звать человека, отвечающего за шлагбаум: студиозус входных ворот. Про шрам над бровью она соображает сама: набил о непонятную гранитную парту истфака.

Они прогуливаются под фонарями, и деревья дышат ночной прохладой, и стрекочет цикада, и липы пахнут так, как они пахнут только в детстве, когда ночь — настоящая ночь, пристанище гномов и светлячков, которые кажутся созданиями из одной сказки. Ей кажется, что у человека, который знает выражение «драматичная история ВКЛ», можно спрашивать все, что угодно, что он вроде умного филина из мультфильма про Винни Пуха; он вроде говорящего Сфинкса, знающего все отгадки, — ему подвластно прошлое, настоящее и будущее. И Яся задает вопрос, мучивший ее давно:

— А почему маму хоронили в этом шерстяном свитере с горлом? И что значит «слабое сердце»? Разве сердце может быть «сильным»? Оно же мягкое!

Студиозус перестает идти. Потом садится рядом и снова заглядывает ей в глаза. Чайка взлетела очень высоко, вместе с бровями она оказалась на самом верху его лба. Девочка терпеливо объясняет:

— Просто мама же не любила этот свитер. Он ей кололся в горло. Там высокое горло. Почему тетя Таня и папа похоронили ее в нем? Ей же будет всегда плохо! Это специально, да?

И Студиозус вдруг обнимает ее и прижимает к себе, накрыв ладонями. Ясе почему-то хочется заплакать, хоть тетя Таня и сказала, что когда плачешь по маме, появляется астма. Губы у Студиозуса плотно сжаты, глаза блестят.

— Всем нам не хватает одного. Всем живущим здесь, — говорит он с запалом. — Тебе, мне, любому! У нас как-то глобально не получилось с радостью. Горя полно, равнодушия, зависти, всякой мелкой черной дряни — хоть отбавляй. Причем — что сейчас, что после Кревской унии… А вот радости — чистой радости, такой, какой должна быть в детстве, — тут нет даже у детей! Посмотри на их лица! Я расскажу тебе историю, маленькая, — доверительно сообщает Студиозус. — Когда тебе будет снова думаться о маме, ты вспоминай эту историю, ладно? Так вот. Посмотри туда! — он показывает в небо, где, очевидно более яркий, чем фонари, висит желтый диск. — Видишь справа на Луне пятнышко, похожее на выщерблинку? Его легко заметить, оно темней всех остальных. Это — Море Ясности. На его нижнем берегу, выше и левее Моря Спокойствия, находится Озеро Радости, или Lacus Gaudii. Добраться до него очень просто — нужно сесть в лодку и плыть от Озера Сновидений по диагонали, но главное не спешить и не сбиться с дороги, ведь так ты попадешь в Lacus Doloris — Озеро Печали, откуда очень сложно выплыть, так как в печали вязнут весла, и тебе постоянно хочется спать и опускаются руки. Запомнила?

Девочка кивает: по диагонали от Озера Сновидений.

— А где я достану лодку на Луне? — морщит лоб она.

— На Луне все передвигаются только на лодках, ведь ее поверхность — сплошь моря, заливы и озера. Видишь вон там темный мысок? Это — Залив Любви в Море Спокойствия. А с краешка, на востоке, крохотная точечка — Озеро Лета. Вот тут — Озеро Нежности, а на темной стороне — Озеро Одиночества — туда, на темную сторону, отправляются те, кто больше не хочет никого видеть.

— А что там делать, в Озере Радости?

— В нем можно купаться, в Радость можно нырять с головой с лодки, а еще можно расставить палатку, зажечь костер, устроиться в гамаке и слушать, как Радость плещется о берега.

— А много там Радости?

— Ее хватит на всех. На всех нас! Озеро — сто километров в длину!

— Это как Минское море?

— Больше. Намного больше!

Яся мечтательно молчит.

— А какая она, Радость, в этом Озере? — спрашивает она наконец.

Студиозус думает, трет себе шрам над бровью.

— Она — как кисель. Синий сладкий кисель. Ты заходишь в нее с берега, и она принимает тебя на свои ладони. Ты ложишься на спину, а над тобой — космос.

Девочка пытается представить себе, как это — скользить на спине по кисельным волнам Радости и глядеть на созвездия. Вокруг — тишина и мерцание Млечного Пути.

— Это — рай? — спрашивает она.

— Нет, — он качает головой. — Рая больше нет, в него верят лишь ортодоксы. Рай — это Бог и ангелы. Тут же — Радость. Ни боли, ни тревоги, ни страха. Радость и счастье, другой берег Печали. Я не хочу в рай. Я хочу качаться на волнах Радости и смотреть на звезды.

На прощание он говорит ей «до завтра», но, конечно, она не решается прийти к шлагбауму и попросить сводить ее на карусель. Всю неделю он снится ей в виде большого мохнатого пса, который был ее первой и самой любимой игрушкой (игрушка куда-то подевалась после маминых похорон). Пес разговаривает с ней его голосом, обнимает ее и рассказывает про рай и озера — на Луне, на Сатурне и даже на Солнце. Ровный и немного ироничный голос сообщает ее снам покой и выдавливает из них черную пустоту, к которой она за свою жизнь в санаторно-лесной успела вполне привыкнуть.

Когда через неделю, в пятницу, в двадцать один, после окончания «забора» (папа снова не приехал) Яся стучится в сторожку, вместо студиозуса оттуда выходит одетый в синюю униформу с надписью «Охрана» мужик с прокуренными усами и в очках с оловянной оправой. Он говорит, что «этат малады» уехал, а почему уехал, не знает, скорей всего — «намалацил дзенег на учобу», а может его уволила директор, и что он никому тут все равно не нравился за острый язык и «зловредный склад ума», и что он, мужик с прокуренными усами, на «вумника» в обиде за то, что тот назвал его «истуканом».

Душный коридор журфака БГУ. Портреты знаменитых выпускников на стенах. Все они — не журналисты, а писатели, поэты и члены Верховного совета. У стенда «Абитуриенту на заметку» толпа. Атмосфера, как на переполненной платформе подземки, где все ждут поезда, который никогда не приедет. Или приедет, но увидят его не все. Возможно, он уже приехал и забрал лучших с собой в интимную темноту тоннеля.

Девушки модельной внешности с укладками «как на свадьбу» и купленными в райпо вечерними платьями некрасиво размазывают по щекам слезы. Юноши косят под Игги Попа, Ника Кейва и академика Вернадского. И первые, и вторые, и третьи меняются в лице при грозовых отзвуках, доносящихся отовсюду: «осенний призыв», «военкомат», «медкомиссия».

Ясина фамилия — первая в списке поступивших, хотя она провалила собеседование по профпредмету, суть вопросов которого не поняла. Рядом с ее строчкой — приписка от руки, шариковой ручкой — «выделить комн. в студ. общежитии по ул. Первомайск. — протокол засед. профкома № 20 133», хотя она не просила комнату в общежитии и собирается жить дома: от Тарасова до центра Минска — двадцать минут на маршрутке.

Внезапно откуда-то из глубин коридора доносится крик: женский голос выкрикивает ее фамилию так, будто от этого зависит жизнь кричащей. Многие абитуриенты оглядываются на этот крик — фамилия сделалась в городе слишком известной.

Она проталкивается по «перрону» и подходит к звавшей — это несчастного вида методистка факультета. Она бормочет: «Ну слава богу, нашлась! Вас к телефону требуют, это срочно! Срочно!» Яся ныряет в каморку методистки, отмечает несчастный электрический чайник, запыленный фикус, желтенькие обои, жакетик, от которого пахнет восьмидесятыми и старой девой, принимает трубку из ее рук и вслушивается в тишину на том конце провода.

— Здравствуйте. С вами сейчас будет говорить Сергей Юрьевич, — торжественно объявляет трубка голосом, в котором больше металла, чем женственности.

Сразу вслед за этим — голос отца:

— Ну привет… — Звучит так, будто он начал говорить и отвлекся на что-то, он так часто делает, общаясь с людьми.

— Привет, — пожимает она плечами.

— Мне тут… э… позвонил ректор ваш и сказал, что ты оказала ему честь, решив поступить в БГУ.

Пауза. Видно, Яся должна здесь начать что-то говорить, но она не знает, что. И ей не хочется.

— Это правда? — спрашивает папа.

— Да. Правда, — снова пожимает плечами Яся.

— Ну, я рад, что ты поступила. — Последнее звучит как шутка. И он действительно смеется, добавив: — На бесплатное! С именной стипендией, как мне обещали!

Яся молчит. Она не знает, что говорить.

— Одного я как-то не понял, доча. — Слово «доча» звучит очень инородно. — Выбор факультета. Ты что, правда решила поступать на этот… На журфак?

— Ну да, — аккуратно отвечает Яся. — А что?

— А что ж со мной не посоветовалась?

«Потому что я не видела тебя два месяца, дорогой мой. А когда скреблась — даже не стучалась — скреблась, чтобы не слишком потревожить тебя и твою прекрасную белую дверь в мае, чтобы поговорить о будущем, ты, не открывая мне, крикнул: “Занят!” Крикнул как служанке, как кошке, так что же ты теперь хочешь?» — вот так нужно было ответить. Но так отвечать ему она разучилась. Да что там — никогда не умела она так отвечать своему отцу. Кажется, всего несколько человек во всей стране могли с ним так поговорить.

И она начинает униженно мямлить, отмечая, как ползет в сторону ее дикция, как сплющивается она под его властными, вескими репликами, как теряет остроту и резкость:

— Ну не знаю, пап. Это… Не получилось у меня как-то.

— Что же, давай мы тебя перекинем задником на какой-нибудь приличный факультет. Международные отношения подойдут? Будешь у нас дипломатом!

«Ага, дипломатом! И уеду далеко-далеко, на Огненную Землю, на мыс Горн, чтобы не напоминать тебе ни о себе, ни о маме, ни о флигеле, ни о той игрушке, большом мохнатом псе, которого ты мне подарил, а потом выкинул на помойку, вместе со мной», — продолжает она грубить папе, не раскрывая рта. Потом делает глубокий вдох и униженно выводит:

— Папочка, я все же осталась бы на журфаке, ладно?

— Но почему? Объясни! Зачем ты себе выбрала эту профессию? — наседает он.

Она вздыхает и формулирует, медленно и вдумчиво:

— Я хочу, наверное, жалеть тех, кого больше некому жалеть. И… защищать их.

— Тогда иди в солдаты. Или в Робин Гуды, — пытается он пошутить.

Яся протягивает трубку методистке, и та кладет ее на старенький аппарат — советская пластмасса цвета слоновой кости, трогательный диск с циферками. Яся находит чудовищное несоответствие в том, что голоса таких важных и влиятельных людей, как Сергей Юрьевич, могут передаваться всяким дребезжащим низкобюджетным электромеханическим хламом. С другой стороны, если бы ее каналом связи с отцом всегда был этот пахнущий проводами и изолентой телефон, а не вечнозакрытая белоснежная дверь, она разучилась бы говорить с ним не раскрывая рта гораздо раньше.

— Объективность журналиста состоит во всестороннести… Всесторонности… Всосторонности… Как это сказать? Когда и к тем, и к другим… Значит… Раньше, еще совсем недавно, дорогие мои студенты, была партия, хотя вы этого можете и не помнить. Как она говорила, так и было объективно. Когда я работал на XIX съезде КПСС… Ну, это… А теперь у нас демократия и свобода слова… И объективность должна быть всесторонной. Всесторонней…

Большинство лекторов на факультете похожи на постаревшего Дмитрия Пригова, который перестал писать стихи, купил себе галстук и научил жену его завязывать. От них пахнет столовой, на переменах они шуршат пакетиками в портфелях и извлекают беляши, которые стыдливо поедают, словно бурундучки.

Яся уже поняла все про «всосторонность», она тайком пишет коротенькие эссе — про человека, который приручил чайку и научил ее говорить, про чудака, который ночует на раскаленных за день жестяных крышах, про тайны троллейбусных депо, про крохотных человечков, живущих в саксофоне у уличного музыканта — все это слишком трогательно, чтобы такое публиковать, да и как она сунется в журналы, с ее фамилией? Кроме того, ее писанина совершенно не всесторонна и даже не всестороння.

Однажды она идет с факультета и замечает: улицы города вымерли. Она сворачивает в один переулок, не встречает там никакого движения — нет ни людей, ни машин; сворачивает в другой, оказывается на Маркса, выбирается по ней в мощенный рукав, вьющийся по дворам в сторону проспекта, протискивается мимо открытых гаражей с брошенными полуразобранными «Жигулями» и «Волгами», мимо веранд кафе с остывающими чашками нетронутого кофе, и оказывается на шестиполосной проезжей части, на поблескивающем солнцем асфальте, среди исправно работающих светофоров, которым некого останавливать, ибо нет ни пешеходов, ни даже велосипедистов.

Она беспечно бредет в сторону вокзала по разделительной полосе, воображая, что на город упала нейтронная бомба, и внезапно обнаруживает перед собой три ряда ОМОНа в черных шлемах с жестяными щитами, с дубинками наизготовку. Бойцы молчат и не шевелятся, как почетный караул. И лишь рации, включенные на полную мощность, оглашают окрестности каркающими командами, из которых следует, что сейчас то ли ОМОН пойдет в атаку, то ли, напротив, атака пойдет на ОМОН.

И тогда Яся разворачивается и изо всех сил бежит обратно к той арочке, через которую протиснулась на проспект, и видит, что тут, у арочки, двойное оцепление из людей в кожаных куртках с озабоченными лицами — настолько озабоченными, что к ним страшно даже близко подходить, и улица напротив перекрыта грузовиком, по сторонам от которого выстроился спецназ в черной униформе. И дальше она слышит рев, идущий снизу, от земли, от начавшего вдруг дрожать асфальта, и видит, что с другой стороны приближается людское море, толпа, в которой каждый явно кричит свое, издали производит гул, который сливается в одно сплошное «а-а-а-а!», и это «а-а-а!» становится громче и страшней при виде рядов ОМОНа. И когда она явственно понимает, что ей совершенно некуда бежать, что она надежно зажата и законопачена между двумя ненавидящими друг друга силами, ОМОН получает команду наступать.

По жестяным щитам грохочут резиновые дубинки, и эта канонада заглушает рев приближающихся людей: с каждым ударом ОМОН делает шаг вперед, и ясно, что эту поступь ничто не остановит — ни хемингуэевский «мотылек и танк», ни Яся. И вот, уже чисто инстинктивно, она вжимается в углубление между двумя пилястрами в сталинском доме, и твердыни сшибаются прямо перед ней с влажным хрустом. Она видит, как прямой удар срывает очки с мужчины, который держит плакат, где написана фамилия ее отца, ее фамилия; там написано что-то злое, очень злое, но плакат уже растирают по асфальту тяжелые берцы, вместе с его беспомощной злостью. Видит, как кому-то выбивают зубы. Видит, как эффективны усиленные металлическими пластинами перчатки, как легко отбивают человеческую плоть металлические дырчатые щиты. Потом подъезжают автобусы с черной клеенкой на окнах и всех оставшихся лежать или сидеть или просто — оставшихся, не побежавших, принимаются паковать, деловито, как при уборке картошки, с такими же сугубо сельскохозяйственными звуками.

И удивительно, как эта суетливая зачистка совершенно минует Ясю — ни те ни другие не воспринимают ее как участника побоища, неподвижность выводит ее из видимого дерущимся мира.

Вечером она хочет рассказать об увиденном отцу, но он очень занят.

Любовь встречает ее на выходе из метро «Октябрьская» и на первый взгляд совершенно не похожа на любовь. Длинноволосый юноша стоит со стаканчиком взятого в «Центральном» кофе, курит и читает книжку в мягкой обложке. Проходя мимо, она замечает название — «Степной волк» Германа Гессе, и внезапно чувствует какое-то родство не столько с этим юношей, сколько с этой книжкой. «Я хотела спросить у вас, по поводу Гермины», — обращается она к парню, но тот прохладно замечает: «Я пока не дочитал до конца и говорить ничего не могу». Ей внезапно нравится этот отстраненный ответ. «В конце концов, любовь ведь, наверное, бывает и не с первого взгляда», — говорит она себе — и предлагает зайти в «Центральный», где они едят бутерброды, состоящие из сухой питы, корейской морковки, докторской колбасы и кетчупа, и Костик — а его зовут Костик (представляется Кастусём, хотя говорит по-русски) — продолжает вести себя замкнуто и заносчиво: как раз так, как нужно для того, чтобы в тебя влюбилась третьекурсница — ну или решила, что влюбилась. Он отвечает лаконично, сообщает, что он юрист, готовится быть адвокатом и пишет стихи. На просьбу почитать стихи сразу же отказывается, и это снова нравится Ясе.

— Журфак — это не образование, — кривится он, услышав про ее альма-матер.

«Зачем юристы в стране, где нет закона?» — отвечает она ему, по привычке не раскрывая рта.

Костик пухловат, у него усы цвета рожи, то есть, конечно, ржи, ржи цвета у него усы, но и рожа у него цвета ржи — серовато-бледная, с неожиданным багровым цветом губ, глаза чуть навыкате, как у потомственного австро-венгерского аристократа, успевшего слегка подмутировать от внутрифамильных браков, и он уже что-то задвигает про собственный аристократизм, про папу, который служит замминистра, про квартиру на Победы, про дачу в Крыжовке — и все это без спешки, с касанием габсбургской величественности, и каждое слово низводит Ясю до статуса замарашки, тряпочки без роду-племени, — а ведь она такая в чем-то и есть.

У него толстая шея, но ее барочные складки драпируются длинными соломенными волосами, у него прыщ на верхней губе, но он практически не виден за усами, в целом Костик скорей похож на степного теленка, чем на степного волка, но Яся рада, что он с ней говорит, пусть даже и равнодушно, слишком равнодушно. Вечером они идут в кино, и он — нет, не обнимает ее, но задумчиво гладит по ноге, хозяйственно так, как крепостную девку. Яся ожидает обещанного книгами возбуждения или хотя бы стука крови в ушах, но ничего этого не случается. Он приглашает ее домой, в свою квартиру под голубками на Захарова, «на послезавтра». «Предки будут на даче», — сообщает Костик и заглядывает ей в глаза. Яся делает вывод, что взгляд значит, что ей, похоже, нужно купить презервативы.

Она покупает презервативы — почти не краснея, затем, почему-то краснея гораздо больше, покупает новые трусики, красного цвета, с кружевами, потому что из старых торчат нитки и их будет неудобно не снимать; на лифчик денег не хватает, и она надевает блузку без него. Она приходит к Костику в номенклатурную квартиру, сбивчиво объясняется с консьержем, который строг, как охранник на входе в публичный дом, она сбрызгивает себя духами перед тем, как позвонить — потому что блузка мокрая подмышками.

Дальше она закидывает ногу на ногу, громко смеется, придает своим глазам влажный вид — только для того, чтобы скрыть дрожь в кончиках пальцев и сотрясания жути в животе. На столе стоит четыре бутылки пива — почему-то именно на столе, а не в холодильнике, Костик как будто показывает сразу серьезность своих намерений: мы выпьем четыре бутылки пива, а потом я пойду тобой пользоваться.

Она пьет кислое пиво, смотрит на него и пытается представить про себя фразу «Мой Костик». Он так же неприступен и далек, как и при первой встрече, хотя пытается вернуться к разговору о Гермине, он запускает себе пятерню в волосы, приподнимает их над головой и роняет, получая видимое удовольствие от того, каким красивым себя считает. Пивная пена повисла на рже, он вытирает ее рукой, а затем глубоко затягивается и выдыхает дым, откидывая голову. Затем, когда первая уже допита, а вторая еще нет, он оказывается рядом на подлокотнике, снова гладит ее по ноге, потом начинает трогать грудь, особенно останавливаясь на соске, таком доступном без лифчика, Яся выгибается, чтобы показать все в выгодном свете, но на его лице написано, что он делает ей большое одолжение. В конце концов, потомок Габсбургов — и какая-то безродная ветошь. Она почти прочитывает в его глазах: ножки у тебя, девочка, коротковаты, носик картошечкой, грудь небольшая и при том какая-то рыхлая — все то, что она себе много раз говорила, стоя перед зеркалом и замирая, в надежде на то, что кто-нибудь когда-нибудь найдет в этом красоту.

После второй пива ей хочется писать, но писать нельзя, потому что он уже взял ее за руку и ведет, трясущуюся крупной дрожью, в спальню; он уверен в том, что Ясю колотит от желания, хотя откуда тогда струи ледяного пота, ледяные пальцы, пересохшие в страхе губы. И вот тут, на родительских простынях, он обнажает свою вяловатую прелесть и эффектно разрывает ее трусики — наш степной теленок — настоящий самец, на трусики ушел остаток стипендии и следующее свидание теперь возможно только через две недели.

И дальше он что-то там трогает, что-то не до конца изученное самой Ясей, трогает, впрочем, без особого интереса, хотя трепетный испуг девочки начинает его наконец распалять, и Яся откидывается на подушку, смотрит на далекий потолок, на возню фар по карнизам и чувствует, что вся ее жизнь — за редкими исключениями, за несколькими буквально минутами, была какой-то картонной подделкой, плохо сыгранной сценой, едва замаскированной паузой между двумя ненаступившими действиями.

Когда он забирается и начинает, пыхтя и отдуваясь, двигаться, причиняя сначала острую, а потом тупую боль, она все ждет, что это чувство отступит — чувство того, что жизнь, ее жизнь, все никак не начнется, что она все ждет окончания увертюры и начала арии героя, а герой не приходит или приходит и оказывается не героем, а тельцом, и ничего вообще настоящего вокруг — только бутафория. И она не сразу слышит его за своими мыслями, когда он в ужасе пищит: «Бля! Тут кровь! Ты что… Была?..», — и ей уже совсем не страшно, скорей как-то равнодушно — она улыбается и выдает что-то про «эти самые дни».

Дальше он все никак не может разрешиться, они прерываются и она, глядя на его полненькие, как колонны провинциального цирка, ножки, вспоминает из Бродского, про белые колени на мокрых простынях, и удивляется, что колени там, конечно, имелись в виду женские, и вдруг такое попадание в эти вот конкретно колени, в эту успевшую уже надоесть возню. И когда он уже, кажется, готов продолжать — а она осмелела до того, что собирается перед этим попроситься пописать, в коридоре вспыхивает свет и слышится мокрый шелест снимаемых плащей.

— А где Котя? — спрашивает властный женский голос, подкрепляемый постуком каблучков по паркету, и мужчина в ответ бубнит ей что-то невнятное, так, что непонятно даже, кто в этой семье замминистра.

Ясю тем временем осеняет пониманием, почему юный Габсбург представился таким неподобающим ему Кастусём, почему не Константином например — он хотел отползти как можно дальше от этого маминого Коти, смешного, надо признать, — все это она думает, лихорадочно застегивая крохотные пуговки блузки, и пальцы, как в страшном сне, не попадают, не справляются, и трусики не надеть никак — они разорваны теленком надвое, поэтому она торопливо натягивает брюки, звук молний, ее и Котиной, слишком явственнен, а родителей привлекает кухня — мама восклицает что-то про пиво, брезгливо звенят бутылки, она, кажется, сильно удивлена тем, что юный Габсбург знает, как открывается пивная тара, и когда они уже полностью застегнуты, они выскакивают из спальни и изловлены в холле, всклокоченные и измятые, и замминистра начинает улыбаться, причем лишь одним углом губ, второй остается по-габсбургски серьезным, а жена замминистра сразу проблематизирует ситуацию, сразу пускается в крик.

— Это что это такое, Котя? — спрашивает она. — Это ты пиво пьешь, значит? Это тебя вот эта, значит, подпаивает?

На ее лице — такое выражение, будто ее любимый породистый красавец, стрелоподобная русская борзая, только что смешал свою кровь с какой-то блошистой бродягой, причем скандал случился на глазах у всего салона.

— Кто это такая? Кто, я тебя спрашиваю? — Она обращается к теленку, но теленок полностью парализован.

Он не может ни говорить, ни думать, его рот приоткрыт, а грудь вздымается часто-часто. После таких залетов юноши теряют интерес к девушкам на всю жизнь.

Шок Коти передается Ясе, к тому же — яркий свет и двое одетых взрослых, и она пытается заступиться за него и за себя и тараторит:

— Вы только не волнуйтесь, главное! Это совершенно не то, что вы подумали! Мы просто разговаривали! О Германе Гессе! И о жизни!

Паркет под ногами изображает землетрясение, стыд и испуг сплетаются в ледяной клубок под пупком. К тому же ей по-прежнему очень хочется писать.

— Кто ты такая? Откуда взялась? — допрашивает жена замминистра.

Ее интересует все. Сейчас она спросит, где она купила Коте пива и не открывала ли его об ореховую столешницу столового гарнитура.

— Я? — переспрашивает Яся, с трудом отвлекаясь от кружащегося под ногами паркета. — Я кто? А вы не знали? Я, конечно, его сестра!

— Сестра! — начинает в голос смеяться папа. — Она — его сестра! Сестра, понимаешь?

До Яси доходит, что родители — не те люди, которым можно рассказывать про количество детей в их семье, и ей вдруг становится сложно просто стоять ровно, она сгибается, хватает свои туфли и убегает прочь, босиком по величественным бетонным ступеням, думая об одном — только бы не описаться на паркете Габсбургов.

Маршрутка на Тарасово отправляется с изнанки железнодорожного вокзала: промозглая консервная банка, похожая скорей на мчащийся через город пустой пулеметный ящик, нежели на обещанную названием газель; она вся переполнена «Русским радио», радио вываливается из нее, торчит и свисает. Между кольцевой и поворотом на коттеджный городок — мертвая зона, там водитель переключает на диск, и это всегда одна и та же песня: «Сникерсы, сникерсы, сникерсы-уикерсы; Баунти, баунти, баунти-уяунти». От остановки до дома двадцать минут через лес — как раз достаточно, чтобы успеть прослушать «Wish you were here» и «Shine on you crazy diamond». Иногда Яся заговаривает с Сидом Барретом — как и всем в ее возрасте, ей кажется, что строчка «You reached for the secret too soon» в равной степени относится и к ней, к Ясе, а это делает их с Барретом родственными душами.

Она ни на секунду не забывает про Озеро Радости. Ни на секунду.

На участке появляется патио с бассейном трансформируемой формы, лежа в котором можно наблюдать через хрустализированное сверхпрозрачное стекло, как по небу тянутся облака: тетя Таня любит пропадать тут с бутылкой «Вдовы Клико». Она зовет «Ядвигу» «помокнуть» и «дернуть по мозгу пузыриками», но Яся приветливо отказывается: ее имя в паспорте пишется как «Янина» и никакой Ядвигой она никогда не станет даже во имя мира и взаимопонимания в том, что тетя Таня называет семьей. Дом в центральной своей части получает еще один этаж с балюстрадой, идущей вдоль шести гостевых спален. Однажды, опять же после шампанского, тетя Таня разрешает ей вселиться в одну из этих спален, «там же все новое», но Яся остается во флигеле.

Она спит на старенькой кровати, сделанной еще до наступления эры ортопедических латексных матрацев, она штопает коттоновое постельное белье из детства, не позволяя тихой эфиопке Лауре, которая присматривает за этой частью дома, устроить в ее кровати прохладный сатиновый уют; она держится за старенькие шторы и мебель из клееного ДСП. «Развела ты там у себя девяностые», — ворчит тетя Таня и очень напрягается, когда Яся просто проходит мимо нее, не говоря ни слова. Иногда она слышит обрывки разговоров тети Тани с папой в его неприступном белом кабинете — эхо гулко доносит уже знакомые «эта маленькая прошмандовка», «коррида», «дать под жопу», «блочная однуха на Каменной горке».

Предложения «помокнуть» и «дернуть по мозгу пузыриками» звучат из патио так же часто, как и раньше, и произносятся не менее хрустальным голосом.

Иногда, ложась спать, она забывает выключить ночник, пришедший как будто из другой эпохи, когда красоты и изящества в доме было вдоволь. Тогда — в ту пору, когда ты не можешь отличить сон от яви, морок от собственных мучительных мыслей, — Ясе кажется, что в комнате, шепнув платьем, появляется безмолвная фигура с волосами, убранными на затылке в узел, обнажив тонкую белую шею. Фигура неслышно усаживается в ногах и подтыкает одеяло, и сон становится особенно крепким и спокойным. Ночник с утра встречает проснувшуюся Ясю зажженным.

Неотвратимый, как взросление, на горизонте начинает маячить выпуск, означающий конец именной стипендии и начало того этапа, когда люди начинают легитимно интересоваться, чем ты занимаешься в жизни, и им надо на этот вопрос отвечать. Ни работы, ни профессиональной мечты, ни идей о том, как защитить тех, кого больше некому жалеть, у Яси нет. Нет уверенности и в том, что те, кого она считала нуждающимися в защите, хотят быть спасенными Ясей: буквально каждый обездоленный вокруг успел купить себе старое немецкое корыто, поставить стеклопакеты на кухне и отложить на летний отпуск в Анталии.

Робин Гуд тут рискует закончить, как Иисус Христос.

Слушая разговоры перед аудиториями, но не вовлекаясь в них (после того как ее фамилия стала звучать в городе, количество желающих набиться в друзья резко увеличилось, обратно пропорциональное желанию заводить друзей), она понимает, что не одинока в своей растерянности — все однокурсники подходят к диплому полными шалопаями, знающими речитативы «Prodigy» лучше, чем тот рынок, на который их выпускают в качестве молодняка, на зубы и сноровку которого рассчитывает вся стая. И никто не напрягается. В конце концов, у них у всех есть извинение под названием «обязательное государственное распределение», которое затрудняет любое стратегическое планирование собственной судьбы.

Она читает газеты и ничего не понимает, так как в большинстве своем они заняты судорожным опровержением того, что написано в других газетах. Она читает интернет с единственного подключенного компьютера в факультетской библиотеке и убеждается, что там то же самое, что и в газетах, только больше мата. Она пробует найти ответ в книгах, но все книги тут — либо о «всестороннести», либо о «medium is the message», либо о «симулякрах и симуляции»; ничто из этого не может помочь ей понять, что делать дальше в жизни. Наконец она замечает на полке с исторической литературой артефакт из другой эпохи, в кожаном переплете с золотым тиснением и ятями на обложке. Автор, «проф. Куропатошкин» обещает рассказать о «Нравах, обычаях и верованиях восточных славян Малороссии, Белоруссии и Польши». Она раскрывает книгу, как обычно, на середине и вчитывается в написанное на толстых желтых страницах, поначалу с трудом разбирая дореформенное правописание, а потом просто переставая замечать странную орфографию и необычные окончания:

Старая книга напомнила Ясе о призраках из интернатного детства, о мимолетном разговоре, который когда-то растревожил воображение, так что гулявшее по коридорам памяти эхо успело наплодить в этих самых коридорах целый бестриарий волшебных существ. Здесь же про этих существ сообщалось четко, сухо и несколько саркастично, так что нарратор, при всех своих комичных старорежимностях, вызывал живой интерес. А потому она спустилась в столовую за стаканом какао, попыталась поставить напиток рядом с книгой, получила выговор от местной Крупской, которая оказалась не настолько погружена в газету «Жизнь», как Крупская санаторно-лесной школы, допила какао в коридоре и вернулась к чтению:

Яся закрывает книгу, испытывая больше симпатии к Царице, чем к проф. Куропатошкину, попытавшемуся ее разоблачить. «Как ей сложно, — думает она, — нести добро и радость десяти миллионам равнодушных полудурков и при этом даже не просыпаться».

Актовый зал, по-церковному залитый ярким боковым светом из огромных окон. Окна выходят на оживленную улицу и потеряли способность открываться еще до того, как в этих стенах зазвучало слово «плюрализм». Оттого они настолько давно не мыты, что человек с воображением может разглядеть в разноцветных разводах грязи витражи с муками Господними.

Полторы сотни пар глаз, кто — испуганно, кто — со спокойной ненавистью, смотрят на сцену, где установлен накрытый кумачом стол. За столом — члены государственной комиссии по распределению во главе с целым министром, в ней председательствующим. Министр крупен, как заголовок газеты «Правда», которая уже пятнадцать лет как перестала выходить. Он весел, как пришедший на раскулачивание красноармеец, чувствуя свое абсолютное влияние на жизнь собравшихся.

С речью выступает декан, блеск фигуры которого слегка затмился присутствием в зале министра. В свою очередь, блеск фигуры министра слегка придавлен портретом президента, обозревающим сцену сверху и придающим ей неотвратимый вид приводимого в исполнение приговора.

— Дорогие друзья! Теперь уже — коллеги! Вот и закончилось, получается, ваше плаванье на ледоколе знаний через льды невежества! Вот и отпускаем мы вас, родные вы мои, во взрослую жизнь! Пять долгих лет продолжалось ваше обучение, пять лет наши лучшие профессора… Что? — декан склоняется к министру. — Покороче? Ну ладно, покороче… Как известно, процедура выдачи дипломов у нас проходит в несколько символическом режиме, так как она совмещена с обязательным распределением студентов, учившихся на государственной форме дневного отделения с получением стипендии. Как вы знаете, каждый получивший бесплатное образование обязан вернуть свой долг государству, два года проработав по месту распределения. И именно туда, в сейф вашего будущего начальника, будет отправлен почтой ваш диплом…

По залу разносится недовольный гул, хотя все прекрасно знают эту процедуру.

— И я должен по процедуре тут озвучить, что будет в случае вашей неявки по распределению или уклонения от явки по распределению. Поймите меня правильно, это я не чтобы кого-то испугать, просто таковы правила. Так вот, если вы вообразите себе, что не обязаны отдавать свой долг государству, документы на вас будут переданы в суд, который обяжет вас компенсировать бюджету те расходы, которые были понесены на то, чтобы дать вам высшее образование. В настоящее время эта сумма составляет…

Министр протягивает декану бумажку, и тот зачитывает сумму, путаясь в нулях.

Все в зале тотчас же достают калькуляторы и начинают считать.

— Тринадцать кусков грин, — шепчут вокруг. — Нормально можно было в Сорбонне на бакалавра отучиться!

— Но мы переходим к самому приятному и волнительному! К заполнению вакансий! — выкрикивает декан, перекрывая гул, туманом ползущий над рядами дерматиновых кресел.

Встает министр — теперь начинается его соло. Вершить судьбы — занятие для чиновника, а не факультетского бригадира.

— Ну что, уважаемые дипломники! И особенно, так сказать, дипломницы! Поздравляю с выпуском! — усмехается он. — И первую просим к сцене Екатерину Шаршунову. Давайте, давайте, Екатерина! Не стесняйтесь!

Нарядно одетая девушка не успевает дойти до выхода из узкой ложбинки, ведущей через ноги сидящих к проходу, как сверху звучит:

— Ну что же, Екатерина! Вы неплохо успели на сайты всякие написать, мы это ценим. Но у вас слабый средний балл, семь всего. А потому государственная комиссия приняла решение удовлетворить вашей кандидатурой заявку Ветковского лесничества. Вы направляетесь в Гомельскую область, в редакцию журнала о природе для самых маленьких «Барсучок» начальником фототеки. Поздравляю!

Екатерина замирает посреди ряда. Несмотря на то что слово «Барсучок» звучит комично, зал не смеется, придавленный осознанием, что и такие варианты развития судьбы на ближайшие два года возможны.

— Следующий у нас… — министр берет новое личное дело, — Артем Скарбутан. Неплохая успеваемость, средняя — восьмерка, но вы сами из Старых Дорог, верно?

С места поднимается перепуганный паренек, он кивает министру. Паренек этот однажды половину пары рассказывал Ясе, чем синкопированные ударные лупы олдскул-джангла отличаются от драм энд бэйса и почему их нельзя путать.

— Ну вот, значит, Тёма, мы коллегиально вас решили вернуть поближе к родине, поедете по заявке Языльского сельсовета в деревню Верхутино, там вакансия молодого специалиста по пропаганде здорового образа жизни.

Артем опадает.

Яся внимательно наблюдает за происходящим и начинает понимать, что это ей напоминает. У Борхеса есть рассказ, где все мужчины Вавилона каждый лунный год тянут жребий: кто-то становится рабом, кто-то проконсулом. Кого-то объявляют невидимым и, как бы он ни кричал, его не услышат, как бы ни крал хлеб — не накажут. Кому-то нужно бросить в воды Евфрата сапфир из Тапробаны, другому, стоя на вершине башни, отпустить на волю птицу (и все). Кто-то по этому жребию судьбы должен насыпать или убирать песчинки на морском берегу. Кто-то должен умереть (соответственно, кто-то — убить его).

Вот же вам, двадцать первый век, та самая лотерея в Вавилоне! Ценителя драм энд бэйса, способного отличить ритм на 140 ударов в минуту от ритма на 170, делают на два года пропагандистом здорового образа жизни в деревне Верхутино.

Сама Яся спокойна и скорей заинтригована: именная стипендия и девятка в качестве среднего балла гарантируют, что ее оставят в Минске, причем скорей всего — со свободным дипломом, ведь вакансий в столице не так много.

На протяжении четырех томительных часов разворачиваются сцены, драматизмом могущие дополнить прозрачные витражи с муками Господними: жизни ломаются с эффектным хрустом: сына диссидента шутки ради определяют в газету МВД, с гарантированным присвоением звания майора милиции, Лялю Гуринович, комичную факультетскую красавицу, прописывают в Клетное, причем в названии вакансии звучит что-то связанное с коровниками; квадратноголовый лопух, прославившийся авторским произношением слов «эстренный вызов» вместо «экстренного вызова» и «микстер» вместо «миксера», уходит на телевидение; кого-то берут даже на киностудию.

И вот в зале звучит ее имя. Яся встает, выходит к проходу, к ней поворачиваются. Кейс интересен в контексте ее фамилии, всем хочется знать, на какие вершины карьеры занесет ее воля отца. Министр считывает титул личного дела слишком быстро, без привычной остановки и вопроса «Не дочка?» То есть он в курсах. То есть поставлен в известность.

— У вас хороший балл, — говорит он напряженно. — И вы были именным стипендиатом. — Он делает паузу и вздыхает, как бы не зная, как произнести то, что ему произнести надлежит. — Но у вас — не минская прописка.

По залу несется вздох. Однокурсники, конечно, знают, что Яся живет в Тарасове, как знают и то, что Тарасово во многих смыслах больше Минск, чем Минск, во всяком случае уж точно больше столица, чем Минск, так как все люди, которые управляют этой страной, продают этой стране и контролируют эту страну, обретаются именно там, в пяти километрах от кольцевой.

— М-да, так вот, с учетом не минской прописки… И большого количества неудовлетворенных заявок из регионов… Которые нашей комиссии надо ведь кем-то закрывать… Мы решили направить вас в город Малыги… Ой, секундочку… Малымыги! Нет, не так: Мал-мы-ги! Это возле Вилейкского района Минской области. Вы поступите там в распоряжение идеологического отдела Малмыжского райисполкома и будете устроены на ту вакансию, которые отдел посчитает нужной.

Над залом несется «О-о-о-о!» Соседка по ряду явственно и отчетливо произносит: «Ну ни хера себе», не позаботившись снизить голоса, а министр опустил голову — он как бы сам понимает, что сказал что-то странное. Ясины ноги продолжают нести ее к проходу, и декан замечает это и обращается прямо к ней: «Все! Спасибо! Садитесь!» Маленькая девочка в Ясе хочет поддаться этому волевому распоряжению и испуганно устроиться в кресло, но что-то, какая-то сила, та самая сила, которая отвечает в нас за формирование характера, толкает ее вперед, толкает, несмотря на то, что уже и министр поднял на нее непонимающий взгляд, и методистка шипит: «Сядьте на место!»

Яся прорывается через такие тернистые чужие ноги, добирается, спотыкаясь, до прохода, вырывается в него, идет, прожигая глазами явно пугающееся пухлое лицо чиновника — он боится, что она вцепится в него ногтями? Ударит? Ведь он наверняка осознает, что, с учетом фамилии, и то и другое сойдет ей с рук. Потому что роли этого вот пухлого бобика и ее папы, чья фамилия стоит за половиной государственных инициатив, включая фонд того, чей портрет висит над сценой, — несопоставимы. Так вот, Яся выходит к сцене, поднимается по ступеням к самой трибуне, наклоняется к министру и, клокоча от бешенства, шепчет ему в лоб: «Это он распорядился? Он попросил? Он?»

И, ничего не видя от ярости, движется через трибуну и выходит парадной дверью, от души шарахнув полотном о косяк и понимая, что в ней что-то изменилось навсегда, навеки, и что так облегчающий жизнь талант возражать молча ей больше недоступен.

В кафе «Лондон» она берет себе генмайча, на два года прощаясь с уютным интерьером, с картонной моделью Вестминстерского дворца, с книгой Туве Янссон, лежащей на буккроссе, с парящими под потолком надувными шарами, со впечатанными барельефами в стену лондонскими такси, увенчанными разноцветными стеклышками вместо фар — теми самыми стеклышками, которые она когда-то собирала в лесной школе. Яся пьет пахнущий болотом и костром генмайча и приходит к грустной мысли, что прощаться с «Лондоном» нужно не на два года, а навсегда, ведь этот город, ее родной город, не терпит, когда что-то хорошее, что-то действительно любимое живет в его центре слишком долго, и она обращается к бармену:

— Можно, я тут у вас поживу? Можно спрячусь от всего мира? Меня хотят отдать в идеологический отдел Малмыжского райисполкома…

Тот соглашается сразу:

— Конечно! Ты можешь жить в корзине воздушного шара. Но там тесно. Так что лучше забирайся в такси — там сзади черный кожаный диван, сможешь спать, поджав ноги.

— Лучше я спрячусь между страницами «Мумми троллей».

Через полчаса она рассчитывается за генмайча и с трудом закидывает на плечо старую сумку «Cobra», в которой папа перевозил клюшки для гольфа, пока не купил полагающийся настоящему джентльмену воловий бэг «Lоuis Vuitton». Длинная и неожиданно вместительная «Cobra» забита до упора, запакован даже рулон туалетной бумаги, взяты пачка макаронов и банка тушенки — на тот случай, если Малмыги оправдают ее худшие ожидания. Яся, щурясь, выходит на стерильный солнечный свет проспекта Франциска Скорины. До автобуса на Вилейку остается полчаса.

У крашенных в цвета свадебного торта блочных пятиэтажек на Мэйн-стрит Малмыг — всего два этажа. О том, что Яся забралась глубоко, очень глубоко в провинцию, свидетельствует размер телевизионных антенн на крышах: местами эти ветвистые хвощи превышают высоту хибар, на которых стоят. Прием тут плохой, это явно. Здания вросли в палисадники так, будто в Малмыгах у земли большее притяжение, чем в целом по планете. Это сказывается на походке многих малмыжан — она нетвердая с самого утра.

Из Вилейки в Малмыги автобус ходит один раз в день — в девять утра. Яся прибывает в Вилейку из Минска в половину одиннадцатого. В час дня в забитой детьми пиццерии (как будто едят в Вилейке исключительно дети) на ее мобильнике раздается звонок с неопознанного номера.

— Ну как, ты добралась, доча? — как ни в чем ни бывало спрашивает голос отца.

Она молча вешает трубку. После этого сверяется с картой, проходит шесть километров, минуя заброшенные железнодорожные пути, стихийный рынок, где ей то ли в шутку, то ли всерьез предлагают купить поплавковую камеру для карбюратора на ГАЗ-24, минует раскоряченную пушку времен Великой Отечественной войны, когда-то явно бывшую памятником, а теперь скорей выглядящую как трофей, отвоеванный местными гопниками у военных, но так и брошенный на перекрестке, проходит магазин «Нежность», где торгуют чернилами и сигаретами, и оказывается на до такой степени бесперспективной двухполоске, что, при всем отсутствии минимального опыта автостопа, понимает: нужно возвращаться обратно в центр города и искать ночлег.

И тем не менее она пытается поймать машину до Малмыг, и, конечно, ничего не получается — трафика нет, а тот, что есть — какой-то зловредный: едут машины со скотом, молоковозы, где есть место лишь для водителя и экспедитора (в первом остановившемся молоковозе ей это сообщает экспедитор, во втором — водитель; третий молоковоз не останавливается, так как оказывается возвратившимся на маршрут первым), едут редкие легковушки, которые шарахаются от нее так, будто она Плачка. В девять, запылившаяся, как деревенская кошка, она возвращает себя и груженую сумку «Cobra» в центральный парк, вскрывает банку тушенки с гранатным кольцом на крышке, пытается есть тушенку, сделав из крышки ложку, ранит губы, выкидывает банку, возвращается в пиццерию, обнаруживает, что вместо детей на закате пиццерию захватили алкаши, и поэтому тут с восьми не готовят пиццу, есть только сомнительные бутерброды и еще более сомнительный чебурек, съедает второе, подавляет желание взять сто водки, чтобы не умереть от острого пищевого отравления, отбивается от желающего познакомиться водителя такси, который про себя сначала сообщает, что он водитель такси, и лишь затем имя, — как будто водитель такси — самая престижная работа в Вилейке, которую за два часа можно пройти пешком. Наконец абсолютно измученная, овеваемая ароматом чебурека и оставляющая за собой пыльные следы на потемневшем ночном асфальте, она возвращается к вокзалу, планируя поспать в зале ожидания, и обнаруживает, что вокзал заперт на ночь, с 23.00 до 6.00 — как раз чтобы в нем не отирались такие вот сомнительные бомжары, как она.

Она устраивается на лавке за вокзалом, мгновенно засыпает, ее будит холод через два часа, она расстегивает куртку, надевает все теплые вещи, которые при ней были, испытывает острое желание устроиться в самой сумке, как в спальнике, и так дотягивает до шести, после чего перемещается внутрь вокзала и дремлет на пластиковых стульях, в окружении суетливых отъезжающих.

В Малмыги она прибывает в половину одиннадцатого: за те сутки с небольшим, которые потребовались, чтобы преодолеть сто двадцать километров, она могла бы долететь до Нью-Йорка или Джакарты, переместившись в соседнее полушарие или за экватор.

Плохо соображая после полной тревог и холода ночи, она спрашивает у прохожих, где находится райисполком, и от нее снова шарахаются: как можно идти по Мэйн-стрит Малмыг (конечно, называется она Советская) и не знать, где находится райисполком? Через десять минут она подходит к свежепостроенной церкви, в которой стрельчатые готические окна соседствуют с византийскими куполами, а барочные витые колонны опираются на ренессансные арочки — архитектор, не иначе из местного ДРСУ, объединил все известные ему стили буквально в одном фасаде. По церкви она понимает, что уже близка и вот-вот выйдет к памятнику Ленину, и он действительно оказывается рядом, да что там — сразу за.

Исполком — точная копия минского горисполкома: такой же серый советский функционализм, за одним исключением — четыре этажа здания куда-то делись, возможно ушли под асфальт в связи с уже упомянутой проблемой усиленного притяжения. Над поверхностью Малмыг торчат два ряда окон и огромный флагшток с государственным флагом, по всей видимости тоже играющий роль антенны, транслирующей — нет, не телевизионный сигнал, а стабильность, порядок или что там еще может быть транслируемо через государственные флаги.

Яся, оробев из-за флага, неуверенно заходит внутрь, где ее встречает лихой вахтер с ветеранскими планками и совершенно золотыми устами. Он хмурит чапаевскую монобровь и склонен все категоризировать.

— Я из Минска, — начинает Яся.

— Так тебе в гостиницу нужно! — отрезает он. — В гостиницу, мил барыня! А у нас гостиницы нет! Ближайшая — в Сосенках. Двадцать кэмэ. Но и там гостиница закрылась, кажется! Потому что зачем нужна гостиница в Сосенках?

— Нет, вы не поняли! — объясняет Яся. — Я по распределению!

— Распределение? Значит, в отдел сбыта! Там вся статистика!

Яся начинает пугаться: тут, в Малмыгах, возможно, говорят на каком-то другом языке, которым она не владеет. Языке, в котором значения у слов примерно такие же, но с легким сдвигом.

— Я по распределению! Из Минска! Молодой специалист!

— А, молодой специалист! Так тебе в БРСМ! Это раньше комсомол у нас был, а теперь БРСМ, — объясняет он ей. — Только у них свое здание, вместе с отделом молодежи.

Яся понимает, что, возможно, она ошиблась, заговорив с дедом. Есть такие привратники, которые стоят у дверей просто для того, чтобы умные люди их обходили. Она широко улыбается ему и пятится спиной к лестнице. Но вахтер чуток, его не проведешь.

— Э, секундочку, мил барыня! Ты куда это? Тут режимный объект! Тем более с гранатометной сумкой!

Тогда Яся кладет «гранатометную сумку» на пузырчатый пол исполкома, расстегивает ее (дед, фронтовик или нет, заметно напрягается, ожидая появления не иначе как фауст-патрона) и достает предписание о распределении.

— Вот! У меня документ! — предъявляет она.

Дед вчитывается в напечатанные в Минске строчки, зачем-то проверяет печать на просвет, как водяные знаки, и удивляется:

— Так что ж ты сразу не сказала? Что молодой специалист из Минска по распределению? Тебе на второй этаж в первый кабинет, к председателю. Чечуха Виктор Павлович.

Яся поднимается на второй этаж, понимая, что сейчас тот странный сон, в который ее забросила Вавилонская лотерея, достигнет кульминации и что окружившая ее вдруг действительность также пронзительно экзотична, как культура ковбоев американского Техаса, но совершенно не изучена — ни антропологами, ни астрономами, ни психиатрами. В коридоре на стенах портреты победителей конкурса «Властелин села» — перепуганные загорелые люди в одинаковых пиджаках; всмотревшись, она обнаруживает, что пиджак на самом деле один — его, похоже выдавали перед съемкой фотографы, так что на некоторых «властелинах» костюмчик висит, на других — едва сходится, и что-то это ей напоминает, что-то из детства, но на тонкую игру ассоциаций нет времени.

Она ожидает увидеть секретаршу из разряда мстительных провинциальных красавиц, но приемной нет — за обычной дверью с табличкой (номер кабинета, но не фамилия) — кабинет, в котором на компьютере набирает что-то одним пальцем мужчина. И Яся с порога начинает лепетать, повторяя уже отрепетированную перед золотозубым вахтером речевку, но мужчина встает, делает несколько энергичных шагов и протягивает ей руку:

— Да, да, мне звонили из Минска, я вас дожидаюсь! Чечуха Виктор Павлович! Председатель Малмыжского районного исполнительного комитета! Присаживайтесь!

Она устраивается на лавке напротив конторского стола и протягивает документы. Местная власть изучает их внимательно, доходит до графы с фамилией и крякает:

— Не дочка? — спрашивает Виктор Павлович. Потом бросает на нее быстрый взгляд и усмехается. — Устала, наверное, отвечать на эту глупость. Ну какая ты дочка — нормальная девушка! Была бы дочка, не приехала целину поднимать, правда?

Закончив читать, он захлопывает личное дело и кладет его на стол. Затем устраивает обе свои ладони по бокам от папки, энергично склоняется вперед и спрашивает, официально, вернувшись к обращению на вы:

— Так чем я вам могу помочь, Янина Сергеевна?

Яся вскидывает брови:

— Что вы имеете в виду? Это меня вам в рабство прислали, не вас — мне!

— Так, секундочку, — председатель морщится. — Давайте без этого вот диссидентства. Министерство распоряжается вас здесь разместить и трудоустроить сроком на два года, я должен принять к исполнению.

— Погодите, — Яся хмыкает, — то есть вы не присылали заявку на молодого специалиста? В отдел идеологии?

— В настоящий момент отдел идеологии в райисполкоме укомплектован полностью, более того, ввиду дефицита ставок он объединен с отделом культуры. В отделе работает опытный специалист Скоробей Ирина Павловна, трудовой стаж — тридцать пять лет, замещать ее вами я не имею морального права.

Яся слушает все это и мучается ощущением, что она попала в душный производственный роман из журнала «Знамя» годов эдак 1980-х — его подшивку она как-то листала в школе. Там, на тех пыльных страницах, — такие же вымученные диалоги, такие же надуманные проблемы, такие же лексемы «идеология», «ставки», «стаж», «разместить» в предложениях. В середине между двумя молодыми специалистами обязательна романтическая линия. Которая заканчивается браком и перевыполнением прогнозных показателей на двенадцать процентов.

Ее поражает даже не тот простой факт, что все это повторяется — спустя двадцать лет после крушения системы, стилистически выстроенной на всех этих «стажах», «ставках» и «идеологиях», но то, что взрослые энергичные люди с горящими глазами осознанно натягивают на себя именно эту лексику, осязаемо наслаждаясь произнесением выуженных из нафталиновой коробочки с Лениным слов.

— Вы понимаете… э… Виктор Павлович. Тут какая-то фигня, — пытается она вырваться за рамки этого демонического порядка слов. — Какая-то полная ерунда. Я к вам ехать не хотела. Я нормально себе жила в деревне Тарасово под Минском, в уютном флигеле со старыми занавесками. Мне в принципе, если честно, плевать и на Малмыги, и на Малмыжский райисполком, и на отдел идеологии, объединенный с отделом культуры, — вы не обижайтесь только, ладно? Ну просто на распределении, на этой идиотской борхесовской лотерее, меня почему-то решили наградить двумя годами в вашем этом СИЗО. И сказали, что вы меня очень ждете. Но если вы меня не ждете, если я вам не нужна — пишите открепление, я поеду обратно и пришлю вам открытку с видом на Национальную библиотеку.

Председатель выслушивает ее очень внимательно, потом открывает ящик стола, достает оттуда стеклянный графин, крышкой которому служит граненый стакан, наливает из графина в стакан прозрачной жидкости на три пальца и протягивает девушке.

— Это что, водка? — недоумевает она.

— Ты сдурела? — восклицает он, снова переходя на фамильярное ты. — Чем, думаешь, мы тут занимаемся? Бухаем с утра до вечера? Вода это! Вода!

Он быстро берет себя в руки и возвращается к тарабарскому языку, которым начал:

— Район наш, Янина Сергеевна, оскорбили совершенно напрасно. В нашем районе родились дважды герой Советского Союза Степан Алексеевич Почухало и знаменитый в масштабах области физик, лауреат конкурса «Наука — промышленности 2008», Степан Борисович Моль. На территории района проживают три ветерана войны, один из них занят непосредственно на работе в исполкоме. Так что вы напрасно так, Янина Сергеевна. Но эмоцию вашу я могу понять. Дорога, стресс.

— Слушайте, давайте не начинать… э… Виктор Павлович. Просто напишите мне открепление, и я почухаю домой.

Председатель исполкома думает. Потом говорит «секундочку», берет со стола сотовый телефон и, зажав его в руке, как хромой палку, выходит из кабинета. Яся ждет долго, успевая изучить бесхитростную обстановку, выцветшие офисные обои, папки с надписью «Показатели» и изнанку желтого от времени тяжелого монитора. Председатель возвращается озадаченный, садится напротив нее, упирает глаза в стол. Яся знает это выражение лица. С таким выражением в Минске обычно произносят фразу «Вы же сами понимаете», которая обозначает, что говорящий ничем помочь не может и причины должны быть интуитивно понятны тому, кому отказывают в помощи.

— Что ж ты там натворила такого, а? — вдруг спрашивает он.

В Минске так не делают никогда. И фиг поймешь — в провинции ли дело или непосредственно в персоне Виктора Павловича.

— В том-то и дело, что ничего! — зло усмехается Яся. — Девятка общий бал, в партиях не состою, на политику мне плевать.

— Ну а как это понимать? — председатель кивает на телефон.

Делается ясно, что по телефону ему сообщили нечто странное.

— Так вы напишете мне открепление? — интересуется Яся.

— В том и дело, что не могу. Запретили мне. В районе нашем ты — не пришей кобыле хвост, но в Минск отпустить не могу.

Яся молчит некоторое время, размышляя, не рассказать ли все как есть — про папу-мудака, про тетю Таню. Виктор Павлович выглядит нормальным человеком, может понять, войти в положение. Впрочем, опыт ей подсказывает, что как только председатель узнает, чья она дочка и кто ее сюда отправил в ссылку, он может, корысти ради, разместить ее в КПЗ местного милицейского участка — авось папе будет приятно и он решит району лишним лямом помочь.

— Ну давайте тогда так, товарищ председатель. — Она решает заимствовать его язык. — Я останусь тут. По документам. А сама завтра сяду на автобус и тихонько уеду. Диплом мой тут будет, книжка трудовая, личное дело, что там еще в вашей этой демонической бухгалтерии фигурирует? Но душа, душа моя бессмертная будет гулять по минским галереям и пить любимый генмайча в кафе «Лондон».

Виктор Павлович наливает себе воды и в ответ переходит на совсем уж человеческий язык:

— Хорошая ты девка, но не понимаешь ничего, Янина. Тебя сюда заслали — вот уж не знаю за что — не для того, чтобы трудовая твоя тут лежала. И вот эти люди, которые тебя мной наказали, я опять же не знаю, кто они точно, тебя отсюда не выпустят. Сидеть тебе в районе, а мне при тебе — цепным псом. Убежишь — тебя вернут, пса поменяют. Так что…

Мужчина погружается в раздумья. Яся вдруг замечает, что он — совсем еще молодой, лет всего на пять старше ее. Но он молод какой-то другой молодостью — той, в которой аккуратное брюшко к тридцати считается признаком уютных взглядов и умения устроиться, той, в которой выглаженная белая рубашка с коротким рукавом и черные брюки с белыми мокасинами не вызывают смертельную тоску, той, где волосы мужчине нужно укладывать в фиксированный зачес назад и вверх, под Кайла Маклахлена, дневное время проводить на работе, а вечернее — перед телевизором. Молодостью, в которой, находясь ночью на озере у костра, обязательно жарят шашлыки, а не свинину барбекю или курицу на решетке, где, поедая эти шашлыки, включают музыку погромче и разливают водку. Молодость Виктора Павловича — не хуже и не лучше молодости Яси, это не какой-то особый провинциальный вид молодости, который совсем не случается в столицах, но вид ее, диорово-фаренгейтовый запах ее чужды Ясе, как сладко-тошнотворный аромат петунии, которой щедро украшены тумбы у входа в исполком.

— Опыта ты не имеешь, а потому дать тебе настоящую работу не могу, — наконец говорит председатель. — Хотя нам и агрономы, и растениеводы, и механизаторы, и операторы машинного доения позарез нужны. Но ты ж пять лет мозги сушила, вместо того чтобы делу учиться. А для ручек с маникюром — он разводит руками, — у нас только должность библиотекарши.

— О нет! Не надо меня делать Крупской! — умоляет Яся.

Но председатель уже строчит что-то от руки на белом листе бумаги и приговаривает, не отрываясь от писанины:

— Сейчас там у нас Алиса кукует, она человек тоже гуманитарно образованный — после парикмахерского техникума. Так что вы с ней общий язык быстро найдете. Но Алиса уже второй месяц как в декрете должна быть. Так что давай, подменяй девку. Вот, — он ставит на лист печать и протягивает документ ей. — Это — ордер на комнату в общежитии. Оно у нас очень комфортабельное, после семнадцати, когда раскочегарится городская котельня, есть горячая вода.

Он смотрит на нее. Вид у девушки, похоже, несчастный.

— Не унывай, Янина Сергеевна! Работа у тебя будет не пыльная, в библиотеку сейчас почти никто не ходит, особенно после того, как на почте клуб с «Контр-страйком» открылся. Я бы тебе выделил дом в агрогородке, у нас есть два пустующих, но отдельное жилье у нас по закону — только для семейных молодых специалистов. Найдешь себе хлопца нормального, у нас тут такие есть, почти вообще не пьющие, поженитесь, свадьбу сыграешь, в Минск, в «Лондон» свой, к гей-моче, возвращаться не захочешь!

Этот добрый человек ободряюще улыбается, искренне не понимая, что все, что он только что сказал, вместо того чтобы утешить Ясю, заливает всю ее до отказа такой беспросветностью, что ей хочется спрятаться в папину сумку для клюшек и устроиться жить в ней.

— Озеро Радости, — говорит она себе, выходя из райисполкома. — Озеро Радости. — И поднимает голову на издевательски-лазурное небо.

Луны на нем не видно.

Алиса — приветливая блондинка на последних неделях беременности — за десять минут объясняет, как управляться с библиотекой. Навык заключается в том, как правильно открывать и закрывать входные двери, как разбирать и подшивать периодику, как каталогизировать новые поступления.

— И для этого я училась пять лет?! На именной стипендии? — не умеет подавить в себе Яся выдох, который подавить очевидно нужно было.

— Это ты мне, мать, говоришь, что ли? — обижается Алиса и рассказывает, как, закончив пять лет назад техникум в Могилеве, она планировала оттрубить свою «двуху» в могилевском парикмахерском ПО «Восход» и открыть собственное дело, салон красоты, на который родители оставили деньги, вырученные после продажи бабулиной квартиры.

Но «Вавилонской лотереей», ее могилевским филиалом, она была распределена в Вилейку и, подстригая затылок одному крепенькому как огурец юноше, обнаружила себя сначала с ним в кино, а затем — пресловутые две полоски на тесте. Так что доллары, отложенные родителями на бизнес, ушли на свадьбу, обустройство деревенского дома (хлопец оказался из частного сектора в Малмыгах) «под молодых», в результате чего она живет среди кур, а родственники жениха, с которыми она делит дом, не устают интересоваться, когда она перестанет держаться за свой маникюр и возьмется наконец «за смазанную солидолом коровью сиську», из которой только и возможно выдавить в провинции хоть какой-то доход.

Дальше Алиса показывает, где лежит подшивка газеты «Жизнь», и минут сорок рассказывает о том, каким лаком для ног лучше пользоваться, какую жидкость для снятия макияжа нельзя покупать ни в коем случае, как похудеть на диете из свиного сала и что сделать, чтобы кожа на лице у Яси перестала выглядеть «шершавой, как патиссоновый лопух».

Когда она уходит непосредственно уже, кажется, рожать, Яся понимает, что ее испугало больше всего: рассказывая про свои невзгоды, про свое хождение по мукам, закончившееся похоронами мечты о бизнесе и беременностью от огурца среди кур, Алиса не выглядела несчастной. Более того, она повествовала об этом как о смешном приключении, которое привело ее к единственно желанному результату — жизни за перегородкой от родителей жениха и карьерным перспективам, связанным с солидолом и коровьими сиськами.

«Расслабишься тут — угодишь в сорокинскую “Тридцатую любовь Марины”», — говорит себе Яся. «Тридцатой любви Марины» в подотчетной ей библиотеке нет. Как нет и ни одной книжки Владимира Сорокина. Ей хочется дать себе какую-нибудь страшную клятву — например, ни за что не ходить в кино с местными огурцами, как бы симпатичны или «крепеньки» они ей ни казались. Но кино в Малмыгах все равно нет — тут вам не Вилейка.

Каждый город куда-то движется. Ползет вниз, в земные недра исчерпавший отпущенный ему лимит на поверхности Токио. Стремится вверх, все выше и выше к небу по лестницам эстакад, хайвеев и линий пневмопоездов, Куала-Лумпур. Расползается, как капля кофе на новом белоснежном платье, Париж. Развивается двумя полушариями навсегда рассеченного Стеной мозга мечтательный Берлин. Уходит в прекрасный сон своего прошлого изящная Вена.

Есть города, которые куда-то едут — вечно спускается с горки к морю на стареньком деревянном трамвайчике Сан-Франциско. Поднимается на фуникулере от Золотого Рога к Бейоглу Стамбул. Рывками пытается исторгнуться из себя самой млеющая в вечной пробке на восьмиполосных городских дорогах Джакарта. Романтическим парусником скользит по болотам к Балтике Санкт-Петербург.

Хоть Яся и не бывала ни в одном из этих больших городов, она чувствует абсолютную статичность Малмыг, бредя по ним в поисках общаги. Зажегшиеся фонари не выглядят, как это бывает обычно, восклицательными знаками ночи. Скорей они канают за болотные огоньки над стоячей водой. Прохожие все сплошь медлительны и сонливы от алкоголя либо экзистенциальной усталости — люди, год за годом пытавшиеся расшевелить собственными ногами замершую землю.

Малмыги — это не город. Малмыги — это место. Став городом, оно устремилось бы куда-то, а устремившись — сделалось бы городом. Малмыги — камень, лежащий на дне зацветшего озера. Как и многие, очень многие (если не все) провинциальные городки.

Яся бредет сквозь плотный воздух и боится сделаться русалкой.

В баре «Жанетт» общество из трех месье и двух мадмуазелей занято тем же, чем пыталась заняться Яся в кафе «Лондон» перед отъездом. Они тоже пытаются спрятаться от неряшливой жестокости Вселенной, не жалеющей ни достойных наказания, ни благодетельных. За неимением воздушного шара из папье-маше, игрушечного Вестминстерского дворца или такси со стеклышками вместо фар, они прячутся в местном кальвадосе, именуемом «Вино плодово-ягодное “Шепот осени”». Яся из интереса садится за столик и заказывает себе зеленого чая. Она надеется, что у местных буржуа возникнут к ней претензии, да что там, — она мечтает о том, чтобы местные les belles femmes выцарапали ей глаза своими багровыми ноготками со стразами, а местные les barbeaus изнасиловали и убили ее с особой жестокостью. Почему-то отдельную сладость доставляет мысль о том, как местный жандарм в скупых выражениях сообщает о произошедшем отцу, а тот остается совершенно равнодушным и посылает какого-нибудь низкопоставленного арамейца из своей империи организовать копеечные похороны. Но они ее не замечают. Не замечают ее скандального чая, не замечают ее правильного городского выговора, даже ее злости не замечают. Яси нет, как не было в той минской сценке с дубинками, щитами и разбрызганной по асфальту кровью. Перед выходом она заглядывает в туалет и обнаруживает там среди нового кремового кафеля, за приличной ореховой дверью с золоченой ручкой — дыру в полу, дыру, как в сельских сортирах, дыру тем более чудовищную, что соседствует она с золоченой ручкой, ореховой дверью и кремовой плиткой — дизайнер не посчитал задницы местных леди достойными расходов на унитаз.

Отойдя от условного центра, обозначенного церковью, Лениным и исполкомом, Яся замечает двухэтажку, окна которой светятся настолько безысходным белесым светом, что она сразу понимает: ей — туда. В жизни любого человека бывают ситуации, когда он вынужден ночевать в местах, которые считает абсолютно невыносимыми для этого.

Светом, который льется из окон «Общежития номер четыре» (общежития номер один, два и три, как ей потом объяснят, находятся в деревнях Селково и Жебровичи), можно было бы освещать стоматологические кабинеты, больничные палаты с пациентами, дожидающимися хирургической операции, залы судов, где выносятся приговоры по тяжким и особо тяжким делам. Кажется, такой свет может сделать одного человека преступником, другого — больным, третьего — просто необъяснимо несчастным.

За дверью с треснувшим стеклом — вестибюль, где в деревянном боксе, увенчанном настольной лампой и уведомлением «Здесь можно вызвать милицию», сидит похожая на настоятельницу женского монастыря комендантша. Главной своей задачей эта женщина видит предотвратить «вход и выход» после 23.00. Она выдает Ясе листик с «Правилами пользования жилыми помещениями индивидуального назначения в интернате, общежитии, гостевом доме семейного типа». В документе желтым маркером отмечены графы про «шум в блоках», «строгий запрет на использование домашних животных и проживание с ними» и время «входа и выхода».

Яся получает два ключа, от комнаты и от блока, с наказом соблюдать время «входа и выхода» и «насчет животных». В коридоре протянуты веревки, над головой — джунгли сохнущего белья. В полутьме раздаются резкие звуки — кричит тропический желторогий дятел или какаду? Но нет, это дети — они ездят на велосипедах, норовя побольней врезаться с разгону в ногу. У них гонки.

Коммунальная кухня обозначает себя запахом тушеной капусты и алюминиевым лязганьем посуды, с Ясей приветливо здоровается устроившийся в трусах на табурете местный житель — у него отсутствуют многие зубы, как будто он пострадал от цинги; «моряку» при этом не больше двадцати лет. Яся с облегчением находит нужную дверь, открывает ее и видит еще три двери, за одной из них горит свет, и она робко стучится туда. Ей открывает зрелая женщина в фиолетовом халатике.

— О, привет! Ты новенькая? Я — Валька, повар на автобазе, — говорит она и вдруг громко смеется.

Несмотря на то что смех не выглядит сколь-нибудь приемлемым в данной ситуации, Яся улыбается в ответ.

— Ты у нас центральная в блоке. А левая дверь — душ! — объясняет Валька.

Яся заглядывает в жилище Вальки и обнаруживает, как много уюта может навести одинокая душа, оказавшись в помещении в десять квадратных метров: на стене китайский ковер с тиграми, на столе, под крохотным телевизором, — скатерть с вышитым крестиком букетом роз. В углу за телевизором — вырезанный из православного календаря образок.

— Я — Яся, — представляется девушка.

— Яся? — повторяет Валька за ней, закидывает голову и громко смеется. — Косил Яся конюшину! — Ей это кажется очень смешным. — А в сумке что? Гранатомет? Давай, Яся, я тебе наше хозяйство покажу!

Она открывает дверь комнаты напротив и включает тусклый свет. В плитку коричневого цвета вделана душевая головка, под ней стоит пластиковый таз, рядом с тазом — фиолетовый унитаз.

— Полотенце у тебя на кровати лежит, — объясняет Валька. — Но лучше купи в хозмаге нормальное.

— А таз зачем? — недоумевает Яся.

— Как зачем? А стирать ты в чем будешь?

— Стирать? — Яся поставлена в тупик. — В смысле белье в машину носить? Для этого таз, да?

Валька упирает руки в бока, закидывает голову и снова смеется, громко и долго.

— В машину носить! — повторяет она. — Ой, не могу! В машину носить! Ты что думаешь, у нас тут целый этаж со стиральными машинами, да? Как в американских фильмах? Нету тут машин, Яська! Ручками мы тут все!

— То есть прямо под душем? — На Ясю находит оторопь.

Она видит в ведре похожее на треснувшую кость хозяйственное мыло.

— А как еще? Не под дождем же! А тут — хоромы твои!

Яся возится с ключом, открывает двери и делает шаг в пахнущую сыростью тьму. Она включает свет и сразу же, буквально с первого взгляда на застеленную одеялом с шагающими по рыжей пустыне белыми верблюдами койку, осознает как важно иногда уметь вязать крестиком, знать, где купить китайский ковер с тиграми и как навести уют на унылых десяти квадратных метрах.

По всей видимости, Ясе не вполне удается сдержать эмоции при виде пятна сырости под потолком, перекошенной в положении «ни закрыть, ни открыть» оконной рамы, бетонного пола, покрытого вспучившимся линолеумом, занавесок, в которых собрана вся скорбь породившего их Советского Союза. Валентина закидывает голову и хохочет:

— Видела бы ты, Яська, сейчас свое лицо! Это полный улет! Как будто тебя в гроб живой кладут! Не вешай нос, девчуля! Обживешься! На телевизор можно кредит взять, за годик отдашь! А пока — приходи ко мне, мой смотреть будем! — она пытается взять Ясю за рукав и затащить к своим тиграм.

— Я как-то устала, Валентина. Спать пойду, — отбрыкивается Яся.

— Ну давай я хоть журнал тебе дам почитать перед сном! — не отстает Валька.

Яся представляет, какой журнал может читать повар, работающий на автобазе города Малмыги, административного центра Малмыжского района, и пытается отказаться. Но Валька непреклонна в желании просветить соседку — она уже пошла за журналом, она уже вынесла его, свернутый в тугую глянцевую трубку, она уже пихает трубку Ясе в руки. И та принимает, разворачивает.

На обложке, крупно, Ясин отец. Сбоку подпись: «И СНОВА СЕРГЕЙ. Опубликован рейтинг самых богатых и влиятельных». Отец на портрете взят крупно, хорошо видны поры кожи, можно пересчитать все седые щетинки в бороде. Различимы даже лучики в радужной оболочке глаз. Яся понимает, что никогда не видела это лицо так близко и отчетливо. Она отступает в комнату, автоматом прощается с Валькой. Прибито держит журнал в руках некоторое время, потом открывает шкаф и кладет его внутрь обложкой вниз, поверх разгружая блузки, майки и свитера из своей сумки. Папа похоронен надежно. Затем она ложится на колючее одеяло с верблюдами и закрывает глаза, но ей требуется две недели, чтобы научиться засыпать тут и спать, не обращая внимания на хлопанье блочных дверей, крики желторогих дятлов и прочие звуки джунглей, доносящиеся из коридора.

Самое психологически тяжелое в жизни в общаге — приготовление пельменей на общей кухне и поедание их за общим столом. Сметана, извлекаемая из коммунального холодильника, успевает пропахнуть — иногда от нее несет чесноком, натянутым от сала, шмат которого устроен чьей-то рукой поверх ее открытой банки; бывает, она приобретает аромат дымка — это значит, рядом лежала буженина; но чаще всего она имеет легкий запах столовского салата оливье, пластиковое ведерко с которым Валька по-соседски прилепляет бочком к ее банке. Водилы автопарка явно недоедают этого оливье, явно.

Субботний вечер, Валькин крик через дверь: «Я-ни-на! Я покурить вышла, а там к тебе такие гости! Спустись, челюсть только рукой держи, а то отвалится и по ступенькам в Аддис-Абебу ускачет, будешь ходить красивая, как Фредди Крюгер!» И неизменный раскатистый хохот. Всем бы такую уверенность в собственном чувстве юмора, как этой любительнице салата оливье.

Яся недоумевает: какие гости? Кто может знать ее в этом городе? И сердце, пустившееся в пляс при мысли о том, что это отец, или дворецкий отца, или арамеец с верительной грамотой от отца: «Доча, папу отпустило, жду домой». Она сбегает вниз и приходит в оторопь.

В белой выглаженной рубашке с коротким рукавом, в брюках асфальтного черного цвета и мокасинах оттенка дорожной разметки, там стоит Виктор Павлович Чечуха, председатель районного исполкома, царь Малмыг. Его Величество гордо облокотился на служебную «Волгу» цвета своих мокасин и вид имеет подчеркнуто непринужденный. Человеку нужно приложить много усилий, чтобы принять настолько непринужденный вид.

— А, вот вы где, Янина Сергеевна! — энергично произносит он, как будто Янина Сергеевна в это время могла быть в термах, в колизее, в храме Диониса, и все эти места он обежал, прежде чем непринужденно прислониться локтем к крыше своей «Волги» у подъезда общежития.

— Что я натворила? — удивляется Яся. — Не каталогизировала номер «Советской Белоруссии» и вам пришел выговор? Или хотите меня порадовать тем, что вам разрешили отпустить меня в Минск?

— Напротив! — радостно переминается он.

— Ну а если «напротив», то я, пожалуй, вернусь к себе в башню, — пожимает плечами Яся.

Виктор Павлович смущен, он машет рукой и не знает, как продолжить разговор. Он трогательно неумел в обращении со всеми, кроме подчиненных.

— Ну что вы сразу, так сказать, в атаку! — просит он пощады. — Я же к вам с самыми, так сказать, служебными намерениями. Хотел прокатить по вверенной территории с целью формирования благоприятного отношения к Малмыжскому району и его героическому прошлому.

— Поедем смотреть мумии ветеранов? — криво усмехается Яся.

Ей непонятна цель визита этого человека, она не может отделаться от подозрения, что он докопался до ее родословной и сейчас будет просить оказать через папу содействие в обновлении парка картофелеуборочной техники.

— Яся, — наконец говорит он предельно человеческой интонацией — она уже слышала ее, когда он объяснял, почему не может отпустить ее в Минск. — Яся, садитесь, я покажу вам кое-что.

— Ладно, — говорит она прежде всего себе и устраивается в салоне.

Из окон общаги свешиваются головы любопытных: не так часто помазанник божий одаривает джунгли своим вниманием. Еще десять минут, и у крыльца образуется очередь из бьющих челом по поводу текущего крана в блоке номер… Среди выглядывающих есть и Валька. Она демонстрирует Ясе большой палец — молодец, мол! Такого хахеля отхватила!

«Волга» трогается с места, Виктор Павлович включает магнитолу и быстро перегоняет на четвертый трек — из колонок звучит «Lady in red is dancing with me. Nobody’s in, just you and me». Рядом с переключателем скоростей — диск «Romantic Collection. Vol. 3» со свежесодранным ценником. «О-о, вот и долгожданная любовная линия нашего производственного романа», — думает Яся про себя и поджимается еще больше.

Они быстро выруливают из Малмыг (Виктор Павлович успеет проехать мимо пузатого двухэтажного домика и сообщить, гордо, но без явной двусмысленности: «Мое служебное жилье. Один живу») и мчатся через поля. Солнце красит леса оранжевым, особенно стараясь на стволах сосен.

— Вот тут очень большое сражение было в Великую Отечественную войну, Яся, — сообщает председатель, причем сообщает тем самым человечным голосом; по его мнению, рассказ должен ее тронуть. — На холмике немецкий дот стоял и, значит, по нашим ребятам, которые на него в атаку шли, крупнокалиберным пулеметом. А дот — это, знаешь…

Яся зевает, хотя ей не хочется зевать. Оказывается, симулировать зевок также хлопотно, как и симулировать непринужденность.

Председатель прерывается на полуслове. Они едут молча, играет диск «Romantic Collection. Vol. 3». Машина замирает на обрыве, внизу течет виляющая Вилия, слева утомленное солнце нежно с полем прощается. Расчет по времени верен.

— Давай тут постоим немножко. На закат посмотрим, — предлагает председатель.

Яся соглашается — а что делать? До общаги — 36 километров, она следила по спидометру. Они смотрят на закат, и когда признаки нетерпения, проявляемые девушкой, становятся слишком явными, Виктор Павлович предлагает вернуться в машину. Он управляет, не роняя больше ни слова и непонятно: он обижен, он раздражен, он злится на себя (по всем раскладам, ему — надо бы). Наконец он поворачивается к ней и, залитый последними лучами так и недосмотренного из-за Ясиного нетерпения заката, спрашивает:

— Эх, Яся, Яся… Что ты себе думаешь? Сколько лет тебе? Двадцать два скоро будет? А добилась ты чего? Диплом непонятный да специальность, которая в жизни нормальному человеку ни к чему. Ни семьи, ни детей, ни будущего… А нормальная ведь девка! Тебе жить да жить!

Яся не находит, что ответить — в каком-то глобальном смысле он, конечно, прав, но то, что он называет жизнью — жизнью в стиле «Romantic Collection. Vol. 3», с телевизором и простым человеческим счастьем в белой рубашке с коротким рукавом, не интересует ее ни с какой вообще стороны. Ободренный Ясиным молчанием в ощущении собственной правоты, Виктор Павлович поддает газу, и они подлетают к паркингу у деревянной беседки.

Есть места, которые хорошо выглядят в ярком солнечном свете. Есть места, созданные для туманного утра (к таковым относятся большие деревья, растущие у реки). Есть горные вершины, на которые нужно смотреть только на закате — иначе возненавидишь их за открыточность. Существуют и места, которым к лицу тонуть в сумерках. Они — в одном из них. Беседку обступает лес. Лес обступает вечер. Вечер обступает ночь, подкрадывающаяся с востока. На западе небо алеет.

На столике — два хрустальных фужера и бутылка шампанского Минского завода игристых вин «Шелест бального платья». Рядом, в тарелке, — крупно нарезанные помидоры, огурец и ломанная руками шоколадка «Алеся» с розовой начинкой. В фужерах шевелятся залезшие в них муравьи. Яся молчит. Председатель, у которого от стеснения особенно сильно покраснели уши, возится с шампанским — разрывает фольгу, расплетает проволочное крепление пробки, аккуратно вытягивает ее из горлышка (пробка, в отличие от всего остального в этой бутылке, настоящая). Наконец шампанское выстреливает и проливается на стол кисло пахнущей белой струей. Он подставляет фужеры, и муравьи гибнут в густой пене, похожей на ту, что исторгается огнетушителем в фильмах.

— Ну давай, Яся, выпьем за подвиг нашего народа в Великой Отечественной войне, — поднимает Виктор Павлович свой бокал.

— Может лучше за рост показателей по надоям? — спрашивает Яся и опрокидывает в себя отдающую мылом суспензию из фужера.

Она пьет не потому, что ей хочется белорусского шампанского. Она пьет, так как хочет подыграть ему, чтобы посмотреть, как далеко и в какую сторону зайдет дело.

Виктор Павлович хочет что-то ответить, наверняка это реплика «Ну что ты сразу, так сказать, в атаку?», но его горло занято шампанским, из него исторгается лишь бульканье. Высосав фужер, он закусывает, как и полагается, помидорчиком с огурцом, и галантно протягивает блюдо даме. Дама отказывается.

— Возьми хоть шоколадку! — настаивает кавалер, но Яся пытается удалить трупы утопших муравьев из своего грааля.

Трупы прилипли к хрусталю, и их приходится сковыривать веточкой.

— Мне это место предыдущий председатель показал, — оживленно рассказывает хозяин Малмыг. — Он с Машеровым, как вот я сейчас с тобой рядом, стоял. Петр Миронович приехал плотину открывать, подошел к нему, говорит: «Дай закурить». Он курил много, Машеров-то, а председатель наш…

Яся снова зевает, обнаруживая, что когда долго держишь рот распахнутым, зевок вдыхается в него как-то сам собой.

— Ладно, давай по второй! — предлагает Виктор Павлович Чечуха, снабжает фужеры пеной и уже без тоста опрокидывает пену в себя.

Яся поощрительно молчит. Ей интересно, куда свернет разговор без подвига народа в Великой Отечественной войне и Петра Мироновича Машерова. Собеседник не знает, куда деть руки, достает из кармана выглаженной белой рубашки с коротким рукавом расческу и начинает старательно зачесывать волосы назад. Становится объяснимым, зачем рубашке нужен этот карман. Когда молчание затягивается, он разливает остатки пены по бокалам и выпивает свой в абсолютном молчании. Затем вдруг решительно берет ее руку и смотрит на летящих по коже чаек. Он пытается подобрать нужные слова и спросить в стиле «Romantic Collection. Vol. 3», но ему это не удается. И он выдает короткое:

— Собака тебя, что ли, в детстве покусала?

— Не собака, — вздыхает Яся. — Немецко-фашистские захватчики. Хотели расстрелять за пренебрежение к подвигу советской народа в Великой Отечественной войне. Но в сердце не попали, только руку испортили.

Она все ждет, когда председатель начнет злиться, но он проглатывает ее издевки с невозмутимым выражением на чернявом лице. Руку при этом не отпускает. Затем тянет за собой по тропинке в сторону от беседки. Яся испытывает острый антропологический интерес. Ей не страшно, она уверена, что сможет остановить его на любом из этапов этой брачной игры одной-единственной фразой, верней — фамилией. Они пробираются сквозь орешник, даму едят комары, она отмахивается от них единственной свободной ладонью. Наконец пара оказывается на полянке, которую сумерки красят не меньше, чем красили они беседку с шампанским. Полянка упирается в два дерева, переплетенные друг с другом, как две пряди волос в косе.

— Смотри, Ясенька, — говорит кавалер интимным голосом, — это сосна и береза. Они росли рядом и поняли, что им никак друг без друга. И тогда ствол сосны стал склоняться к стволу березы (председатель, видимо следуя своей тщательно продуманной фантазии, начинает склоняться свежепричесанной шевелюрой в стиле Кайла Маклахлена к ее плечу), и они обнялись (он обнимает ее, тщательно минуя те части Яси, за прикосновение к которым теоретически может последовать пощечина). И когда их тела сплелись и затанцевали, их вершины начали целоваться.

Его губы ползут в сторону Ясиного лица, и тут внутри у нее происходит вспышка.

Вместо того чтобы вежливо выскользнуть из объятий и тихо объяснить, что такой мужчина, как Виктор Павлович Чечуха, при всей его внешней привлекательности и перспективности, при всей его должности и «Волге», при всей его выглаженной рубашке и диске «Romantic Collection. Vol. 3», не может интересовать Ясю ни сейчас, ни в будущем ввиду несовпадения интересов, жизненных устремлений и набора прочитанных книг; и что она желает ему счастья, пухлых детей и жены получше, так вот, вместо этой уже даже произнесенной про себя спокойной и взвешенной отповеди, она вдруг отталкивает представителя районной администрации и кричит ему в лицо:

— Как же вы мне все дороги! Дубоголовые некрофилы! Зомби из прошлого! Живущая в вечном «Артеке» армия Урфина Джюса! Юнцы, говорящие языком пленумов ЦК! Комиссии по распределению! Трудовые книжки! План по инвестициям! «Властелин села»! Молодой специалист! Подвиг народа! Немецко-фашистские захватчики!

Ясю колотит от злости. Она предъявляет ему больше, чем он заслужил своими наивными ухаживаниями. Но из девушки изливается, кажется, все накопленное за последние месяцы:

— Шашлычок под коньячок! Шампанское с помидорами! Кредит на телевизор! Стеклопакет на кухне! Программа развития села! Агрогородки! «Самые богатые и влиятельные»! Социальное молоко! Контрольная закупка!

Виктор Павлович испуганно молчит. Он не может понять ни услышанных слов, ни проявленных Ясей эмоций. Он пытается взять ее за руку и выдавливает:

— Ясенька, что на тебя нашло? Я ж по-хорошему…

— Ты диоровского «Фаренгейта» на себя больше налей! Нафталином будет меньше нести! — отрезает она и решительно марширует прочь с поляны и дальше — к дороге.

По пути она вспоминает, что до общаги — 36 километров по спидометру, а потому вариант эффектного ухода в лесную чащу чреват ночным автостопом, который окажется наверняка не более эффективен, чем дневной автостоп из Вилейки. А это значит, что топать придется до самого рассвета, под уханье сов и при обильном сопровождении окрыленного кровососущего гнуса. А потому она по плавной глиссаде возвращается к «Волге», решительно распахивает дверцу — но не ту, что расположена рядом с водителем, а правую заднюю дверцу, в которую обычно прыгает пассажир такси. И, низведя таким образом своего высокопоставленного ухажера до статуса шоферюги, сцепляет руки на груди и упрямо сверлит глазами приборную панель. Виктор Павлович Чечуха неуверенно переминается какое-то время у беседки, не в силах угадать, что он сделал не так. Затем заторможенно сметает овощи с тарелки в мусорный бак, аккуратно, чтобы не разбилась, помещает туда же бутылку из-под шампанского. Затем садится за руль и молчит некоторое время.

— Ну ты даешь! — говорит он, прежде чем запустить двигатель.

Больше они не разговаривают до самых Малмыг.

Когда «Волга» трогается, включается запущенный магнитолой диск Romantic Collection Vol. 3. Дрожащий от напряжения голос Фредди Меркьюри выводит: «Love of my life, you’ve hurt me. You’ve broken my heart and now you leave me…»

На вторую неделю работы она убеждается в том, как много всего интересного пишут в газете «Жизнь». Можно ведь не читать глупости про жабры Леонтьева, а вот перенос свадьбы Андрея Малахова — совсем другое дело.

Первая в жизни Яси зарплата украшена финтифлюшкой премии. «За внедрение инноваций в работу с населением», — значится в пояснительной графе жировки. Она озадачена: единственной инновацией является то, что ей не всегда удается проснуться в восемь, чтобы открыть библиотеку в девять, как это полагается по графику. Яся звонит в бухгалтерию райисполкома и узнает, что решение о премии принял лично председатель. Тот факт, что он не обиделся на эпизод возле танцующих деревьев, она находит несколько обидным для себя.

Планируя бал по поводу получки, она думает купить себе чипсов «Онега» и полторашку пива — с тем, чтобы тихо потребить это у себя в комнате. Однако уже на пути в магазин она строго-настрого запрещает себе об этом даже думать. «Никакого алкоголя до конца отсидки. Иначе сбухаюсь в сиську и до конца жизни буду в Малмыгах газету “Жизнь” читать». И тем не менее через полчаса она обнаруживает себя в парке с пакетом чипсов «Онега» в руках, рядом на лавке стоит вскрытая полтораха «Оболони». Подавляя пивную отрыжку, Яся начинает понимать механизмы, по которым работает провинциальный алкоголизм. Когда, закончив полторашку, она чувствует непреодолимое желание взять еще одну, маленькую, чтобы не так скучно было сидеть одной в комнате, — осознает, что даже самое явное понимание механизмов алкоголизма не спасает от их к тебе применения.

Стоя в очереди, явственно слышит реплику за спиной: «Смари, фифа наша косая!» В номере она вскрывает пиво о край стола, некоторое время слушает передачу Малахова, которую смотрит Валька за тонкой стенкой (ну и зачем кредит на телевизор?). Потом вспоминает: у нее ведь есть свой Малахов, Малахов с ней в главной роли! Мстительно усмехаясь, она выковыривает из-под стопки одежды в шкафу журнал с папой, плюхает его на кровать и раскрывает на странице, посвященной человеку, благодаря которому она появилась на свет.

Тут сообщается, что герой, возглавивший рейтинг «Самых богатых и влиятельных» в этом году, от интервью «со смехом» отказался, а поэтому для реконструкции образа пришлось собирать его высказывания «по всему интернету». Яся скользит глазами по папиным афоризмам. Некоторые из них журнал посчитал особенно удачными и выделил полужирным, например:

Или:

Или:

Или:

Или:

Или:

Или:

Утомленная папиным самолюбованием, Яся собирается закрыть журнал, но в последнюю секунду замечает на странице, снабженной фотографиями мужчины, царственно восседающего в роскошных интерьерах (все снято внутри хорошо знакомого Ясе дома), выделенный италиком аппендикс. Слово — одно-единственное словечко, выцепленное глазами помимо ее воли, заставляет ее вздрогнуть и вчитаться. И чем дальше она вчитывается, тем сильней трясутся руки, так что в конце приходится уложить журнал рядом с собой на кровать, но буквы продолжают прочитываться только с третьего раза, они расплываются и тонут:

(Сердце Яси сжалось от ненависти к этому источнику, к ее маникюру, крашенным волосам и яркой помаде.)

Оказывается, есть ситуации, когда тебе очень не хочется читать то, что ты читаешь, но не в твоих силах остановиться. Это как с алкоголем, только еще сложней. В песках рядом с райскими пляжами Камбоджи водится насекомое, называемое песчаной блохой. Его укусы впрыскивают под кожу жертвы инфицированную яйцами слюну. Личинки не развиваются в том случае, если у раны нет контакта с кислородом. Однако природа предусмотрела все: место укуса в первый же вечер начинает остро чесаться. Если жертве удается не расчесать рану до крови, до контакта впрыснутых яиц с воздухом, через неделю они погибают и зуд исчезает. Если же, вопреки предупреждениям, бедолага рану расчесывает, на ее месте образуется язва, могущая не заживать по полгода и более. И вот, в большинстве случаев, лежа во влажной и липкой темноте на мокрой от пота простыни, укушенный пренебрегает всеми услышанными угрозами и уже в первую ночь вскрывает себе раны — так силен зуд, так сладостно временное избавление, даруемое расцарапыванием кожи. То же самое делает сейчас Яся. Ровно то же самое! Только сладостного чувства избавления нет. Скорей, сразу и явно — боль вскрываемых ран:

Яся откидывается на кровать и закрывает глаза. Добраться до Озера Радости очень просто — нужно сесть в лодку возле Озера Сновидений и грести по диагонали сквозь Море Ясности.

Когда под утро ей удается провалиться в сон, ей видится яркий полдень и Петр Миронович Машеров с зажатой в зубах папиросой. Петр Миронович сплевывает папиросу под ноги, растирает ее носком начищенной туфли и, белозубо улыбаясь, поворачивает круглый металлический запор, открывающий шлюзовые ворота. Дамба, на которой стоит Петр Миронович, прорывается серебристым водопадом воды — тягучая и величественная (это подчеркнуто замедленной съемкой), та устремляется в долину, отмеченную куполом Малмыжской церкви и чугунной лысиной малмыжского Ленина. Дальше Яся оказывается в самом городе и видит, как, похожая на карликовое цунами, к Малмыгам в абсолютной тишине приближается двухметровая стена воды из дамбы. Вода разбивается о пятиэтажки, образует русла, в первую минуту совпадающие с географией малмыжских дорог. Вода сносит дорожные знаки, увлекает за собой стоящие на парковках «фольксвагены» и «фиаты», приподнимая их, кружа и переворачивая. Вода обрушивает светофоры и столбы — сцепившись проводами, они плывут как стволы во время молевого сплава; роль бонов, ограничивающих и направляющих спуск, играют торчащие из потока стены домов. Светофоры при этом еще некоторое время работают: красный, зеленый, мигающий желтый. Вода выдавливает стекла школы, проникает в церковь и легко выносит алтарь через распахнутые потоком двери. Она попадает в библиотеку, производя хаос на полках, за которыми день за днем ухаживает Яся — книги увлекаются течением и постепенно намокают, тяжелеют, идут ко дну. Спустя час из воды торчат только верхние этажи малмыжских зданий — развевается флаг над исполкомом, блестит крест над храмом, цепляется за воздух пятерней совершенно скрывшийся под водой Ленин, проплывающий мусор виснет на основах телевизионных антенн. Спустя сутки Яся идет по затопленной улице на работу. Над ней — пять метров воды, телу легко, каждый шаг приподнимает ее над дном, в которое превратился асфальт. Мимо проплывают стайки пескариков. Она видит искаженное толщей темной воды солнце — на него можно смотреть прямо, не боясь ослепнуть. На солнце наползает тень резиновой надувной лодки — в ней сидит рыбак, вглядывающийся в глубины того, что он считает озером. Рыбак различает Ясю, очертания улицы, затопленный дом и не может, кажется, поверить своим глазам. Рыбак думает, что Яся — русалка, а она — приличная девушка, оказавшаяся в городе, который зачем-то решил затопить Петр Миронович Машеров. Яся пытается объяснить это рыбаку, но, как любой житель уничтоженного водой города, она превратилась в рыбу, ее горло неспособно производить звуки.

Она просыпается с мимолетным ощущением счастья. За секунду до выныривания из сна она видит, что все озера во Вселенной сообщаются между собой. И со дна Малмыг можно тайными ручьями, проталинами, гротами и родниками добраться до вод Озера Радости на Луне. Несколько первых секунд нового утра это ощущение наделяет ее существование выносимостью, но потом взгляд падает на валяющийся на полу журнал, и в голову ударом приходит тяжелое похмелье.

Валентина, выслушав путанный пересказ происшествия с Виктором Павловичем: «Дура ты пластилиновая, Яська! Про одеколон я вообще не поняла, а если ты из-за того, что он не минский, так попомнишь мои слова: через пять лет его в депутаты выберут и в столицу переместят! Была бы женой — уехала с ним хвостиком, а так сусликом тут просвистишь до седых волос в своей библиотеке!» И еще: «Завтра же купи себе велосипед. Не хочешь телевизор — не надо! Но с велосипедом не тяни. Ты же не алкоголичка какая-то, пешком ходить». Валькин велосипед имеет три дополнительных катафота сзади и на колесах. Она утверждает, что катафоты ей «хахель подарил», но скорей всего купила сама, — какой у нее хахель?

Полноватая женщина, которая сорок лет назад могла быть отличницей, двадцать лет назад — чиновницей, а сейчас устала играть роли и превратилась в ту, кем хотела стать всегда — просто в бабушку, приносит книгу Артура Хейли «Аэропорт». С полуторамесячным опозданием.

— Почему просрочили? У нас по правилам пеню нужно взимать, — хмурит брови Яся.

Ей не хочется взимать пеню, она не знает, как оформлять зачисление в фонд библиотеки.

— Просрочила потому, что книжка неинтересная, — ворчит женщина. — Я думала, что это детектив. А это про то, как люди работают. Если бы у нас кто написал, как наш колхоз «Заря» работает — бухгалтерия, доставка комбикорма, посевная, КЗС, вы бы смогли такое читать? Вот и я засыпала через страницу. Но не сдавать же книжку недочитанной!

«Действительно, не сдавать же книжку недочитанной», — соглашается про себя Яся.

— Но — полтора месяца! — вздыхает она.

— Девушка, вы у нас в музее вообще ни разу не были, хотя второй месяц тут живете! — весело возражает «просрочница», демонстрируя неплохую осведомленность в миграционном вопросе. — А вроде ведь — культурный человек! С высшим образованием!

— В Малмыгах есть музей? — не верит библиотекарша.

— Еще какой! У нас экспонаты не только районного, но и республиканского значения!

После непродолжительной дискуссии конфликтующие стороны заключают мировое соглашение: Яся выправляет в журнале дату выдачи книги на более позднюю и не берет пени, директор музея Ирина Трофимовна обещает провести ее как «студентку» и не взять платы за вход.

В субботу Яся надевает единственное привезенное из Минска платье, которое уже стало тесновато в бедрах из-за сидячей работы, и топает изучать историю района. Ирина Трофимовна встречает ее на кассе — из-за того, что ставка на музей одна, директор, экскурсовод, кассир и охранник вынуждены быть одним человеком, Ириной Трофимовной, которая, как выясняется, к тому же второй год на пенсии.

— Ну как вам Малмыги? — спрашивает музейщица, перед тем как перейти к экскурсии.

— Очень, очень нравится. Здоровый и чистый город, — отвечает Яся.

Ирина Трофимовна в первую очередь показывает экспонаты районного значения: ядро времен войны с Наполеоном, кирасу рыцаря тевтонского ордена (реконструкция), свидетельство о рождении знаменитого в масштабах области физика Степана Борисовича Моля, чучело белочки (хвост от времени утратил свои прикрепляющиеся свойства и лежит отдельно, рядом с животным), вороновский клад золотых и серебряных монет, имитированный желтой и белой фольгой с тиснением, меркаторовскую карту ВКЛ, вырезанную из учебника «Нарысы гісторыі Беларусі. Том першы» — тогда, когда из этого учебника еще можно было вырезать учреждениям культуры, находящимся на бюджетном обеспечении; ткацкий станок из пенополистирола, изготовленный на 3D-принтере для участия в выставке финской фирмы в республиканской выставке «Дизайн и упаковка», но изъятый на границе за ненадлежащее оформление документов и переданный в распоряжение областного управления культуры (оно не нашло для модели лучшего применения, чем музей в Малмыгах), ржавый штык винтовки Мосина, похожий на печной ухват, печной ухват, похожий на штык виновки Мосина, гусарский кивер с подвявшим черным султаном; набор стреляных гильз, костяной мундштук со следами зубов, владелец которых давно и явно превратился в прах, гранату, похожую на ту, что держит в руках памятник Марату Казею в Минске (под гранатой — полоска бумаги и подпись: «Обезврежено»), черно-белую фотографию броневика («На таком ездил Ленин, который на площади», — доверительно сообщает Ирина Трофимовна, допуская, что помимо того Ленина, который на площади, было много других Лениных, и каждый из них ездил на каком-то отдельном броневике). Тут также имеются второй том четырехтомного собрания сочинений Янки Мавра с автографом автора, автограф неразборчивый; чучело лося (один глаз выпал), царский серебряный рубль, пять копеек екатерининских времен, дамский веер («Понюхай, он все еще пахнет», — музейщица вынимает экспонат из витрины и тыкает Ясе в нос. Экспонат пахнет пылью и совсем чуть-чуть чем-то вроде духов «Красная Москва»), кость мамонта, коллекцию лаптей без обушника и с оным, решение Совмина БССР о присвоении Малмыгам статуса города, макет летучей мыши, похожий на склеиваемый пластмассовый истребитель.

Из коллекции экспонатов следует, что в разное время Малмыгами управляли лоси, ткачихи, Екатерина II, броневики, гусары, кокетки с веерами, лапти и тот Ленин, который на площади.

— А сейчас — самое интересное! — обещает Ирина Трофимовна и подводит ее к шершавому валуну из гранита.

По центру валуна процарапан едва различимый и заметно кривой крест. Белка с отделенным хвостом Ясе понравилась больше, но она не знает, как сказать об этом музейщице. В некотором смысле каждый, кто живет в Малмыгах, — белка с открепившимся от туловища хвостом. Или даже хвост белки, безжизненно лежащий рядом с хозяйкой. Валуну не хватает глубокого беличьего символизма, он бездушен и неприступен. Но Ирина Трофимовна совершенно очарована им.

— Это — один из двух экспонатов республиканского значения, находящихся на хранении в нашем музее, — нахваливает она гранит. — Нам пришлось разбирать крышу музея, чтобы кран его сюда поставил.

Яся смотрит наверх и убеждается в том, что крышу после установки валуна собрали обратно.

— Это — растущий камень из деревни Красное. Он когда был в земле, то рос. Сейчас, когда он у нас в экспозиции, это не сильно заметно. Но вообще, представляете, какое чудо: земля его как будто выталкивала из себя, по сантиметру в год.

— Как интересно, — вежливо соглашается Яся.

Теперь у нее задача, диаметрально противоположная той, что была с Виктором Павловичем. Ей мучительно хочется зевнуть, но нельзя. Подавить зевок куда сложней, чем его симулировать.

— Камень чудотворный, потому что на нем изображен православный крест, — добавляет музейщица.

— А здесь у нас второй экспонат республиканского значения, — говорит Ирина Трофимовна и с трудом открывает тяжелую черную дверь, в которую упирается коридор.

За дверью — абсолютно черная комната, по центру которой покоится большой параллелепипед, похожий на положенный плашмя холодильник «Атлант» в охристом корпусе. Лежащий «шкаф» подсвечен одним-единственным желтоватым светильником, разбрызгивающим жидковатый конус света из-под потолка. Яся подходит ближе и видит, что лежащий на полу продолговатый артефакт полупрозрачный, в нем угадываются очертания застывшей человеческой фигуры.

Ее ухо различает тихое бормотание. Именно в таком порядке — она сначала слышит монотонный голос и только затем примечает сидящую в углу на стуле бабулю, бубнящую какие-то заклинания, покачиваясь корпусом взад-вперед. Музейщица становится спиной к бабуле и громко и торжественно произносит, похлопывая ладонью по странному экспонату:

— А вот это — гордость нашего города! Спящая Царица.

— Что? — выдохнула Яся, но музейщица не услышала этого выдоха.

— В летописях и исторической литературе она также проходит как Плачка, или Царица Небесная и Земная. Этот экспонат является памятником истории и культуры первой категории. То есть она даже выше в перечне находящихся под охраной государства объектов, чем растущий камень из деревни Красное, он категоризирован второй степенью. Поэтому для нее у нас выделено отдельное помещение.

— Как вы ее назвали? Как? — охрипшим голосом переспрашивает Яся.

— Спящая Царица. Ну, то есть по документам она у нас проходит как «мумифицированные останки женщины предположительно XIII века», но все историки, которые на общественных началах тут устраивали экспертизу, написали потом у себя в интернете, что это именно она. — Время от времени Ирина Трофимовна говорит своим голосом, время от времени включает хорошо поставленную интонацию экскурсовода — тогда в ее речи становится меньше акцентологических и орфоэпических ошибок. — Тело не тронуто тлением, вы видите. По всей видимости, из-за бальзамических свойств состава, примененного для его консервации. — И добавляет от себя: — Как бунто спит! Правда?

Яся подходит ближе к прозрачному саркофагу. В нем, застывшая в неоднородной золотистой субстанции (кое-где видны оставшиеся в окаменелой охре пузырьки воздуха, какие-то веточки, фрагменты растений), лежит женщина совершенно современной наружности. Такая могла бы позировать для модного журнала, разместившего текст про Ясиного отца. У спящей острый ровный нос, спокойные брови, мягкие губы, уголки которых опущены вниз, намекая на склонный к меланхолии темперамент. Волосы скрыты под головным убором, сочетающим ткань, кожу и золотую фольгу. По его выпушке идет сложный рисунок с цветами, птицами и завитыми спиралями, рисунок оставляет впечатление не нанесенного краской, не вышитого, а как будто втатуированного в ткань и кожу. Поверх скрывающей волосы кики покоится массивная полукорона-полуобруч. На шею ниспадают тяжелые височные кольца, Яся не может оторвать глаз от этого упрямого подбородка, от этой украшенной гривнами из витого золота тонкой шеи, от ровных полумесяцев закрытых век, от крохотных ладоней на животе (левая сжата в кулачок). Нахлынувшие воспоминания жгут Ясины щеки влагой.

— Ее в девяностых нашли в проломе у излучины Вилии дети. У древних язычников, — тут она снова кратко, в одно предложение, включает экскурсовода. — Было поверье, что место, где река изгибается у большого холма, является священным. Поэтому, видать, там ее и положили. В общем, дети влезли в могильник, начали таскать оттуда бусы, бусы попали к родителям, те выспрашивали откуда бусы, дети, конечно, отбрехивались, что купили в магазине, кто же взрослым такое жирное место сдаст! Потом один мальчик притащил домой козлиный череп, расписанный красным и синим орнаментом, с такими, знаете, треугольниками по кругу глазниц — страх просто! Ученые потом в интернете написали, что череп использовался как набалдашник для посоха при погребальном ритуале. Как всякая вещь, коснувшаяся мира мертвых, навершие должно было остаться в могиле, рядом со шкурой, в которую был завернут жрец. В общем, после этой находки за детей взялись всерьез, думали, у нас в районе сатанисты завелись. Пальцы в дверь, так сказать, но это я шучу так, конечно! Как бунта мы фашисты какие! Дали конфет, и те сами все рассказали! Тогда уже могилу тракторами вскрыли, нашли там двух стоящих как бунто живыми лошадей, кожаные кофры с бусами и монетами — все в Минск ушло, ушло да не пришло, исчезло по дороге. Девяностые, что вы хотите!

Яся всматривается в лицо царицы и не может понять, красили ее щеки, перед тем как уложить ее в золотое ложе, или нет. Все мумии мира, от уже упомянутого ранее пассажира броневика до Тутанхамона или перуанской Хуаниты, не выглядят не просто «спящими» или «живыми», они не выглядят людьми — они черные, они желтые, они ссохшиеся, они страшные, как страшна любая попытка выдать мертвое за живое. Женщина, вмурованная в странную охристую плиту, спит, она сейчас встанет, поправит обручи на запястьях, улыбнется и, пританцовывая, выйдет на свет. И мужчины будут глядеть ей вслед и мечтательно вздыхать, а женщины — провожать глазами и учиться грации, легкости, игривости — жизни.

— Вызвали грузовик, подняли цепями, — продолжает свой рассказ Ирина Трофимовна. — Тогда ведь везде националисты были. Зенон Позняк, фронт этот его. Все по-белорусски было, в совет депутатов тут у нас тоже, знаете, прошли такие. Озабоченные. Так, короче, уж они с ней носиться начали! Ходили, кричали тут: «державный символ», «державный символ»! Хотели ее чуть ли не в гербе канонизировать. Мать-заступница, понимаете? Но тут власть сменилась. Этих из райсовета подвинули капитально, сейчас ходят по городу, кудлатые. Царица тут осталась. А я так считаю, что и правильно — еще потеряли бы по дороге, как те кофры с монетами. А так — лежит, видите. Аккуратно тут, тихо, все условия. Я ее с вспышками запрещаю снимать, чтобы не слепило.

Яся замечает, что на боковом срезе прозрачной глыбы проковырян шурф, заглубленный на несколько сантиметров. В месте шурфа субстанция, в которую запечатана царица — белесая, она потеряла свою прозрачность там, где ее тронул инструмент.

— Я тут спросить хотела… — шепотом произносит Яся.

— Да вы не стесняйтесь ее! — пренебрежительно машет музейщица в сторону бубнящей молитвы-заклинания бабули. — Она каждый день приходит, сидит целый день, с экспонатом разговаривает! Она не буйная!

Яся пожимает плечами и хочет объяснить, что шепотом заговорила, дабы не тревожить покоящуюся царицу, а не из-за бабули. Но иные реплики выглядят чудно даже в присутствии запечатанной в прозрачную глыбу женщины.

— Что это? Янтарь? — произносит она чуть громче. — Как они ее в янтарь закатали?

Директор музея снова включает поясняющий тон:

— Нет, это не янтарь! Это смесь сосновой смолы и пчелиного меда с добавлением каких-то консервирувующих компонентов, которые удержали бальзамирующий раствор от засахаривания и помогли ему затвердеть.

Яся трогает глыбу ногтем — на ощупь она твердая как камень.

— На экспонате много прекрасно сохранившихся украшений: головной убор, ремень, обувь. Тщательное изучение их материала, техники обработки кожи помогло бы лучше понять быт и культуру наших предков. Но попытка аккуратно вскрыть плиту, чтобы добраться до тела, ничего не дала. Ученые предположили, что дальнейшее рассверливание приведет к повреждению экспоната. Поэтому решено было оставить ее в покое.

— Это хорошо, — шепотом говорит Яся. — Это нетипично, но хорошо. Что у нас в стране кого-то решили оставить в покое. А кем она была? — Яся хочет спросить «при жизни», но у нее нет уверенности в том, что о жизни царицы можно говорить в прошедшем времени в комнате, ей посвященной.

— Она была человеком удивительной и трагической судьбы, — заявляет музейщица так, как будто рассказывает про расстрелянную во время Великой Отечественной войны партизанку. — К тому же — девушкой глубоко несчастной в личной жизни.

В последовавшей за этой фразой паузе Ясе явственно слышатся признаки того, что Ирина Трофимовна между пребыванием в статусе школьной отличницы и нынешним статусом бабушки сама успела побывать девушкой глубоко несчастной в личной жизни.

— У нее была любовь, которую отняли у нее насильно, — говорит музейщица трогательно дрогнувшим голосом.

Яся бросает быстрый взгляд на двойной подбородок, на грудь, превратившуюся во что-то вроде окопного бруствера, из-за которого выглядывает вся остальная Ирина Трофимовна, и ее разбирает удивление по поводу того, что человека с такой фигурой, с такими кусками помады на неровных губах, с такими подведенными бровями кто-то мог сделать глубоко несчастной в личной жизни. Как это часто бывает, с этой мысли Яся нелогично перескакивает на собственную судьбу, пытаясь найти в ней повод для подобного интимного вздрагивания голосом. Она осознаёт, что ничего теплей момента, когда несуществующий отец катал ее на карусели и рассказывал про Луну, у нее не было.

— А правду говорят, что она всех жалеет, кого больше некому жалеть?

— Кто ж вам знает! — пожимает плечами музейная работница. — Она ж, видите, не слишком такая разговорчивая у нас.

— Правда, моя ты девунька! — бормочет из угла бабуля по-белорусски. — Она обо всех нас хлопот имеет, день и ночь, день и ночь. Печет солнце — она ветерком обдувает, чтобы в гряды не повалились. Ударит мороз — милостью своей, как ручником, укутывает, чтобы не замерзли.

— А почему говорят, что она Царица не только Земная, но и Небесная?

— Ну, я в так сказать мифологии не очень сильна, — мнется Ирина Трофимовна.

Видно, что ей хочется, чтобы ее больше расспросили о том, как именно спящая была несчастна в личной жизни, и чтобы ответ можно было дать максимально развернутый, с захлестом на собственную биографию.

— Потому что она в одно и то же время и в небе и на земле, и во вчера и в сегодня. В небе — в одной хате с Богом сидит и просит его людей не бэстить (этого слова Яся не поняла). Сердце его литостью (еще одно непонятное слово) наполняет, каклеты ему готовит, бороду ему ровняет и ногти ему стрижет. А на земле она Плачкой по свету бодяется, на перекрестках зло (бабуля сказала — «трасцу», то есть болезнь) от нас отводит, и тех, кого обидели, про кого больше не кому позаботиться, к Богу в хату за руку ведет. У каждого народа такая заступница есть, без нее народ как проклятый. Бог ведь очень занятый, забывает о каждом хлопот иметь. Вот и про нас был забылся: то ляхи нас драли на куски, то москали, то советы.

— А что ж она спит тогда? Когда у ней так работы много? — поддевает бабулю директор музея и подмигивает Ясе: мол, ударим логикой по забобонам.

Директору не нравится, что старуха перетянула внимание посетительницы на себя.

— А как еще ты одновременно можешь быть на небе и на земле? Во вчера и в сегодня? — удивляется бабушка.

Яся вглядывается в саркофаг и пытается подумать про маму вот так: она теперь на небе и на земле, во вчера и сегодня, она спит, она уснула, она видит сны про Ясю и их флигель, про цветущий сад, про щелканье и свист соловья под окнами ночью, — но в голову деловито стучатся фразы «странгуляционная борозда», «мелкотечные кровоизлияния под плевру легких», «жидкое состояние трупной крови» — мама умерла, умерла, а не заснула. И «ни посмертной записки, ни детей от этого загадочного брака не осталось».

— Я одного не понимаю, — говорит Яся, прощаясь с музейщицей. — Почему про этот ваш «экспонат» молчат? Почему не говорят всюду? Это ведь, типа, сенсация.

— Как не говорят? — удивляется Ирина Трофимовна Ясиной неосведомленности. — У нас про нее два года назад в районной газете статья на целую страницу была! Они и фотографию сделали! И там еще мои стихи!

Яся спешно уходит, пока ее не заставили читать газету со стихами.

Голова после музея гудит вопросами, ей хочется взять какую-нибудь одну книжку, в которой будет все — и про изгибы рек под холмами, и про сны, и про Плачку, и про бальзамирующие свойства сосновой смолы, но такой книжки нет в ее библиотеке, это точно. Большинство современных белорусских книжек написаны про язык или утраченный рай, за этими темами авторы как будто изо всех сил стараются спрятаться от того, что действительно больно; большинство несовременных белорусских книжек написаны про мелиорацию, Великую Отечественную войну и советскую программу возрождения села, которые для авторов из БССР были такой же заслонкой от реальности, как сейчас — язык и воспоминания об отнятом прекрасном.

Она берет в магазине сосиски и бредет домой. Сосиски — корм более obschaga friendly, ведь когда на общей кухне юбилей (а какой-нибудь юбилей там каждый второй вечер), когда беззубый Вася играет на баяне и цапает за лодыжки всех проходящих дам, можно запереться в блоке и потребить сосиски сырыми, покрошив на хлеб. А пельмени сырыми потреблять неприятно, она пробовала. Количество мяса и в первом, и во втором продукте мифологически невелико и стремится к нулю, но сосиски хотя бы не застревают в зубах, как перемороженное тесто пельменей.

Вообще же — Яся уверяется в этом — жить можно вообще везде. И вот уже мысль о пустой комнате с сиротской кроваткой и советскими шторами вызывает не приступ жалости к себе, а волну тепла и уюта. Так, наверное, и в аду…

Время от времени ее размышления прерываются ржавым дребезгом пролетающих мимо велосипедов. От дома (она уже воспринимает свой с Валькой блок домом) до продмага — 2 км, автобус в Малмыгах один и эти удаленные от нужд и городского администрирования и идеологии точки, к несчастью, не связывает. А потому все действительно, как и объясняла Валька, летают на велосипедах — в том числе те, кто по причине какого-нибудь юбилея едва держится на ногах. Закрепившись на раме, они начинают с остервенением налегать на педали и если и падают — только в первые три-четыре прокрутки. Дальше велосипед набирает скорость, и центростремительная сила вращения колес каким-то образом выравнивает рождаемое головой игрока шатание. Яся в этом мире железа и спиц — в самом низу пищевой цепи, опережая ее, они даже не трогают звоночки, которые задействуют разъезжаясь. Пешеход под их ногами, как птица: услышит — выпорхнет сам. Не услышит — невелика потеря.

Примерно на полпути Яся слышит далекий грохот, доносящийся откуда-то со стороны заброшенного мясокомбината. Она удивляется тому, что все птицы притихли. Солнце при этом еще не зашло. Небо ясное, по нему с огромной скоростью несутся подсвеченные закатом облака.

Грохот нарастает, в нем появляются металлические составляющие — как будто на Малмыги несется исполинский небесный товарняк. Она проходит группку велосипедистов — они все спрыгнули со своих железных ишаков и напряженно вглядываются в горизонт в поисках источника звука и не находят его — грозовой тучи нет, да и фашистских танков не видно. И вот через далекое еще поле, перекликаясь с видением затопления Малмыг из ее сна, проходит волна поднятой пыли. Она похожа на рыжую стену, которая с большой скоростью несется на их город. Один из вглядывающихся в происходящее на поле велосипедистов показывает на далекие березы, согнутые этой стеной в дугу.

— Твою мать, это ветер! — орет он. — Сейчас тут полный гамздец начнется!

Они кузнечиками прыгают на свои скрежещущие драндулеты и налегают на педали так, что из-под шин с пулевым свистом летит щебенка.

Яся заторможенно смотрит, как ветряной фронт подходит ближе, вздыбливает целлофан на чьих-то парниках, бесцеремонно срывает его, одним движением, как платье с любимой, и шуршащая спираль, крутясь, уносится вверх; она видит, как ветер проходится по гривам яблонь, как властно пригибает кусты, несясь по ним большими прыжками прямо к ней. В Ясе шевелятся какие-то неясные, далекие воспоминания времен лесной школы.

Она встречает ветер с улыбкой. Она совершенно не боится его. Ветер бросает ей в лицо пригоршни песка, запускает пятерню в ее волосы, натягивает платье на теле так, как будто оно вымокло. Ей кажется, что стоит сейчас высоко подпрыгнуть, и ветер подхватит ее и унесет в Канзас, но ей не нужно в Канзас. Прикрывая ладонью глаза, в которые огромный невидимый вентилятор стремится засыпать песок всех пустынь мира, она видит, что мешок в ее руке натянулся в полете — он висит не перпендикулярно, а параллельно земной поверхности. Отпусти его, и сосиски еще выбьют стекло чьей-нибудь машине.

Ветер делает слабое сильным и сильное слабым.

Невесомые и недвижимые ранее растяжки над проезжей частью, сообщающие о подведении итогов конкурса по мини-футболу, посвященного восьмидесятипятилетию белорусской милиции, превратились в паруса, они стремятся выкорчевать столбы, на которых закреплены. Тросы, их удерживающие, трещат от напряжения. Чугунные фонари, выглядевшие такими надежными, похрустывают от порывов, стекло в одном из них уже лопнуло, то ли выдавленное напирающим плечом урагана, то ли погибшее от меткого попадания запущенного ветром в воздух яблока.

Быстрыми перебежками, пережидая особенно резкие порывы за бронированными — в силу своей плотности — кустами можжевельника, Яся доходит до общаги, прыгает внутрь вестибюля и наконец вдыхает полной грудью, только сейчас осознав, что все время до этого не могла толком дышать, так как грудь была забрана в плотный корсет налетающего воздуха.

Всю ночь она слушает, как порывы ветра обозначают деревья, делая их листву слышимой.

Яся просыпается от воробьиной разноголосицы: апокалипсис минул, и птахи орут так, как будто они открыли под окнами сессию фондовой биржи, и котировки только что плавно двинулись вверх. Она некоторое время с ненавистью смотрит на голубое небо с застывшими в нем облачками и вдруг приходит к мысли, что так теперь будет всегда. Что бы ни случалось в природе или мире, какие бы ураганы, камнепады или метеоритные дожди не обрушивались на планету Земля, каждое утро ей придется открывать глаза в Малмыгах с мыслью, что через час нужно идти в библиотеку, а после этого сидеть до пяти в интерьере, где меняется только конфигурация солнечных пятен на стене.

Так будет сегодня, завтра, через месяц, через год. Через два года она, может быть, сможет уехать в Минск и будет делать то же самое в каком-нибудь минском интерьере. Эта безжалостная мысль побуждает Ясю что-нибудь срочно изменить в жизни. Например, уехать в Индонезию и залезть на вулкан Бромо, пройдя двое суток по умерщвленной извержениями и сухостью почве. Или получить карту поляка и уехать собирать яблоки под Лодзь. Или поучиться в академии.

Но поскольку уехать в Индонезию и Польшу ей мешают монетарно-административные причины, а поступить в Академию милиции — мировоззренческие, в обеденный перерыв она закрывает библиотеку, вешает табличку «Прием книг» и пружинящей походкой римского легионера идет в хозмаг. Тут она, не вдаваясь в подробности и не тратя время на придирчивый выбор модели и цвета, отдает останки своей первой зарплаты на велосипед «Орлик» отечественного производства. Велосипед женский, а потому рама у него розовая и изогнутая, как ус у Ницше. Он оснащен резиновыми подушечками для рук и цепью повышенной надежности. Он смазан солидолом так щедро, как будто счастливые покупатели должны не ездить на нем, а как-нибудь в себя его запихивать.

За то время, которое требуется ей, чтобы доехать от хозмага до библиотеки, Яся узнает очень много новых слов, которыми человек, не владеющий велосипедом «Орлик», может не воспользоваться в течение всей своей жизни. Например — «центрирующая муфта с зажимом под велосидение» или «штуцер прободного ниппеля передней камеры» — все это она узнает из инструкции либо от других велосипедистов, когда оказывается, что оно не работает либо работает не так, как надо. Центрирующая муфта не хочет удерживать сидение в поднятом виде, а штуцер прободного ниппеля пропускает воздух — ей это радостно демонстрирует приехавший к библиотеке книголюб уже прямо у входа, щедро смазав этот самый ниппель слюной (он, как и было обещано, принялся пузыриться). В результате умелого колдовства книголюба, ниппель был прободан правильным образом, и колесо спускать перестало, но необходимость накачать камеру от этого никуда не делась.

Насоса у спасителя не нашлось так что, выдав ему книжку Эдгара Берроуза «Тарзан, приемыш обезьян», Яся оставляет велосипед прикованным к библиотеке и бежит в хозмаг за насосом. На библиотеке табличка: «Ушла за насосом». В хозмаге дать насос попользоваться категорически отказываются, ей приходится его купить на те деньги, на которые она планировала употреблять сосиски и чипсы вплоть до следующей своей библиотекарской зарплаты. Получив спасительный насос, Яся бежит обратно к библиотеке, прилаживает соединительную трубку к штуцеру, что-то там крутит, но оно не держится. Она пробует качать — воздух рождает маленькие ядерные взрывы вокруг колеса, но в камеру не поступает.

— Ты купила автомобильный насос, балда! — втолковывает ей автолюбитель, под колеса которого она в отчаянии бросилась, ища помощи. — А для велосипеда нужен велосипедный насос! Там дырка меньше!

Яся со всех ног бежит обратно в магазин. На библиотеке табличка: «Насос не подошел». В хозмаге флегматичный молодой парень с ухоженной бородой и тщательно подпиленными ногтями, спокойно сообщает, что принять насос и вернуть деньги не может, так как она, как он заметил еще при покупке насоса, зачем-то выбросила чек в мусорное ведро у входа, а ведро десять минут назад опорожнили в мусоровоз, удалившийся в сторону городской свалки. И что он искренне ей сочувствует, но совершенно и абсолютно никак помочь ей не может, если только она не обладает навыком поиска крохотного клочка бумаги среди тонн других отходов. И что в будущем он искренне рекомендует ей никогда не выбрасывать чеки на совершенные покупки до того момента, пока она не убедится, что покупки ей абсолютно подходят.

У продавца выбриты виски, подкрученные рыжеватые усики закреплены лаком, а клетчатая рубашка сидит на нем так, как будто ее шили на заказ.

— Безусловно, я заметил, что покупаемый вами насос с клапаном Шрадера может не в полной мере соответствовать вашим ожиданиям, — быстро, но почти не интонируя произносит он, бодро раскачиваясь на носках и заложив руки за спину, — так как за час до этого вы появились у нас для того, чтобы приобрести велосипед «Орлик», нипеля которого рассчитаны на клапан типа «Dunlop». Но поскольку вы очень спешили и не потрудились уточнить, для чего вам нужен насос, я отдал вам единственный имеющийся у нас в наличии. Вместе с тем, у меня на бейдже написано не просто «Продавец», а «Продавец-Консультант», что означает, что в будущем я готов оказать вам посильную помощь в подборе устройств или техники, необходимых вам дома, в быту и хозяйстве, на досуге и при занятиях спортом.

Выдав эту тираду, бородач вежливо улыбается, и Яся понимает, что он не издевается над ней специально, у человека просто мерчендайзинговый склад ума. Более того, он — тоже жертва Вавилонской лотереи, но жертва абсолютно иного порядка: он до такой степени ослеплен собственным совершенством, что не замечает бед и неудач мира, в который помещен. Даже оказавшись по распределению на должности очистителя коровников, он будет флегматичен, энергичен и подкручен усами.

Яся некоторое время прожигает эту клетчатую рубашку лазерными лучами из глаз, терзаясь вопросом, надеть ему мусорное ведро на голову или все-таки нет. Наконец решает она, поскольку ведро только что было опустошено и проложено свежим целлофановым пакетом, ее смелый жест не принесет бородачу нужного количества моральных страданий, а отвечать за него перед законом придется так же сильно, как если бы на ушах у этого оптимиста красиво повисли картофельные ошметки. А потому Яся улыбается ему нежно и произносит голосом, полным любви ко всем живым существам:

— На себя смотри чек не выбрось! Иначе жена тебя обратно в гипер, в отдел садовых гномов, сдать не сможет!

Пропев это и не ощутив нужной разрядки, она удаляется в сторону библиотеки, сверкая молниями и громыхая громом.

Она вешает на дверь табличку «Ушла топиться» и волочет велосипед со спущенной шиной в сторону дома. Насос помещен над центрирующей муфтой сидения и время от времени падает в песок. На пути ей встречается мудрый пролетарий, из тех, что какого угодно прохожего готовы научить быть смекалистым трудящимся, — так вот он, закусив фильтр у сигареты и болтаясь в своих резиновых сапогах, выдает:

— Манюня, у тя колесо на ободах! Покрышку покоцаешь!

Сказав это он удаляется, кажется, в направлении Зимнего или, быть может, броненосца Потемкина, у него много дел там и вообще, а Яся садится на землю и начинает в отчаянии опять прилаживать шланг к штуцеру, и у нее, конечно, ничего не получается, и она уже не бесится, нет, она просто тихо плачет. Рядом присаживается некто, какая-то тихая тень в панамке, с острыми локтями и пятидневной щетиной. Тень извлекает из своего рюкзака изоленту, что-то там подкручивает в нипеле, где-то прижимает, и в несколько энергичных качков доводит камеру до звенящей твердости. Затем быстрыми, ловкими ударами ладони возвращает перекошенную центрирующую муфту сиденья в рабочее положение, мурлыча под нос:

— Ну вот, пит-стоп пройден. Можно обратно на трек «Тур де Франс».

— Я на нем топиться еду, — признается Яся.

— Топиться — это хорошо, — бодро замечает незнакомец, что-то подвинчивая в «Орлике», доводя не доведенные производителем детали. — Древние белорусы верили, что утопленницы превращаются в русалок, а русалки — это, во-первых, красиво. Но древние белорусы не оставили инструкций о том, во что превращаются велосипеды после утопления. В кольцевой трал для сбора ламинарии? В гидродрагу? Вам ведь не хотелось бы жить на дне, прикованной к педалям ржавой гидродраги?

— Не хотелось бы, — вяло соглашается Яся.

— Тогда давайте-ка лучше я докачу велосипед до вашей штаб-квартиры, а по дороге расскажу вам, как прекрасна жизнь и как мокро под водой.

— Меня Яся зовут, — представляется Яся.

— Очень приятно! — незнакомец снимает панамку и кланяется.

Он черен от загара. Над его правой бровью — росчерк шрама в форме чайки. Ему все те же двадцать с небольшим.

— А ты помолодел. — Она смотрит ему прямо в глаза.

— А я думал, не узнаешь.

Яся, не отрывая взгляд, произносит, воспроизводя его интонации десятилетней давности:

— Добраться до Озера Радости очень просто — нужно сесть в лодку и плыть от Озера Сновидений по диагонали, но главное не спешить и не сбиться с дороги, ведь так ты попадешь в Озеро Печали… Знал бы, сколько раз я повторяла это про себя.

Он улыбается, опустив голову. Он волочет ее велосипед, держа его за сиденье — со стороны кажется, что велосипед катится сам, являясь немножко неуклюжим металлическим животным, верным другом человека. А мужчина просто держит руку на его спине.

— Я ведь всерьез думала, что Студиозус — это имя…

Он продолжает улыбаться себе в щетину.

— Как тебя сюда занесло? Чем ты тут занимаешься? Тут ведь нет ни одного шлагбаума?

Он оценивает шутку и смеется:

— Нет, тут я работаю по специальности.

— То есть бьешься лбом о какой-нибудь очередной гранит?

Он вздыхает:

— Беззаботная пора работы головой, ее лобной частью, позади. Настало взросление, когда востребованными оказываются исключительно руки. Мы работаем тут на курганах. Копаем, систематизируем.

— Так вы черные копатели? — ахает Яся.

— Нет. — Он задумывается. — Мы — белые копатели. Потому что, во-первых, с разрешения районного отдела культуры и идеологии. Вот, кстати, система! Министерство культуры и идеологии есть, а Министерства истории нет. Хотя история, в отличие от идеологии, тут присутствует великая. Во-вторых, потому что с научным консультантом. То есть со мной. Я слежу за тем, чтобы слои вскрывались последовательно. Кроме того, у меня с пацанами договор: вся труха, медь и бронза остается у них, они продают ее через интернет-аукционы, и так формируется наш бюджет. А все действительно ценное забираю я и продаю по госзакупу музеям. За копейки. Союз барыг и романтиков. С явной пользой для историко-культурного наследия.

Они доходят до общаги, и археолог закрепляет ее велосипед замком у столба.

— Пойдем, я тебе покажу наш цирк-шапито, — предлагает он.

Пара пускается в путь. Асфальт иссякает, и они бредут по уже успевшим устать от солнца и жары лугам. Яся думает о том, что подобная прогулка, среди цепляющихся за одежду репьев, в сопровождении стрекота кузнечиков и гипнотических волн, оставляемых на разнотравье овевающим холмы бризом, сродни путешествию через пустыню Мохаве с поправкой на наши широты: каждый должен пройтись так хоть раз в жизни, чтобы было что потом вспоминать, слушая любимую музыку в городе. Тропинка вскакивает на гору и дыхание быстро заканчивается.

— А ты был! Тут! В музее? — спрашивает Яся, запыхавшись. — Видел? Этот? Их… Эк-спо-нат?

— Ты про Агну? — Он садится на землю, приглашая передохнуть.

— Как ты ее назвал? — Яся устраивается рядом.

— У нее много имен. По одному на каждый из миров, к которым она относится. Но в мире людей ее звали Агна.

— Агна как агнец?

— Агна как Агна, — усмехается археолог. — Агнцами и теми, кто про них читал в Писании, в те времена, в тринадцатом веке, на этих землях разжигали костры, посвященные Перуну.

— Мне успели рассказать, что она была женщиной трагической судьбы. И несчастной в личной жизни.

— По Хронике Быховца, она была женой нальшанского князя Довмонта, которого, судя по всему, нежно любила. Хотя чувства, — добавляет он, подумав, — последнее, что остается в летописях. Смерть и убийства в большей степени заслуживают места на бересте, чем любовь и нежность. При этом Агна была сестрой Марты. По Галицко-Волынской летописи, — жены Миндовга. Слышала о таком? О Миндовге?

— Ну так, — пожимает плечами Яся.

— Ясно. Обычная история. Про Машерова знаем, про Ленина знаем, про Миндовга — нет. Миндовг был главным колдуном и общественным деятелем в нашей истории. Его хитрость и изворотливость до сих пор вынужден копировать любой правитель, пытающийся удержаться тут в седле. Даже Машеров. Даже Лукашенко. Особенно Лукашенко. Когда Миндовга прижали тевтонцы, прижали капитально, без вариантов, знаешь, что он сделал?

— Попросил у России дешевого газа? — пробует пошутить Яся.

— Нет. Умней. Он принял христианство. Тевтонцы пришли валиться с язычниками во имя Христово. Так вот, поняв, что их не победить силой, он сам встал под флаги Христовы. И тевтонцы вынуждены были уйти. Тогда воевали не за нефть, как сейчас. В смысле, воюют и тогда, и сейчас за территорию и контроль над ресурсами. Но раньше это маскировали христианством, сейчас — демократией и правами человека. Так вот, тевтонцы сильно обломались, потому что по нынешним раскладам эпизод равнозначен тому, как если бы Саддам за день до вторжения ввел в Ираке Пятую поправку, вышел на телеэкраны и спел «Precious Lord take my hand» и далее — весь spiritual gospel из репертуара преподобной Махалии Джексон.

— И что сделали тевтонцы?

— Ушли, — отвечает Ясин собеседник.

— Сейчас они обязательно нашли бы у Миндовга чертежи ядерной бомбы. Или химическое оружие.

— Это уже нюансы. — Он чешет щетину. — Что важно, так это то, что папа римский прислал новообращенному христианину корону. Миндовг стал королем. Первым и последним в нашей истории.

— А почему последним? — Яся срывает травинку и пробует ее жевать — стебелек оказывается сухим и невкусным.

— Потому что, после того как тевтонцы отошли на безопасное расстояние, Миндовг вновь перепрыгнул в язычество, — разводит руками знаток истории. — И сделал он это, не снимая короны. Ну и, чтобы закрепить успех, отжал себе в сожительницы супругу нальшанского князя Довмонта. Которая наверняка любила этого князя, пусть летописи об этом и умалчивают. Папе Римскому, отвечавшему за эмиссию корон, это очень не понравилось.

— В смысле как отжал? — не понимает Яся.

— А очень просто. Жена Миндовга умерла, на похороны приехала ее сестра, та самая. Наш «экспонат». Агна очень понравилась Миндовгу. Почему понравилась, догадаться не сложно — ты ее видела. Ну и все: понравилась — бери. Потом объяснил, что сделал это по распоряжению покойной. Мол, та не хотела незнакомой мачехи своим сыновьям. Распоряжение, ясно, было устным, и его никто не видел.

— Дико, — коротко отзывается Яся. — А что сделал муж Агны?

— Все просто. Он его убил.

— Кого? Кто?

— Довмонт — Миндовга. Хотя, конечно, должно было быть наоборот. Всегда умерщвляй мужа, чью жену отжимаешь — этому нас учит история начиная с Древнего Рима. — Археолог потягивается и блаженно падает назад, в траву. — А чтобы отомстить за поруганную честь, Довмонт порубил еще и тех самых сыновей, для которых Агна должна была заменить мать, Марту.

— А как умерла Агна?

— Вот этого никто не знает. Ее смерть нигде не описана, как и большая часть ее жизни. — Собеседник смотрит в небо. — А потому для истории она как бы и не умерла. С четырнадцатого века она превращается в объект стихийного народного поклонения в рамках сейчас уже почти забытого культа, в котором ее персона смешивается с фигурой Божьей Матери — ей атрибутируют чудеса, она распадается на небесную и земную аватары, в позднее Возрождение, в конце шестнадцатого века, ее особа расцветает ассоциациями с еще одной женщиной трагической судьбы, глубоко несчастной в личной жизни, — Барбарой Радзивилл, единственной этнической белорусской, побывавшей в польских королевах. Ее портрет написал сам Лукас Кранах. Память об отравленной в шестнадцатом веке Барбаре и уведенной силой королем у мужа в тринадцатом веке князёвне смешивается в один культ. Хотя в юридическом смысле ни царицей, ни королевой наш экспонат не был, но кого интересует юридический смысл, когда речь идет о матери заступнице целого народа…

Яся откидывается на локти и готовится прилечь в траву рядом с ним — на расстоянии пальцев вытянутой руки.

— Ну пойдем, засиделись, клоуны уедут, — предлагает он. Дружелюбно, но поспешно.

Слишком, пожалуй, поспешно. Из чего Яся делает вполне логичный вывод, что это только ей одной хочется лежать в траве на расстоянии вытянутой руки, смотреть в небо и никуда, совершенно никуда, ни к каким клоунам, ни к каким раскопанным курганам не идти.

Они отряхиваются и карабкаются дальше вверх, подбадриваемые открывающимся видом, и доходят до плато на вершине, оттуда открывается вид на Малмыги, допускающий наличие внизу черепичных крыш, витых колоколен и розового барокко, но ничего этого, конечно, нет, у подножия — нелепый Ленин, спичечные коробки панельных двухэтажек и окурки частных домиков с огородами.

На плато разбито несколько разноцветных палаток, поодаль — расковырянный котлован с лепестками установленных на разных уровнях маркеров. Возле котлована на ковриках вповалку лежат люди, больше всего сборище напоминает партизанский отряд в воюющей непонятно с кем и почему постсоветской стране; вместо автоматов и гранат рядом с ними разбросаны щеточки, скребки, совочки и прочий мирный, почти дачный скарб. Подойдя ближе, Яся замечает, что отдыхающие внимательно рассматривают карту.

— О, а мы как раз тебя ждали! — оживляется один из них, пират в обернутой вокруг темных волос красной бандане.

Он говорит по-белорусски, и Ясе приходится прилагать усилия, чтобы разбирать смысл сказанного — с родным языком у нее туговато.

— Думаем, откуда в западное захоронение заходить. Что посоветуешь? На средней высотке — только пепел и зубы.

Ясин собеседник нависает над картой, медитирует минуту, а потом тычет пальцем в какую-то точку.

— Тут, — говорит он коротко.

— Нелогично, — тотчас же возражает один из партизан.

— Ша! — обрывает его пират и повелительно приподнимает руку.

Все пальцы унизаны перстнями. Неестественно желтый, без медноватого глянцевого отблеска, цвет золота подсказывает, что перстни не куплены в ювелирном магазине, а взяты из земли.

Пират добавляет, царственно кивнув на Ясиного спутника:

— Никогда не ошибается! Никогда!

Яся думает, как это необычно: натягивать себе на палец перстень, снятый с мертвеца. Именно так: не покупать на блошином рынке фамильную драгоценность, принадлежавшую чьей-то прабабушке (и найденную в шкафу после ее смерти), но доставать перстень из кургана, находить в кофре рядом с погребальной урной или снимать с беловато-желтой кости, плоть на которой сгрызли время и черви. Мыть его, чистить от прилипшей могильной дряни и после этого водружать на руку, на свою, живую и теплую кожу. Для того чтобы поступить так, не боясь кошмаров, нужно быть настоящим археологом. Ну или патологоанатомом. Что во многих смыслах — одно и то же.

— Ребят, это моя давняя подруга, — говорит Ясин спутник на удивительно певучем белорусском, и видно, что именно этот язык основной, тот, на котором ему являются сны (Ясю колет чувство собственного несовершенства: она хотела бы непринужденно обратиться к нему на этом дивном, таком родном по звучанию, по всем этим мягким шипящим белорусском, но не может, не может!) — Мы пойдем пошепчемся, чтобы вам материться не мешать.

Хлопцы понимающе улыбаются и зовут через час жечь костер и петь под гитару.

— Откуда ты знаешь все это? Как лучше заходить в захоронения, например? Ты что, ясновидящий? — спрашивает Яся, когда они отходят от партизан.

— Для того чтобы понять, где что будет лежать в могильнике, необязательно видеть будущее. Достаточно чувствовать прошлое. А вот к этому можно подходить по-научному и по-житейски. Научный подход будет состоять в анализе конфигурации взаимоотношений ландшафта, высотности и воды. Житейский — в том, что любой археолог через какое-то время начинает чувствовать, где искать, причем объяснить это чувство рационально невозможно. Но чаще всего тебе достаточно одного взгляда на карту. Если чувство не появилось или ушло — а оно и уходит тоже, поэтому мы все суеверны, — так вот, в этом случае переквалифицируешься в архивисты. А это провоцирует ранний остеохондроз и тяжелую мизантропию.

Они бредут по плато. Яся ожидает, что он пригласит ее осмотреть расковырянный фрагмент холма, ей мнятся там руины Трои и Лаодикийский амфитеатр. Но вместо этого спутник заговорщически предлагает:

— Пойдем ко мне в палатку, я научу тебя плохому.

Яся отшатывается, но ее собеседник так явно изображает лицом порочность и так прямо при этом улыбается, что она понимает: он шутит, конечно же, он шутит. Они забираются в его шатер, тут душно, но через распахнутый тамбур (аналогом звука хлопающей двери в палатке является визг молнии) духоту быстро выдувает. Полиэстер, подсвеченный солнцем, сияет, как церковный витраж. По терпаулингу дна разбросаны книги на белорусском, английском и греческом. Он усаживает ее на коврик, раскрывает рюкзак, с которым пришел из Малмыг, и достает оттуда несколько бутылей деревенского молока.

— Ты, конечно, проголодалась, ибо топиться — нелегкий спорт. Особенно за компанию с велосипедом.

Хозяин шатра разливает молоко по пластиковым стаканчикам и продолжает:

— Интимное занятие, которому я хочу тебя научить, называется «археологический брудершафт». Видишь ли, археологам так важно работать в команде, так важно страховать друг друга во время сложных и зачастую опасных для жизни операций по вычищению черепков щеточками, что постепенно они со своими партнерами сливаются в одно целое. Четыре руки превращаются в две, а то, не побоюсь этого слова, и в одну. Все части тел археологов начинают работать абсолютно синхронно. Иначе черепок не выкопать.

Он протягивает ей полный стаканчик с молоком, второй берет себе. И продолжает, уже держа молоко у груди:

— Соответственно, когда археологи садятся пить, они не могут это делать методом обычных людей. — Его рука переплетается с ее рукой, как при традиционном брудершафте. — Каждая секунда жизни археологов должна быть посвящена отработке навыков совместной работы, иначе не выжить. А пьют они часто, большую часть того времени, что не копают, иначе в нашем климате можно отморозить себе интуицию. — Тут он подносит свой стаканчик с молоком к ее лицу. — А потому «археологический брудершафт» комбинирует попойку и парный танец. Он подразумевает, что партнеры употребляют нектар из бокалов друг друга.

То, что следует дальше, оказывается самым странным гастрономическим опытом за всю Ясину жизнь. Она пробует сконцентрироваться на его стаканчике, из которого пытается пить, и тотчас разливает свой на археолога. Затараторив испуганные извинения, она понимает, что, для того чтобы довести «археологический брудершафт» до конца, нужно полностью забыть о себе и делать глотки автоматически, полностью перенеся фокус внимания на того, кто пьет с тобой. Именно за его губами нужно следить, именно свою руку, наклоняющую стаканчик, нужно отслеживать и контролировать. Она пробует, и он подыгрывает ей, большими глотками поглощая все молоко из ее чаши — она в это время приканчивает то, что он аккуратно переливает в нее. Ей нравится это мелькнувшее на секунду ощущение эмпатии, которое вызывает взаимное угощение, эта внимательность к другому и эта зависимость от него, как нравится и его веселое заключение:

— Ну а после брудершафта, чтобы разделить яд, который мог оказаться в вине, брудершафтируемым полагается поцелуй!

Она закрывает глаза и чувствует, как вздрагивают ее веки, но собутыльник продолжает:

— Однако. Поскольку нас с тобой не связывает тесная дружба двух археологов, поскольку мы не раскапывали с тобой черепков и поскольку я боюсь изранить твои губы своей жесткой щетиной, яд будем делить по шекспировской схеме, то есть через ухо, царствие небесное бедному отцу Гамлета!

С этими словами он наклоняется и, щекотнув ей шею бородой, быстро прикасается к ее мочке губами.

— Теперь мы настоящие друзья и можем переходить на вы, — торжественно произносит он.

С Ясей что-то происходит от слова «друзья», но она не может точно понять своих ощущений. Дружба ведь это так прекрасно. Когда ты даешь, ничего не ожидая взамен. Когда готов проснуться среди ночи и бежать на помощь другому и он сделает также — она читала об этом. И вот все равно ощущение, будто на середине оборвался фильм, который казался очень красивым. Или что лопнул воздушный шарик, а тебе пять лет. Или что книга, которую ты пробовал читать на немецком, с трудом разбираясь в прихотливо-причудливых сочетаниях знакомых букв, в ненужных удвоениях и необычных окончаниях, оказалась написана на фламандском, и это объяснило многие смысловые нестыковки в уже увиденном и окончательно лишило надежды закончить полупонятный текст. Три этих таких разных примера, описывают по сути одно — то чувство, которое охватило Ясю, затмив ее способность участвовать в разговоре, понимать шутки и шутить в ответ и, главное, смотреть собеседнику в глаза.

Потом они сидят с хлопцами у костра, и она слушает истории про найденные в курганах переплетенные друг с другом скелеты, так, будто из мертвых тел во время погребения язычники свивали узор; про женские останки, захороненные вертикально, с отсеченной головой, установленной на одно из плеч; про то, какие сны снятся после этого; наконец, увидев, что девушку это все почему-то не пугает, несмотря на сгустившуюся вокруг костра темноту, они начинают наперебой — причем с большим знанием дела, как о лучшем друге, — рассказывать небылицы про Всеслава Чародея, который мог одновременно, с разницей в три дня, летописно фиксироваться то в Киеве, то в Полоцке, что, как убеждены партизаны, прямо доказывает: дядя был колдуном и умел по-донхуановски обращаться в птицу. А Яся смотрит в огонь, и сердце у нее — такая большая птица, что парит над облаками и с трудом угадывает движения и разговоры людей внизу, там, где эти облака образуют ползущие по ландшафту тени.

После этого она обнаруживает себя бредущей со своим новым брудершафт-другом вдоль Вилии, и над их головами перешептываются звезды, и ей хочется спросить что-нибудь наивное и настоящее (ведь все настоящие вещи, как правило, очень наивны). И она замирает, и поворачивается к нему, и робко заглядывает ему в глаза, как когда-то заглядывала, спрашивая про то, почему маму хоронили в свитере с высоким горлом. И решается:

— Скажи, ты может слышал или пробовал… Что такое любовь? Все вокруг говорят об этом, а я разобралась только с дружбой.

Он задумывается, и она надеется, конечно, что собеседник выдаст тираду, за которую она будет держаться следующие десять лет, но он произносит нечто прямо противоположное.

— Любовь, — улыбается он мечтательно. — Это когда ты едешь по незнакомому городу и видишь через окно прекрасную незнакомку в белом платье из воздушного шелка с рукавами буф. У нее золотистые волосы, они распущены и покрывают мраморные плечи, а в руке с длинной ренессансной кистью — широкополая шляпа. И вот она плывет, не касаясь земли, и в задумчивости помахивает этой шляпой, и весь ее образ — это цитата из Пьеро ди Козимо. И ты глядишь на нее, не в силах оторваться, и все, о чем ты думаешь, — не она! Нет, нет, вообще не она! Но — слегка похожая на нее, а может быть и совершенно не похожая, но такая же божественная; та, которая ждет тебя дома и по которой ты скучаешь до такой степени, что твое пребывание в этом городе, сколь бы интересен или величественен он ни был, есть лишь пауза, на которую ты ставишь свою жизнь всякий раз, когда вы не рядом. Они обе похожи на Симонетту Веспуччи — ту самую, которую писал Козимо и боготворил Ботичелли, Симонетту, которую мы видим в «Весне» и в «Рождении Венеры», Симонетту, возлюбленную Джулиано Медичи, которая прожила всего двадцать три года и стала символом целой эпохи; но твоя…

— Хватит, — резко прерывает его Яся. — Я поняла.

Некоторое время они идут молча. Яся мучительно пытается вспомнить какой-нибудь анекдот, который можно было бы рассказать. Или смешную историю. Или просто — историю. Но ее жизнь бедна сюжетами. Приложив усилия и выкопав в памяти Крупскую из лесной школы, Яся принимается рассказывать про то, как та читала газету «Жизнь», окруженная лучшими текстами, написанными человечеством. И как потом Вавилонская Лотерея превратила саму Ясю в районную Крупскую, и как ей захотелось раскрыть подшивку «Жизни»… Но она не может закончить эту историю, ее отвлекает какая-то ее собственная грустная мысль, и она замирает на полуслове. Спасение от затянувшейся паузы (закончив думать свою мысль, Яся не может вспомнить, о чем рассказывала до этого) приходит с неожиданной стороны. Гуляющие различают неподалеку нечто очень странное — посреди июльской ночи сверкает череда парных огней, среди которых, плотная и явная, идет февральская метель.

— Ух ты! — только и говорит ее брудершафт-друг, и они ускоряют шаг.

Яся не может поверить глазам. На берегу Вилии полукругом стоит с десяток машин, преобладают старые «ауди» и «фольксвагены» с квадратными фарами и комичными радиаторами. Они остро пахнут бензином и восьмидесятыми. Их движки работают, огни включены на дальний свет. Фары чертят в темноте яркие световые тоннели, в которых метет крупными хлопьями и складывается в поземку, и наметает на землю — нечто белесое, сверкающее; выглядит все так, будто в этом полукруге случился локальный ураган, что свет фар люциферским образом вызвал зиму, и в трех шагах за машинами — липкая июльская ночь с кваканьем распоясавшихся от жары жаб, а тут — тихий шелест полноценной метели. Подойдя ближе, она чувствует, что снежные хлопья задевают ее, застревают в волосах, проносясь мимо. Более того, смахивая их с себя, она замечает, что хлопья — живые, это такой одушевленный снег, идущий над Вилией.

— Что это? — кричит она.

Ей жутковато, но ее собеседник спокоен.

— Это одно из местных чудес, — объясняет он так, как будто это был его фокус — вызвать зиму посреди июля. — По-латински их называют эфемероптера, или эфемерное крыло. Местные зовут атицей, русские — поденкой. Это создание живет всего один день. Верней, ночь. По сути, это пузырек воздуха с крыльями, которому дано лишь несколько часов на то, чтобы вылететь из воды, найти себе любимую и, спарившись с ней, умереть. Жизнь этих существ настолько быстротечна, что у них нет рта — он им не нужен, так как они все равно не успели бы им воспользоваться. Они созданы для того, чтобы единожды взмыть в чернильную черноту ночи в поисках пары.

— И почему мне про это Валька не рассказывала? — удивляется девушка.

— Местные не видят в этом чуда, пусть даже происходит это очень редко. Они не видят чуда в том, как с грохотом вскрывается лед на реке по весне. Вот если бы танцы в клубе открылись — другое дело.

— А что делают эти люди на машинах? — недоумевает Яся.

Он меняет интонацию:

— Они жгут атицу фарами. И собирают ее для рыбалки.

Яся вглядывается и обнаруживает, что несколько кряжистых мужичков орудуют, загребая поденку в цинковые ведра — совки полны копошащимися, ослепшими от фар созданиями. Оглушенная светом атица выглядит, как хлопья пепла, живая, не прожженная машинами — как снег, завивающийся в метель. Происходящее печально, как печально зрелище спиливаемых столетних лип или пищевого промысла дельфинов, хотя атица — не дельфины, слепящие ее рыбаки биологически и юридически совершенно правы — добывают наживку, не занесенную в Красную книгу. Вопрос же о том, гуманно ли сживать со свету для хорошей ловли карася создания, которым и так отпущено лишь несколько часов, очевидно, относится к компетенции богословов и буддистов.

Пара бредет вдоль берега и молчит. Яся думает о том, что за один вечер не может произойти так много грустного, а ее собеседник, видимо желая развлечь ее красивым рассказом, показывает на висящую на западе Венеру и рассказывает, что когда Симонетта Веспуччи умерла, Лоренцо Медичи вышел в сад и увидел в небе новую звезду, которая затмила другие звезды, — он был убежден, что душа Симонетты превратилась в эту звезду или, вознесясь, соединилась с ней. Звезда, как писал Лоренцо свекру, Пьетро Веспуччи, была на Западе, так что, безо всяких сомнений, он наблюдал именно Венеру.

Яся понимает, что и в звездном небе над ее головой ее друг видит свою возлюбленную. И только ее.

Она торопливо прощается с ним. Он предлагает прийти в их лагерь завтра и обещает показать найденную золотую заколку в форме дракона, она заверяет, что обязательно придет, но не приходит — ни завтра, ни через неделю. Чтобы не мешать ему думать о его прекрасной Симонетте или, не дай бог, не вызвать ассоциаций с ней. Когда почти через месяц она все же решается вернуться на плато, расположенное на холме, она видит там лишь пятна пожухлой травы в тех местах, где недавно стояли палатки.

После того как рассказавший ей про Озеро Радости исчезает из ее жизни, Яся некоторое время не может избавиться от ощущения, что ее отец умер еще раз. Хотя физически он не умирал и одного, стойкое ощущение его смерти появилось сначала после того, как в их доме возникла тетя Таня. Потом — после того, как похоронили маму — человека, который только и делал папу папой. Затем смерти отца следовали одна за другой, он умирал для нее каждый раз, когда не приезжал забирать ее на выходные; каждый май торжественные похороны отца случались на собрании, посвященном итогам учебного года и переводу в новый класс; они умирал для нее, не появившись на выпускном в школе и в институте. Но тут оказалось, что похожее чувство в ней могут вызывать и другие люди.

Яся ездит на работу и с работы, ест, спит и чинит велосипед. Однажды субботним утром к ней стучится Валентина.

— Что-то ты совсем скисла, подруга! Пошли прокатимся, я тебе покажу интересное!

Валентина втайне убеждена, что Яся жалеет о своей грубости в адрес Виктора Павловича Чечухи. Валентина давно живет в Малмыгах и знает, как редки здесь проблески мужского внимания к чему-либо, отличающемуся от вина плодово-ягодного «Шепот осени». А потому хандра Яси ей по-женски понятна, но по-соседски неприемлема. Она привыкла, чтобы вокруг был карнавал или хотя бы Петросян.

Они садятся на своих железных кузнечиков и стрекочут прочь из города, и Валькин велосипед победно блестит тремя дополнительными катафотами, на которые уже весь город научился смотреть как на лучшее доказательство существования у нее хахеля.

— Ты как-то подопустилась, соседка! Не красишься, ногти обкусаны! Брови как у Брежнева! Копыта в кроссовках постоянно, — поучает ее Валентина по пути — так, будто до эпизода с Чечухой, Яся ходила в макияже и заботилась о маникюре. — Знаешь, какое ощущение? Как будто бухаешь! Но при этом ты не бухаешь! — Валька сопровождает свой афоризм раскатистым смехом.

Руль ходит в ее руках ходуном, так ей смешно. Мысль о том, что кто-то может не пить, но при этом опускаться и не следить за собой так, будто пьет, кажется ей философским парадоксом. Равно как и мысль, что у непьющей девушки в принципе могут быть не выщипаны брови. Сама Валентина горда тем, что пьет, но ее брови всегда доведены до состояния аккуратной ниточки, подкрашенной черным карандашом, а на ногтях золотистой краской по ванильно-розовому нарисованы цветочки.

Яся молчит и крутит педали, начиная жалеть о том, что согласилась проветриться с соседкой. Они проезжают через похожий на препятствие для игры в городки мост, минуют скошенное поле и заворачивают на хорошо обкатанный проселок — ни указателя на деревню, ни обозначенной развязки тут нет. Проехав с километр, они обнаруживают поодаль странное, похожее на лосиный рог, дерево, которым и заканчивается дорога. Бог на ниточке поднимает зависшего в воздухе жаворонка всякий раз, когда тому удается выдать особенно удачную трель.

— В старые времена было так, — рассказывает Валентина. — Мужчина, на котором обрывался род, шел в поле и находил там высохший дуб.

— В каком смысле «обрывался рот»? — переспрашивает Яся. — Как рот на нем обрывался? Отчего?

— Да род, Яська! Семейное древо! Ну вот когда у тебя братьев-сестер нет, а ты единственный мужик со своей фамилией. И допустим, жену во время второй войны бомбой убило, а все дети пошли в наркоманы и у них из-за этого письки отсохли. И ты сам с горя решил больше не жениться. Вот такая ситуация.

— А, понятно! — кивает Яся, но слушает вполуха.

— Так вот, когда у человека в жизни складывалась такая ситуация, он отсекал дубу все ветки и складывал из них костер, на котором сжигал все фамильные вещи. Герб, флаг. Барабан фамильный. Ну я не знаю, что там еще.

— А у тебя, Валька, герб фамильный есть?

Валентина не отвечает. Видно, что тема рода, закончившегося на каком-то человеке, ее болезненно трогает; шутить на эту тему ей не хочется.

— То есть я правильно понимаю: он, вместо того чтобы жену искать, берет стремянку и лезет обрезать ветки у дуба? — развивает тему Яся.

Видя элегичное выражение Валькиного лица, она еще больше хочет подтрунить над ее рассказом.

— А мог бы за это время найти девушку, мороженым ее угостить…

— Ай, ничего ты не понимаешь! — отмахивается Валька и мрачнеет.

— Или вот еще: допустим, опилил он у дуба все ветки, его в процессе опиливания заприметила дочка местного сыродела, подумала: «Хм, какой мощный мужик! По дереву с пилой лазит! Ну тарзан просто!» И давай, короче, с ним! И — сразу двойня! Причем мальчики! Что тогда? Как со спаленным фамильным барабаном жить?

Валька молчит. Она, кажется, обиделась. Впервые за все время. Однако долго обижаться Валька не умеет — ее хватает буквально на двадцать вращений педалей.

— Я тебе что хотела сказать, пока ты тут из меня дуру не начала выделывать, — обиженно бубнит Валя. — Это дерево опиленное после того, как последний из рода умирает, набирает силу. И если ты, допустим, мечту имеешь или желание сильное, нужно к нему прийти. К дубу этому. Раньше люди желания на лентах вышивали. И лентами ствол и обрубки веток обматывали. И они развевались на ветру, красиво так. Считалось, что ветер ленты подхватывает и желания шепотом читает. И их Царица слышит. Ну а сейчас времена другие, ручки появились шариковые, маркеры, краска. В общем, весь район к этому дубу ходит. — Она кивает на торчащий впереди похожий на сложный трезубец ствол. — Прямо по древесине просят.

И, уже спешившись и поставив велосипед на хлипкую распорку:

— Напиши и ты, что хочешь. Не будь кикиморой. А умненькой и не суеверной заделаешься потом! Когда желание сполнится и в Минск отсюда съедешь.

Валентина испускает хохоток, но какой-то недобрый, почти басом.

Яся медленно подходит к дереву. Кора с него снята, белесый, цвета кости, ствол, в много слоев, как Берлинская стена, исписан и изрисован человеческими чаяниями. Это карта того, о чем уже много десятков лет думают Малмыги. Это литература — в том смысле, в котором настоящей литературой может быть лишь искренний текст. Это искусство, так как шрифт и цвет у каждой записи индивидуальный. Где-то нарисованы ромашки и божьи коровки. Где-то фраза выведена церковным славиком («Избави глаукомы»). Где-то — готическим шрифтом врезана глубоко в тело дерева и прокрашена золотой краской (поверх нее пролегли десятки других желаний, так что с большим трудом можно различить слова «гори Кёнигсберг»). Сбоку, под выходящим из ствола обрубком ветки — мастерски выполненный барельеф: женское лицо; глаза врезанной в дерево девушки закрыты, губы — разомкнуты. Возможно, так изображен дух дерева, возможно, так в дерево впечатан дух той, о ком мечтал скульптор. Или от воспоминаний о разомкнутых губах, закрытых глазах и пылающих щеках которой хотел навсегда избавиться. Лицо не тронуто чужими граффити, толпящиеся страждущие посчитали кощунством писать по красивому лбу, бровям и носу, но каждый миллиметр вокруг истыкан и искрашен. Тут — чертежи домов; тех, которые кому-то хочется построить, и тех, которые просят испепелить, по разным причинам — от неартикулированной зависти до артикулированных споров вокруг границ участка. Тут — перерисованный с открытки Версальский дворец — чье-то тайное туристическое устремление. Тут крашенное желтой краской на пол-ствола: «Девочку!». Причем непонятно, вывела ли это рука барышни, которая пока не сделала УЗИ и не знает пол плода, или, может быть, постарался Гумберт Гумберт, категориально истосковавшийся по Лолите. И, в миллиметре, крохотное, злобное, явно детской рукой: «Не хочу братика». Тут понятное «Сережа плюс Лера», обведенное охранным кружочком, — и совершенно непонятное «Варя, ты мудак». Тут есть афоризмы, их как-то слишком много для расположенного за околицей райцентра места массового языческого поклонения. Есть лаконичное «no woman, no край» и, выведенное этой же рукой: «Держать руку на pussy»; есть поэтичное «Колумб Америку открыл, а я всю жизнь тебя любил»; есть, наконец, пугающее эсхатологической глубиной и правильностью расставленных знаков препинания: «А представим, что эволюция произошла оттого, что животные сообщали своему телу, как именно ему расти». Есть зрелое «Степень внутреннего одиночества человека хорошо видна по частоте его общения с друзьями в социальных сетях» — и совсем незрелое «Не суйте Аньке Боровой, у нее сифилис» (и Ясе кажется, что писал «не сувавший», но безрезультатно мечтающий об Аньке Боровой аноним, пытавшийся оградить ее от других анонимов). Тут есть даже не просьбы — распоряжения: «Фольксваген Джетта, движок дизель не меньше двух», есть — и в очень больших количествах — предложения своих сексуальных услуг (доминирует мужской пол, все телефоны — четырехзначные, городские). Нацарапано трогательное: «Хочу, чтобы деда не умер вчера» и прагматичное «Заплачу за Шенген на два года».

Яся смотрит на это, и ей становится стыдно за то, как глубоко в чьи-то жизни она заглянула. Ей интересно читать отдельные афоризмы, но для других, самых честных, нужны какие-то очки, которые маскировали бы их от чужих глаз.

— Держи! — Валька протягивает ей лак для ногтей. — Писать лучше лаком. Заметней, и не стереть после высыхания. Не боись, я отойду, чтоб не подглядывать!

Соседка дипломатично удаляется к своему велосипеду. Яся осматривает ствол. На нем всего несколько фраз выведено лаком для ногтей, их возраст установить невозможно, лак действительно хорошо переживает непогоду, куда лучше, чем шариковая ручка или черный маркер. Ванильно-розовый цвет сужает мир потенциальных Валькиных мечтаний всего до нескольких вариантов и, прежде чем оборвать поиск и укорить себя за нездоровый интерес к чужим тайнам, она успевает заметить «Отдельную жилплощадь чтобы взять щенка». Ей щемит сердце от увиденного, ей обидно за этих людей и за Вальку — за всех, кто всю жизнь тяжело работал с восьми до пяти, но так и не получил возможность на отложенные деньги купить — нет, не «феррари» или «бентли», но обычную дизельную «джетту». Или — билеты во Францию и увидеть Версаль. Или переехать наконец из общежития в собственную однушку. Причем не на проспекте Кутузова в Москве, а в чертовых Малмыгах!

И вот они тянутся к этому дереву и пишут. Старательно, выбирая цвет и инструмент, многократно повторяя про себя формулировку, оттачивая ее. Являются сюда наверняка так, чтобы никто не увидел и не поднял на смех за суеверие. И их таких — целая дорога, хорошо наезженная великами дорога в поле. Они пишут, вырезают, красят, а потом возвращаются к себе на коммунальные кухни. На скрипучие кроватки под стеганными бабушкиными одеялами. В стены, образующие карцеры спаленок — сотен крохотных спаленок, в каждой из которых тлеет чья-то надежда. Засыпая, они мечтают. О быстрой машине, которую не нужно будет постоянно чинить; машине, устроенной хитро и сложно, так, что ее невозможно понять, окинув двигательный отсек быстрым взглядом, как это случается с «жигулями»; об увиденной в столице девушке, настолько бесподобной, что человеку из Малмыг невозможно с ней даже просто заговорить; о живых родных, которые умерли; об избавлении от болезни, с которой не может справиться местная медицина. И оставленная на стволе запись дает им крохотное окошко в тот мир, где все это возможно. И поэтому, засыпая, они счастливы.

Это все так трогательно и так безнадежно, что сначала она думает не писать вообще ничего, но, постояв немного перед стволом, еще раз вглядевшись в этот хор надежд, она понимает, что хотела бы быть заодно с ними, не ставя себя выше; поэтому, спеша, чтобы не передумать, она отвинчивает колпачок и выводит на уровне своих глаз: «Хочу, чтобы он вернулся». Получилось кривовато и наивно, так наивно, как будто писала бухгалтер СПК или продавщица в магазине «Нежность», где торгуют чернилами и сигаретами. Затем быстрым шагом и не оборачиваясь она возвращается к подруге.

— Молодец ты! — хвалит Валька Ясю, пряча глаза. — А я, знаешь, так и не сподобилась накорябать, чего хочу.

Видно, что она врет потому, что ей стыдно за то, что она попросила у дерева. Хорошие люди часто стесняются своих чистых желаний.

Однажды кто-то звонит со служебного мобильного номера ее отца. Вызов происходит долго, видно, что человек на том конце не привык, когда ему не отвечают. Однако Яся не может заставить себя поднять трубку. Через несколько часов, когда душащая ее багровая ярость отступает, она понимает, что ведь, может быть, ей объявили амнистию. И он звонил, чтобы предложить вернуться. Она перезванивает и набирает номер снова и снова еще трое суток, но ответа нет. Видно, ее вызывали по ошибке.

После очередной получки ей звонят из бухгалтерии райисполкома и просят зайти сфотографироваться с двух до пяти во вторник.

— Зачем? — интересуется Яся.

— Председатель ходатайствовал о включении вас в список лучших работников Малмыг для районной Доски почета.

Ясе хочется уточнить, какой сейчас год, но она прекрасно знает, какой сейчас год. Тут важно не когда, а где.

— Райсовет пошел навстречу и утвердил вас по женской квоте, — терпеливо объясняют ей. — У нас ведь не менее тридцати процентов женщин должно быть отмечено, а кандидатур нема.

Они добавляют, что висение на Доске почета подкрепляется премией в размере месячной зарплаты. Яся категорически отказывается фотографироваться на районную Доску почета, напоминает им о том, что перестройка была двадцать лет назад, и вешает трубку. Тогда спустя неделю на багровом стенде «Ими гордится Малмыжчина» у входа в исполком появляется ее пошедший пикселями черно-белый портрет анфас, взятый из личного дела. Рядом — перепуганные загорелые люди в одинаковых пиджаках и, всмотревшись, она обнаруживает, что пиджак на самом деле один — тот самый, который фигурировал в пантеоне победителей конкурса «Властелин села».

Ясе на фото семнадцать лет. Она тешит себя надеждой, что ее не узнать. Однако в магазине, где она каждый вечер берет сосиски, сметану и хлеб, ее теперь приветствуют так: «Здравствуйте, Янина Сергеевна».

О приближении осени она узнает по тому, что муха, наполнявшая монотонным жужжанием комнату общаги каждый вечер, сколь бы тщательно Яся ее не излавливала и не удаляла за окно накануне, становится вялой и летать совсем перестает, предпочитая полетам ползанье, а затем и вовсе замирая в анабиозе между рамами. Яся хочет ее выкинуть, но боится, что на следующий день муха появится между рамами снова — по тому же закону, по которому ранее возобновлялось ее жужжание.

Она замечает, что во внутреннем диалоге все чаще начинает задавать себе вопрос, озвученный Виктором Павловичем Чечухой:

— Эх, Яся, Яся. Что ты себе думаешь?

Ответить на этот вопрос она, как и раньше, не может.

Однажды ночью она долго не может заснуть. Как всегда в таких случаях, она мысленно возвращается к тому июльскому дню, что провела на холмах, и вспоминает увиденную у Вилии метель. Ей думается, что человек — такой же пузырек воздуха, шныряющий во тьме в поисках того, с кем мог бы слиться в короткий миг дарованного ему существования. Он точно так же зависим от пары, точно так же ищет ее, слепо и бестолково мечась в ночи. Тот факт, что у него, в отличие от поденки, есть рот, желудок и задница, не делает его более счастливым, когда пару он не находит.

Решение относительно дерева приходит к Виктору Павловичу Чечухе после утренней планерки в самом конце августа. В окормляемом им районе передых. Уборка зерновых завершена, по показателем они четвертые в области, не блеск, но лучше, чем было раньше. Чуть поднажать, и — тройка лидеров, а там — грамоты, телевидение и особая скорость решения вопросов по мазуту и ГСМ, в которые все упирается. Подготовка к «Дожинкам» еще впереди, бюджет придет через неделю, коллективы отобраны еще два года назад, репертуар утвержден, и по этому поводу у Чечухи на сердце полный штиль. Выборы только в следующем году, слава тебе господи, вот отменили бы их к чертям, у людей на местах в душе запел бы Газманов: не надо было бы выделываться, изображая демократию, в которую верят только в Минске. (То есть в веру кого-то в демократию верят только в Минске, тут, среди ольхи и аистов, всем все понятно.)

Укладка тротуарной плитки на главной площади идет по графику, здание КГК металлочерепицей накрыли, в аптеку окна ПВХ вставили, а то девочки жаловались на сквозняки.

И вот, когда вся неотложка отступает, можно сесть, заварить себе чаю и подумать стратегически. Нет, не о личной жизни — эта сфера у Виктора Павловича Чечухи закрыта, в ней все должно случиться само собой, тут, когда он начинает что-то планировать и осуществлять, происходит полная ерунда. Но некоторые большие задачи в Малмыгах можно заметить только боковым зрением — ну ведь вот прекрасная была идея развесить тимуровские звезды на заборы бабуль, которым школьники могли бы принести продуктов из магазина. А ведь это его, Виктора Павловича, инициатива, родившаяся мгновенно, когда он окунался в ледяные и шипучие, как газировка, воды Вилии прошлым июнем и думал совсем о другом. (О том, как получить кредитование из Минска после того, как ему уже дважды отказали — вот о чем он думал.)

Так и тут. Это дерево по непонятной ему самому причине кажется темой, требующей его, Виктора Павловича Чечухи участия. Нет, конечно, под это можно подвести аргументы. Во-первых, в этом году — очередной юбилей крещения Руси, в Минск приедет Патриарх Московский, пройдут фестиваль духовности, состязания по колокольному звону, торжественный постриг. А у них в районе — рассадник язычества, какое-то капище, куда люди тянутся отправлять свои самые непонятные потребности, загадывать какие-то желания, о которых в XXI веке полагается просить у Бога, православной церкви и идеологического отдела исполкома. В конце концов, нужно тебе что-то — стань в очередь, возьми кредит или купи в гипермаркете, зачем магию разводить?

Во-вторых, третьего сентября — День белорусской письменности, область отметит его гала-концертом и хоккейным матчем среди юниоров. А получается, каждый второй гражданин во вверенном Виктору Павловичу Чечухе районе не телевизору верит, как это полагается человеку в эпоху победившей письменности, а бабушкиным дореволюционным суевериям.

В-третьих, и это вот как раз самое главное, он, Виктор Павлович, почему-то снова и снова думает об этом дереве, по необъяснимой, совершенно непонятной ему причине, а стало быть вопрос нужно решать.

Виктор Павлович не имеет никакого сантимента в отношении этого обрубка. Этой, как он неожиданно быстро подбирает нужно слово, раскоряки. Он не из Малмыг, а из-под Чечерска, и прибыл сюда по точно такому же вавилонскому принципу, что и Яся; только в его случае это называется не «обязательным государственным распределением», а «территориальной ротацией государственных служащих».

Он берет в руки сотовый телефон и набирает начальника районной бригады МЧС. Поколебавшись секунду, откладывает сотовый и решает звонить с городского — так официальней. После двух гудков отвечает дежурный.

— Это Чечуха. Позови Козачека, — распоряжается он.

Слышен топот кованых сапог по гулкому коридору пожарной части.

— Козачек на проводе, — чеканит главный местный пожарный. — Что там у тебя случилось, Виктор Павлович? Кого тушить будем?

— Привет, Брониславыч! — начинает председатель. — Обращаюсь к тебе как должностное лицо к должностному лицу. Я провел экспертизу отдельностоящего сухого дерева на съезде в районе Косут. Оно по вашей части. Представляет угрозу противопожарной безопасности. Бери хлопцев, едь, пили.

На том конце провода молчат. Потом трубка оживает:

— Погодь-ка, Палыч. Я чё-то не пойму. На кой кому сдалось это дерево?

— Я ж говорю, — нетерпеливо отвечает Виктор Павлович, — противопожарная безопасность! Ствол — это сухостой! Вокруг поле, трава как порох стоит! Шарахнет молния — будет выпал! Тебе что, пожара в районе захотелось?

— Постой, постой! — останавливает трубка. — Я просто не вчешу, зачем ты экспертизу какую-то проводил. Отдельно стоящих деревьев на полях района, как блох на кошке Маше. Ты по-человечески скажи. Сигнал из Минска пришел? Что там, эти наши, озабоченные, за политику написали? «Живе Беларусь»? Или что? Можно же закрасить нормально, дай звонок ЖКХ!

Виктор Павлович набирает в легкие воздуха и медленно и громко выдыхает его в трубку. В первый раз на его памяти озвученное им решение становится предметом дискуссии, а не немедленного исполнения.

— Козачек, — холодно цедит председатель. — Я тебе что, кум? Я тебя что, прошу траву на даче покосить? Я говорю — ты исполняешь! А думать и взвешивать будут в Минске, в Академии наук, у них для этого целое здание с колоннами есть!

Местное МЧС несколько секунд не отвечает — слышно только хриплое и обиженное дыхание. Наконец трубка выдавливает:

— Вот что. Ты на меня не воинствуй, Чечуха. Я, во-первых, в два раза тебя старше. Во-вторых, угрозы противопожарной безопасности в районе голыми руками гасил, когда ты еще студентом в тетради в клеточку про Евгения Онегина сочинения писал. А в-третьих, уважаемый товарищ председатель, я, как вы знаете, подчиняюсь областному дивизиону МЧС и вас слушаю фа-куль-та-тив-но! Вы можете подать сигнал, мы — на него отреагировать! Дерево, я так подозреваю, представляет культурное значение. И даже если нет, — является предметом культа! А потому пилить его по первому сигналу мы не можем! Присылай обоснование, объясняй по-человечески, в чем дело, либо не морочь голову людям в звании подполковника!

Виктор Павлович неподвижно сидит несколько минут после того, как в трубке раздаются гудки. Он не может понять, почему так произошло, почему нормальный мужик Козачек, с которым они совершенно совпадают во взглядах на водку, рыбалку, сушенную рыбу, сало с картошкой, преимущества маринованного в кефире шашлыка над тем, что замачивался в уксусе (они несколько раз выезжали на ночную рыбалку и имели возможность обсудить весь спектр насущных проблем), вдруг взбеленился и перестал чувствовать, кому в районе можно хамить, а кому — нет. На неверных ногах Чечуха спускается вниз, стреляет у вахтера сигарету и задумчиво курит, сплевывая табак под ноги. Никотин вместе с легким головокружением успокаивает нервы, и Виктор Павлович решает, что отчасти виноват сам: потерял контроль в общении с находящимся на действительно опасной службе старым волчарой, с которым говорить можно было пусть жестко, но — вежливо.

Он снова берется за телефон и набирает номер начальника районного «Зеленстроя». Гудки идут, трубку никто не снимает. Наконец, после переадресации, отвечает молодой голос заместителя:

— Кочнев у аппарата!

— Кочнев? — раздражается председатель. — А где Басан?

— Валентин Владимирович вышел по срочному делу, — с готовностью рапортует молодой голос.

— Я вам всем сейчас там дам срочное дело! — снова не может удержаться от крика Виктор Павлович. — Председатель ему звонит! Какое «срочное дело»!

— Не могу знать! — пищит беспомощный зам.

Глава района достает мобильный телефон и, вполголоса матерясь, набирает сотовый номер Басана. Но тот отключен, хотя специальная инструкция строго-настрого запрещает всем государственным служащим района отключать служебные мобильные в рабочее время. До Виктора Павловича вдруг доходит, что пожарник Козачек его обыграл. Что он воспользовался той паузой, пока председатель курил, и обзвонил все аварийные службы в городе, теоретически способные уничтожить дерево, — озеленители, теплосеть, электрики. Все они — его дружбаны. Он представил, как Козачек, не стесняясь в выражениях, объясняет коллегам, что «этот присланец, птенец чертов! Белены объелся! Дуб наш решил рубить», и ему делается дурно. Вопрос об устранении раскоряки превращается в измерение его, Виктора Павловича, управленческой компетенции. Умения решать вопросы.

Он еще раз звонит в «Зеленстрой» и пытается отдать распоряжение о спиле перепуганному Кочневу («оно не живое, высохшее»; «не паспортизировано, на нем даже инвентарки нет»; «представляет угрозу для стоящих под ним и проезжающих мимо автомобилей, не говоря уже о пешеходах»), но получает явно заготовленный и считанный по бумажке ответ. О том, что «Зеленстрой» по заказу областной Минприроды отдельно стоящее дерево в районе Косут изучил, вредоносных плодовых тел и грибных организмов не обнаружил, равно как и стволовых или комлевых гнилей. И что это, в совокупности с отсутствием дупел, трещин, а также уже проведенного много лет назад усекновения ветвей с удалением порубочных останков, позволяет сделать заключение, что дерево не находится в аварийном состоянии и в немедленном спиливании не нуждается. И что если у него есть еще аргументы, нужно адресовать их Валентину Васильевичу Басану, когда тот вернется на рабочее место после выхода по срочному делу.

— Понятно, — спокойно заключает председатель, набирает двухзначный телефон райисполкомовской машинистки и надиктовывает ей приказ об освобождении Басана Валентина Васильевича от должности председателя районного коммунального унитарного предприятия «Зеленстрой» в связи с прогулом и злостным уклонением от исполняемых обязанностей.

Приказ, уже на бланке, с исходящим, лежит у него на столе через пятнадцать минут, но, вместо того чтобы подписать его, Чечуха сминает бумажку и кидает ее мячиком через весь кабинет в урну.

— Черт знает что такое! — говорит он беспомощно вслух.

Он чувствует, что со своей довольно безобидной идеей, он влез в область, куда влезать нужно было очень осторожно. Потому что и у Козачека, и у Басана, и даже у этого блеющего Кочнева — да что там! у барышни-машинистки, которая набивала приказ об увольнении Басана, — у всех них на раскоряке может быть своя маленькая деляночка с сокровенным желанием. И эти люди будут обманывать и юлить, будут выдавать какие угодно заключения и сообща, в круговой поруке, хором включать дурака, лишь бы их мещанскую деляночку оставили в покое.

— Торпедируют! — цедит он полузнакомое слово, вычитанное в газете.

В его понимании, торпедировать — это играть так, как это делает «Торпедо», постоянно и специально сдающий матчи то «Зениту», то «Локомотиву», то ЦСКА.

У него ощущение, что сухая рогатина приковыляла в его кабинет. И им двоим тут слишком тесно. Так что — либо он, Виктор Павлович Чечуха, либо раскоряка. Какой он, к чертям, председатель, если эта дрянь останется стоять, когда он так прямо приказал ее убрать? Какой он глава района, если все, кем он командовал, врубают ослика Иа, как только заходит разговор об этой коряге? Получается, он везде главный, кроме съезда в районе Косут!

Он решительно выходит из кабинета и, прыгая через две ступеньки, мчится к «Волге». Отступать Виктор Павлович не научен жизнью. Он хлопает дверцей и рвет с места так, что из-под колес валит сизый дым. Через минуту «Волга» Виктора Павловича залетает на мехдвор автобазы — ближайшее от исполкома подведомственное району предприятие.

Курящие в теньке под навесом мужички, перепачканные мазутом до того, что их можно принять за представителей иного биологического вида, начинают перепуганно метаться. Те из них, кто потрезвей, стекаются к председателю района, стараясь дышать в сторонку. Совсем пьяненькие сливаются через щели в заборах и вдоль складок ландшафта. За алкогольную рекреацию на рабочем месте полагается выговор, к тому же половина из них — водители транспортных средств разной технологической сложности, с отметкой в путевом листе о выходе на маршрут через четверть часа.

Начинает лупить дождь. Выглаженная белая рубашка с коротким рукавом виснет на председателе мешком, белые мокасины тонут в грязи, перемешанной с отработанным маслом. Ни завхоза, ни инженера, ни главного механика нет на месте, они «отбыли по срочному делу», как мямлят покачивающиеся водорослями под небесными струями мужички.

Виктор Павлович от этого «отбыли» звереет и уже думает звонить машинистке, надиктовывать три приказа об увольнении, но вовремя понимает, что так далеко желание Козачека предотвратить выруб дуба зайти не могло, что на мехдвор он не звонил явно, а эти работнички просто нагрузились с утра пораньше и, завидев большое начальство, попрятались среди лопухов и железа.

— Так, короче. Нужна бензопила, — распоряжается он, и механизаторы, видя, как страшен его взгляд, начинают лемурчиками шнырять по базе, натыкаясь друг на друга и невнятно мяукая.

Очень скоро они кладут к его ногам три «Дружбы» разной степени сломанности: у одной треснул фланец, у второй накрылся редуктор, у третьей вышел из строя двигатель.

Виктор Павлович хмурится и играет желваками. Он выглядит, как человек, готовый распилить этими самыми «Дружбами» завхоза, инженера и главного механика за то, что не ремонтируют технику. Причем порубочные остатки он сожжет, дабы умельцы с мехдвора не склеили лодырей обратно. Лемуры, торопясь, разбирают «Дружбы» крохотными черными лапками и составляют из трех одну работающую.

— Только сильно не жми и остывать давай, — заискивают они, источая такой алкогольный выхлоп, что им можно заправлять бензопилу «Дружба».

Не говоря ни слова, Виктор Павлович грузит агрегат в машину и забирается в нее сам. С него течет — на сидения, на резиновые коврики, руль скользит в руках. Ливень бомбит так, что «Волга» под его напором приседает. Председателю кажется, что теперь уже даже и погода в районе вошла в заговор с Козачеком, что тот и небу позвонил, подлюка. К моменту когда он подъезжает к необозначенному перекрестку в районе Косут, стихия умеряет тропический напор и сохраняет лишь мелкую, лезущую за воротник морось. Председатель заправляет пилу из канистры, выданной лемурами, подходит к раскоряке и блуждающим взглядом осматривает ее. На Виктора Павловича пялятся чужие мольбы, просьбы и желания, на него таращатся чужое горе, одиночество, болезни, бедность. Но он не вчитывается. Его не трогает. Он осматривает ствол исключительно в поисках хорошего входа.

Наконец, наметив точку под лицом барышни, он запускает пилу, сжимает зубы и врезается в ствол. Древесина издает жалобный визг, но поддается легко — дуб высох за сотни лет пребывания в статусе памятника, выпил не пахнет разогретым деревом, из него крошится белая труха, похожая на бетон. Ствол очень толстый, а потому снять дерево в один проход не получится — полотно пилы не достает даже до середины ствола. Время от времени «Дружба» цепляется за стенки распила, приходится аккуратно извлекать ее и заходить под другим углом. Агрегат быстро греется и председатель делает передышки — чаще, чем ему хотелось бы. Он облокачивается на склизкий ствол, и в глаза лезет: «Дай нормальной жизни, хотя бы день», «Чтобы Сергея ДМБ до сро», «Колодка косит, диск + суппорта менял», «Хочу чтобы школа не курила в туалете», «Такую книгу, чтобы все понять», «Дай парня ласкового, чтобы жалел», «Брошу пить с первого октября», «Чтобы приехал цирк со слоном Леночке показать слона». Председатель обходит ствол полным кругом, но дерево продолжает стоять.

В баке заканчивается топливно-масляная смесь, пила стопорится. Чечуха, страшно ругаясь, сцеживает бензин из бака «Волги» и продолжает врезаться в раскоряку, выбирая из нее целые куски, чтобы добраться до недоступной полотну сердцевины. Наконец на втором часу работы, когда дерево взрезано полностью, по спирали, в несколько слоев, и у Виктора Павловича крупно трясутся руки, ибо ему начинает казаться, что спилить дуб в принципе невозможно, что, даже полоснув по его основанию двухметровой промышленной циркуляркой, ты не лишишь его треклятой вертикальности, так вот, в этот отчаянный момент, порычав немного басом, пила дохнет, конвульсивно дернувшись несколько раз зубьями. Председатель дает ей остыть, в остервенении дергает стартер, потом швыряет ее в хлюпающую грязь под ноги и обращает лицо вверх, глядя в низкие серые тучи с глухой ненавистью, он, бросивший небу вызов. Он стоит так несколько минут, и небо заливает ему глаза своими прохладными слезами.

И тут происходит чудо. Дерево, которое, как ему казалось, невозможно спилить, с коротким стоном начинает медленно заваливаться на спину и падает, обнажив кривую рану, что так старательно выпиливал Чечуха. Председатель издает злобный смешок: он победил. Хотя чувство победы смято тем, что враг упал не тогда, когда его уничтожил Виктор Павлович, а тогда, когда сам решил умереть.

Председатель долго ошалело сидит на мокром стволе, смотрит на мокасины, вяло сковыривает комья грязи с брюк, а потом по-хозяйски хлопает барельеф с лицом девушки по щекам, говорит «Вот так-то», вынимает из грязи пилу и идет к машине.

Через четыре дня в комнату Яси вваливается зареванная Валентина.

— Упырь дерево убил! — причитает она.

В ее руках газета «Знамя Малмыжчины», на последней странице, в рубрике «Панорама района», короткое сообщение:

Последнее слово не могло быть опубликовано в газете, являющейся официальным органом районной власти, но оно явно и разборчиво помещалось там.

— Тут концовка какая-то странная… — удивилась Яся.

— Это приветик Чучухале от нашего печатного комбината! Или от журналистки, что текст сочиняла! Или еще от кого! — злобно рассмеялась Валька, размазывая косметику по щекам. — Говорят, все хлопцы пилить отказались, так он какого-то цыгана нашел и вместе с ним двуручной пилой дерево снес. А как там было — одному черту известно. Правильно ты, соседка, сделала, что ему не дала! Такие размножаться не должны. Тем более с нормальными бабами.

— А что с деревом? — тихо спрашивает Яся.

— Что с деревом? — передразнивает Валька. — Амбец дереву! Обратно ж его не втыркнешь! Не кактус! Его люди сейчас хоронят.

— Как хоронят? — не понимает Яся.

— На части пилят, берут куски, те, где желания их были. Везут к себе, роют ямы и закапывают. Иначе беда случится — жечь нельзя и оставлять нельзя. Это же не обычное дерево, понимаешь? Огонь сожрет — желание не исполнится. Вообще никогда. Это точняк!

Яся представляет себе людей, роющих аккуратненькие и не очень глубокие могилки для своих желаний, и ей хочется обняться с Валькой, уткнуться ей в шевелюру носом и зареветь — громко и отчаянно, по-бабски. Но она сдерживается и продолжает выспрашивать:

— Слушай, ну зачем, а? Кому оно мешало?

— Кто ж знает? Написано: «Год наведения порядка на земле». Может, план спустили по спилу! У нас в столовку ежегодно план спускают по новым позициям в ассортимент. И мы салат «Снежинка» переименовываем в «Папараць кветку». А может, сам решил. Молодой, руки чешутся.

— Нормальный человек вроде. С перекосом таким в голове, но не вредный. Про войну вон рассказывал. Нет, не понимаю. Так а что с ним самим сейчас будет?

— А что будет? — переспрашивает Валентина.

— Ему ведь теперь тут не жить! После такого…

— Плохо ты, Ясенька, жизнь знаешь, — усмехается Валька. — Его сюда из центра прислали, и что мы тут о дубах думаем — им до сиреневой лампочки. Еще и премией какой наградят. За борьбу с ухудшением пейзажа.

— А с желаниями нашими теперь как?

— Ну как? — Валька долго не может подобрать нужное выражение. — На общих основаниях.

— На общих основаниях, — задумчиво повторяет Яся, раскрывает шкаф, достает оттуда отцовскую сумку для гольфа, закидывает ее на спину и, не прощаясь с соседкой, забыв надеть кроссовки вместо домашних тапок, забыв закрыть за собой дверь, забыв взять ключи, роняя на ходу из карманов бумажную мелочь, спускается к своему велосипеду. Тут она с нездоровой тщательностью скручивает сумку в рулон, та разлазится под пальцами, а Яся опять начинает ее укладывать, чтобы та вошла под тугой держатель багажника, ее губы беззвучно шевелятся, надежно уложить и закрепить сумку кажется ей очень важным, и, когда та утрамбована, Яся отталкивается носком мягкой тапочки от асфальта и едет через город, отмечая, как педали неприятно врезаются в ступни через гибкие подошвы. Светит солнце, ездят легковушки, молоковоз, прежде чем тронуться, долго показывает левый поворот, и видно, что у его водителя — много, очень много времени. Жизнь продолжает течь вокруг, медленная и тяжелая как ртуть. Яся останавливается у хозмага.

Бородатый парень с подкрученными и сбрызнутыми лаком усами занят маникюром. Он до глянцевого блеска оттачивает пилочкой плоскость ногтя мизинца. Рядом — открытый тюбик крема для увлажнения кутикул. Его уши выглядят посвежевшими, — по всей видимости, недавно он не отказал себе в их депиляции.

— Я думаю, мне понадобится лопата? — не то утверждает, не то спрашивает девушка.

Парень опасливо косится на ее тапочки, откладывает пилочку, быстро накручивает колпачок на тюбик с кремом, наклоняется к Ясе и выдает энергичной мерчендайзинговой скороговоркой:

— У нас есть снеговые лопаты, облегченные шуфельные лопаты, штыковые лопаты с наступом, есть деревянные лопаты для хлеба, совковые лопаты, садовые лопаты с прямоугольным лотком.

— Мне бы что поменьше, — чешет висок Яся.

Он еще раз смотрит на ее тапочки на босу ногу и на его лице отражается явное сомнение в том, можно ли этой гражданке продавать такой специфический предмет, как лопата, могущий стать сообщником в совершенном тяжком преступлении. Допустимо ли в принципе отпускать лопату людям, ранее проявлявшим агрессию в адрес работников торговли? Кого готовится закопать эта покупательница?

Продавец-консультант морщит лоб, но не может вспомнить никаких писаных запретов в отношении лопат, а потому достает из-за прилавка пехотную шанцевую МПЛ-50 с небольшим черенком. Яся рассчитывается, достав из кармана домашних трико распадающийся ком денег, берет инструмент и бредет к выходу.

— Девушка! — окликает ее бородач и осторожно улыбается. — Вы ничего не забыли?

Он машет перед своим носом кассовым чеком так, как будто Яся — красноармеец, отправляющийся в поход, а чек — тот самый платочек, из песни. Яся устало кивает: молодец! Уел! Она наваливается на тяжелую дверь и выходит прочь. Продавец осуждающе качает головой: пациент невменяем, лопату продал зря.

Большую часть пути Яся проезжает в режиме прогулки, иногда останавливаясь, чтобы поправить груз и попить воды. Беспокойство появляется, когда она минует похожий на препятствие для игры в городки белый мост. Она еще не видит белесых облаков, поднимающихся над лесом, но чувствует: что-то еще случилось.

Это чувство заставляет изо всех сил налегать на педали, вдавливать ноги до боли, до синяков; частое дыхание выжимает изо рта слюну, в глазах темно от недостатка воздуха. Она выруливает в поле, с дребезгом мчится через него, уже понимая все. Там, где стояло дерево, — его бледный, разрываемый ветром призрак, сотканный из клубов дыма. Хорошо виден тянущийся к небу эфемерный ствол и расходящиеся по сторонам дымные ветви.

Костер сложен из исполинских, в метр шириной, колод. Дуб горит, давая много оранжевого пламени, седых клубов, и мало смоляной черни, как и полагается праведнику. Вкруг огневища переминается группка людей. Тут — серо-черные фигуры милиционеров, синие, с красной полосой, спины эмчеэсников, тут костюмы гражданских, их рубашки, их загорелые шеи, их животы под туго натянувшимися рубашками, тут — власть.

По поляне раскиданы обрубки и опилки, с фрагментами чьих-то мольб, и Яся сразу бросается на колени и начинает теребить эти древесные щепки в поисках своей, той самой. Случаются же на свете чудеса. Она ползает по поляне, от щепки к щепке, от лучинки к лучинке, и очень быстро научается различать ценные фрагменты — те, на которых были надписи, — от сердцевины дерева, на которой надписей не было.

И ее желания — нет. Больше, куда больше, фрагментов раскидано совсем близко к огню, некоторые из них вспыхивают и начинают белесо дымиться, и возможно, какой-то из них — ее драгоценность. А от костра за два метра несет таким жаром, что начинают потрескивать волосы, и нужно — ползком, ползком, закрывая ладонью глаза, чтобы не выкипели, не выжарились к чертям. Она откатывает сохранившиеся части носком, она подползает к ним по-пластунски, она вся вывозилась в глине, и ее руки пахнут этим погребальным костром, а ее продолжают оттягивать, кто-то тянет и тянет за шиворот, а она подползает снова, даже не оборачиваясь, и вот кто-то — молоденький милиционер — кричит ей прямо в лицо, что если она еще раз полезет в огонь, ее задержат за нарушение общественного порядка и поместят в камеру на пятнарь, сдадут в дурку за попытку суицида. Но по его глазам она видит, что ему ее жалко, что он бы ей помог, но — инструкция, и по этой инструкции он должен на нее кричать.

Потом Яся различает, что у костра идет спор, что седой мужчина в форме МЧС кричит на полного человека из охотнадзора, что они как бы между собой выясняют, кто тут местный, а кто — нет, кто поджег, а кто — нет, кто мудак, а кто — нет. И ясно только то, кто отдал распоряжение всем сразу, включая Охрану природы и милицию, а кто его исполнил — непонятно.

Яся по третьему разу перебирает выжившие фрагменты руками, шепча про себя, умоляя — непонятно кого, — чтобы ее запись лаком для ногтей выжила. Потому что она наивная, а наивное ведь не должно гореть. Потому что она маленькая, а значит выше шанс, что она не попала в кострище.

Потом она возвращается в город, верней находит себя бредущей рядом с велосипедом по Малмыгам. Ее штаны перепачканы землей, на них — разводы сока, оставленного травой, когда она по ней ползала на коленях, ее тапки опалены по кайме, на майке — следы сажи и застрявшие мелкие щепки. Она узнает хозмаг, ровный дикторский голос из автомобильного GPS произносит в ее голове: направо и внутрь, десять метров. Она автоматически толкает тяжелую дверь. Продавец-Консультант по-прежнему погружен в свой маникюр и дошел только до безымянного пальца левой руки. Ощущение, что, покончив с ладонями, он точно с таким же педантичным видом займется педикюром, положив поросшую рыжим мехом ногу на прилавок. И поросль на его икрах тоже будет сбрызнута лаком и подкручена.

Яся молча протягивает ему так и не расчехленную лопатку. Бородач теперь смотрит не только на ее обувь, но и на ее ногти, под которые забилась черная жирная грязь, на ее волосы, от которых несет, как от опаленной на огне курицы, на грязные следы, которые оставили Ясины тапки на полу его хозмага. Он, кажется, говорит ей что-то про кассовый чек, опять говорит, но все же возвращает ей деньги, хотя точно припомнить этого, подходя к общаге, Яся уже не может.

«Хочу, чтобы он вернулся», — повторяет она про себя. Желание, которое никогда не исполнится. «Точняк», как сказала Валька.

Яся поднимается к себе и тут обнаруживает, что оставила где-то отцовскую сумку для гольфа, с которой пришла в Малмыги из другой жизни. «Сумка нужна была мне для желания. Для того чтобы отыскать его среди останков дерева, положить чушку в сумку, запеленать, прижать к груди и унести на берег Вилии, вырыть уютную ямку и закопать, как закапывала когда-то секретики с цветами под стеклышками в лесной школе. Теперь, когда желание сгорело, зачем мне сумка?» — логично рассуждает она.

Она стоит посреди комнаты, в круге света, отбрасываемом лампочкой, и вдруг понимает одну простую вещь. Она больше не будет здесь жить. Ни дня. Завтра она соберет вещи, те из них, что сможет унести без папиной сумки «Cobra», и уедет отсюда навсегда.

Точняк.

Где-то рядом с этим большим правильным рассуждением трется стайка мелких тревожных рыбешек — какая-то чушь про тринадцать тысяч долларов, Симонетту и тетю Таню в Тарасове. Она отмахивается от них, ложится в кровать на спину и лежит, не смыкая глаз до утра, рассматривая траектории своей жизни, явно различимые в трещинах потолка. В восемь двадцать девять, за минуту до будильника, она встает, садится на застеленном одеяле с верблюдами, сцепляет руки на коленях и оглядывает свои четыре угла. Любое место красиво, когда с ним прощаешься. Тигров она так и не купила.

Потом она чистит зубы в полутьме ванной — в последний раз, и ей это неожиданно приятно, она пытается запомнить ржавый привкус воды, который, полдня сохраняясь во рту, был частью ее самоощущения в Малмыгах.

Она заходит к Вальке и узнает, может ли та обменять большую клетчатую сумку, в которой выносит оливье из столовой, на ее, Ясин, велосипед, находящийся в значительно лучшем, чем Валькин, состоянии. Несмотря на то что на нем нет трех лишних катафотов. Которые можно переставить. С помощью хахеля или без оного.

Валька соглашается и уточняет, что Яська задумала.

— Я уезжаю отсюда навсегда, — ровно сообщает девушка. — И пусть они меня хоть повесят со своим распределением.

Валька сначала долго и весело смеется. Она даже стучит кулаком по дверному косяку от обуявшего ее веселья по поводу того, как удачно пошутила соседка. Потом она хохотать перестает, так как видит, что Яся хмурится. Тогда Валька по-цирковому высоко поднимает брови и спрашивает:

— Так ты серьезно, да? Серьезно? Удивила!

Яся отворачивается и равнодушно напоминает про сумку: да или нет? Валька берет ее за плечи и трясет, и кричит в лицо:

— Ты что! Думаешь, ты первая? Кто приехал и застрял? И захотел уехать?

Яся насупленно молчит, и Валентина поясняет свою мысль:

— Ты думаешь! Если бы отсюда можно было уехать! Я бы тут всю жизнь молодую в столовке поварила? Думаешь, на раздаче черпаком махала бы? Под душем ржавым зубы чистила?

Яся не слышит Валиных аргументов. Это какой-то комариный писк. Человек решает и действует. Это отличает его от насекомых. Хочешь уехать — уезжай. А Валентина от риторических вопросов переходит к угрозам, пытаясь выбросить на Ясю все те страхи, которые держали ее всю жизнь с черпаком на раздаче, под ржавым душем, в карцере со скатеркой в виде букета роз.

Она говорит про то, что государство это БелАЗ, тяжелый, многотонный монстр, у которого колеса размером с две Яси, и в каждом из них по мотору. И что только идиотина будет мериться с БелАЗом силами. Что баба вместо этого должна найти мужика и растить детей, — звуки джунглей из коридора все это время особенно резки: там они бегают, дети баб. И знает ли Яська, какие инструкции у машинистов поездов на случай, если они видят на рельсах человека? Нет, нет, она не знает! А Валька слышала сама, ей рассказывал водитель дизеля на Шепичи. Машинист должен подать сигнал и продолжать движение! Продолжать, мать твою, движение! — снова трясет она Ясю за плечи. Потому что экстренное торможение, даже самое резкое и самое эффективное, никого не спасет, состав слишком тяжел! И что есть такая книга, Тургенев написал, «Анна Карелина», фильм еще недавно был, там как раз про девушку, которая решила от распределения отказаться!

Яся не спорит с Валькой. С некоторыми людьми спорить — то же самое, что спорить с радио. Она молча протягивает ей ключи от велозамка, берет сумку, обнимается с соседкой и отправляется к себе в комнату фаршировать клеенчатый баул своими пожитками. Потом закидывает его на спину и, оставив ключи вахтеру, бредет на вокзал. Проходя мимо музея, она сворачивает попрощаться с Царицей, но на музее замок: понедельник. Поэтому она делает лишь еще одну остановку — заглядывает в бухгалтерию исполкома и оставляет там заявление на имя председателя, просящее ее освободить от работы библиотекаря по семейным обстоятельствам, а документы — личное дело и трудовую книжку — выслать по имеющемуся в копии паспорта адресу прописки.

«Хорошо, что не встретилась с этим», — с облегчением говорит она себе, сбегая по лестнице, распахивает двери и налетает на крыльце ровно на него: Виктора Павловича Чечуху, в белой рубашке, черных брюках и новых кремовых мокасинах. Председатель пребывает в приподнятом настроении по причине окончательного решения вопроса с раскорякой. Он снова чувствует себя главным. Из области получен позитивный сигнал: похвалили за инициативность в реализации плана мероприятий «Года наведения порядка на земле». Соседним районам поручено равняться на Чечуху.

— Какие люди! — светло улыбается он ей. — Доска почета! Ими гордится Малмыжчина!

Тут он замечает разбухшую клеенчатую сумку на ее спине:

— Книжки принимала, Яся? Не подкинуть до местожительства?

Все это время он так приветлив, опрятен и невменяемо лучезарен, что она не находит в себе никаких черных чувств к нему. Даже брезгливости.

— Удачи вам, Виктор Павлович, — благословляет его она.

— И тебе не хворать, ударница!

Яся идет прочь от исполкома, а он остается на верхней ступеньке и машет ей как команданте, готовый до последнего удара сердца вести свою латиноамериканскую республику перпендикулярно логике наживы, глобализации и здравого смысла. Таким он ей и будет сниться.

Бутафорская темнота телестудии. В зале в прозрачных креслицах полукругом сидят люди. Перед ними — сцена, за ней — большой экран. На людей, экран и сцену нацелены камеры. Это похоже на античную драму, в которой роль хора исполняют зрители. В студии ощутимо душно — как будто в этом маленьком обитом звуконепроницаемым бархатом зале собрались все те миллионы, которые тут виртуально присутствуют. Пахнет потом, ковровым покрытием и перегретым софитами пластиком. Над сценой в темноте — капитанский мостик режиссерской будки. Там — движение, оттуда — теплый свет, как на прорывающемся сквозь полярную ночь ледоколе. Из динамика рядом с будкой доносятся шуршание и невнятный женский голос, с плохой скрываемой ненавистью:

— Часть вторая, работаем. Вадик, напомню, не плюйся в микрофон.

Вспыхивают мачты освещения, звучит отбивка, похожая на исковерканное современностью вступление к Пятой симфонии Бетховена. На сцену взбегает телеведущий. У него лицо человека, пребывающего в остервенении. Наиболее развиты на его лице части: нижняя челюсть, лоб, надбровные дуги. Если его взять за ноги и попробовать обмолачивать его головой фруктовые деревья, это даст неплохой результат без видимого вреда для головы. Пострадают, пожалуй, только очки, которые, как и тьма в студии, бутафорские. Ведущий соединяет руки лодочкой на груди и, закатив глаза в геополитическом экстазе, выдает:

— Я напоминаю о том, что мы в прямом эфире на О-эн-тэ, главном телевизионном канале Беларуси. — Аббревиатуру ОНТ он произносит нараспев, как китайцы, каждый слог в своей тональности. — И мы продолжаем наш разговор о Грузии. Верней, о Соединенных Штатах Америки, которые стоят за трагедией, которую переживает грузинский народ. И у нас с вами в нашей студии прямого эфира есть возможность пообщаться с непосредственным очевидцем! — он выделяет это выражение интонационно, как будто бывают еще и посредственные очевидцы, недостойные приглашения в студию прямого эфира на О-эн-тэ. — С непосредственным очевидцем этих событий, нашим специальным корреспондентом Сергеем Бармалеевым, находящимся в настоящее время в Тбилиси. Сергей?

На экране за ведущим заставка с крупной надписью «КОНУРЫ» сменяется тьмой и сосредоточенным лицом корреспондента. Сергей кивает и прикладывает руку к наушнику в правом ухе. За его спиной слева направо проезжает желтое такси. Поодаль две фигурки останавливаются и указывают на камеру, а потом приветственно машут руками.

— Да, Вадим! — говорит Сергей.

— Как обстановка в Тбилиси? — спрашивает ведущий обеспокоенно.

Сергей некоторое время ждет: по всей видимости, сигнал доходит до него с задержкой.

— Сейчас двадцать один десять. Час назад прошел небольшой дождик, но в остальном все спокойно, — отвечает корреспондент и поворачивается левым профилем, так, чтобы не был виден наушник.

— И у экспертов, находящихся в студии, есть уникальная, — ведущий снова артикулирует это слово нараспев, растягивая гласные и как будто ставя ударения на каждой из них, — уникальная возможность задать вопрос нашему специальному корреспонденту Сергею Бармалееву здесь и сейчас, в прямом эфире. А вас, дорогие телезрители, мы просим принять участие в телефонном голосовании, итоги которого будут подведены в конце нашей передачи. Если вы считаете, что в сложившейся ситуации виноваты власти Грузии, звоните 6-100-800, если вы полагаете, что виновата Россия, — звоните 6-100-801, если вы считаете, что виноваты обе стороны, телефон — 6-100-802, и я напоминаю, что для жителей Беларуси и СНГ звонок бесплатный.

На экране появляется три полоски. Синяя, утверждающая вину властей Грузии — самая длинная, рядом с ней значится 2420 позвонивших. Секунда — и их становится 2464.

— Ну а сейчас — вопрос, — говорит ведущий и поворачивается к залу.

В пластиковом амфитеатре вспыхивает свет, и девушка в сплошном сером платьице, которое невыгодно подчеркивает ее короткие ножки и вялую грудь, несет микрофон через лес рук к мужчине, поднявшему руку, во втором ряду, четвертый от прохода. Нам требуется секунда, чтобы узнать в девушке Ясю. Ее волосы покрашены в черный цвет, что ей очевидно не идет. Яся передает микрофон мужчине и делает шаг в сторону, чтобы уйти из кадра. Лицо мужчины крупно появляется на экране за ведущим. Это типичный представитель люмпенов, в котором низкобюджетный телезритель должен узнать себя. Мужчина похож одновременно на булгаковского Шарикова и памятник Константину Заслонову.

— Тупик Степан Олегович, — неуверенно вращая шеей, выдавливает он. — Я вот хотел спросить… — его рука мнет шпаргалку, которая не видна на экране.

— Представьтесь, откуда вы, Степан Олегович, — напоминает телеведущий.

— А, да. Федерация, значит, профсоюзов я. Делегат. Начальник участка на восьмом ДРУ-ОДБ в Рогачеве.

— Так, — помогает ему ведущий. — И что вы хотели спросить у нашего специального корреспондента Сергея Бармалеева в прямом эфире О-эн-тэ?

Тупик Степан Олегович бросает быстрый взгляд на бумажку, зажатую в руке, затем отрывается и произносит в камеру, неуверенный, что запомнил текст правильно:

— Скажите, Сергей. А как к Сакаашвили относится сам грузинскиий народ после…

— Саакашвили, — шепчут Степану Олеговичу сбоку.

Он вонзается взглядом в бумажку и вскрикивает:

— Са-а-кавшвили! Точно, бля! Ой, бля! Ой! Ну пиздец! — Тупик Степан Олегович прикрывает рот рукой.

Ведущий шипит и хлопает себя по лбу. Свет в студии гаснет, остается только желтое свечение капитанского мостика. Лицо представителя ДРУ-ОДБ исчезает с экрана. В студию вступает оруэлловская тишина.

— Ирка, привет! — вполголоса обращается к Ясе парень, сидящий рядом с ней у прохода. — Помнишь меня? Я Ромка Кислый с новых медиа! Учились вместе!

— А, привет! — шепотом отвечает Яся. Их хорошо слышно в этой страшной тишине. — Только я не Ирка, а Янина.

— Слушай, а что ты тут делаешь? В ящике? Тебя ж в какие-то дребеня распределили! Весь курс еще тогда присел от удивления!

— Ну вот, — улыбается Яся. — Сбежала, видишь, из дребеней.

— И что, типа, не наказали? — удивляется Кислый. — Там же тринадцать кило заряжали за отказ от распределения. Меня вон воткнули в «Вестник Союзного государства», маринуюсь, еще полтораху чалиться.

— А что со мной сделают? — пожимает плечами Яся. — Я же теперь на О-эн-тэ!

— Папа помог? — уважительно спрашивает Ромка.

— Папа занят. Может, фамилия сыграла роль. А может и нет. Тут зарплаты гулькины, две с половиной сотки.

— Ну так ты ж, типа, пока только микрофон носишь.

Сверху из динамика возле капитанского мостика звучит все тот же тронутый ненавистью женский голос:

— Часть вторая. Дубль два, работаем. Собрались, собрались все. До эфира восемь часов, у нас монтаж еще. Тупик Степан Олегович. Еще раз ошибетесь, попросим из студии, со всеми вытекающими. Вадим нормально, только первый вопрос помедленней, чтоб хвоста с ожиданием не было.

Вспыхивают мачты освещения, звучит отбивка, похожая на исковерканное современностью вступление к Пятой симфонии Бетховена. На сцену взбегает телеведущий. Оно мастерски выдает ту же ступень геополитического экстаза, что мы уже видели — подрагивающая в остервенении улыбка растянута в тот же до миллиметра ровный оскал:

— И я еще раз напоминаю вам, дорогие телезрители, что мы — в прямом эфире на О-эн-тэ! И наш сегодняшний разговор о Грузии, а точней — о США, администрация которых несет моральную ответственность за ту трагедию, которую переживает весь грузинский народ сегодня. И у нас есть возможность задать наши вопросы очевидцу, находящемуся сейчас в Тбилиси аккредитованному при МИД Грузии специальному корреспонденту О-эн-тэ. Сергей?

На этот раз вступление у ведущего получается чуть более коротким, и лицо Сергея две секунды безо всякого выражения смотрит в камеру. Затем корреспондент кивает, прикладывает руку к наушнику в правом ухе. За его спиной слева направо проезжает уже виденное нами желтое такси. Поодаль две фигурки останавливаются и указывают на камеру, а потом приветственно машут руками. День сурка.

— Да, Вадим! — наконец говорит Сергей.

— Расскажите нам, что происходит сейчас в Тбилиси? — Ведущий изображает все ту же живую обеспокоенность. — Каковы настроения, о чем говорят люди?..

Ведущий перестарался с исполнением поручения режиссера, Сергей уже начал говорить на экране:

— Сейчас…

— Да, да! Сергей, — подхватывает ведущий, имитируя диалог. (Второе и третье слово Сергея заглушены с режиссерского пульта.)

— …десять. Час назад прошел небольшой дождик, но в остальном все спокойно. — Корреспондент снова поворачивается левым профилем, так, чтобы не был виден наушник. Синхронист ставит его на паузу.

В этой странной беседе собеседники разделены временем. Ведущий обращается из настоящего, Сергей слышит его в прошлом. Прямой эфир на телевидении, на котором не может быть прямого эфира, — сломанная машина времени. Дубли будут повторяться, пока не поверит режиссер.

— У гостей в студии есть возможность задать вопрос Сергею Бармалееву здесь и сейчас, в прямом эфире. Телезрителей мы просим принять участие в телефонном голосовании, итоги которого будут объявлены в конце нашего прямого эфира. Напомню, если вы считаете, что в сложившейся ситуации виноваты власти Грузии, звоните 6-100-800, если вы считаете, что виновата Россия — звоните 6-100-801, если вы уверены, что виноваты обе стороны, телефон — 6-100-802, для абонентов из Беларуси и СНГ звонок бесплатный.

После этих слов на экране появляются уже виденные залом три полоски, самая длинная — по-прежнему синяя. За вину властей Грузии отдано все те же 2420 голосов, 2464 — через секунду. Работая тут, Яся находится сразу в трех временах: прошлом, из которого моргает корреспондент, записанный вчера, настоящем, где вопросы задает Тупик Степан Олегович, и будущем, в котором не видимые глазу «телезрители» «голосуют» по обсуждаемым темам. «Каждый ваш голос имеет значение», — приговаривает время от времени ведущий.

— Ну а сейчас — вопрос Сергею в прямом эфире задаст Степан Олегович Тупик, — предупредительно представляет он люмпена, понимая, что чем меньше реплик у статистов, тем меньше возможностей допустить ошибку. И удивляет зал цепкой памятью. — Степан Олегович у нас — начальник участка на восьмом ДРУ-ОДБ в Рогачеве, член Федерации профсоюзов. Итак, вам слово!

Яся обнаруживает, что забыла забрать у Тупика микрофон — после записи она получит выговор от режиссера, но на экране все выглядит естественно, так, будто микрофон просто гулял по рядам. Пролетарий делает паузу, подбирается, а потом выдает, проявив некоторую рабочую смекалку, одно слово, как тост:

— Са-а-кашвили! — Затем он быстро оглядывается, осознает, что не ошибся в произношении, и, ликуя, завершает фразу: — Как к ему относятся представители грузинской народности после того, что началося?

По залу проносится несколько приглушенных смешков. Синхронист запускает запись, Сергей на экране оживает, кивает Степану Олеговичу Тупику, совсем как живой, и начинает рассказывать, обличительно интонируя:

— Американского оружия и боеприпасов миссия СНГ пока не обнаружила, хотя налицо поставки винтовок М-16 и авиационных кассетных боеприпасов…

— Ну что такое? — хлопает себя по бедру ведущий. — Четвертый вопрос вторым оказался? У меня путаница? Или у вас? Или у Тупика? Или чушка эта бумажки с вопросами залу перепутала? — он раздраженно кивает на Ясю.

Через пять минут оказывается, что ошибся режиссер монтажа, и к чушке больше ни у кого претензий нет.

Им удается записать вторую часть только с четвертого захода. Всего частей в программе пять, так что передача, идущая сорок минут, мучительно клепается более пяти часов — лучшее доказательство теории относительности Эйнштейна. Когда у Яси спрашивают, где она работает, она отвечает: в машине времени, соединяю прошлое с будущим. Говорить о том, что она работает на О-эн-тэ, ей почему-то стыдно.

Поисковый запрос в «Google» по выражению «белые копатели» приводит к автокоррекции результата на «черные копатели» в связи с отсутствием релевантных данных. Поисковый запрос «археологические раскопки в Малмыгах» выводит на 24 страницы с перепостами одной и той же статьи — про то, что историко-патриотический клуб «Гордая память» за две тысячи пятьдесят евро купил у немецкого коллекционера Дитера Красса найденную в военном архиве Дрездена аэрофотографию местности вокруг деревни Малмыги, Беларусь. Снимок сделан с воздуха после бомбежки, предшествовавшей наступлению Красной армии на позиции Вермахта в июле 1944 года. В статье особенно отмечается ценность явно различимых на снимке бомбовых и артиллерийских воронок, так как именно они использовались для захоронения погибших в боях. «Воронки станут местом первоочередного поиска редких образцов вооружения и обмундирования, все найденные останки будут идентифицированы и повторно погребены в человеческих условиях отдельного кладбища, с уведомлением родственников останков» — сообщается в статье.

Маршрутка Минск — Тарасово — Минск — $2 x 26 рабочих дней = $52.

Чашка кофе в «Молоке», чашка генмайча в «Лондоне» $2,5 x 26 раб. дней = $65.

Обед в столовой при студии прямого эфира (суп + горячее) — $4 x 26 раб. дней = $104.

Питание дома: пакет сосисок ($3), пакет пельменей ($2), банка сметаны ($1,5), хлеб ($ 0,5) — 6 раз в месяц = $42.

Мелкие расходы (метро + чипсы + орешки + кока-кола) = $30.

Итого в месяц = $293.

Зарплата в месяц = $250.

Не хватает = $43. Экономим: обеды (только суп), чипсы, орешки.

Не хватает для до самостоят. жизни в Минске = $241 (прибав. к расходам — $250, квартира в городе; отним. от расходов — $52, маршрутка Минск — Тарасово).

У эфиопки Лауры лицо выполнено из терракоты. У нее нос, как у статуи Нефертити в Берлинском музее, и ее же губы. Она не пользуется пылесосом, умеет быть неслышной и невидимой, но всегда находит способ обозначить свое присутствие, когда это нужно для поддержания границ чужой конфиденциальности. Ее акцент вызывает образы пустыни, ее глаза всегда смотрят в пол. Убранная ею комната долго хранит легкий цветочный аромат. Несмотря на вошедший в легенды дома такт, она знает как быть упрямой: каждый вечер в восемнадцать тридцать она уведомляет Ясю о том, какой набор блюд подается на ужин, и предлагает накрыть ей во флигеле. Каждый вечер Яся отвечает Лауре, что готовит сама и ест отдельно. Следующим вечером история повторяется.

По утрам Лаура — почтальон, она разносит по комнатам пришедшую почту. К корреспонденции хозяина дома ей прикасаться запрещено, для этого есть специальный ящик, который обслуживает личный секретарь. Корреспонденция тети Тани в основном состоит из открыток, присылаемых подругами из экзотических стран. Корреспонденции у Яси нет. Как, в некотором смысле, нет в этом доме и самой Яси.

— Вам письмо, — сообщает Лаура ранним утром, когда Яся собирается на работу.

Сердце у девушки пускается в пляс. «Как он узнал мой адрес?» — нелогично думает она. Потом успокаивает себя: конечно, это Валька прислала приветик из Малмыг. Лаура протягивает конверт — серый квадратик с цифровым кодом вместо обратного адреса. «Решение по делу 2233-23-1КР» — значится рядом с адресом получателя.

Внутри — сложенный пополам лист А4 с машинописным текстом и бледной печатью.

Яся достает калькулятор и делит нанесенный государству ущерб на курс доллара, который любой гражданин Республики Беларусь знает лучше, чем фамилию министра юстиции Республики Беларусь. Получается пятнадцать тысяч долларов. Пятнадцать, а не тринадцать — держатели именной стипендии, по всей видимости, тут на почетном счету.

— А от нас вы чего хотите?

У юристки кадрового отдела О-эн-тэ абсолютно не телевизионная внешность. Ее с легкостью можно представить с черпаком в столовой города Малмыги, рядом с Валькой. Или воспитательницей в детском садике, во главе цепочки переминающихся пушистых утят («Бекешев, подтяни колготы!»). И только взгляд, внимательный и как бы видящий сквозь стены букв, выдает человека, на профессиональной основе работающего с такой непрозрачной субстанцией, как законы, подзаконные акты и постановления.

— Ну, я не знаю. Может, вы поможете как-то. — Яся безнадежно смотрит за окно.

Там город уходит под снег.

— Как мы вам поможем, девушка? — удивляется юристка. — Как? Валерьянки, что ли, вам? Или валидола?

Яся вздыхает. Ей кажется, здесь нужно рассказать, не как ей можно помочь — этого не знает никто, даже интернет. Ей нужно объяснять, почему она в принципе пришла сюда.

— Я ведь у вас работаю. Я подумала, вы меня защитите. Телевидение все-таки…

Юристка хмыкает и начинает рыться в сложенных у нее в прозрачном лоточке с логотипом телевидения документах.

— Что вы у нас работаете — это не факт. Вы у нас в каком статусе были? — спрашивает она строго.

— Не знаю, — задумалась о своем статусе Яся. — Микрофон носила. В студии.

— Я про ваш трудовой статус, — перебивает ее юристка. — Трудовой статус у вас — испытательный срок. В три месяца. Контракт вы подписывали?

Яся неуверенно качает головой.

— Вот именно, не подписывали. Работаете по договору найма. Микрофон носите, как сами сказали. Микрофон носите, а обстоятельства, имеющие критическое значение для решения о вашем трудоустройстве, от нас тщательно скрыли.

— Какие обстоятельства? — удивляется Яся.

— Наличие неисполненных обязательств по государственному распределению. В книжке ж у вас в трудовой это написано не было. И как мы это угадать должны были? Что, телепатически? Что у меня, миелофон должен быть, мозги вам всем, молодым да лихим, просвечивать?

Для нее Яся — трудовая книжка, пенсионный фонд, карточка страхования, личное дело, характеристика с места учебы, наличие медосмотра, печать о флюорографии (раз в два года).

— Я просто по-человечески… — лепечет девушка. — Мне же не к кому больше пойти.

— По-человечески! — передразнивает ее юристка. — По-человечески нужно было головой думать перед тем как от распределения уклоняться! Но я хочу вас предупредить: если решите оспорить решение об увольнении в суде, мы вам выкатим встречный иск о намеренном сокрытии обстоятельств, имеющих критическое значение для решения о трудоустройстве!

— Об увольнении? — удивляется Яся.

Через пятнадцать минут у нее запись прямого эфира. Фраза, которая поставила бы в тупик любого специалиста по вещанию: запись прямого эфира.

— А что вы думаете, мы вас с такой историей в штат возьмем? Увольняем с понедельника! Трудовой договор аннулируем, испытательный срок не прошли. Могли бы и по статье турнуть за такую петрушку.

Яся чувствует себя обманутой: за помощью она пришла в статусе помощницы звукорежиссера с зарплатой в двести пятьдесят долларов, вышла же безработной с неисполненными обязательствами по государственному распределению. Она возвращается в студию и шесть часов скачет между рядами, передавая микрофон поднимающим руку тупикам. Сдав пропуск и закрывая за собой дверь в большом белом здании с колоннами, Яся чувствует ничем не объяснимое облегчение. Ее отношения со временем выровняются.

С раннего утра в доме сумятица: на коммутатор системы безопасности поступил внешний вызов из-за охранного периметра. Одетый в черную униформу садовник Валентин Григорьевич, про которого никто кроме хозяина не знает, в каком звании и на какой службе он на самом деле состоит (кобура на поясе имеется), обнаруживает на мониторах камер внешнего наблюдения человека в буром тяжелом плаще и в сопровождении милиционера. Пара неуверенно переминается у входа. Человек в гражданском выглядит молодо. Он неуловимо похож на изображение саранчи из школьного учебника. Такие же нитевидные усики, такой же слегка загнутый кверху придаток брюшка, под хитином плаща угадывается зеленый пиджак с искрой и веерообразно сложенные целлофановые крылышки. Его ботинки запачканы смесью глины, грязи и снега. Он всматривается в документы, которые извлек из пластиковой папки и по третьему разу сличает адрес, указанный на высокой ограде. Он испуган. Он мерзнет.

Валентин Михайлович строго разговаривает с милиционером и человеком в плаще и костюме через коммутатор, снова и снова переспрашивая цель визита. По всей видимости, Валентин Григорьевич не может поверить в то, что парочка действительно явилась по нужному им адресу. Затем, раздраженный тем, что ему пришлось отвлечься от партии в пасьянс на компьютере, он снисходит вниз, требует от визитеров предъявить документы и уведомляет о том, что документы вынужден забрать с собой для проверки. Гости обескуражены, но, с учетом размеров особняка, угадывающегося за оградой, а также фамилии, фигурирующей в документах, не возражают.

Валентин Михайлович заносит документы визитеров в дом и стучится в массивную белую дверь, которой венчается лестница. Он находится за дверями около десяти минут. Выйдя из кабинета, он озадаченно протягивает: «Мг-м…» После чего поднимается на третий этаж. На лестницу оттуда он возвращается с тетей Таней. Она заспана и не накрашена. Она безостановочно поправляет волосы, пользуясь крохотным зеркальцем. Она переживает, что вынуждена общаться с кем-то, не завершив мейкапа. Без косметики ее черты выглядят проще. Фарфор превратился в тесто.

Валентин Михайлович, напевая песню группы «Любэ» «Комбат» на оперный манер, ведет тетю в гардероб. Он открывает встречающиеся на их пути двери резкими рывками, так что со стороны можно предположить, что это телохранитель сопровождает разбитую после тяжелой ночи поп-звезду. В гардеробе тетя Таня набрасывает шубку поверх халата и долго, слишком долго выбирает сапожки, в конце концов остановившись на белых, с заячьей опушкой и на высоком каблуке.

Валентин Михайлович с тетей Таней у ворот. Он пропускает замерзшую парочку, вперив в них тяжелый взгляд из-под насупленных бровей. Когда те проходят на контролируемую Валентином Михайловичем территорию, тот возвращает милиционеру и плащу изъятые для проверки документы. Потом распоряжается в профессионально-безличной манере:

— Следуем за мной.

Тетя Таня некоторое время размышляет, присоединяться ли ей к троице, но затем соображает, что фраза касалась и ее. Группка подходит ко входу в небольшую пристройку в левом крыле здания и замирает у скромного белого крыльца, ведущего к деревянной двери. По центру двери — вставка из дымчатого темного стекла, привет из давно закончившейся эпохи, когда входные двери домов не напоминали бронированные локеры банковских хранилищ. Снег у крыльца не убран, к нему от ворот ведет подмокшая тропинка. На дне тропинки, под сантиметровым слоем воды, — лед. Тетя Таня поскальзывается на высоких каблуках и говорит вполголоса: «Снег бы тут убрали, что ли». Но ее слова не адресованы ни к кому конкретно и не обращены в форму распоряжения. Хорошо видно, что она редко бывает в этой части двора. У пристройки садовник распоряжается:

— Вот тут — место жительства, тут и шебуршите. С хозяином согласовано. За пределы флигеля в дом не углубляемся, там прописаны другие физические лица, к делу отношения не имеющие.

Деревянная дверь открывается и на пороге оказывается Яся. У нее мокрые волосы, в руках — полотенце. Валентин Михайлович не обращает на девушку внимания. Он рубленым движением тычет совком ладони в тетю Таню.

— Вот — понятая. Внесете в протокол как соседку, во флигеле не проживает, в родственных отношениях не состоит, все чистяк.

— Что тут происходит? — спрашивает побледневшая Яся.

Садовник не отвечает на ее вопрос и даже не оборачивается в ее сторону. Он продолжает инструктировать милиционера и саранчеватого юношу:

— Если второй понятой потребуется, внесете меня, паспортные данные потом впишу сам. Закончив, выходим через этот вход, дверь в дом не трогаем. Я на камерах увижу, что вышли, — провожу за ворота. Работайте!

Валентин Михайлович энергичной походкой удаляется по снегу к основному входу. Пожалуй, его имиджу критически не хватает белого плаща с кровавым подбоем. Без садовника гости заметно смелеют. Молодой человек в плаще закладывает руки за спину и интересуется:

— Янина Сергеевна?

— Да, — выдавливает Яся.

— Мы к вам в гости по делу двадцать два тридцать три двадцать три один ка эр, — приветливо улыбается он.

Если бы саранча могла улыбаться, улыбка получалась бы именно такой: зеленоватой и физиологически неприятной, как раздавленное насекомое в пятнышке вытекших внутренностей.

— Я — Корзун, судебный исполнитель Фрунзенского межрегионального отдела Государственной службы судебных исполнителей. Разрешите пройти?

Яся отступает назад в комнату, и они поднимаются — сначала бурый плащ, за ним милиционер и наконец замыкающей это шествие горя — цокающая каблучками тетя Таня. Последняя опять достает зеркальце и поправляет волосы. Она жалеет, что не взяла с собой тушь и кисточку — можно было бы завершить мейкап на месте.

Гражданский по-хозяйски снимает набухшую хламиду, превращаясь из человека в буром плаще в человека в зеленом с искрой костюме.

— Вещи в данном помещении находятся в вашей собственности? — уточняет он и потягивается.

Яся кивает. Вошедшие осматривают обстановку: кровать, прикроватная тумба, ночник, письменный столик, венский стул с протертым гобеленовым сидением, еще советская пятирожковая люстра.

— Хм, скромненько, — выдавливает Корзун.

Милиционер крутит головой по сторонам и кивает: действительно, скромненько.

Тете Тане хочется сказать, что за дверью флигеля у них — миланский дуб, каррарский мрамор, неаполитанская мозаика и голландские витражи, но ей кажется, что эта новость будет не вполне к месту. Судебный исполнитель устраивается на Ясином стуле и начинает заполнять опись в протоколе осмотра места прописки.

— По закону, Янина Сергеевна, — приговаривает он, иногда делая паузы, чтобы четче сформулировать мысль. — Я не могу описать… У вас… Ни единственную кровать… Ни письменный стол со стулом… Тем более что вы можете возразить, что письменный стол является у вас орудием производства, вы ведь, кажется, журналист… Я включу в опись прикроватную тумбу… Тумба… э… орехового, кажется, дерева. — Сказав это, он протягивает милиционеру бумажную полоску ордера.

На полоске, рядом с инвентарным номером, значится слово «Описано».

Милиционер ищет, как закрепить полоску на тумбе, и не находит — тумба состоит из ровных отполированных древесных плоскостей и трех ящиков. В конце концов он привязывает полоску к рукоятке одного из ящиков льняным шнурком и сцепляет узел вдавленной в сургуч печатью. Куртка на милиционере на два размера больше, чем надо, его ладони тонут в серо-черных рукавах.

— И — лампа…

Зеленый костюм подходит к волшебному деревцу из брабантского стекла, призрачный свет которого освещал Ясины сумеречные свидания с мамой. Он теребит подушечкой большого пальца крохотную фею, расположившуюся на ветвях, и восхищенно заключает:

— А вот это, кстати, нормальная вещь. Как ее записать? Э… Устройство ночного света из капельного э… стекла… Это ж не хрусталь, да? С встроенными в него… э… латунными, да? Это же латунь? Или медь? Латунными запишу… Фигурками женщин… с крыльями бабочек… Нет, крылья бабочек — это лишнее, будут потом ржать, — он вычеркивает что-то в протоколе.

Он протягивает милиционеру ордер на ночник, тот оборачивает его вокруг выполненного в форме сосновой шишечки навершия и закрепляет шнуром.

— Так, оценочная стоимость будет… — продолжает саранча. — Э… для тумбы… э… Ну, скажем, двести условных… А для лампы этой… Я думаю, на косавелло потянет, это ж антиквариат…

Жаргонное выражение, употребленное судебным исполнителем, внезапно выводит Ясю из ступора: она начинает понимать, что происходит поедание саранчой бесценных предметов ее детства. И она произносит отчетливо и спокойно:

— Так. Руки на хер. От фей убрали. Оба.

— Ядвига! — вскрикивает тетя Таня. — Ты что!

Милиционер удивленно поворачивается к ней. А девушка справляется с собой и произносит, подавляя частыми выдохами напор поднимающейся из легких ярости:

— Вещь. Эту. Не трогайте. Не трогайте эту вещь!

— Ядвига! — снова вскрикивает тетя Таня. — Не морозь!

Яся подходит к ночнику, с некоторым усилием разрывает льняной шнурок, складывает ордер в два, четыре, восемь раз и рвет, рвет на мелкие кусочки — медленно и тщательно.

— Не проблема, — усмехается саранча своей парализующей волю улыбкой, и у Яси мелькает быстрая мысль о том, как странно, что человек может успеть стать таким говном в такие юные годы — обычно для этого требуется некоторая работа возраста. А зеленый с искрой продолжает: — Ордера вы можете рвать сколько угодно, главное опись в протоколе, гражданка.

— Вы не можете! Забрать! Это! У меня! — выдыхает Яся.

Ей хочется добавить, что ни один суд, ни один судебный исполнитель, ни один милиционер не может отнимать у человека детство и просто даже залезать туда, где живет мама.

— В чем дело? Вещь вам не принадлежит? — приподнимает бровь саранча. — Я же уточнил с самого начала, все ли в помещении находится в вашей собственности. С этого начали. Это не ее лампа, да? — он обращается к тете Тане. — Не вашей дочки?

Слово «дочка» запускает в мозгу тети Тани сложную и неочевидную реакцию. Кроме того, у нее, видно, своя история отношений с этими феями и цветными стеклышками. Потому что она сжимает губы в узкую полоску, раздувает ноздри и выдает с нарастающим нажимом:

— Это — вещь исключительно этой девушки. К нашему быту в доме она не имеет никакого отношения. Это ее личный… осветительный предмет… доставшийся ей от мамочки…

— Ага, — удивленно говорит судебный исполнитель.

Ему странно, что, имея возможность сохранить в интерьере очевидно дорогую вещь, гражданка, приглашенная в качестве понятой, почему-то от этой вещи избавляется.

— Не трогайте, не трогайте, не трогайте, — как заклинание повторяет Яся.

— Мы и не будем ее трогать, — поднимает руки вверх судебный исполнитель. — Вы что думаете, мы ее сейчас заберем? Я и сержант, да? Нам она не нужна. Наша задача — включить ее в опись. Это значит, что ваше право собственности на предмет приостанавливается, вы не сможете ни продать, ни поменять, ни подарить эту вещь. На нее наложен арест. Только и всего!

Саранча несколькими движениями лапки завершает протокол, получает рассеянный автограф тети Тани и, шелестя целлофановыми крылышками, улетает из флигеля. Яся живет рядом с арестованными феями, вьющимися над арестованной тумбочкой. Она стирает с арестантов пыль.

Через две недели, вернувшись с прогулки по городу, она обнаруживает на их месте прямоугольное пятно в полу. Ковровое покрытие тут не выцвело, навсегда закрепляя память о вещах, отправленных в ссылку за хозяина. Глупо, конечно, было верить саранче.

Оставленный на ее кровати ордер сообщает, что, поскольку ответчица по делу номер 2233-23-1КР не компенсировала установленный судом Фрунзенского района ущерб, ее вещи обращаются в доход государства, а по месту прописки будет направлен исполнительный лист о взыскании одной третьей части ее доходов для компенсации назначенного судом наказания, которое будет производиться до момента полного погашения долга в сто двадцать шесть миллионов рублей с учетом индексации.

— Нет, ну ты, конечно, можешь подать апелляцию. — Юный Габсбург указательным пальцем размазывает пивную пену по усам.

Они сидят в «Пене дней» — эльзасском пивном ресторане возле Ратуши. По залу мечутся одетые в рейнском стиле официантки. Местные воспринимают их как немок и убеждены, что Эльзас — это столица Баварии. Слово «Виан», обильно присутствующее на стенах в виде французских цитат, любители пива относят к малоизвестным в Минске разновидностям вина.

За годы, прошедшие с момента их предыдущей встречи, Костик успел стать похожим на Портоса. Только вместо плаща и шпаги — костюм выпускника юрфака, в котором уже начинает поблескивать искра.

— Ты можешь обратиться в суд вышестоящей инстанции, в данном случае — в Минский городской. Только что это изменит? В деле появились новые обстоятельства? Нет. Ты полагаешь определенный судом ущерб завышенным? Нет, он не завышен. Ты, может, считаешь, что с тобой поступили несправедливо? Так опять же — нет. Все строго по закону. Я вообще не понимаю, чем ты думала, когда уезжала с места распределения? Надеялась, что у государства руки не дойдут? Что возиться не будут? Что забудут о тебе?

Костик с видимым удовольствием заливает остатки пива в отверстие в своих ржаных усах. Он экстатично прикрывает глаза, глотая остро пахнущую жидкость. Снова вытерев усы, он продолжает проповедь, извлекая целые фрагменты из заученных когда-то конспектов:

— Но нашу правовую систему характеризует не только гуманизм, но и неотвратимость! Понимаешь, Янка? Не-от-вратимость наказания!

— Слушай, зачем, как ты думаешь, я с тобой встретилась?

Костик выкатывает свои и без того выпученные глаза — по краю они подчеркнуты розоватым ободком, как на портретах кисти Ван Эйка. Он трясет своими свежевымытыми кудрями цвета ржи. Они благоухают, как подмышка Афродиты. Он размышляет. По тому, как его блуждающий глаз несколько раз останавливается на Ясиной фигурке, видно, что он не исключает и такой вариант, что Ясе просто нужен мужик. И он готов еще раз не побрезговать. Его папа успел вырасти с замминистра юстиции до первого замминистра юстиции.

Глядя на него, Яся заключает: иные телята имеют свойство, вырастая, становиться свиньями.

— Я думаю, ты встретилась со мной, — он растягивает губы в пьяноватой улыбке, — потому что мы давно не виделись. А с твоей внешностью…

— Я позвонила тебе, — резко обрывает его Яся, — потому что ты — адвокат. Адвокат — человек, который умеет защищать в суде тех, кого больше некому защитить.

— Ты неверно понимаешь судебный процесс, — цинично щурится он. — У нас — причем не только в Беларуси, но во всем постсоветском регионе, он выполняет не агональные, а кон-вен-циональные функции. Ты фильмов американских насмотрелась, Янка, и думаешь, у нас тут адвокат против прокурора в залупу лезет. — Яся отмечает, что мальчик успел нахвататься не только словечек, но и интонаций у своих старших коллег. — Доказывает там что-то. Следователей на мелочах ловит. «Обыск проведен с нарушениями закона»! Остервенеть! А то, что обыск выявил кровавый топор со следами волос и кожной ткани ничего? У нас так, кстати, было. Еще на моей даже памяти. Пока спецов — нормальных, кстати, спецов! Дорогих! Так вот, пока спецов с ценником в сто бачей за час, которые в зимних процессах участвовали, лицензий не лишили и из коллегий не турнули. Помнишь зимние процессы? Против тех, озабоченных, что против батьки вылезли на выборах? Вот то-то и оно! Посмотри, где их защитники! Они сейчас всей шоблой грузы растаможивают и кошачьим кормом торгуют. Потому что не надо тут Америку устраивать!

Ему приносят новый бокал сладковатого, густого как кисель портера. Он втягивает в себя сразу треть. Усы от портера становятся каштановыми.

— Кон-вен-циональный характер, Янка! Судья совместно с исполкомом, администрацией, следственным комитетом, если нужно — силовыми структурами, устанавливает меру вины преступника и определяет ему наказание. Ну вот, залез сюда какой-нибудь москаль. Или чурбан. Что, кстати, часто одно и то же. Вложил пару ярдов. И начал пальцы расправлять. Ему звонят из исполкома, говорят: дай деньги вокзал достроить. Не для себя, заметь просят. Для людей. Мы тебе дали тут потоптаться по нашей земле. Будь готов к этой. Как ее. Корпоративной социальной ответственности. Вот звонят ему. Просят. Немного. Например сто килов. Он: «Пошли на хер. Я крутой». Ну что? Тогда приходит проверка. Находит нарушения. Передает в суд. Суд определяет: выплатить в бюджет сто килов. Справедливость торжествует. И вот скажи, Янка, нахер в этой схеме адвокат? Где его роль тут? Все ж красиво работает.

Костик делает еще глоток черного горького киселя и набивает в дыру за усы сухариков. Они щелкают так, будто рот у Габсбурга — микроволновка, нафаршированная поп-корном. Алкоголь делает свое дело: язык развязан, поток мудрости плывет, как пивные бутылки на конвейере, — только успевай снимать.

— Раньше было как? Когда кто-то приподнимался нормально, к нему приходили свои. И бизнес отжимали с концами. Все! Бандиты, наезды — какие-то мутные схемы. Все это носило… — он морщится, — неправовой характер. Эпоха первоначального накопления. Сейчас хочешь работать — работай! Сам работай, никто не отожмет! Только не забывай про народ! Которому ты, сука, обязан! Все, как везде в мире. Только без цирка в судах. Не надо нам этих «ваша честь», «господа присяжные заседатели», «обвинение не приняло во внимание». У пациента от этих запрягов в глазах рябит и под седлом чешется. Ему начинает казаться, что по отношению к нему поступили не по совести. Слишком жестоко там. Не так, в общем! Раз «обвинение не приняло во внимание»! Поэтому у нас адвокат не спорит, а соглашается. Поэтому защитник еще до начала процесса знает приговор и пла-а-а-вненько так, знаешь, ориентирует клиента. Чтоб шока на вынесении не было.

Яся вдруг теряет терпение.

— Слушай, нахер ты тогда вообще нужен? — спрашивает она, отставляя свое нетронутое пиво. — В чем твоя роль? В системе? И по жизни? Прокурору подпевать?

Костик хмурит брови и становится серьезен.

— Ну, я скажу. Ты ж только не трепани нигде. Ты ж это… типа… журналистка, да?

— Я — безработная, — поправляет Яся.

— Ну вот смотри. Строго между нами. Роль адвоката в этом новом раскладе состоит в том, чтобы потерпевший мог договориться о передаче компенсации до момента вынесения приговора. Пока его окончательно не оформили на пятёху или в десярь. Маринуют его, допустим, в СИЗО КГБ, а там режим представляешь какой. И ему нужно сообщить истцу, что он поумнел. Передать, что был неправ и готов нести. Кэшем или со счета. Ну вот, тут появляюсь я. Некоторые процент берут с передаваемых или перечисляемых сумм, я работаю исключительно гонораром. Денег меньше, но зато все в рамках закона.

Видно, что он действительно считает схему полностью законной и глубоко справедливой.

Яся молчит. Не то чтобы она сильно надеялась, что штраф удастся снизить. Просто ей казалось, что встреча с человеком из системы намекнет на существование в стене правосудия каких-то потайных желобков или щелочек, через которые можно протиснуться. Адвокат Костя же, напротив, забетонировал эту стену тремя метрами армированного цемента, пустив по ней провода под напряжением и выстроив пулеметные вышки с прожекторами.

Приняв ее молчание за согласие с ситуацией, Костя дает ей совет, о котором она не просила:

— Вот что скажу, Янка. Дуй ты в Москву. Все отказники так делают. Тут ты с исполнительным листом из суда все равно никуда не воткнешься. Ну, то есть вообще никак! Как только документы до кадровика на новом месте работы дойдут, он — на измену и по статье на выход. Доколебку ведь всегда найти можно. Тут любой осужденный, что по гражданке, что по уголовке, — человек с черной меткой. А в Москве всем плевать. Там и трудовые скоро отменят, если еще не отменили. Да и зарплаты больше. Легче будет ущерб выплатить. Положат тебе два косаря. Будешь половину откладывать, через полтора года — свободна!

Яся думает о том, что ей нужен адвокат очень редкого толка. Ей не поможет человек, умеющий передавать взятки от находящегося под стражей подозреваемого подавшему в суд истцу. Ее мог бы спасти тот, что способен шепнуть пару слов ответчице в прошлом от ответчицы в настоящем.

Город страшно переливается новогодними гирляндами. Синий, розовый, зеленый с красным, белый, желтый, много желтого. Они — специальные светофоры для инопланетян, сигнализирующие о том, что вторжение готово, и указывающие направления оптимального разворачивания атаки. Над проспектами образовались световые трассы, все это вспыхивает, движется и переливается. Инопланетяне не прилетают. И уж который год.

Под фонарями, напротив, жизни почти нет: выпавший снег смыло серым дождем, люди прячутся от затопившей город темноты по квартирам, переживают праздники, страдают от похмелья. Яся видит их жизнь через окна домов, мимо которых проходят ее маршруты: комнаты, освещенные телевизорами, одинаковые елки с одинаковыми шариками, тьма и блеск фужеров на неубранных столах. Она не жалеет о том, что у нее нет Нового года. Она жалеет о том, что у нее нет теплой обуви.

В маршрутке на Тарасово появилась китайская диодная гирлянда. От двери меньше дуть при этом не стало.

Пройдя кинотеатр «Москва», она видит за витриной невозможное: крону сказочного дерева, сработанного из брабантского разноцветного стекла в изящную эпоху art nouveau. Маленькие детали, например то, с каким тщанием решены лица у фей, сидящих на ветвях, выдают вещь скорей из музея, чем с немецкого блошиного рынка. Внизу — этикетка, но прочитать ее можно только изнутри. Яся ищет объяснение тому, что ее личная вещь оказалась в гулком полутемном интерьере, угадывающемся за стеклом, и видит лишь табличку у входа, красные буквы на белом фоне: «ООО Спецмаркет». Выше — загадочная вывеска: «Товары белорусского и зарубежного производства», то есть тут торгуют вообще всем, ибо иных товаров, кроме исчерпывающе описанных этой фразой, не существует. Она заходит в этот магазин всего и видит висящий на стенке водолазный костюм, видит под ним подводное ружье с набором гарпунов — так, будто, перед тем, как быть выловленным и вывешенным, костюм изо всех сил отстреливался. Рядом она видит тяжелый телескоп, через который можно, кажется, не только рассматривать другие галактики, но и управлять оными. Видит допотопный ноутбук, видит чучело аиста, видит пятьдесят зарядных устройств для разных телефонов, соломенного коня, масляный пейзаж девятнадцатого века, стилизация под Куинджи, но не Куинджи. Набор косметики для рук, три оправы для очков, одна из них — золотая. Она смотрит на это все и не может понять, что объединяет эти вещи, и маленькое объявление у кассы помогает ей: «Торговля товарами, обращенными в доход Республики Беларусь. Весь ассортимент — без гарантии, обмену и возврату не подлежат». Тут есть набор ванн, акриловых и чугунных. Тут есть бонсай, уже слегка подвявший из-за недостатка света и ухода. Тут есть подарочный рейсфедер, пять одинаковых автомагнитол, туфли рыжего цвета из верблюжьей кожи сорок шестого размера, запонки с бриллиантами и гранатовый браслет. Тут есть все, до чего дотянулась рука правосудия, что было изъято на границе в связи с ненадлежащим оформлением документов, как сообщает нам специальное уведомление на бансае и на аисте, или отторгнутое для выплаты компенсации морального вреда, как значится рядом с телескопом, владелец которого кого-то явно мощно морально уел. Или — изъятое для погашения нанесенного государству ущерба. Наш случай.

Это выставка человеческого горя, за каждым предметом — трагедия, банкротство и слезы. Часто — тюрьма. Между рядами с витринами ходят люди, их немного, но они есть. На лицах — ни тени особенного желания поживиться, обычный интерес шоперов. Тут — дешевле. Их можно понять. Наверное. «Смотри, какая мыльница», — златозубо улыбаясь говорит своему спутнику надутая изнутри воздухом тетя. Она вся переливается при ходьбе, как Michelin man. Мыльница сделана из янтаря, в центре — застывшая ящерица. Всего триста долларов.

Яся долго блуждает по магазину, обходя приведший ее сюда предмет по большому кругу и все не решаясь приблизиться и даже посмотреть в его сторону. Ведь может быть так, что его оценили недорого. У нее еще есть сбережения, целых триста долларов, ведь это немало для какого-то ночничка. Она подходит к витрине и всматривается в этикетку.

«Устройство ночного света. Стекло. Латунь. Произв. Бельгия», — написано на бумажке от руки. И рядом цена. Требуется усилие, чтобы считать нули в правильном количестве: «12 000 000 руб.». Двенадцать миллионов. В десять раз меньше, чем ее вина перед государством. В пять раз больше, чем есть у Яси.

Она ходит в магазин каждый день. Товар иногда уценивают. Товар ведь иногда уценивают. В два, в три раза. В ее снах ночник накрывает ее кровать узором разноцветных пятнышек. На вторую неделю мамина лампа из витрины пропадает. «Купил кто-то утром», — равнодушно сообщает продавщица. Видно, что она привыкла к таким горячечным вопросам и отчаянию в глазах бывших владельцев. И слезами ее не проймешь. Купил кто-то утром. Все. Весь разговор. У нас обед с тринадцати до четырнадцати.

На дворе почерневший от зимы город кутается в промозглые туманы. Если хорошо вслушаться, в них можно различить пароходные гудки кораблей, которые никогда не ходили по Свислочи.

Ну и где ты теперь, Царица Неба и Земли? Ну и где теперь все твои чудеса? Где твоя забота? И где твоя милость?

В кафе «Лондон» редизайн. Убраны: пузырьки, баночки, жестянки с чаем — все то, что напоминало о тенниеловском измерении слов «Лондон» и «Англия». Оставлены: такси со стеклышками на месте фар, воздушные шары и Вестминстерский дворец из папье-маше. У Яси ощущение, что кафе повзрослело вместе с ней. И точно так же, как Яся, избавилось от наивных иллюзий.

Такова минская традиция: как только место становится важной частью чьих-то жизней (например, самым теплым воспоминанием о юности), его переделывают. Возможно, за этим следит специальный бюрократ из Вселенского Исполкома.

На месте полочки с книгами, на которой когда-то жили муми-тролли, — стопка журналов. В стопке роются два гика. Пока не отрубилась сеть, они были загипнотизированы экранами своих девайсов. А теперь они перекладывают журналы, просматривая заголовки точно так же, как четверть часа назад скользили глазами по сообщениям в лентах. Они натыкаются на два номера летнего глянца с рейтингом «самых богатых и влиятельных».

— Во, гляди! — показывает один другому фотку Ясиного отца на обложке.

Они берут журнал с собой и садятся за столик шэрить его друг с другом.

— «Я занимаюсь спортом не менее двух часов в день», — дразнясь, зачитывает первый фразу из интервью, которое однажды уже пробегала глазами Яся. — Отвечаю, чел хочет жить вечно. Думает, что он, типа, сверх-бобёр и лаванда его удержит от старости и смерти. Будет бесконечно руф коптить.

— А я думаю, он конкретный пёрд, — говорит второй.

— Жрет, небось, только органику, бегает, прыгает, сука, приседает. Чтобы выщелачивалось! Во! Ты это послушай! «Мое утро начинается с доклада секретаря, распечатавшего мэйлы, пришедшие мне в электронную почту». Ты прикинь, ну! Ему распечатывает мэйлы! Олд-пёрд! Стоунэйдж-фаг!

— Не, и все-таки он мужик. Олд-пёрд, но мужик.

— Чего это мужик? Где он мужик? — захлопывает журнал первый гик.

Он достает из кармана штанов ручку и начинает самозабвенно дорисовывать Ясиному отцу на обложке рога. На запястье у гика — часы «Электроника» 80-х годов прошлого века. Рога получаются состоящими из множества телескопических сегментов. Такие рога, наверное, можно даже втягивать.

— Ну. Давай объективно. Он же как Джобс. Или как Шварц. Тут под ним всё. И все. Прикинь в такой стране десять в девятой наколотить.

— Так а что тут такого? — Первый гик рисует Ясиному отцу кустистые брови.

Ему явно нравится уродовать это лицо.

— Ну, иди гиг сам заработай, потом поговорим.

— Во-первых, не два в девятой, а даже больше, — задумавшись, говорит первый гик, не прекращая раскрашивать портрет синими чернилами. — У него миллиард еще пять лет назад был, писали еще, помнишь?

— Ну вот! Олд-пёрд, но качает!

— Качает! Но не по смарту! Канал хороший. И файрвол снесен. У всей страны. Специально под него.

— Ну, тут какой бы канал ни был — ты давай попробуй сам отгрузи себе два в девятой, и поедем на Сулавеси грибы жрать. В коопе.

Первого гика почему-то сильно раздражает демонстрируемое приятелем уважение к Ясиному отцу. Он начинает зарисовывать фотографии глаза:

— Знаешь, вот когда в девяностых Ходор русский «Апатит», «Норникель» и «Сургут» себе тэгнул, тут нужны были и яйца, и смарт. Потому что теоретически любой мог. А тэгнул он. Респект. Вот к нему — вопросов нет. И к любому, кто в девяностых проапгрейдился. А эти все, из нулевых… У них же ни яиц, ни смарта. Они страну качают, а специальный червь антивирус в дауне держит.

— То есть нечестно? Так давай, Рэм! Сам так читни!

— Да не в том дело! Это чмошно! Чмошники они все! Эти крутари на тонированных «Бентли» с тремя нулями в госномере! Они ж наверху потому, что менты, прокурва и следаки других никуда не пускают. Потому что эти по проспекту с мигалками, а все остальные на красном за гайцами, очереди в дело войти ждут. Что, это по Джобсу? — Гик протыкает острием своей ручки сначала один глаз Ясиному папе, потом принимается за другой.

— Ну теоретически и ты, Рэм, мог бы в пул воткнуться. Он же не бог.

— Не бог! — передразнивает его первый гик. — Тут уже с властью синхронайз — непонятно, где что начинается. И это фарэва: бабло мажет власть, власть мажет бабло. И детки у него в шэре будут, поверь. А сейчас детки в Калифорнии, на папину лаванду стэнфордский master of business administration в себя заливают. И потом будут у нас стартапы покупать и свои юзерпики кривить.

Выколов портрету глаза, гик начинает покрывать лицо крупными язвами. Некоторые из них кровоточат. У него получается так быстро и хорошо, как будто он занимается уродованием портретов на постоянной основе и получил специальное профессионально-техническое образование в этой области. Яся выбегает из кафе, захватив второй журнал с рейтингом «самых богатых и влиятельных». Она не хочет, чтобы и этому ее отцу выкололи глаза.

В обледенелой маршрутке девушка пытается доказать себе, что живет в доме человека, который не является чмошником и не качает страну, держа антивирус в дауне специальным червем. Но, перебрав несколько неуверенных аргументов, она приходит к выводу, что не знает абсолютно ничего о том, как ее отец попал на вершину рейтинга богатых и влиятельных. Яся запирается у себя во флигеле и половину ночи читает, что пишут про белорусский бизнес и его основных игроков по ссылкам в «Гугле». Журнал лежит рядом на столе. Время от времени она бросает на него быстрый взгляд — боковым зрением ей кажется, что глаза у отца выколоты.

Проснувшись, она снова натыкается на журнал, мнет его в руках, то скручивая в тугую трубочку, то расправляя, то пытаясь сложить пополам, преодолев сопротивление толстой плотной бумаги (по портрету проходит складка). Она прячет журнал в ящик стола, ходит в задумчивости по комнате, достает журнал из ящика, выбрасывает его в урну для бумаг. За окном солнце рисует белилами по облакам волшебные замки. В такое утро хорошо катиться на лыжах по сосновому лесу и выискивать глазами снегирей. Еще хорошо смотреть на брильянтовые всполохи узоров инея на стеклах и знать, что ничего никому не должен. Это утро для светлых мыслей, розовых щек, аппетитного хруста снега под ногами. Это утро для Фета, а не для Достоевского.

Яся достает папу из урны и снова кладет на стол. Рядом оказывается еще один бумажный прямоугольник — резолютивная часть решения суда по ее гражданскому делу, та самая, с суммой. Она смотрит на них некоторое время, затем быстро помещает приговор внутрь журнала, берет все это подмышку и решительно идет к лестнице.

Ее шаги становятся медленней по мере того, как она приближается к площадке на втором этаже и белой массивной двери, венчающей эту площадку. Дверь приоткрыта, а потому последние несколько движений вверх она делает уже на цыпочках, боясь потревожить хозяина двери, дома, флигеля и половины Беларуси. За дверью — разговор.

— И он, короче, советует входить в девелопинг и жилстрой. Потому что с нефтянкой, продакшеном, сервисом и ритейлом — перекорм. Наши гиперы засыпаны нашей же хавкой, это потолочек, — говорит певучий тенорок, скоростью и интонацией выдающий в его хозяине прилипалу. — Нужно тиснуть целок, понимаете, Сергей Юрьевич? Жилстрой — целка, там пока три лося пасутся, два араба и один москаль. Им хлопнуть в ладошки над ухом — побегут через хмызняк и роги свои на сувениры нам побросают.

— Погоди, Геннадий. Ты ж меня знаешь. У меня по поводу любой твоей светлой идеи один вопрос: где в этом я?

— Да, Сергей Юрьевич, вопрос этот я слышал, так сказать, многоразственно! — лебезит тенорок. — Я с Рафатом Олеговичем поговорил, он мне все по дружбе расписал на салфетке. Вход — семьсот тысяч за девятиэтажку, узбеков Рафат подкинет — их главное из вагончиков не выпускать до того, как территорию под охрану собаками поставим. У них там — рабство…

— Где в этом я? — повышает голос Сергей Юрьевич.

— Клепаем панельный советский шалман, красим в салатовый, продаем как элитное жилье в комплексе «Буанаротти», полтора-два за квадрат. Рентабельность — пять раз, даже с учетом двух стопарей, которые решало должен по исполкому и министерствам разбросать. Условия — долевка, отбивка уже по первому взносу. На офисах, конечно, можно больше КПД получить — но! Тут важен социальный аспект. Со стороны государства — благодарность. Они еще и спрос прокредитуют, ведь все эти метры в ВВП пойдут, план по вводу жилья за пятилетку и т. п.

Яся скребется в дверь. Но ее не слышат. Они слишком заняты рентабельностью, решалой и спросом. Спрос для них теперь существо более явное, чем неуверенные поскребывания с лестничного пролета.

— А кто решало? — интересуется хозяин дома. — Это ж главное.

— Я на бумажке напишу, — торопится тенорок. — Там железно все, сделает весь центр, уплотняй-сноси. Коммуникации есть, дорог строить не надо, втыкай новые трубы в старые и вперед! Дома под снос за обветшанием. Там где девятнадцатый век, где сталинки. Жильцов — за кольцо! Но нужно спешить. Потому что и Димина пацанва мастерки точит. Скоро тесно станет.

Яся скребется громче, и разговор замолкает.

— Ну чё там? — недовольно выкрикивает ее отец.

Какие-то мыши мешают ему работать. Они пищат, они шуршат, они скребутся в двери. Нужно поставить мышеловки в доме. Чтобы ничто не отвлекало от дел. Чтобы в кабинете за белой массивной дверью работалось нормально. Яся будет быстрой, воспитанной мышью. Ей не привыкать. Она просовывает голову в щель и издает жалобный писк: «Извините, извините пожалуйста». Далее, стараясь избегать прямых обращений («Сергей Юрьевич» настроит отца на деловой тон, в котором он, взвесив соотношение затрат и выгод, отфутболит ее не задумываясь, «папа» говорить нельзя потому, что для лебезящего Геннадия может стать большой новостью известие, что у Сергея Юрьевича, оказывается, есть дочь):

— Можно я к вам? Буквально на секундочку? Это очень важно.

Сергей Юрьевич не то чтобы приглашает ее войти — он хмуро кивает, взгляд обращен к стене. И она протискивается внутрь, именно протискивается, не открывая дверь пошире. Чтобы петля не скрипнула. Чтобы он не подумал, что она думает, что к нему на переговоры можно заходить, открывая двери ногами. Открывая двери в принципе. Мышь знает свое место. Яся делает несколько шагов по такому громкому паркету, выставив вперед журнал с его портретом, журнал, в котором он рассказывает про самоощущения миллиардеров. На ходу она пытается извлечь из страниц стиснутое между ними решение Фрунзенского районного суда, но бумажка выскальзывает из обращенных волнением в грабли пальцев и, сделав несколько танцевальных па в воздухе, приземляется на паркет и скользит по нему.

— Дверь не учили закрывать? — спрашивает отец у стены.

— Извините, — произносят Геннадий и Яся хором.

Оба приняли это на свой счет. Геннадий — потому что он не захлопнул дверь перед началом переговоров и про решалу могла услышать эта коротконогая служанка. Яся — потому что ее много раз учили закрывать эту дверь, причем чаще всего при этом не приглашали зайти. И дверь нужно было закрывать, стоя за ней.

Девушка торопливо толкает полотно. Торец, встретившись с косяком, производит звук орудийного залпа. Он эхом прокатывается по гулким коридорам большого дома. По мнемоническому капризу, впоследствии, вспоминая этот короткий разговор, предопределивший очередной крутой зигзаг в ее жизни, Яся спотыкается об этот грохот и не может воспроизвести точных формулировок, которые были избраны ее отцом для того, чтобы сказать такое простое и такое непонятное «нет».

Через два с половиной часа она стоит на конечной остановке маршрутки из Тарасова возле «Минск-Арены». Солнце никуда не ушло. Его много на гладких поверхностях здания, такого пластмассового, что хочется надавить пальцем и проломить игрушечную стенку. Вдоль далекого берега скользят резиновые фигурки лыжников. Самолет расчерчивает небо на две половинки. Оказывается, Фет и Достоевский могут успешно соседствовать в одной сцене. Отсюда на вокзал ходит двухсотый автобус, толпа ждет его так, будто он — поп-звезда, задерживающая свое выступление на «Минск-Арене».

Ясины ноги мерзнут в кедах — единственной не драной обуви, которую удалось найти. Но спину греет рюкзак. В нем собрана одежда. Без стирки ее хватит на неделю. До поезда в Москву — четыре часа. После покупки билета Ясины свободноконвертируемые активы сократились до двухсот пятидесяти долларов. Исполнительный лист — в паспорте, сложенный в четыре раза. Сумма от этого в четыре раза меньше не стала.

Вместо двухсотого автобуса подъезжает красный, двухэтажный, как будто отделившийся от стены кафе «Лондон». «Экскурсия по Минску по цене городского маршрута», — написано на его борту.

— Вы на вокзал идете? — спрашивает Яся у девушки в фиолетовом пуховике, собирающей мзду у входа.

Девушка похожа на снегурочку. Зимой вообще многие девушки в Минске похожи на снегурочек. У некоторых даже специально вырастает русая коса в пояс. Девушка понимает вопрос по-своему:

— Мы и на вокзал идем, и к Дому-музею Первого съезда РСДРП идем, и к Национальной библиотеке. Все самое главное в одной экскурсии. И по цене городского маршрута!

Яся забирается в автобус, думая, что тут будет нечто среднее между музеем «Битлз» и приемной королевы Елизаветы, но английскость исчерпывается двумя этажами и красным цветом. Внутри — та же маршрутка, только еще больше и еще холодней. Кроме Яси в салоне с десяток ценителей минской истории, по меньшей мере половина из них — подмерзшие и слегка испуганные иностранцы. Иностранцам свойственно приобретать слегка испуганный вид по приезду в Беларусь. Не меньше, чем девушкам — походить на снегурочек минской зимой. Увидев, что больше желающих посмотреть на Дом-музей Первого съезда РСДРП на остановке возле «Минск-Арены» не наблюдается, Снегурочка включает гирлянду и берет в руки микрофон. Гирлянда ритмическими вспышками сразу же сообщает происходящему ощущение, как от просмотра мультфильма.

— Здравствуйте, уважаемые члены нашей экскурсии! — говорит Снегурочка в микрофон, и Ясе сразу очень хочется попросить, чтобы она сделала звук потише. — Сегодня мы вам покажем совершенно невероятный, привлекательный, интригующий город, не имеющий аналогов в мире. Минск, каким вы его не видели. Город искусств, ремесел и Великой Победы.

Автобус трогается, окончательно отрезая возможность выйти для тех, кого в достаточной степени впечатлило уже вступление.

— Меня зовут Алеся, такое прекрасное белорусское имя, воспетое в песне всеми любимых «Песняров», — говорит Снегурочка юбилейным голосом. — И город Минск, конечно же, был основан в восьмисотом примерно году нашей эры гребцами на реке Немига, которая теперь одноименный торговый центр. Гребцы плыли из варяг в греки и везли с собой на ладьях драгоценности, которые меняли местным жителям на рыбу и капусту. На выменянное и была организована наша столица. Отсюда его название — «Минск», что означает «торговать», «заниматься коммерческой деятельностью». Отсюда — благосостояние и богатство, которые всегда окружали цветущий, утопающий в зелени Минск. Первое упоминание о нем мы видим в превосходнейших, интереснейших древних летописях, в которых значится, что когда была битва за реку Немигу, головы стелили снопами и обмолачивали их цепами, как это было принято в древнем сельском хозяйстве. А вот сейчас слева мы проезжаем площадь Государственного флага, над которой развевается символ Республики Беларусь, сделанный из ткани. Обратите внимание на размеры флага: он очень велик и сопоставим с двухкомнатной квартирой, которыми в обилии застроен наш замечательный, такой родной город.

Снегурочка некоторое время восхищенно созерцает государственный флаг. Тот развеваем небесными течениями. Ощущение, что возле него сейчас проплывет такая же неспешная, как он, государственная барракуда.

— Ну а сейчас мы приближаемся к голубой жемчужине нашего города, Комсомольскому озеру. Его в пятидесятых годах выкопали лопатами комсомольцы для того, чтобы гражданам было где заняться досугом после трудового дня. В честь этого озеро и получило свое название. Сейчас на берегах озера работает фонтан Победы, сочетающий в себе не менее двадцати разнонаправленных струй, по числу фронтов, которые были открыты для освобождения Минска от немецко-фашистских захватчиков. Кроме того, через дорогу, там вон, где стояночка такси, — гостиница «Виктория Плаза», одна из наиболее роскошнейших в нашем городе. Ночь в президентском люксе стоит в ней шестьсот евро, и тут останавливались такие великие, красивые люди, как Филипп Киркоров и вся группа «Скорпионс». Минск всегда как магнитом притягивал к себе великих людей. На склонах холма под гостиницей «Беларусь» вы увидите памятник Пушкину, были здесь государственный секретарь Союзного государства Павел Павлович Бородин, Наполеон, в честь которого названо пирожное, состоящее из множества слоев теста, которые перелиты сгущенкой. Пирожное, кстати, можно купить много где.

Девушка задумалась, по всей видимости — о пирожном, так как глаза у нее приняли мечтательное выражение. Ресницы у Снегурочки настолько обильно накрашены тушью, что к ним можно приклеить журнал «Cosmopolitan». И будет держаться.

— Ну а слева от нас — стела «Минск — город герой», возле которой ежегодно проезжают парады на танках. Для стелы использован настоящий древнеегипетский обелиск, иероглифы с которого были сполированы в патриотических целях и заменены превосходнейшей, такой красивой, золотой пятиконечной звездой, которая напоминает о том, кому мы благодарны за то, что живем на этой земле в мире и согласии.

Достопримечательности, вдохновляющие Снегурочку на очередную порцию наблюдений, периодически заканчиваются. Работающая печка обдувает Ясины ноги горячим воздухом. Ощущение тепла утягивает Ясю в сон, но в тот момент, когда она уже готова погрузиться в кисель бессознательного уюта, раздается новый всплеск клокочущих счастьем возгласов.

— А сейчас мы видим вот там вдалеке Троицкое предместье. Это бесценный, не имеющий аналогов в мире фрагмент старого города, который был построен в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году Зеноном Позняком. Это человек, который придумал Куропаты. В Троицком предместье все как было в Минске, когда его основали, видите — черепичные крыши, дома без лифтов и мусоропровода. Иногда там проходят рыцарские турниры, можно посмотреть на рыцарей с железными мечами, которым это место нравится потому, что там асфальт на дороге сделан из булыжников, как в Средние века. А рядом, вот эта беленькая — это церковь на Острове Слез. Почему это место называется Островом Слез? Ну? Кто угадает? — обращается Снегурочка к пассажирам автобуса.

Ей кажется, что «члены экскурсии» приуныли и их нужно растормошить развлекательным конкурсом. Пассажиров разморило, как и Ясю. Никто не спешит высказывать предположения. И поэтому Снегурочка отвечает сама, с интонацией, свойственной детскому утреннику.

— Все дело в том, что тут происходят свадьбы! И молодожены подходят потрогать писю ангелу, который запечатлен в бронзе! Чтобы у них были детки, понимаете?

— А при чем тут слезы? — вяло интересуется полная женщина, которая, кажется, залезла в автобус просто погреться.

— Потому что сва-дь-ба! — нараспев произносит Снегурочка. — Какая же свадьба без слез? Невеста плачет, мама плачет, подруги невесты плачут! Все плачут!

Снегурочка вертит головой по рядам, ища воодушевленной поддержки. Ей кажется странным, что не все понимают связь слез и свадьбы. По всей видимости, у нее богатый опыт плача на свадьбах. Непонятно лишь — в качестве невесты или ее подруги.

— А какая у ангела пися? Мужская или женская? — задает неуместный вопрос мужчина с фотоаппаратом.

— Ну как какая? — задумывается Снегурочка. Видно, что природная стыдливость не позволяла ей тщательно изучить вопрос во время очного свидания с памятником. — Нормальная пися. Такая… Бронзовая. Блестит.

— Я про то, что ангел вообще-то — существо бесплотное. А тут вдруг — пися, — не отцепляется вредный мужчина.

— Ну как бесплотное, — хлопает ресничищами Снегурочка. — А что тогда парам теребить?

Экскурсовод понимает, что продолжение этого разговора может закончиться не только неуместно, но даже кощунственно, оскорблением чувств верующих, которые вполне могут обнаружиться среди сидящих в автобусе пассажиров, а потому переключает внимание:

— А вот это вот, слева, — Дворец спорта. Он сделан для того, чтобы дети не катались на льду реки Свислочь, а вместо этого тренировались играть в хоккей на крытой площадке. Крыша Дворца выполнена в форме кузова гордости национальной тяжелой промышленности, самосвала БелАЗ, который как будто зарыт под землю. В две тысячи четвертом году во Дворце выступала группа «Наутилус Помпилиус», которая поет песню «Гуд бай Америка, о».

Взгляд Снегурочки застывает в точке, находящейся в полуметре за автобусным стеклом. Так бывает, когда человек вспоминает о том, что он не сделал или не сказал. В данном случае это белорусская история, на которую ведущая решает потратить минутку.

— Беларусь, конечно же, основана очень давно. — Она делает паузу, пытаясь вспомнить какую-нибудь дату, но все мысли в ее голове заглушает Вячеслав Бутусов. «Нас так долго учили любить твои запре-е-етные плоды», — тянет приятный голос. Снегурочка с усилием возвращается к теме. — Но как государство Беларусь оформилась после Октябрьской революции, когда Чапаев прищучил панов и литовцев. Литовцы захватили нашу страну в Средние века и устроили на ее территории какое-то непонятное княжество. Потом у них все отобрали поляки, которые были панами и эксплуататорами. Все изменила революция. Она дала Беларуси шанс на национальное самоопределение. В основании БССР участвовали Якуб Колас, Тарас Шевченко, Адам Мицкевич и другие государственные и общественные деятели. Гражданская война и разруха не давали им в полной мере обрести государственность, тем более что на пороге стояла Вторая мировая война, разделившая Беларусь на западную и восточную. И только взятие Берлина дало долгожданную свободу. Возникли театр, прокуратура и «Песняры». — Снегурочка вздыхает, не зная, что еще добавить про белорусскую историю. — Многие посетители нашего исторического автобуса спрашивают у меня: а как быть с белорусским языком? Отвечаю. Когда-то белорусский был языком деревни. Люди стеснялись на нем говорить. Чтобы не было такого, что они вроде как колхозники. Потом язык захватили националисты. Они были озабоченные и устраивали митинги. И тогда языком нормальные люди вообще не пользовались. Даже колхозники. Но сейчас все изменилось и никто уже не стесняется говорить на белорусском языке и не боится этого. Все, кто знает белорусский язык, совершенно свободно его могут при необходимости использовать с другими такими же. И никто даже не оглядывается, не то что там в милицию сразу звонить. Так что у нас полное конфессиональное равноправие.

Снегурочка замолкает, гордая тем, как исчерпывающе осветила все вопросы национальной идентичности. Пауза выходит настолько долгой, что Яся успевает-таки провалиться в сон и даже увидеть Якуба Коласа, Энди Уорхола и Тараса Шевченко, устанавливающих белорусскую государственность в виде полосатого пограничного столба. Но ее вновь выдернул из дремы лучащийся радостью голос Снегурочки:

— А сейчас мы подъехали к сердцу нашего фантастического, чистого и безопасного города — Ок-тябрь-ской пло-ща-ди! Справа вы видите сквер, в котором еще при царе установлен скульптурный ансамбль мальчика с гусем в виде фонтана. Из шеи гуся через открытый клюв на мальчика льется струя воды, мальчик от нее закрывается ладонью, но ему все равно мокро. И так — и в жару, и в холод. И в солнце, и в дождь. Стоит ли удивляться, что в народе этот памятник стал символом всех детей, попавших в беду. Каждый вечер мамаши и пенсионерки несут сюда конфеты и размещают их на парапете. Конфеты забирает милиция, так как вообще-то еду складировать на граните нельзя, это нарушение санитарных норм — вдруг их съест какой-нибудь бродячий ребенок и заболеет дифтерией. Но на следующий вечер конфеты снова появляются.

Тут Яся засыпает и больше не выныривает из сна до самого конца экскурсии. Когда ее расталкивают, на улице уже вечер, солнце спряталось за ГУМ, а подступающая ночь дышит таким холодом, что путь до метро она пробегает, как не успевший вылинять к первому морозу заяц. У входа на станцию — стеклянные двери с логотипом «БелРосТорфСтраха». Невроз неопытного эмигранта заставляет ее зайти внутрь и купить себе полис: все страны мира на два года. С тонкой бумажкой небесного цвета становится спокойней. Пятизначная сумма страховой выплаты убаюкивает, сравнительная дешевизна полиса радует несоответствием уплаченного взноса и обещанного увечьями вознаграждения. На полисе записан и обведен кружочком круглосуточный телефон, на который можно позвонить в случае возникновения проблем. Не так уж и мало для человека, который не может в этом случае позвонить родителям.

В подземке пахнет талым снегом, волглой дубленкой и табачным перегаром. Не выходя на поверхность, по анфиладе напитанных сквозняками коридоров, она оказывается в поезде международного сообщения, увозящем ее из города, где рухнул миллион надежд, в город, на который миллион надежд возложен.

Чувство, которое охватывает путника, когда он сходит с поезда в незнакомом ему городе без малейшей идеи о том, где будет ночевать, нельзя назвать неустроенностью. Неустроенность — слишком слабое слово для обозначения этого чувства. Неустроенность может испытать лоботряс, приехавший из Саратова поступать, когда неприветливая родня выделяет ему комнату без окна и рабочего стола, больше похожую на чулан. И вот он сидит в этой комнате под дырявым торшером, остервенело перелистывает сборник задач по физике, задачи не удерживаются в голове, от дивана пахнет котом, в носу першит от пыли, и он чувствует себя — неустроенным.

Тут же — совсем иная степень отчаяния. Тут, с первым вдохом дизельной копоти, пахнущей по-иному, чем на родине; с осознанием, что вот он, туалет, но ты не можешь в него попасть, потому что вход стоит десять рублей, местной валюты у тебя нет, а обменник, единственный на весь вокзал, закрыт; с первым взглядом на ментов, выдергивающих из толпы каждого десятого на выходе из вокзала — проверочка документов в надежде обеспечить себе мелкий гешефт; так вот, со всеми этими милыми детальками на путника спускается такое осознание собственной нежелательности, что хочется срочно уехать домой. Но это, как правило, невозможно. И ты чувствуешь себя зубной пастой, которую чья-то жестокая рука выдавила из уюта тюбика, тотчас же закрутив колпачок. И возврата нет, твоя уязвимая белизна сейчас будет размазана по чьим-то острым зубам.

Если мы примем во внимание отсутствие спасительной суммы денег в кэше или на карточке — денег, которые способны решить большинство проблем новоприбывшего, причем как с ночлегом, так и с милицией; если мы вспомним о космическом морозе, о грязном снеге повсюду, о шакалах, прыгающих на размякшего от длительного переезда гостя столицы с предложением довезти его куда угодно в пределах Садового всего за каких-нибудь семьдесят долларов, мы поймем, каково Ясе делать первые шаги по Третьему Риму.

— И самый дешевый вариант у нас будет… — в трубке слышно клацанье ноготков оператора по клавишам. — Семьсот пятьдесят долларов за однушку на Зоологической. Двадцать четыре квадратных метра, без ремонта. Есть кровать, сантехника — написано, правда, старая. Так что особо, знаете, не ждите… За такие деньги… На полу — линолеум. Заморозить этот вариант? У нас быстро все, что до тысячи, улетает. Поставить на паузу?

Яся сидит в чебуречной, в которой все состоит из пластика — стены, окна, стойка, посуда. Затянутая в пластиковый фартук девушка убирает с липких пластиковых столиков белую пластиковую посуду — она сгружает ее в пластиковый совок и опорожняет его в зеленую пластиковую урну, затянутую черным пластиковым пакетом. Закажи Яся чебурек, он тоже будет пластиковым — разогретым в микроволновке, желтоватым, тягучим, как потекшая пластмасса. Но она не может заказать чебурек. По причине, имя которой — Москва, чебурек с чаем стоят десять долларов. А потому Яся пьет чай, просто чай из пластикового стаканчика, гофрированного, как презерватив.

— Скажите, а ничего дешевле семисот пятидесяти у вас нет? У меня просто с деньгами туговато…

— Девушка, вы должны понимать, что семьсот пятьдесят — это, во-первых, очень дешево для Москвы сейчас. Во-вторых, это стоимость квартиры в месяц. — Голос в трубке становится строже. — При подписании с нами соглашения вы должны заплатить хозяевам за два месяца вперед и нашему агентству за услуги по поиску и сопровождению сделки — сумму, эквивалентную месячной плате за жилье. Итого получается по Зоологической — две тысячи двести пятьдесят, вносится при заселении. Это дешево, этот вариант сейчас оторвут, если мы его не притормозим. Так стопить или нет?

— А если комнату, допустим, снять? Комнату, а не целую квартиру?

Перед Ясей на липком столике — горка бумажного сора: вскрытый конверт с новой симкой, соглашение с мобильным оператором, газета «Жилье», название которой она в первый раз правильно прочитала с «у» вместо «и», счет за чай. Этот сор — все, что принесла ей новая жизнь. Бумажки бесполезны, но их страшно выкинуть — вдруг телефон потребует ввести пин-код еще раз. Очень многие вещи в нашей жизни мы держим возле себя именно по этой причине. Они бесполезны, но их страшно выкинуть. Для того чтобы почувствовать это, нужно собрать в рюкзак вещи, которых без стирки хватит на неделю, и уехать в город, где тебя никто не ждет.

— Девушка, у нас крупное международное агентство. Мы не занимаемся сдачей комнат. Мы ищем для наших солидных клиентов только отдельное жилье. Вам нужно обратиться к кому-нибудь помельче. Но вообще-то… — голос в трубке становится уютней. — Я лично вам бы не рекомендовала. В любом московском агентстве попросят внести плату за два месяца плюс гонорар, заплатите в итоге тысячу вместо двух. Не меньше точно. А что получите в итоге?

— Скажите, — перебивает ее Яся, — а если у меня есть только двести пятьдесят… Нет, уже двести двадцать долларов? Что мне делать? Просто по-человечески?

Тут обнаруживается нечто интересное. Выражение «по-человечески», в Минске пробуждающее гуманизм даже в постовых милиционерах, у оператора московского агентства недвижимости вызывает разряд ярости.

— По-человечески… — И все шипящие согласные озвончаются до оружейного щелкания. — С двумястами баксами в кармане я рекомендую вам сесть на поезд и ехать в Новгород! Поработайте там живым хот-догом в парке культуры, соберите денег и возвращайтесь! — Перед тем как повесить трубку, девушка выдыхает с такой яростью, что становится понятно: в ее жизни был эпизод работы живым хот-догом в парке культуры Новгорода, и она не склонна оценивать его как самый светлый момент в своей биографии.

Отложив умерший телефон, Яся понимает, что симку, чай и газету «Жилье» купила совершенно напрасно. Она запахивает куртку и выходит прочь из пластикового кафе. Мороз сразу же засовывает проворные ледяные ладошки в ее кеды. Эту обувь утеплить не удается даже двумя парами теплых носков. Обратный поезд на Минск ушел два часа назад, а потому ей придется провести в этом чужом и непонятном городе ночь. Над многоэтажками — полная луна. Она сияет чистым лимонным светом, как будто под ней не коптят жирными дизельными выхлопами автобусы, маршрутки и заляпанные по самую крышу смесью снега с грязью машины. Хорошо различимо пятнышко Моря Ясности, на берегу которого нужно сеть в лодку, чтобы попасть к Озеру Радости. У таких разных городов, как Минск и Москва, — одна и та же луна. У Ясиного детства и Ясиной юности — одна и та же луна. Когда она будет умирать — луна будет там же, на небе, и Море Ясности не изменит своих очертаний.

В Ясиных руках — карта Москвы. Ясины ноги в кедах — на теплой крышке канализационного люка. Лед вокруг люка оплавлен, по краю успела пробиться бледная травка, тут локальная оттепель, предоставленная теплосетью. Яся всматривается в карту и не может понять, что делать дальше. Карта — последний документ, к которому она пытается обратиться за помощью, — не сообщает ей ничего о том, куда можно пойти, чтобы переночевать в этом вымерзшем городе. Идущие мимо Яси люди закутаны в шубы и хмурой нелюдимостью похожи на операторов агентств недвижимости. В них отсутствует какой-то важный антропоморфизирующий атрибут. Их глаза не смотрят по сторонам, только под ноги. Это толпа пролов. Утомленных городом, заставляющим их работать по четырнадцать часов без выходных — просто чтобы платить аренду. Яся знает, что если она сядет на этот теплый люк, уткнет лицо в колени и задремлет, никто из них не остановится ей помочь. Никто не скажет: «Девушка, замерзнете насмерть!» Они будут обтекать ее, как стая рыб обтекает остов затонувшего корабля.

Среди этих косяков вдруг обнаруживается шерстящее их движение. Яся сначала обращает внимание на его направление и только потом на его источник. Некий субъект движется не вдоль проезжей части, а поперек тротуара, заставляя пролов вспучиваться и замирать. Он выносит из отмеченной массивными желтыми буквами химчистки ворох отутюженной и упакованной в целлофан одежды. Свои сокровища он складывает в приземистый автомобиль, в дизайне которого идея скорости победила идею респектабельности. Одет мужчина непривычно: торс затянут в плотный черный атлас со сложной вышивкой. Книзу наряд расходится тяжелыми складками, превращаясь в длинную юбку, прикрывающую обувь. На его груди — связка массивных ключей. Их размер отсылает к мыслям о дверях монастыря или храма. Ключи позванивают у самого пояса, сработанного из широкой полосы черного бархата. В Минске такого, пожалуй, примешь за аббата, в Москве он может быть кем угодно, даже торговцем китайским чаем на рынке. Его причудливость отфильтровывается в диапазон нормального. Подобных чудаков здесь слишком много.

Мужчина складывает в автомобиль последнюю порцию пакетов и, уже запрыгивая за руль, вдруг застывает, глядя на Ясю. Яся тотчас же отворачивается от чудака и вонзает взгляд обратно в карту. Внимательно рассматривая ее, она слышит приближение шагов. Каблуки у мужчины кованные. Они цокают, как копыта Люцифера.

— Mon amie, это карта, а не GPS! Установить соединение со спутниками не получится, даже если ждать два часа! — Бодро говорит слегка грассирующий голос прямо над ухом. — Судя по твоему наряду, ты слишком буквально поняла высказывание Ницше о женском умении наряжаться. О том, что оно выдает инстинктивную привязанность ко вторым ролям. Планируешь захватить мир, не снимая кед? Даже зимой? Тогда тебе нужен водитель! Давай я тебя подвезу!

Яся смотрит на незнакомца. Глаза у него веселые и, как ей кажется, добрые. Ничего люциферского во внешности нет. Лицо — соль с перцем. Кровь с молоком имеет свойство к сорока превращаться в соль с перцем.

— Хорошо, — говорит она, складывая карту. И повторяет, менее уверенно, увидев его улыбку, в которой мелькнули-таки чертики: — Хорошо.

После этого девушка садится в машину и ее собеседник сначала рвет с места (на его лице — мальчишеское удовольствие от эффектного старта) и только потом спрашивает:

— Куда тебе, ma cherie?

Яся не знает, куда ей. Москва — не Вилейка, поспать на вокзале не получится. От путешествовавших автостопом однокурсников она слышала что-то про сон на лестницах в питерских парадных, но московские подъезды все закрыты на кодовые замки. Ее собеседник интерпретирует задержку в ответе с пугающей проницательностью:

— Первый день в Москве? Ночевка обломалась? Планы захвата мира провалены?

Яся набирает в грудь воздуха и снова задерживается с ответом. Непонятно, насколько глубоко стоит посвящать собеседника в провал планов по захвату мира. Стоит ли начать с исполнительного листа или, напротив, ничего о нем не рассказывать? И эту задержку он понимает верно:

— Все ясно. Москва бьет с носка. Я устрою тебе ночлег и, если захочешь, работу.

Он улыбается, но не той улыбкой, которая могла бы насторожить после такой фразы.

— Вы священник? — интересуется девушка.

Незнакомец весело смеется.

— Нет, я икона!

— Икона? — недоумевает Яся. — Иконы все в церкви. К ним бабушки ходят яйца освящать.

— Это раньше так было! — собеседник поднимает указательный палец, не отрывая ладонь от руля. — Теперь иконы все на подиуме. А бог, как сказал тот же Ницше — это некое предположение.

— Так вы модель? — понимает вдруг Яся причудливость его наряда и манеры общения.

— Нет, я не модель. Я — тот, кто их делает. Я — модельер, ma petite fille.

— И вы выхлопочете мне должность на обложке в журнале «Cosmopolitan»? — хмыкает Яся. — Но для этого мне нужно будет с вами переспать, да? Прямо сейчас? В машине?

Модельер хмурится. Когда он весел, он похож на Джорджа Клуни. Когда серьезен — на Джонни Деппа.

— Сплошные штампы, — вздыхает он. — А переспав с тобой, я должен расплакаться тебе в еще не успевшее остыть от страсти бедро и признаться, что я — гомосексуалист. Других ведь нет в fashion-индустрии. Хорошее шрамирование.

— Что? — переспрашивает Яся.

— Я про птиц на левом запястье. Дополняют образ.

— А, — произносит девушка и прячет ладонь в карман.

Мужчина достает телефон, набирает номер и прижимает трубку к уху плечом, не прекращая совершать сложные манипуляции рулем. Яся думает, что люди делятся на два типа: тех, кто, осуществляя подобное, замедляется, и тех, кто, разговаривая по телефону, вжимает педаль газа сильней. Возможно, так по-разному они реагируют на страх и опасность. Этот водитель — из вторых.

— Зовут тебя как? — успевает он спросить, пока в трубке идут гудки.

— Яся.

— Ага. А меня Рустем. Будем знакомы! Алё! Аслан? Асланчик? Привет, брат! — оживляется Рустем. — Ты в клубе сейчас? Слушай, тут девушке одной хорошей помочь с работой нужно. Возьмешь ее к себе в шоубиз? Ее Яся зовут. Ярослава в смысле. Красивое русское имя. И поселить ее тоже надо. Причем срочно, уже сегодня. Какая собой? — Водитель отрывается от дороги и оглядывает Ясю с ног до головы. — Да хорошая. У тебя таких нет. Симпатичная. — Его взгляд останавливается на спрятавшейся в карман ладошке. — И неиспорченная! Да! — Он посмеивается. — Ну понял! Сейчас будем!

Рустем убирает телефон, и автомобиль едет спокойней. Приборная панель подсвечивает лицо модельера рубиновым. Пожалуй, в салоне можно было бы проявлять пленку. Из динамиков доносится вполне-таки люциферское пение Ника Кейва. Ясю впервые в жизни назвали симпатичной. Возможно, дело в том, что Рустем не разглядел ее коротких ножек, а нос картошкой не выглядит катастрофой в рубиновом полумраке.

Яся вглядывается в огни города. Ей кажется, что даже фонари тут горят отчаянней, чем в Минске. В полную силу. Так, как будто это их последний шанс. Прогорев не так, сэкономив силы или обленившись, они будут отправлены домой — туда, откуда пришли в этот большой и жестокий город. И больше шанса осветить Москву им не представится.

— Клуб, куда мы едем, расположен не в центре. Не на Арбате. Но и не в Бирюлево, конечно. Его клиентура — олдовый мидл. На старте место называлось «Грозный» и было посвящено — не пугайся, не столице Чечни, а русскому самодержцу. Человеку, из-за которого у нас вместо Возрождения случились Средние века. Есть мнение, что Грозного сильно недооценивают. Ведь как раз Грозный и был прадедом Сталина. В хорошем, конечно, смысле этого слова — я в ином о политике не высказываюсь. Плюс Средневековье. Оно после того, как все в гаджеты переселились, вошло в тренд. Я не про нравы, я про образование. Все снова «думают, что…» и «верят, что…», никто ничего не знает. Ну и в «Грозном» все было такое… Ну, немножко перверсивное… Но по-хорошему. С камнем, но без решеток. Ну а что, Москва не перверсивная? Но потом клуб пришлось форматнуть. Написала какая-то сволочь, не разобравшись, что это — «этническое место», и весь олдовый мидл за три вечера выдуло — кому хочется в чеченском клубе мелькать? Тем более управляющего Аслан зовут. Ну вот, тогда клуб карамелизировали — новое название, новая легенда, русская классика, я форму для официантов рисовал.

Автомобиль останавливается возле здания, напоминающего маленький мавзолей. Его черные тяжелые стены, доставшиеся, похоже, в наследство от предыдущей концепции, украшены сеткой светящихся белым неоном древесных ветвей. Над входным порталом — портрет полковника Сандерса с логотипа KFC: пенсне, узкий черный галстук, бородка клинышком. Рядом — название. Английские слова, написанные кириллицей: «Черри Орчард». Русская классика в Москве не умеет без английских слов. Яся решает уточнить до встречи с Асланом, на которой, возможно, нужно будет блеснуть пониманием нюансов концепции:

— А при чем тут русская классика? Почему дядька с «Кэй Эф Си» над входом?

— Дядька с «Кей-эф-си»! — взрывается смехом модельер. — Это Чехов! Чехов, Ярослава!

Пенсне, узкий черный галстук, бородка клинышком предстают в новом свете. «Черри Орчард». Вишневый сад. Ну конечно.

Внутри темно и просторно. Сцена оформлена как парковая беседка, белые ажурные столики и венские стулья настаивают на легкой ностальгии. Атмосфера тихого веселья в узком кругу на расположенной у холодного моря даче. Сейчас все напьются пуншу, запустят патефон и разойдутся по лавочкам шептаться. Багровые отсветы на потолке намекают на то, что Великая Октябрьская революция уже близко, а потому можно позволить себе взбалмошность. Можно не рвать записочки, не отводить глаз и отвечать на поцелуи, ведь не сегодня-завтра — пароход в Константинополь, распродажа драгоценностей, обнищание и потом — неизбежная работа белошвейкой в Берлине. Кажется, все эти страхи снова модны в России.

Официантки одеты в длинные платья с высоким горлом и овальной брошью на груди — Ясе нравится, как Рустем брендировал Чехова. Место не выглядит блядюшником, пусть горьковатый привкус декаданса ощущается тут достаточно явно. Наряженный лакеем охранник, позволивший себе развязать галстук бабочкой и уложить его по лацканам пиджака, ведет их по глухому коридору с силуэтами деревьев, проступающими в фотографической тьме черных стен. Темные аллеи. Венчаться коридор должен нобелевским залом Королевской академии Стокгольма, не иначе.

Но вместо большого офиса в конце коридора — маленький, обитый красным плюшем кабинетик, больше всего напоминающий театральную гримерную. В нем — кресло и несколько стульев. В кресле сидит человек с эпической лысиной. По этой лысине нужно кататься на крохотных саночках. Стартовавший на макушке непременно увязнет в шерстяном уюте чернющих карабасовских бровей.

Рустем распахивает объятия, но хозяин бровей не спешит подниматься навстречу. Он протягивает Ясиному собеседнику руку — по-кардинальски, пальцами вперед — так, будто визитер должен к ней приложиться. Рустем дергает за пальцы и мнет ладонь, затем оборачивается к Ясе и сообщает торжественно:

— Mon amie, это твой рабовладелец Аслан. Чрезвычайный и полномочный управляющий «Черри Орчард». Прошу бояться и обожествлять.

Аслан кивает и психоаналитическим жестом указывает Ясе на стул напротив себя.

— Ну все, я — аут. У меня показ, а шкурки не готовы. — Рустем делает остающимся в комнате ладошкой и удаляется, позвякивая ключами на ходу.

Его тщательно продуманный силуэт проглатывает тьма.

— Итак, Снежана, — подается вперед Аслан.

— Ярослава, — поправляет его Яся. — Только я не Ярослава.

— Вот как! Интересно! — вскидывает шерстяные брови лысый. — А кто же ты? Мишель? Сюзанна?

— Яся. Я из Минска. Яся у нас — это сокращенное от Янины.

— Минск, — кивает Аслан. — Я там был. В тысяча девятьсот девяносто втором году. Брал две фуры масла. Курган Славы, музей Победы. Масло у нас все равно потом в Карелии питерские отжали. Но впечатлений от Минска это не испортило. Хороший, красивый город. Сильно все изменилось у вас?

Ясе удивительно, что есть еще люди, полагающие, что в Минске что-то может измениться.

— Не очень. Все то же. Курган Славы, музей Победы, две фуры масла.

— Ну и зачем ты в Москву потащилась? — Аслан снижает голос и по-отцовски опускает подбородок.

Его шея обладает свойством превращаться в толстый складчатый воротник.

Ясе хватило времени подумать над вопросом про Москву. И выстроить вокруг правды защитные бастионы.

— Конфликт с родителями. Осложненный дефицитом средств и общей бесперспективностью.

Аслан кивает. Он внимательно всматривается в черты ее лица и фигуру. Никогда Яся не чувствовала свои ножки настолько короткими, как под этим взглядом.

— Рустем был прав. Ты неиспорченная. «Конфликт с родителями». Надо же! — Аслан говорит короткими фразами, каждый интонационный оттенок в них подчеркивается движением бровей. — Обычно в Москву девчонок мамки отправляют. С парой кружевных трусиков, каблучками повыше и платьишком попрозрачней. Ищи, доча, жениха-нефтяника. А тут прям Тургенев. «Конфликт с родителями»! В университете небось училась?

— Закончила, — лаконично роняет Яся.

— Ну вот. Я о чем. Университет закончила. А бабству не обучена. Смотришь прямо. Не корчишься. Сиськи не выпячиваешь. И не зажопела. — Он поощрительно кивает. — А то многие сейчас только университет закончат, присядут в офис, через год — не девушка, а склад свинины. Целлюлит даже на ушах, извиняюсь.

— У меня грудь дряблая и нога коротка, — неожиданно для самой себя начинает злиться Яся. Она сцепляет руки в замок на груди и с глухим стуком откидывается на спинку стула. — Но если вы думаете, что я из-за конфликта с родителями к первому бровастому сутенеру в отару пойду — просто потому, что он меня «неиспорченной» назвал, вы слабо знаете жизнь, дядя.

Аслан, защищаясь, поднимает ворсистые, как полотенце, руки:

— Да ты что, дочка? Ты думаешь, я тебе собой торговать предлагаю? Тебя куда Рустем приглашал? В шоубиз! В шоубиз, а не в бордель, правда? У нас приличное заведение. С концепцией. Работаем — как большинство в Москве, на тех же принципах. Да что в Москве? Принципы не тут придумали! Ночь, она везде одинаковая — что в Бронксе, что в Бангкоке. И законы у нее те же.

— И что вы собираетесь делать? С этой «неиспорченной», как вы выразились? Как портить?

— Да никто тебя портить не собирается, Янина! — обрывает ее Аслан. Он выглядит как торговец азейрбайджанскими персиками, обиженный подозрением, что фрукты у него испанские. — Я хочу предложить тебе работу. Нормальную. С медкнижкой. Как у бармена или официанта.

— И что же это за работа? Массажистка? Младший специалист по эскорт-услугам?

— Ты будешь у нас светлячком. Светлячком, а не блядью, понимаешь?

Яся замолкает. Она ничего не слышала о должности светлячка. Но ей не нравится это слово. Жизнь светлячка имеет тенденцию оканчиваться в стеклянной банке.

— И что это значит? — девушка начинает нервно притопывать ногой в кеде, предполагая, что ночлег все же придется искать самой.

— Это не так просто объяснить, — вздыхает Аслан, и это еще больше ее настораживает. — Как думаешь, зачем люди ходят в ночной клуб?

— Потрахаться, — уверенно отвечает Яся.

— Чтобы потрахаться, дочка, существуют бордели. В Москве они плохо замаскированы под сауны, центры мужского здоровья и даже школы йоги. Там все просто: пришел, выбрал, заплатил, застегнул ширинку, ушел. Пятнадцать минут, сто долларов. А тут люди сидят часами и назавтра приходят снова.

— Побухать?

— А про пабы и бары ты что-нибудь слышала?

Яся задумывается. Заданный Асланом вопрос кажется таким простым, но подразумевает наличие знаний об очень специфической культуре. Ответить на него так же сложно, как объяснить, почему люди занимаются керлингом. Или игрой в «Dungeons&Dragons». Среди ее знакомых нет ни одного завсегдатая клубов, а весь ее личный опыт погружения в ночной порок исчерпывается попыткой нарваться на проблемы среди месье и мадемуазелей малмыжского бара «Жанетт».

— Ну не знаю… Может, они идут музыку послушать? — чешет она мочку уха.

— Ага. Музыки тут всегда много. Но не это главное. Ведь мы не барабанщики на концерте.

Вот как, оказывается, сложно.

— Коммуникация? Они приходят для нее?

— Для этого есть социальные сети. Каждый третий теперь даже за рулем, как ты выразилась, себе телефон коммуницирует. Но ты уже близко. Понимаешь…

Аслан вскидывает брови домиком, затем растягивает их в линию — с тем, чтобы свести в дугу и продолжить:

— Ночью человек чувствует себя одиноким. Днем у него масса дел. Он водит машину. Зарабатывает деньги. Или не дает их у себя отнять. А потом приходит ночь. И счастливые засыпают. А все остальные — нет. Кто-то вызывает проститутку. Оргазм дает мимолетное чувство причастности другому. Которое проходит ровно тогда, когда вы застегиваетесь… Кто-то идет в бар и набирается алкоголем. Кто-то рискует в казино. Но все они рано или поздно — ты уж мне поверь! — либо становятся счастливыми, либо понимают одну вещь. Понимают, что искали все это время не секса, не адреналина и не пьяной икоты. Искали они простой штуки. Человеческого тепла. Не коммуникации, как ты завернула, но — тепла.

— Послушайте… — перебивает его Яся. — Вы гладко тут, конечно, проповедуете, но я все-таки продолжаю не понимать, в чем состоит предлагаемая мне работа.

— Оказавшись в клубе, человек пытается завязать знакомство. У людей разных типов эти попытки занимают от пятнадцати минут до двух часов — тут уж мне поверь, это маркетинг. Не зацепившись, человек идет в другой клуб. И так — пока не встретит где-то кого-то, с кем ему будет о чем поговорить. Причем неважно — мальчик это или девочка, красив человек или нет, тут даже лучше, чтобы человек был некрасив! Ведь тогда исчезнут подозрения, что с тобой разговаривает профессионал. И что тебе что-то продают. В этом городе, Яся, порог таких подозрений очень низок. Чуть-чуть перегни, и тебя придется заменять — выяснится, что ты все это не от чистого сердца, что ты — на зарплате. Говорят… — Аслан вздыхает и задумывается, а потом возобновляет свою речь, но говорит медленней и проникновенней. — Говорят, что пятьдесят лет назад в мире существовали места, такие как Сианук в Камбодже или Фукуок во Вьетнаме, где никаких светлячков не нужно было. Энергетика у этих мест была такая, что они притягивали к себе только по-настоящему светлых людей. Которым не нужен был менеджмент эмоций. Но мы живем не в раю. А в городе, от рая отстающем на расстояние выше среднего по миру. Соответственно, в этой тьме нужны дающие надежду огоньки. Иначе путники разложат свой костер у другого озера.

— Что конкретно мне нужно делать? — Яся по-прежнему сбита с толку.

— Ничего, дочка! — подается вперед Аслан. — Ничего и при этом… всё! На тебе и еще на трех таких, как ты, девушках, обычных по виду, будет держаться этот клуб и держится вообще любое ночное заведение мира. В Москве вас называют светлячками. В Токио, Сайгоне, Бангкоке и Куала-Лумпуре — kyabajō. В Лос-Анджелесе — hostess. В Лондоне — angels, в Сиднее — mates. Кто-то из вас умеет танцевать. Кто-то знает, как организовать вокруг себя что-то вроде семьи. У нас, например, была одна социолог, так у нее взрослые мужики садились лапушками на диванчик и играли в игры. Но не в бридж, а там в «Мафию» или «Манчкин». Жаль, замуж выскочила за одного джигита! Такой был ценный мама-кролик! Наташа… Как ее?.. Кухнам, что ли… Нет, не помню! У каждого светлячка есть что-то в запасе. Одна знает, как развеселить. Другая умеет петь караоке и поет так, что после нее к микрофону выстраивается очередь. Свою роль ты почувствуешь сама через неделю.

— Как-то неопределенно очень… — поежилась Яся.

— Ну почему неопределенно? В двадцать два ноль-ноль ты должна занять любое место в зале. Если ложи не свободны — садишься у стойки. Позиция у стойки по многим причинам предпочтительна, сама это потом поймешь. С нас — бесплатные еда и напитки. Любая еда и любые напитки. С нас также — зарплата. Но не очень жирная, больше тысячи долларов я положить не могу. Но зато — жилье в соседнем доме. Квартиру, две комнаты — будешь делить с другой хорошей девушкой, Вичкой Есюченей, она тоже, кстати, из Молдовы.

— Я из Беларуси, — поправляет Яся.

— Да, Минск это Белоруссия, все время путаю, — Аслан машет рукой, по-медвежьи изображая извинение. — Вичка тоже из Белоруссии. И тоже светлячок. Ну вот. Какие обязанности должностные? Разговаривать с людьми. Твоя эффективность измеряется временем, проведенным за разговором. Желательно подсаживаться и знакомиться первой. Лучше всего тормошить бук, молчаливых. Где сразу видно, что у человека напряг с общением. Мачо и говоруны себе уши сами найдут, а эти уйдут через полчаса, измученные. И не вернутся никогда. Но фаворитов у тебя быть не должно. Ты — Маргарита на балу у Булгакова. Гости должны чувствовать себя нужными. Для этого можно все, Яся. Ты можешь расспрашивать о чем угодно. Ты можешь лезть в их личную жизнь и рассказывать о себе небылицы. Хочешь — каждый вечер придумывай про себя новую историю.

Ясино настроение меняется. Ей странно: этот опытный человек полагает, что у нее получится быть Маргаритой на балу. В Малмыгах ей за недостатком опыта не доверили даже работу агронома.

— И что… — Яся расправляет плечи и потягивается, — вы думаете, что из меня выйдет Маргарита? В том смысле, что вы меня видели?..

— Все у тебя получится, дочка! — хлопает в ладоши Аслан. — Я людей сразу чувствую, да и Рустем не первый год в ночном бизнесе. Тебе не нужно быть соблазнительной. Одевайся просто, но с какой-нибудь деталькой, которая поможет войти в разговор. Тебе не нужны голые плечи и яркая помада. Твое оружие — дружба и флирт. Но не эротика. Ни в коем случае не эротика! Ты — светлячок, а не красный фонарь. Наутро, когда любой из них будет вспоминать ночь в клубе, он должен натыкаться на приятное воспоминание, на интересный разговор, на теплый взгляд. На хорошую шутку. На какую-нибудь не до конца ему самому понятную ситуацию. Не на съём — ни в коем случае! Но — на волшебство. Волшебство — то, ради чего мы и живем. Приходишь в клуб, уставший и пустой, видишь одно лицо — одно движение брови, и вспоминаешь его потом неделю, сам не зная почему. Но… Понимаешь, Яся… Наша жизнь очень бедна этим волшебством. Оно потому и волшебство, что происходит редко… И иногда его приходится немножко так… самим склеивать.

Последняя фраза заставляет ее хмыкнуть:

— Я должна симулировать волшебство?

— Ну, это лучше, чем симулировать оргазм, — поддерживает он ее циничный тон. — Тебя никто не заставляет играть. Просто будь собой. Но тормоши. Дружи. Знакомься. Тревожь их. Ты можешь располагать их к себе. Можешь даже намекать на симпатию. Вообще тебе в этой игре можно все. Им — ничего. Если кто-то берет за руку, шепчет гадости, ты щелкаешь пальчиками. Тогда подходит Данила или любой другой юноша, заряжает парню в бидон и выносит ногами вперед проветриваться. И больше он тебя не беспокоит, а беспокоит — им занимается наша служба безопасности в сотрудничестве с префектурой города Москвы. Такой расклад, дочка. Дать тебе время подумать?

Через пятнадцать минут Яся едет в лифте в свое новое жилье. В кармане — выданный Асланом на новую обувь аванс. В клуб — завтра. Она считает в уме. Если она будет откладывать с зарплаты по пятьсот долларов, ей нужно проработать в ночном клубе «Черри Орчард» тридцать месяцев. Иначе долг государству не вернешь. Но иногда в жизни случается волшебство. Даже когда его никто для тебя не симулирует.

По белью, которым завешаны балкон и ванная, Яся узнает, что Вичка предпочитает хлопковые закрытые трусы с высокой талией нейтральных цветов. Ее соседки дома нет, но разобранная двуспальная кровать и раскиданные всюду вещи сообщают, что большая проходная комната занята. Пустует меньшая, с полуторной кроватью, матрац которой географией и оттенками пятен напоминает политическую карту мира. Тут есть даже зеленые материки, образовавшиеся, по всей видимости, от пролитого много лет назад абсента. В шкафу она находит чистую смену постельного белья в ромашечку. Рядом с Вичкиной кроватью на полу — вскрытая упаковка презервативов и тюбик с интимным гелем. Яся смотрит на них и часто-часто моргает. Потом идет на кухню и делает себе чай. Перед тем как наливать кипяток в чашку, она тщательно протирает ее по краям, снова и снова проходясь моющим средством.

Есюченя приходит под утро и будит ее грубоватым: «Полундра, земеля! Боцман на корабле!» У нее ухоженное тело, до краев налитое пузырящейся алкоголем кровью. Она красива черненой красотой, встречающейся у славянских девушек, которые избрали своей целевой группой мусульманский Восток, от Дагестана с Турцией до Сирии и Ливана. Волосам и бровям придан вороний оттенок, губы даже не накрашены, а по-мокрому кисточкой смазаны алой помадой. Оттенок кожи лица не угадывается из-за смеси белил и румян, скрывающей трещины в штукатурке. Вырез черной креп-шифоновой блузки оторочен кружевами, и, конечно же, под ней угадывается черный лифчик; рукава — из черной прозрачной органзы. В общем, это тот самый вечный тип, который в Пружанах вызывает улыбку, в Москве — удивление. Впрочем, удивление проходит, как только различаешь Вичкину манеру держаться — она говорит баском, двигается резко, матерится часто и со вкусом, к тому же часто морщит лицо гримасами. Словом, это не сотканная из сумерек пустыни восточная красавица, а скорей постмодернистская карикатура на нее. Которая, ввиду перепроизводства красавиц вообще, а также отсутствия платежеспособного спроса и большой конкуренции в возрастном сегменте, вынуждена переключиться на славян, китайцев и вообще всех, проявляющих к ней интерес. Через пять лет она станет хорошим другом. Пока — все еще может разрушить семью.

Знакомство с Ясей Вичка начинает с того, что, покачиваясь на нетвердых шасси, требует предъявить ей паспорт. «У меня в квартире имеются материальные ценности», — сообщает она, и Яся вспоминает про презервативы и интимный гель. Вглядываясь в темно-синюю книжечку с золоченым всадником на ней, Есюченя замечает фамилию. «Ни хе-ра се-бе! — тянет она. — Не родственница?» Яся загадочно пожимает плечами, но Вичка протягивает ей паспорт обратно, успев забыть, похоже, и сам вопрос. Соседка усаживается на кровать и закуривает, сбрасывая пепел на пол. «Ты не переживай, я только когда бухая курю, — объясняет она Ясе. И добавляет: — Тоже когда-то в институте училась. В Минске еще… Но ушла. Завалила психоанализ Лакана. Стадия, сука, зеркала. Ну а у меня из-за бизнеса времени не было херню всякую учить толком, — она морщится от неприятного воспоминания. — И главное, понимаешь, я когда отвечать шла — все помнила. А потом — как вселился кто… Тупой такой. Ну и решила не пересдавать».

Она с неприязнью смотрит на свою доучившуюся соседку: «А ты, типа, про маникюр не слышала вообще? Не знаешь, что такое?» Ясе хочется ответить, что в прошлый раз ее спрашивала про маникюр работница столовой города Малмыги Валентина. Но с пьяной пост-красавицей лучше не пререкаться. Докурив, Есюченя бросает окурок в стоящий на полу фужер и располагается на кровати поверх одеяла. «Давай свет туши, земеля, — распоряжается она. — Тут ко мне будут захаживать иногда всякие коцыки. Чтобы, сука, отогреть замерзшие пальцы на девичьих ногах. Так ты не взвивайся. Я не Саша Грей. Я во время кричу». Яся гасит свет, понимая, чем именно светлячок по имени Вичка Есюченя держит клиентов в клубе «Черри Орчард».

Симулировать волшебство, которым в недостаточной степени наполнена Вселенная, — ремесло сложное. Органы восприятия, отвечающие в человеке за ожидание если не счастья, то каких-то проблесков высшего смысла, настроены так чутко, что замечают малейшую фальшь. А потому, чтобы контакт получился, нужно самой до конца поверить в ту ситуацию, которую создаешь. А для этого ее важно перестать создавать и просто жить в ней.

В первый вечер Яся сидит несколько часов в темноте в углу зала, терзая трубочкой мяту в тяжелом бокале с «Мохито». Когда «Мохито» закончился, а алкогольная легкость не началась, она перемещается за стойку и выстреливает себе по мозгу двумя шотами «Егермайстера». За стойкой людей больше, но на нее никто не обращает внимания. Яся сама нуждается в светлячке, так сильно желание убежать отсюда куда-нибудь, где не будет таких непринужденных клабберов. По залу курсирует Аслан и время от времени поощрительно делает ей бровями: мол, давай, пробуй, дочка! Напротив себя за стойкой Яся замечает полноватого бычка в расстегнутой на две пуговицы рубашке. Перед ним — двойной виски со льдом. Он покачивается на барном стульчике в такт драм-н-баса, которым наполнено пространство. Его взгляд вперен в напиток.

Яся подходит к нему, втискивается рядом и некоторое время смотрит прямо перед собой — на шеренги алкогольных напитков. Потом выдыхает, как перед прыжком в воду, и решает попробовать. Она поворачивается к соседу, заглядывает ему в глаза и произносит: «Привет! Меня зовут Яся!» По ее замыслу, сейчас он скажет, как зовут его, и она поведает ему про amen break — бит, на дроблении которого замешано тугое тесто несущейся из колонок музыки. Эту историю ей рассказал когда-то однокурсник, ставший по капризу Вавилонской лотереи видным специалистом по пропаганде здорового образа жизни в деревне Верхутино Стародорожского района Минской области.

Но план дает осечку. Ее собеседник пьян больше, чем можно было предположить. «Что? — выдыхает он ей в лицо, ошпаривая таким перегаром, что им можно дезинфицировать операционные: — Что сказала сейчас?» — «Привет! — терпеливо повторяет девушка. — Я — Яся!» Сказав это, она беспомощно улыбается, а бычок переспрашивает: «Яйца? Ты — яйца? Что — яйца? Лизать, что ли?» Он кривит рот в улыбке и замахивает остатки вискаря. Яся выскальзывает из-за стойки, а он пытается ее удержать, хватает за руку и все выясняет, что она от него хотела и что имела в виду. «Не стесняйся, комсомолка», — повторяет он коряво. Это — не та ситуация, когда можно вызвать охрану, но все шокирующе неприятно. Ясе требуется несколько часов, чтобы отойти от этого эпизода. «Надо представляться Яниной, а не Ясей», — решает она. Позже, через несколько смен, она замечает, что тут вообще никто не представляется, заговаривая друг с другом.

Посетители «Черри Орчард» живут как будто не свою жизнь, а жизнь каких-то идеальных героев, которые заслуживают того, чтобы их тщательно копировали. Постепенно Янина начинает понимать, что все эти феллиниевские улыбки, с которыми они прощаются друг с другом, все эти наивные истории про Нью-Йорк и Лондон, которые они рассказывают, чтобы не молчать за едой, являются своего рода коллективной конвенцией, к которой они пришли после долгих и болезненных поисков индивидуального стиля и языка.

Занимаемое в начале вечера место также важно, как важна и крохотная деталь в одежде, позволяющая запустить разговор. Прямо у стойки к полуночи остаются профурсетки, ориентированные на быстрый съем. Их легко узнать по бюджетным воздушным нарядам, в гамме преобладают белые и золотистые цвета, волосы убраны цветочными тиарами в стиле «Bottega Veneta». К часу их разбирают по своим постелям мужчины, имеющие слабость путать ночной клуб с публичным домом. Некоторых после использования возвращают в обратно в клуб — девушкам нужны деньги. Ясе важно оставаться у сцены, но не превращаться в аксессуар. Для этого нужно выбрать место на виду, но — за рампой. Так, чтобы отблески алкоголя из чужих бокалов подсвечивали ее глаза пониманием. Тут сидит зритель. Зритель, а не актер.

Что до детали в одежде, то она должна интриговать и сообщать о ее носителе что-то, что не всегда можно выразить словами. У Вички такая деталь — сетчатые перчатки, при взгляде на которые мелькает сложная мысль об их сходстве с откровенными чулками, означающем доступность для быстрого секса. Потом Есюченя раскрывает рот, и оказывается, что владелица перчаток — человек с басовым тембром и постмодернистским характером. Иногда, правда, рот она раскрывает уже после того, как доступность для секса в полной мере реализована.

У Леночки, которую все тут зовут Миюки, деталью является заколка в форме латунных часиков, остановившихся на тридцать пять седьмого. Часики вызывают вопросы: почему они стоят? Зачем они нужны, если не показывают время? Почему тридцать пять седьмого? Миюки трясет челкой и всматривается в собеседника. Ее ответы всегда зависят от спрашивающего. Поэтому она больше светлячок, чем человек.

Пройдясь по ювелирным, Яся покупает крохотный томпаковый пузырек для духов, подвешивающийся на шею на цепочке. Пузырек украшен гранатами. Она придумывает историю пузырька, что-то про прабабушку, знавшую фрейлину Александры Федоровны. Первый же человек, на котором Яся обкатывает прабабушку, злобно смеется. Настенька Гендрихова не бывала ни в Минске, ни в Могилеве. Она не могла ни носить, ни дарить томпак, так как сохранилось письмо, где она называла моду на томпак «мещанской», а изделия из него «потобуньками». Собеседник патологически осведомлен. Он историк-архивист. Да, был археологом. А сейчас — на новом уровне. Торгует замороженными митболами.

Ложь интересна тем, что, будучи единожды раскрытой, не работает больше и на других адресатах. Томпаковый пузырек отправляется на дно рюкзака.

Яся замечает, что большинство собеседников заканчивают разговор словом «ясно». Любая фраза, даже «Ну, я, пожалуй, пойду», означает готовность говорящего остаться. «Ясно» — это новое «До свидания».

Умение держать позу в ночной среде ценится куда выше, чем те качества, на которые поза должна указывать. Есть люди, самые, наверное, симпатичные, к держанию позы хронически не приспособленные. Они не умеют говорить тихо и не интонируя. Они не знают, как обратить свои подбородок и губы в чугун. Поэтому даже за рулем дорогого автомобиля их принимают за их собственных шоферов. Но такие редки в ночных клубах. У них как-то проще со счастьем.

У разврата сладковатый запах разогретой девичьей кожи. Сколь бы ни пытались парфюмеры придать этому занятию цветочный, перечный, мятный или острый аромат, секс по капризу природы пахнет домашним уютом. Ровно так, как пахнет обнаженная. Приходя домой, Яся раз за разом слышит возню в темноте Вичкиной комнаты, в которую ведет короткий обрубок коридора. Иногда возящийся проявляет нервозность, и тогда слышен Есюченин выдох: «Давай, давай, дальше». Но чаще всего на Ясино появление в квартире не обращают внимания, так как процесс зашел слишком далеко и остановке уже не подлежит вплоть до неизбежного конца.

Ей хочется пройти в свою комнату и запереться там, но она не может — вход находится прямо у кровати, колизея возни. Ей страшно, что, задев край простыни своей одеждой, она станет невольным участником этой пододеяльной драмы. Что ее затянут на пропитанный семенем и смазкой сатин и биологически подчинят себе, пробудив то в женщине, что отказывать не умеет, и, сделав таким образом не до конца осознающей себя частью оргии. А потому она на цыпочках проскальзывает на кухню, включает свет и ставит электрочайник. Каждый раз она изо всех не сил не смотрит туда, и всякий раз все-таки успевает увидеть все — лихорадочные конвульсии под одеялом, Вичкино лицо, откинутое на подушке назад, с ощеренным ртом и распахнутыми глазами, не видящими, ибо тело захлебнулось в ощущениях. Яся видит чью-то ладонь, вожравшую в себя комок простыни, сжимающую эту простынь, накручивающую ее на кулак. Чью-то рыжую пятку, дергающуюся в такт Вичкиным вздохам. Контраст оттенков — белоснежное бедро Вички и втиснутая в него мускулистая бордовая плоть, кипящая гормонами. Бульканье чайника заглушается эпилогом триумфальных всхлипов.

Потом они лежат, но недолго, всегда недолго — видно, формат не позволяет нежиться в объятиях незнакомого человека. И вот участники мистерии появляются на кухне. Вичка, с размазанной помадой, растертой по глазам тушью, в халатике, который все норовит распахнуться в месте, которое перестало иметь значение. И ее сдувшийся спутник — в рубашке с незастегнутыми манжетами, норовящий побыстрей бочком протиснуться к мусорному ведру. С тем, чтобы незаметно (как будто Яся этой же мизансцены вчера, неделю назад — с другими не видела) выбросить зажатый в кармане брюк презерватив.

И вот что интересно. Они избегают смотреть не только на Ясю, но и друг на друга. Они совершили глупость и знают это. Близостью тут не пахнет ни секунды. Яся не знает, берет ли с них Вичка деньги, и не исключает, что нет, не берет. Оргазм дает мимолетное чувство причастности другому. Которое проходит ровно тогда, когда вы застегиваетесь.

Однажды из-под Вичкиного одеяла вылезает автор этой фразы. Но, в отличие от других посетителей Вички, Аслан не мельтешит и не суетится. Сделав дело, он в трусах показывается на кухне и говорит: «Здравствуй, дочка». Его брови смяты друг о друга как машины при аварии. Но на его лице — бесстрастная мудрость. Выражение, хорошо заметное на статуях Фукурокудзю, китайского бога, покровителя Полярной звезды. Поздоровавшись, он, преисполненный чувства собственного достоинства, шлепает в ванную принимать после Вички душ.

Несмотря на ложь, глубоко имплантированную в идею «Черри Орчарда», а равно с этим — и в идею любого ночного клуба мира, люди приходят сюда за вещами, которые проявляются там, где ложь заканчивается. Вещей таких много. Это бархатный блеск, который приобретает темнота по углам зала после полуночи. Это лица охранников, выходящих покурить, — возникает ощущение, что ты проник на задворки большой сцены, что ты — в одном из тех бродвейских театров, где зал распахивается прямо на улицу, и люди рассаживаются перед сценой в пальто и дождевиках. Это выражения на лицах завсегдатаев после трех ночи: смесь высокомерия, тщеславия и космической усталости. Первый глоток любимого односолодовика, подкрепленный хорошим треком. То, с каким понимающим видом официантка принимает заказ на третий двойной за час. Ощущение, когда выходишь из темноты к ждущему тебя такси, а там — рассвет. Иногда — мутный и этим ласковый, иногда — режущий глаза скальпелем розовато-лазурной красоты.

К таким вечным, не симулированным, вещам их сада можно отнести барменшу Лолу, при первом взгляде на которую становится понятно, что она — инопланетянка. Ее слегка раскосые глаза расположены на грушевидном лице на дистанции более широкой, чем это принято у жителей Земли: попытка ее создателей антропоморфизировать Лолу для того, чтобы она слилась с другими гуманоидами, удалась не вполне. Лола говорит голосом, в котором света больше, чем звука. Она наливает напитки плавными движениями, покачиваясь на длиннющих ногах. Любой личный вопрос приводит Лолу в состояние инопланетного анабиоза, она замирает, отключая большинство когнитивных функций, и сохраняет лишь наливательный рефлекс.

Или Большая Мэрилин. Четвертый светлячок в «Вишневом саду». Блондинка, которая выглядит как Монро, одета как (оделась бы) Монро. У нее пухлые губы Монро, прическа Монро, грудь Монро и полноватые предплечья Монро. Ее глаза подведены стрелочками, как глаза Монро на принтах Уорхола. У нее родинка Монро, причем, как и у Монро — на левой щеке. А еще в Большой Мэрилин два метра роста. Поэтому она одинока. К ней приезжали продюсеры с телевидения. Они умоляли ее спеть I gonna be loved by you перед камерами на гала-концерте в честь дня десантника и предлагали столько денег, что ей больше не пришлось бы появляться в «Черри Орчард» за свою тысячу в месяц плюс еда и напитки. Но Мэрилин их прогнала. Мэрилин не поет. Мэрилин танцует. И то иногда.

Ближе к утру, когда зал пустеет, она становится перед белой парковой беседкой с диджейским пультом и начинает плавно покачиваться. Чаще всего при этом — обнимая себя ладонями за плечи. Она повернута спиной к остальным. Она погружена в себя. По ее исполинской, но такой изящной фигуре видно, что человек танцует, солипсически забыв про присутствие других. Когда Яся увидела это в первый раз, по ее спине побежали мурашки. Это было так печально и так же хорошо, как вовремя услышанная 175-я соната Скарлатти, способная веселого растрогать, а плачущего — утешить.

Собственно, Ясин проблеск вырос из этой одинокой фигуры. Когда у нее вдруг получилось с кем-то заговорить с настоящей интонацией, она думала не о себе и не о работе. Она думала об одинокой фигуре Большой Мэрилин, покачивающейся в темноте полупустого зала.

— В стране, откуда я родом, — формулирует она, обращаясь к мужчине, сидящему рядом с ней на второй линии от сцены, — так много патологических неудачников. Хронических одиночек. Наследственных пессимистов. Смирившихся с мыслью о том, что помощи ждать неоткуда. Что те, от кого ждешь спасения — тебя добьют. Причем так было исторически. Поколение за поколением. И вот они живут. Разочаровавшиеся в героях, которых они убивали или отправляли в изгнание. В Боге, в доброту которого перестали верить. Потому что православные топили в крови католиков и униатов, католики — язычников и православных. И все это — во имя Бога. Какой же Бог после этого добрый? И вот они нашли себе заступницу. Царицу Агну. Которая связывает прошлое и будущее, землю и небо в своих снах. И на первый взгляд это может показаться трогательным. Потому что появляется надежда. Не любит тебя никто? Не нужен ты никому? Не получается ничего? Не беда! Где-то там, в куске янтаря, лежит Небесная Матерь. Которая о тебе заботится. Которая за тебя перед злым Богом впряжется. Но вот только не видно этого ни хрена. Этой ее заботы. Желания не сбываются. Волшебные деревья спилила на костер живая доска почета, с пятилеткой вместо головы. А фей продают в магазине конфиската. И в итоге все, пожалуй, еще печальней. Потому, что Бог не слышит. Ни нас. Ни Агны. Нас — потому что не просим. Ее — потому что она мумия.

Эта речь трогает ее собеседника. У мужчины на голове — аккуратная шапочка из коротко остриженной седины. А лицо — мятое, особенно вокруг глаз. «У меня зять с Алтая, — говорит он. — Так что — да. Я что-то такое слышал!» Потом они молчат какое-то время, и тесть человека с Алтая рассказывает, что у него умерла собака — большая овчарка, с которой он жил после того, как дочь вышла замуж за зятя с Алтая и они вместе уехали. Но не на Алтай, а в Стокгольм. Он рассказывает, как тяжело было хоронить эту собаку и как неподатлива мерзлая земля в Подмосковье. После этого они напиваются — морщинистый мужчина и Яся, причем мужчина пьет за свой счет, а Яся за счет заведения. Через несколько дней она снова видит его в своем чеховском зале. Обменявшись кивками, они спешно отводят взгляды и избегают смотреть друг на друга. Совсем как Вичка со своими партнерами по фитнесу. Только по несколько иным причинам. А может быть, на каком-то из уровней, — совершенно тем же самым.

— Скажи, а почему ты решил мне помочь в тот вечер? — Яся трется носом о шершавую щеку Рустема.

Пальцы модельера рассеянно вычерчивают контуры несуществующих стран на ее голой спине. По разбросанной от входных дверей одежде из лабиринта комнат можно вывести Тесея. Кровать Рустема шириной и конструкцией напоминает плот. Ее парус не дает им продрогнуть.

— Как почему, ma cherie? — переспрашивает он ее и сыто потягивается.

— Ты ведь тогда мог просто сесть в машину и уехать. Почему остановился и заговорил?

— Потому что я тебя люблю, — спокойно отвечает Рустем.

— Любишь? — привстает она на руках и заглядывает ему в глаза. — Любишь?

— Люблю, — уверенно отвечает он, не отводя взгляда.

Через час Ясе нужно уходить, чтобы успеть до закрытия метро. Оставаться на ночь Рустем ей не позволяет.

Со временем Яся обращает рассказ о Царице Неба и Земли в отработанный старт своих разговоров. «В стране, откуда я родом…» — произносит она и делает паузу, щуря глаза и побрякивая льдом в бокале. Это показывает собеседнику, что перед ним — не какая-то дешевка из Ростова, а иностранка, успевшая родиться в другой стране. Дальше Яся рассказывает про людей, которые думают, что они кому-то нужны — в то время как не нужны на самом деле даже самим себе. Всякий раз мотив одиночества оказывается созвучен настроениям собирающейся во втором ряду возле стойки «Черри Орчард» публики и вызывает разряды встречных откровений. Ясина эффективность измеряется временем, проведенным за разговором.

Хороший результат дают вопросы о хобби. Ночью человека не стоит тревожить расспросами о том, почему он грустен или как прошел день. Захочет — расскажет сам. Нужно напомнить ему о чем-то, что связано с радостью. Хобби как раз из этого кляссера. Собеседники в «Вишневом саду» сжигают десятки Ясиных трудочасов, расписывая свои квадроциклы, коллекции скаутских значков, фламандцев и коньяков. Самые опасные из них — те, кто собирает высушенных бабочек. У них нехорошие глаза и пальцы все время что-нибудь теребят.

Яся пробует вопрос о хобби на Рустеме. Вообще в разговорах с ним Яся натыкается на стену заранее подготовленных, вполне себе дизайнерских монологов. Каждая реплика выглажена и поблескивает запонками в манжетах. Например, они едут в залитой рубиновым светом машине к нему домой, он поворачивается к ней, подмигивает и спрашивает:

— Знаешь, как по-английски называется скопление муравьев? Я тебе говорил?

— Нет, не говорил. — Янине не очень интересно.

— Army! Army of arms! А с лемурами? Про лемуров слышала?

Девушка качает головой.

— Большая группа лемуров называется «conspiracy of lemurs»! — ликует Рустем. — Прямо видишь их, правда? Эту их конспирацию! Блестят глазами средь ночных ветвей! А с кошками?

— Не знаю. Laziness of cats? — нехотя поддерживает Янина его игру.

— Нет! Красивей! Intrigue of cats! Интрига, ты представляешь? Но зато — basket of kittens! Корзинка котят! Смешно, да? Ха-ха-ха!

Рустем может продолжать так часами. Его речи интересны, стильны, местами блестящи и совершенно бессодержательны. Их главная особенность — деперсонализация. Такой диалог может вести любой человек на Земле с любым другим человеком. И вот они уже дома, и он, вместо того чтобы рассказать о том, каким скучным или интересным был его день, вместо того чтобы поинтересоваться у Яси чем угодно, продолжает:

— А с лосями можешь предположить?

Равнодушная к англо-зоологии, собеседница отмахивается. Ей кажется, что все эти tailored-replies нужны ему, чтобы не запоминать ее ответов на настоящие вопросы. Чтобы не погружаться в ее пристрастия, ее желания, ее жизнь. Чтобы не впускать Ясю в себя. Не сближаться. Не привязываться.

— Лосей называют band of elks! Банда, представляешь? А дельфины, наоборот, хорошенькие! Их большая стая зовется school! School of dolphins! — дразнит Рустем дельфинов.

— «Косяк рыб» в русском языке — это тоже интересно, согласись, — вспоминает Яся.

— Но мое любимое — с воронами! Большое скопление воронов — это «murder of crows». Убийство ворон! Как зловеще, правда!

И в этот момент она испробует на нем свой профессиональный инструмент. Смотрит ему в переносицу и интересуется:

— Рустем, а у тебя есть хобби?

Тот долго молчит, а потом говорит, то ли в шутку, то ли нет: «Я прусь от труб». Она хмыкает — в том регистре, в котором смешок можно понять и как реакцию на неплохую остроту, и как чересчур эмоциональную оценку услышанного. Собеседник же берет ее за руку и ведет темными коридорами своего дизайнерского жилья. Он все еще одет (раздеваться он будет позже, под такой же ready made говорок). На нем — не костюм аббата. Ключей и черного атласа Яся больше не видела. На нем — просторная рубашка и неброские льняные брюки с пуговицами, которые Ясины пальцы так и не научились расстегивать.

— Понимаешь, ma petite fille, — грассирует он по дороге, — человечество привыкло восхищаться храмами, портиками, дворцами и статуями. Оно млеет от барокко и научилось любить даже конструктивизм, хотя нет ничего более monstrueux, чем конструктивизм. Все это время рядом с храмами, портиками, дворцами и статуями возводились прекрасные и сложные в инженерном плане сооружения, которые находятся за пределами означиваемого как красивое. Для того чтобы создать колонну, нужно просто вырубить и обтесать кусок мрамора. Причем сделать это так, чтобы камень не развалился под собственным весом. Для того чтобы построить трубу, нужно сделать колонну — как правило, такую же совершенную по пропорциям, по всем этим центровым утолщениям и соотношениям толщины к длине… И при этом позаботиться о ее функциональности. И думать в первую очередь — о ней! О том, чтобы эта штука не только сияла своим коринфским ордером, но и выводила дым. Думаешь, трубы не бывают изящными? Посмотри на многоуровневые составные дымоходы ренессансных дворцов, идущие по торцам. На барочные трубы в Лувре, которые по высоте приближаются к самому Лувру! Но моя любимая — вот эта…

Они в темном зальчике с циновками и топчанами на полу. В центре — черный столик для чаепитий. Всю противоположную двери стену занимает многократно увеличенный полароидный фотоснимок — желтоватый ландшафт, утомительный не только для жизни, но и для взгляда. Среди поеденных плешью скал примостился заводик, то ли переживший ядерную войну, то ли ставший причиной оной. По центру — длинная, как минарет, труба, вспарывающая брюхо небу. Ее украшает сложный узор из колец, который делает ее немного похожей на змею, а вершина украшена пояском из уступов. Труба похожа на объект, скорей самостоятельно выращенный этим пейзажем, нежели привнесенный в него человеком. Труба и земля составляют одно вросшее друг в друга целое. И да, это по-марсиански гармонично.

— Я иногда запираюсь тут поработать. Картинка помогает сконцентрироваться. Труба прекрасна, правда? — восхищенно выдыхает Рустем. — Этот снимок сделал мой самый нелюбимый режиссер… А впрочем, неважно!

Яся думает переспросить, кто сделал этот снимок, но знает, что он не скажет, ибо не сказал сразу. Было бы ошибкой думать, что сейчас он с ней говорит. Даже на ее вопрос он не отвечает, а вещает. Рассказ про трубы — это еще одна tailored tale от Рустема. И все многозначности в ней выстроены башенками по стенам. Их можно увидеть, но невозможно разрушить.

К разговору о хобби они больше не возвращаются, хотя она видит заставку на его планшете — лежащая в тронутых льдинками водах северного залива заводская труба. Труба напоминает ствол дерева, который мок так долго, что успел стать мореным. «В конце концов, — говорит она себе, — близость отношений отнюдь не измеряется временем, проведенным за разговором. Или персонализацией реплик, которыми обмениваются говорящие». Об исполнительном листе она Рустему так и не рассказывает, боясь, что он прервет ее восклицанием: «А когда много летучих мышей, это называется облаком! Cloud of bats!»

В чеховский садик захаживают игроки в виртуальный покер. Они составляют тут отдельную категорию, несколько натужно выстилающие свои передвижения по клубу коврами из денег. Выпив с одним из них бутылку коньяка, Яся осознает, что легкий и быстрый доход, оставляющий его владельцу много свободного времени и не приносящий никаких плодов кроме денег, — гарантированный путь к депрессии. Жизни нужно усилие, без которого любая награда выглядит жульничеством. Впрочем, в жизни нашей героини так много усилий и так мало наград, что это тоже выглядит нечестно. Непонятно только, кто именно тут мухлюет.

Кровать Рустема упирается в окно, Яся наблюдает за тем, как небо над мертвыми домами меняет свой оттенок от аквариумного темно-синего к неинтересной прозрачности березового сока в банке. Через час вспыхнет рассвет. Рустем перебирает ее волосы

— Ты знаешь, что в бразильском варианте португальского языка… — вполголоса спрашивает он, — есть слово cafune, которое означает прикосновение к волосам того, кого любишь?

Девушка зевает и натягивает на себя одеяло. Снова с ней говорит его стена.

— А ты знаешь… — говорит она, подражая его интонации, — что это очень дешево. Пересказывать в постели раздел «Калейдоскоп» из журнала «Men’s Health»?

— Современный человек настолько погружен в медиа, что со временем у него не остается никаких рассказов. Кроме вычитанных в медиа.

Яся молчит, понимая, что и эта фраза пришла откуда-то из позднего Пелевина.

— Не обижайся, ma cherie, — просит он ее, запуская пятерню в Ясины пряди. — Давай я расскажу тебе самую красивую историю, которую знаю. Она — про Ницше.

— Человек по имени Рустем, который постоянно упоминает Ницше, — это, пожалуй, уже очень веселая история, — поворачивается она к нему. — Но тут уж ты не обижайся.

Рустем смотрит в потолок. Люди, которых сложно обидеть, делятся на два типа. Первые как будто не склонны относить все обидное, что слышат в свой адрес, на свой счет. «Меня назвали собакой. Но я ведь совсем на нее не похож. У меня шесть ног, а не четыре», — говорят они себе. Вторые как будто защищены от мира толстой ватной стеной. И все уколы в их адрес тонут в этой вате. Временами Рустем напоминает философа, временами — тугодума. Бывает похож он и на человека без сердца, но, думается, любой мужчина хотя бы раз в жизни может быть заподозрен в этом.

— Пожалуй, если бы меня спросили, о чем я думаю, когда мне тяжело… Когда что-то не получилось… Или, наоборот, когда что-то вышло очень хорошо… И закончилось… Я бы не рассказал в ответ именно эту историю. Не рассказал — потому что такие истории нужно оставлять для себя. И для самых близких.

Яся укладывается ухом на его плечо и смотрит в бледнеющее небо. Язвить больше не хочется. Бывают интонации, которые выключают иронию. Издеваться и подтрунивать над словами, произносимыми так — все равно что передразнивать исповедующегося.

— В августе тысяча восемьсот восемьдесят первого года, во время пешей прогулки из швейцарской деревушки Сильс-Мария в Сильваплане, Фридрих Ницше почувствовал усталость и присел отдохнуть. Рядом с ним находилась скала пирамидальной формы. Палило солнце, ему было жарко и хотелось пить. И вот, сидя у этой пирамидальной скалы на провинциальной швейцарской дороге, он вдруг понял одну вещь. Раз Вселенная безгранична, раз в ней есть бесконечное число солнц, вокруг которых крутится неисчислимое количество планет, в том числе — похожих на нашу, в том числе — повторяющих нашу… Так вот, он понял, что слово «бесконечность» означает, что все, что мы любим, обязательно повторится. И эта пирамидальная скала, это палящее солнце, это чувство жажды, эта провинциальная швейцарская дорога и ощущение тяжести в гудящих ногах случатся с ним, причем — снова и снова. Впоследствии это было названо «вечным возвращением». Единственной теорией, которая наполняла его такой надеждой, что он так и не сформулировал ее до конца.

— Надеждой? Почему надеждой? — спрашивает Яся.

— Я разговаривал об этом с одним доктором философии, который консультировал советника президента, которому я разрабатывал брюки с корсетированной вытачкой защипа, помогающей скрыть полноту. Так вот, этот доктор сказал, что надежда Ницше была связана с тем, что теория вечного возвращения наделяет жизнь весомостью. Каждый совершенный нами поступок, каждое слово что-то значит. Но я для себя понимаю все по-другому.

Рустем замолкает и, кажется, уже совсем не собирается возвращаться к теме. Яся представляет, что ей снова и снова приходится ехать в Малмыги, снова и снова — умолять отца помочь выплатить штраф, и каждое ее слово, каждое «Папочка, миленький!», каждое «Ну пожалуйста!» звучит в вечности, повторяясь бесконечно и превращаясь в ад. Потом она вспоминает другие моменты, и да, ощущает тень надежды.

— И как ты это понимаешь для себя?

— Возвращение и повторение — не одно и то же, mon amour. Возвращаясь, ты всегда обходишь острые камни. И берешь с собой воду. В одной из миллиона вселенных ты сможешь исправить каждую ошибку, которую совершил. И те люди, которые были с тобой жестоки, присядут рядом и похлопают по плечу.

Яся думает, что мир не может вечно быть свалкой и скотным двором. И если ему суждено миллиардно повториться, действительно должен перестать бить обухом топора по затылку всякий раз, когда просто может это сделать. Потом она думает о Ницше на дороге из швейцарской деревушки Сильс-Мария в Сильваплане с флягой и раскладным стульчиком. И вспоминает игроков в виртуальный покер, с их наградами, полученными без усилий. Затем, уже не вполне логично, переключается на запечатанную в мед и смолу царицу Агну, сделавшуюся для Яси чем-то вроде попугая ара, с которым предлагают фотографироваться за деньги. Про ночные звуки из Вичкиного угла. Про салат «Цезарь», филе из курицы, шесть видов пиццы, которые она поедает день за днем, потому что остальное в меню «Черри Орчарда» ей не по вкусу. С этими мыслями она задремывает, но так и не успевает достать до тинистого дна реки сна — Рустем расталкивает ее и говорит, что ей пора, метро уже открылось.

Ночная работа убивает ощущение смены времен года. Когда бы ты ни вышел, по спине озноб, ушам холодно, а длины шарфа как будто не хватает на то, чтобы увить им всю шею. На теле обнаруживается масса зон, нуждающихся в тепле. Да что там, тепло не нужно только глазам и то только потому, что они то и дело ныряют в такие уютные одеяльца век. Которые хочется не открывать как можно дольше при каждом моргании, и вот ты уже ощущаешь, что сейчас заснешь на остановке. Идущие из парка троллейбусы натужно воют, на их шлеях — изморозь. Ползущие по грязи машины выглядят эдакими коробочками тепла, водители смотрят на прохожих с ощущением собственного превосходства. Под ногами скользко, это такая вечная зима. Впрочем, возможно это просто единственное время года в Москве. Зима.

На кухню после возни на Есючениной кровати выходит бородач, мускулистое тело которого покрыто татуировками. Он громко здоровается с Ясей, делает себе чай. А когда Вичка протискивается на кухню, садится рядом с ней и обнимает за талию. Та по привычке отсаживается и смотрит вбок, тот называет ее Викторией и предлагает сделать ей бутерброд. Через три дня бородач снова на кухне, он в упор не принимает правил игры, в которую играли с Вичкой другие любители. Он заявляет, что его зовут Натан, он зарабатывает на SMM и тратит на путешествия. Натан горд своим обнаженным торсом, который не спешит прятать в майку. Когда Вичка убегает себе за водочкой, Яся замечает над его пупком ствол дерева, вытатуированный толстыми кривыми линиями. Крона дерева приходится на грудь и скрыта черным мхом, которым порос Натан. В ветвях — развевающиеся полоски длинных флажков.

— Что это у тебя за баобаб? — интересуется Яся, нарезая лимон себе в чай.

— Это не баобаб. Это баньян. По одному из индуистских мифов, это дерево есть рай. Потому что любой сидящий под ним получает исполнение того, о чем думает.

— Это дерево желаний? — переспрашивает Яся.

Ее сердце превращается в несущийся вниз лифт, задевающий края шахты и высекающий снопы искр.

— Дерево не исполняет желания. И никто не исполняет желания, Ярослава. Никто. Тебе просто дается то, о чем ты постоянно думаешь. Бессмысленно просить о желаниях, они и так исполняются — в том смысле, что если ты к чему-то возвращаешься в мыслях, значит ты этого бессознательно хочешь. Тебе дается не то, что ты «думаешь что хочешь», но то, чего хочешь на самом деле. Станешь думать о деньгах — будут деньги. То есть тебе могут не дать их, но просто твоя жизнь превратиться в деньги. В трату их. Или погоню за ними. Что совершенно одно и то же. Подумаешь о любви — будет любовь. Подумаешь о демонах — будут демоны. С этим проще всего. Мы постоянно окружены какими-нибудь демонами. Ревность, страх, неуверенность. Ожидание… Они мешают нам быть счастливыми. Мне эту наколку сделали в Сарнатхе, пригороде Варанаси, чтобы я никогда не забывал о том, как загадывать желания.

— А как правильно загадывать желания? — Яся откладывает лимон и нож и решает присесть.

— Знаешь, каждая татуировка тут привезена из какой-нибудь страны, — заявляет он вместо ответа. — Повторяющихся рисунков и стран нет. Вот это, — он тычет в странное существо на своем предплечье, смесь ящерицы и кота, — это — субийю. Мне накололи ее в Виндхуке по рисунку, оставленному духовным человеком племени банту на песке палочкой. И самое сложное было перенести контур на кальку. Вот эту, — он показывает ласточку, растопырившую крылья на его бицепсе, — мне подарил один серьезный бандит из Гонконга, вместе с правом ее предъявлять другим бандитам Гонконга и его же полиции, если у них возникнут ко мне вопросы. А про эти, — он показывает на два китайских значка на левой кисти, — мне рассказала возлюбленная из Гродно. У нас была очень красивая история. Она из Белоруссии, как и Виктория. Но мы расстались.

Он замолкает. Потом спрашивает у Яси:

— Виктория — хороший человек, правда?

— Хороший, — соглашается она, — конечно хороший. — И спешно переводит разговор; — А у тебя настоящий музей на теле.

— Да, я так это себе и представлял. Музей разных культур и религий, от шаманистского Вьетнама до буддистской Мьянмы. Музей, экспонаты которого закончатся вместе со мной. Они будут сожжены и развеяны по ветру.

Натан появляется у них еще раз, строит планы совместного путешествия с Викторией на Мадагаскар. Зовет с собой и Ясю. Но Есюченя смотрит в сторону и опять убегает за водкой. Через три дня на кухню из темноты протискивается взмокший и остро пахнущий потом мазурик. Глаза у него бегают так, как будто он изнасиловал Вичку, а не воспользовался легкостью ее характера. Вичка подтягивается следом, на ходу завязывая поясок халатика. Она снова довольна, так как опять может быть несчастна. Натан на их кухне больше не появится никогда.

Одной безлюдной ночью, когда ди-джей бухает басами впустую, к Ясе подсаживается Миюки. Ее глаза блестят, хотя алкоголь она не употребляет, часами прихлебывая чай из маленького чайничка.

— Хочешь MDMA? — без обиняков спрашивает она, тряся челкой.

— Нет, спасибо, — усмехается Яся и поднимает второй за вечер бокал с «Пиной». — Я за здоровый образ жизни.

— Хочешь поцелуемся? — предлагает Миюки.

То ли съеденное экстази делает ее примитивней, то ли экстази она ест, чтобы всем казалось, что она сложный человек, слегка опростившийся под наркотиками.

— Нет, спасибо, — повторяет свою усмешку Яся. — Я — стрэйт.

— Я тоже, — пожимает плечами Леночка. — Я же по-сестрински. Ты читала «Волчица и пряности» Хасэкуры? Хочешь я тебе дам?

— Нет! Спасибо! — с нажимом говорит Яся.

Она начинает понимать, что если коммуникативным оружием Вички является секс, помощницей Леночки является глупость. Прямо хочется сесть и рассказать ей что-нибудь про Стенли Кубрика или Вирджинию Вульф.

— Ну ладно, — пищит в ответ Миюки и поправляет челку. — Ты не злись только, ладно?

— Ладно, — соглашается Яся и делает большой глоток белой мути из бокала. — Слушай. Раз уж сама подошла. Давно хотела у тебя спросить. Что значат эти часы у тебя на заколке? Почему они стоят? И почему на половине седьмого?

Не то чтобы ей действительно это интересно. Важно скорей то, как Миюки это объяснит и какую историю выдаст.

— А! — говорит Леночка. — Все просто! Они стоят, потому что я вынула из них батарейку. Чтобы мальчики спрашивали, почему они стоят. А тридцать пять седьмого получилось случайно. Как замерли стрелки, так и стоят.

Яся молчит. Она обескуражена.

— Ой! Вон мой мальчик пришел! — пищит Миюки и убегает к грузному, похожему на не до конца выкорчеванный пень полтосу.

Полтос передвигается так, будто с каждым новым шагом его нога увязает в земле и ее нужно снова выкорчевывать.

В электронной почте 1 new message:

Все сделанные ошибки не подчеркиваются проверкой орфографии в «Word» и «Google» — Лаура старательная, но, как оказалось, не очень грамотная. По-русски говорит без ошибок, так что комичное «в скрывать» вызывает у Янины Сергеевны улыбку. Многие качества в людях становятся видны, когда они переходят с письменного языка на устный. Или наоборот. А некоторых и таким образом не словить.

Царицы Неба и Земли для эффектного заполнения рабочих часов начинает не хватать. К тому же в зале становится все больше уже знакомых клиентов, для которых важно выдавать нечто новое. У Яси появляется два свежих запева. Первый навеян кратким общением с Натаном, причудливым образом соотнесенным с платиновыми скелетами в Ясиных шкафах. Именно созвучие наполняет историю проникновенностью. Оттого почти каждый раз ее удается произнести нужным образом:

— Не все помнят, что, до того как стать Буддой Шакьямуни, Сиддхарттха был не только обычным, но и очень богатым человеком, сыном раджи. Отец построил для принца три дворца. Три! И перед тем как тот увидел изменивших его нищего, мертвого, больного и отшельника, паренек купался в славе и деньгах. Так вот, депривация роскоши сделала его мудрецом. Так почему же нас не делает мудрыми обратный процесс, и, лишившись чего-то — например денег или жилья, мы не идем к просветлению, а тонем в желчи?

Запев срабатывает с товарищами, пьяными настолько же, насколько они мрачны. Людьми, по виду которых можно понять, что они пришли к вишенкам глушить горе, случившееся с их недвижимостью или бизнесом.

Второй запев более универсален, но его адресатом должны быть люди, хоть сколько-нибудь симпатичные ей. Она физически не может сказать это отталкивающему или пугающему человеку. Произносится он при взгляде прямо в глаза, тихим голосом:

— Дело в том, что количество людей на планете Земля остается неизменным все время ее существования. А население постоянно растет. Из-за этого нам очень просто узнать друг друга за спинами тех теней, которыми мы окружены. Мы с тобой были под этим небом всегда. Мы много раз рождались в одной стране и одном городе. И были друзьями, а потом любовниками, а потом снова друзьями. Карма много раз разводила нас по враждующим армиям, и мы стремились убить друг друга. Теперь мы сидим тут, в темноте клуба, и страдаем от ощущения того, что знакомы, хотя явно не виделись никогда.

После этого важно поднять стакан и эдак по-викингски чокнуться, чтобы перевести запил из романтической в приятельскую плоскость. Если это удается, пациент будет жаловаться на свою жену, любовниц, детей весь оставшийся вечер. А Яся — страдать от удушья, понимая, что обманула очередную тень, придав ей человечности.

У Яси появляется профиль. Если Вичка — ходячий секс, пусть и несколько горьковатого толка, Леночка — глупость, которой хочется помочь, Мэрилин — одиночество, которое хочется развеять, то Яся — жилетка, в которую можно выплакать свои неудачи. Она собирает людские исповеди с тщательностью психоаналитика, а потом выводит их из себя слабоалкогольными коктейлями и крепким спиртным.

Обрывок разговора Рустема по телефону, услышанный, когда Яся подходила к машине: «И главное — дикая, как восьмиклассница. За грудь возьмешь — тает, как мороженое. Только успевай куски шоколада слизывать. Но быстро киснет. Скоро про свадьбу заговорит».

Аслан, выйдя от Вички, задумчиво: «Ну а жизнь нужно прожить так, чтобы хоронить было нечего».

После неудачи с томпаковым пузырьком светлячок по имени Яся пробует еще несколько фетишей, но умеренный интерес у рабочего материала вызывает лишь полированная полоска металла на черной непонятной цепочке; она привлекает внимание, но не сообщает о девушке ничего, не поддающегося выражению в словах. Большинство ее трудовых знакомых живо интересуются шрамами на ее левой ладони. И она решает превратить их в ту самую детальку. В фетиш. Она покупает модульный браслет «Pandora» и нашпиговывает его разными по форме и узору серебряными птичками. Браслет — ее единственное украшение — привлекает внимание, и собеседник сразу же спрашивает про шрамы. Ответ Яси всегда зависит от спрашивающего.

Незнакомый мужчина возле барной стойки тщательно, очень тщательно счищает нечто невидимое со стодолларовой купюры. Он снова и снова проверяет сотку на просвет, нюхает ее и продолжает теребить, очищая от одному ему видимых пылинок. Его движения быстрые и нервные. Он часто и затравленно смотрит по сторонам.

Вопреки обещанию Аслана, за руки Ясю все-таки хватают, и гадости шепчут. И охрана вовсе не всегда способна с этим что-то сделать. Потому что иногда за руки хватают люди, которые сами приходят с охраной. Или люди, которым никакая охрана не нужна. Таких не то что трогать — настроение им портить нельзя. Увидев их, светлячки «Вишневого сада» меркнут и прячутся. Главное не быть последней оставшейся сиять.

Каждую рабочую ночь Яся выпивает три коктейля «Пина Колада», один «Мохито», три «Егермайстера», сто коньяка «Otard VS», двести виски «Jamesons». Когда на необходимую легкость настроения выйти не удается, все это подкрепляется бокалом пива, соткой абсента «Verdoyante», бутылкой бордо. Ближе к двум ночи ее настроение тяжелеет. Яся смотрит на порхание клетчатой юбочки Леночки Миюки, и ей хочется подойти к ней, взять за задницу и сжимать до тех пор, пока та начнет ходить как человек и говорить как человек. Однажды она реализует это намерение, правда без задничной части — просто подходит к коллеге и говорит: «Пойдем-ка выпьем, сестрюня». Она заливает в ротик Миюки две трети бутылки виски «Suntory» и внимательно смотрит за эффектом. Маска глуповатой японской школьницы с Миюки спадает, но ума в ней не прибавляется. Она стреляет у бармена сигарету и, отчаянно жуя фильтр, заключает, что «все мужики такие козлы. И бабы тоже».

Когда похожим образом Янина напивается с Вичкой, та отрывает глаза от рюмки с водкой, наматывает на вилку лепесток карпаччо и произносит:

— Знаешь, чему учит Москва? Как и любой большой город? Не думать о будущем. Потому что нет его. А даже если есть — его хрен предскажешь. А тем более невозможно на него как-то влиять. А потому — бухай и шопься, земеля. Бухай и шопься.

Карпаччо все сваливается и сваливается с вилки, вызывая ассоциации с Сизифом.

У Вички новый пододеяльный друг. Он появляется на два-три дня, в которые попеременно прикладывается то к Вичке, то к бутылке. Иногда заходит на кухню остыть и выкурить сигарету. Во время дайвинга он одет в трико, из которого торчат трусы на тугой резинке, оставляющие странгуляционную борозду на бледном животе. Кажется, сейчас он откинется на спинку стула и, икая, запоет: «Ой, цветет калина в поле у ру-у-чья». Но он никогда не поет. Да и говорит редко — преимущественно в те моменты, когда принятое количество алкоголя делает речь невнятной или малоразборчивой. В начале запоя его глаза серы, как сабельная сталь. К третьему дню, не меняя оттенка, становятся похожи на талый снег. Вичка за глаза называет его «Компотов», но сложно понять, кличка ли это, фамилия или должность. При нем она обращается к нему «товарищ подполковник» либо «Владимир Михайлович». Когда он сидит напротив Янины Сергеевны и, покачиваясь, курит, пристально глядя в ее сторону, у нее возникает впечатление, что он то ли подозревает ее в совершении преступления, то ли замышляет оное в ее отношении. В квартиру он заходит маршевым шагом, с двумя пластиковыми пакетами в каждой руке. Бри, дорблю, горгонзола, пармезан, хамон, рейнские копченые колбаски, пармская ветчина, белужья икра, осетрина, соленый лосось, тунец, балык, красный луциан, дуриан, личи, ведерко «Haagen Dazs», шесть бутылок «Московской».

Выходит — выбритый, причесанный, опрысканный одеколоном, но нетвердый. На лацкане пиджака — латунная эмблема. Меч, спрятанный за щитом, отмеченным двуглавым орлом.

— Слушай, и зачем он тебе, такой процессуальный? — спрашивает Яся у соседки. — Я с ним на собственной кухне чувствую то пострадавшей, то подозреваемой.

— Ты что, очумела? — кричит на нее Есюченя. — Человек тебе четыре сумки еды приносит! Четыре!

Яся пробует: балык, осетрину, белужью икру, соленый лосось. У еды вкус, как на поминках. Ей кажется, что есть ее — то же самое, что покупать в магазине конфиската.

За полгода жизни в Москве удалось отложить две с половиной тысячи долларов. Все остальное ушло на саму эту жизнь. Ахиллес никогда не догонит черепаху.

Рустем стал очень занят. У него крупный заказ. Яся звонит ему раз в три дня и предлагает встретиться, но Рустем не может. В клубе он появляется всего один раз, машет Ясе ручкой от стойки, опрокидывает в себя пятьдесят виски и ретируется. Вскоре после этого подходит Аслан и спрашивает, не видела ли она Леночку-Миюки. Яся ее не видела.

Рабочий материал вокруг спаривается и конъюгируется, как инфузории. На глазах у персонала собираются и снова разрушаются красивые и некрасивые пары, некоторые из них держатся целых пять-шесть ночей. Причем некрасивые почему-то дольше, чем красивые. После этого партнеров увлекают за свои столики и в свои альковы другие особи вида. Одного ребенка слишком много, одного партнера слишком мало, так, кажется, они живут. Глядя на калейдоскоп связей, Яся представляет себе новый кинематографический язык. При появлении персонажа в кадре рядом с ним загорается число. 10. Или 20. Или 50. И у тех, у кого число превышает 20, — глаза, заглядывающие как будто сразу на изнаночную сторону души. Китайцы полагали, что человека старит каждый новый пережитый раз. Янина видит, что все тоньше: человека старит каждый новый пережитый человек.

Среди тонн разноцветной рекламы, которая как будто липнет своими яркими картинками к рукам — большой белый конверт из Тарасова. Московский адрес вписан Лауриной рукой без ошибок. Почерк у Лауры прилежный, всмотревшись в эти ровные буквы без наклона, можно понять даже то, как она убирает дом — без пылесоса, оставляя в комнатах жасминовый аромат. Внутри конверта — открытка с видом на Свислочь в районе пл. Победы и короткой припиской: «Этот город по вам то скует». Проверка орфографии опять подвела. Янина отмечает, как аккуратно Лаура выбрала тоскующего по Ясе субъекта: не дом, не Тарасово, не папа, не семья, не сама Лаура. Все политкорректно: тоскует по хозяйке флигеля единственно город. Как таковой. Всего остального мог не понять Сергей Юрьевич, попадись ему открытка в руки (вероятность этого, с учетом привычки садовника Валентина Григорьевича перлюстрировать не только входящую, но и исходящую корреспонденцию, исключать нельзя). Рядом с открыткой — крохотный прямоугольник казенного конверта. Яся уже знает, что там будет цифровой код вместо обратного адреса. «О процедуре исполнения по решению дела номер 2233-23-1КР» — значится рядом с адресом получателя. Ответчица разрывает конверт, и оттуда выпадает машинописная страница.

Яся, после продолжительных колебаний, решается показать машинописную страницу пьяному Компотову. Тот перечитывает ее несколько раз, откладывает и снова принимает вид, как будто сейчас начнет петь.

— Я в розыске? — быстро спрашивает у него девушка, боясь, что товарищ подполковник забудет содержимое документа.

Компотов хмурится, делает глубокую затяжку, выдыхает, в процессе выдоха становясь трезвей. Потом меняет выражение на лице, убирает из него лирику и рявкает, покачиваясь:

— Ты клин с палкой не болтай!

Потом кладет кулак на стол и двигает им по клеенке, как Чапаев. Его речь невнятна как по форме, так и по содержанию:

— Ты для них — потеряшка. Тебя ни закрыть, ни зарядить. Да и чего возбуждаться? Просто лыжи превентивно сломали, чтобы не улетела, а на разы нужно, чтобы мощней было. На разы подают за убийство. За грабарь. А тут фактически алименты, «ущерб», «компенсация вреда». Мы таких своих не ищем, а тут Белоруссия. Поедешь на малину — примут. На ксивконтроле. Может, удослич отберут, а может не отберут, просто ляпнут «Отказано в выезде сроком на пять лет». Но ты на земле сейчас, так что не кипишись. Из Москвы — хоть на Канары, у нас с Белоруссией списки ограничников не в согласе. А въедешь к своим — готовься к консерве.

Из дальнейших расспросов осужденная понимает, что в России ее искать не будут, но из Беларуси в случае возврата не выпустят. На следующий день она идет в турфирму и фуфлыжит себе годовой шенген. «Для подачи нужна страховочка. Хотя бы символически, на тридцать дней. Какую компанию вы предпочитаете?» — спрашивает агент. Девушка молча протягивает ему полис небесного цвета, купленный в другой жизни и другой Ясей. Два года. Все страны мира. Агент долго щелкает мышью с озадаченным видом, а затем озаряется широкой улыбкой: «Да, компания “БелРосТорфСтрах” есть среди аккредитованных для подачи документов на шенген. Смешное название просто». — «А “Роснефтьстрах” не смешное? — поднимает брови клиентка. — Почему нефтью можно страховать, а торфом нет?» Ей кажется, что пренебрежение жителей нефтяной страны к торфу отдает колониализмом. Но она не развивает эту мысль.

Желание государства ограничить Ясины перемещения по миру приводит к резкому возрастанию в ней желания этих перемещений. Поехать она, впрочем, все равно никуда не может — жалко денег. Но иногда сама возможность бегства из неволи в нескольких направлениях, а не в одном доставляет острое удовольствие.

— В Советском Союзе каждый был директором, — рассуждает Аслан, быстрыми движениями большого пальца разравнивая себе помятые о Вичку брови. — Продавщица в мясном отделе была директором мясного отдела. Захочет — продаст колбасы, не захочет — не продаст. Тракторист был директором трактора. Захочет — сольет дизель, не захочет — не сольет. Доктора, учителя, даже сантехники — все вели себя как директора. Хочу — заменю батарею, не захочу — иди на хер, у меня шаркрана нет!

Есюченя горячо кивает. Ей нравится, как было в Советском Союзе. Она ведет себя, как директор своего тела. Яся думает, что в Беларуси все как было в Советском Союзе, только директор один, а тракторов много. В России все сложней: на каждый трактор по менеджеру, оперу и хану.

Вичка зовет ее с собой на день рождения к Аньке Вертолетчице. Как она выражается, оформляя приглашение, «посмотреть на карьерные перспективы». Анька была светлячком в их саду, но год назад демобилизовалась в декрет. Приглашены также Большая Мэрилин и Леночка-Миюки. Большая Мэрилин не приходит потому, что у нее депрессия.

Анька живет в большой двухкомнатной квартире на Кутузовском. В квартире сделан ремонт в стиле Caucasus fusion: высокие потолки забраны ступенчатыми карнизами с диодными лампочками, между комнатой и кухней пробита арочная колонированная ниша с виноградом в капители, у входа — нимфа в виде барельефа. Анька настолько похожа на интерьер, в который демобилизовалась, что непонятно, что было первично — ее вкус, который привел к колонированной нише и диодам в ступенчатом потолке, или, наоброт, вкус интерьера, который предопределил перманент на Анькиных бровях, вытатуированную родинку на мочке уха, а также розовый топик и тапки с заячьей опушкой. Анька демобилизовалась из имиджа крашеной блондинки примерно тогда же, когда и из клуба, судя по отросшим на двадцать сантиметров корням. Она умеет готовить эспрессо в кофе-машине, а еще у нее есть остывшая пицца, которую никто кроме Яси не хочет есть из-за мыслей о фигуре, и принесенный девушками тортик, который есть пока рано, так как не открыли шампанское.

Подруги общаются, начиная каждую фразу словами «Я тут подумала…» и «Меня так бесит, что…» Миюки в их кругу начисто лишается томности безо всякого алкоголя, обильно рассказывая о том, что «она тут подумала…», и что «ее так бесит, что…» Ясю бесит и первое, и второе вступление, но она ест холодную пиццу и молчит. Карьерные перспективы не кажутся ей заманчивыми.

По полу среди машинок, зайчат и тюленей ползает маленький Муслимчик. Время от времени он поскальзывается на крупных перламутровых бусинах, рассыпанных по ковру.

— У тебя ожерелье рассыпалось, — говорит Яся Аньке.

— Где? — вскидывает брови мама Муслимчика.

— Вот, смотри. — Яся поднимает одну из жемчужин. — Не боишься, что твой малой проглотит? Он ведь может этим жемчугом подавиться.

Молодая мамаша хохочет:

— Это не жемчуг! Это кокаин! — Она мнет жемчужину в пальцах. Внутри тонкой пленки — белый порошок.

Через час приходят еще две подруги — Ирка из салона красоты и Верочка из парикмахерской. Девушки открывают шампанское и отрезают себе по ломтику торта «Киевский». «Я тут подумала…» — время от времени начинает одна из них. Когда с шампанским покончено, Леночка Миюки собирает все бусины, Анька Вертолетчица вскрывает их и высыпает вещество из тонкой целлофановой закрутки. По-школьному пахнет мелом. Вичка Есюченя достает зеленую купюру с летящим по ней коричневым зайцем и белорусской надписью «Адзін рубель» и делает первый заход. Всосанные дорожки оставляют на гладкой поверхности стола белые следы — пачкается мел, которым щедро разбодяжено вещество, продаваемое в Москве как кокс.

— Будешь? — Вичка протягивает Ясе свернутую трубочкой купюру и разравнивает две дорожки пластиковой скидочной карточкой.

Яся разворачивает купюру и внимательно рассматривает ее. Когда-то именно так, прыгающим через 1992 год зайцем, в ее страну пришла независимость. Его контур был взят из книги «Звери и птицы нашей страны» 1957 года выпуска, что как будто предопределило преемственность атмосферы в системе, по монетарным венам которой текли эти зайцы. Возможно, скопируй тогда Гознак зайца из Британской энциклопедии, Вавилонская лотерея так и осталась бы в 1957 году.

— Я одного не пойму. Почему «зайчики»? Почему не доллары, как в «Криминальном чтиве»?

— Через доллары иней только депутаты Госдумы нюхают, — усмехается Вичка, втирая в десны остатки невсосанного вещества. Ой, нехорошо будет ее деснам от мела. — Бакс имеет рельефную фактуру, на всех этих решеточках и сеточках остается до фига материала. Поэтому среди ценителей блоу идет настоящая охота за белорусскими рублями периода объявления независимости. Они супергладкие — тогда экономили на степенях защиты. Так что давай, втяни — не тяни!

— Нет, спасибо. Я не собиралась. Купюру интересно было посмотреть. — Янина передает рубль Леночке.

Та с готовностью зажимает левую ноздрю.

— Чудишь ты, мать, — удивляется Вичка.

После этого девочки разговаривают, причем беседа строится в основном вокруг того, как их бесит то, какого качества кокаин продают в Москве и по каким несусветным ценам. Верочка жалуется, что директор ее парикмахерской, тридцатилетняя старуха Шапокляк, взъелась на нее за огромные чаевые, которые ей оставляют клиенты. «Потому что я же красивая, вот и оставляют», — разводит руками мастер ножниц и расчески. «И, вы прикиньте, что она сделала! — заламывает руки Верочка. — Она перевела меня из мужского в женский зал! В женский, ну! Так мало что платят все ровняком, так теперь еще каждая вторая обстриженная мне скандалы устраивает! Мол, плохо стригу! А все потому, что какая у меня грудь — и какая у них!»

Леночка-Миюки, разомлевшая то ли от кокаина, то ли от быстрой ответки кокаина, выдает мудрым хрипловатым голосом: «Женщина учится ненавидеть в той мере, в какой разучивается очаровывать». Яся вздрагивает.

Когда темнеет, появляется отец Муслимчика. Аслан деловит, обаятелен и игрив.

— Ну как вы тут, девочки, веселитесь? Все нормально? Всего хватает?

Аслан целует Аньку и далее по кругу: Верочку — в щечку, Вичку — в губки, Ирину — в щечку, Леночку — в губки, Янину — в щечку. Потом появляется коньяк, потом опять шампанское, разговор идет с провалами.

— Меня так бесит, что бабы сейчас вот снова на брильянты привстали, — вещает Вичка. — Помните, недавно было — нормально бижутерию под вечернее платье все цепляли. А сейчас снова — кто «Де-Бирсом», кто Смоленском в ушах светит. На ногах — «Тамарис» блохастый, сумка с рынка, вся в троллейбусе чужими спинами измята, а в ушах — по четверти карата!

— Ой, я тут подумала… — Ирочка замахивает полный бокал шампанского. — Вот раньше, когда малая была, казалось, что клуши камнями мужикам маякуют. Типа, смотри, какая я вся брильянтовая для тебя. А потом, как мир повидала, расклад лучше поняла. Потому что какой мужик на «Де-Бирс» в клубе пойдет? «Де-Бирс» же значит, что ценник утраивается. И тут уже если на Тенерифе звать, то сразу нужно шоп-косарь резервировать на карточке. А кого такой старт в отношениях манит?

— Я тут подумала… — перебивает Леночка. — Это для других баб, да?

— Я о чем говорю! Камни нужны, чтобы других сучек бесить. Вот ты вышла в свет, показала всем свои полкило в ушах, выморозила конкуренток, и, пока у них бесы, в спа пошла манговый фреш жрать. А этих пусть хоть перекривит.

— Не, ну женский зал! — негодует Верочка.

Провал, Анька Вертолетчица баюкает Муслимчика, Муслимчик орет, Аслан по телевизору смотрит керлинг, Ирочка и Верочка спят, Леночки и Вички не видно. Снова провал, разгар ночи, новая вспышка активности — девочки разливают по бокалам виски, из аудиосистемы, громко, — завывающий голос Айдамира Мугу: «Черныйе глауза! Вспоминаюу умираюу — черныйе глауза! Только о тибе мечтайюу! Черные глауза!» Муслимчик спит мертвым сном. Аслан в майке со смешными бретельками гладит рубашки.

Ирочка плачет, мешая слезы с «Ballantine’s» в пропорции три к одному, и рассказывает свою историю. Сцена — как на сеансе анонимных алкоголиков, девушки собрались вокруг нее кружком, внимательно слушают.

— И там новый кондо, ну то есть вообще нулевой, а у нас со Степой — любовь, то есть я вообще всех своих мальчиков обзвонила, даже Сереже сказала, что у меня теперь отношения. А Сережа был друг, друг, не мальчик — друг! Я ему только когда пьяная давала! В общем, даже Сережу, даже его попросила больше не звонить! А про Степу говорили, что у него жена фотограф в Нью-Йорке, что она только наездами в Москву. Что квартира на ней и вообще все! Даже «Порш» евонный! Короче, что все — на ней. И она нормальная длинноволосая брю, и что он с ней не только из-за кондо этого нулевого, а вообще и по жизни, романтика, по типу. Но я не верила, понимаете, он таким нежным умел быть, шептал разное. Ну вот, так он в квартире запрещал мне курить, я на балкон выходила. И вот я как-то курю, а там — дождь! Дождь, понимаете? И под этим дождем! — Ирина разражается рыданиями. — Весь пол этого балкона! А он лиственницей выстелен! Весь! Пол! Этот! В набухших волосах! Черных! Брю! Их когда сухо — не видно было! А как подмочило — проступили! Ну и я… Эти волосы… Аккуратно так… Собрала… В комочек… И выхожу с балкона этого… А он на меня смотрит… Так… смотрит…

Плакать начинают и Верочка с Вичкой.

— Я вам что скажу девчонки, — бодро вступает Аслан, пыхтящий за гладильной доской. — Хотите выкупить, женат мужчина или не женат, — посмотрите, как он управляется с утюгом.

Движения Аслана точны и лаконичны. Одним движением он выпрямляет рукав, проглаживает его, затем переворачивает рубашку и идет по планке.

— Женатому все супруга гладит. И даже если умел что-то — через полгода уже не вспомнит. А когда мужчина холостяк — он с рубашкой обращается, как Мимино с самолетом! — Аслан широко улыбается.

Высказанное им наблюдение расстраивает одновременно и Аньку Вертолетчицу, и Вичку Есюченю, причем вторую — по непонятным причинам. Девушки пьяны: Верочка — умеренно, Ирка — сильно, Вичка — сильно, Анька — умеренно, Леночка — сильно, свою степень алкогольного опьянения Яся определить затрудняется. Они прощаются, и Аслан их снова целует по кругу: Верочку — в щечку, Вичку — в губки, Ирину — в щечку, Леночку — в губки, Янину — в щечку. Анька обнимает Есюченю — Яся внимательно смотрит на эту сцену, пытаясь увидеть в ней смыслы, которых можно было бы ожидать. Но подружки ведут себя так, будто десять классов сидели за одной партой и не расстроились пять минут назад из-за одного и того же мужчины. Усадив Вичку в такси, Яся решает прогуляться — уже утро и весна, застывшая на пороге лета. Она набирает Рустема, но он опять очень, очень, очень занят.

Янина берет себе плохой кофе в киоске и бредет по оживающим улицам. Она вспоминает фразу про «карьерные перспективы», и внезапно, без предупреждения, ей становится так мерзко, что она захлебывается от нахлынувшего ассортимента эмоций. Она вдруг понимает, что подошла очень близко к мироощущению девушек, в террариум которых заглядывала всю ночь. Она видит, что она сама — без пяти минут рептилия. Ясно, как будто оказалась на веточке, под стоваттной лампочкой, она различает каждую чешуйку своего нового облика. Осознает, как быстренько и с какой энергией превратила содержимое своего сердца в сэйл. Как незаметно для себя, подталкиваемая в спину испугом перед нанесенным государству и требующим компенсации «ущербом», навесила ярлычки с дисконтными ценами на все воспоминания, еще совсем недавно казавшиеся тканью, из которой сшито ее «Я». Как сама отнесла в комиссионку все, во что верила. Вещи, о которых не только другим рассказывать нельзя — даже себе можно позволять думать лишь шепотом.

Яся сдергивает с запястья модульный браслет «Pandora» с разными по форме и узору серебряными птичками и метко отправляет его в мусорное ведро. Она больше никому не скажет ни слова — ни про Царицу, ни про Будду.

Дома снова торчит похожий на оловянную ложку Компотов. При нем Яся чувствует себя задержанной и поэтому спешно уходит погулять. За ходьбой мысли плавно увлекают ее к бархатному уюту пинты «Guinness», подкрепленной двумя шотами «Jamesons». Не в силах противостоять, она сворачивает к родному детскому вишневому садику. Тут выясняется неприятное: поскольку сегодня — не ее смена и карточка входа-выхода не активируется, за пиво и виски, которыми, понятное дело, Янина Сергеевна планировала только начать, придется платить своими деньгами. Испорченные планы на вечер похожи на попытку самостоятельно переустановить драйвера «Windows»: начинается все просто и респектабельно — «Откиньтесь на спинку кресла и отдохните», а заканчивается всегда паникой всплывающих уведомлений о поврежденном архиве, отсутствующих файлах и необходимости обратиться к поставщику услуг. Впрочем, Яся знает жизнь с ее хаками: она подходит к Леночке, нежно берет ее за часики на броши и предлагает напиться вместе по ее аккаунту. Леночка, попищав немного свои кукольные возражения, соглашается. Но с манящего покоем и негой ирландского пива приходится по капризу провайдера переключиться на японское виски «Suntory». Они прячутся в темноте последних рядов, где их не запалит Аслан, Леночку — за тунеядство в рабочее время, Ясю — за использование клубного жидкого реквизита в нерабочее, и глушат виски. Янина с ужасом замечает, что двести виски избавляет ее от брезгливости к пресмыкающимся, с которой она недавно осматривала свою жизнь. Более того, интерьер клуба перестает выглядеть террариумом. И если это алкоголизм, то где его асоциальность? Почему он дисциплинирует и настраивает на рабочий лад? А все трезвое в тебе кричит бежать из этого Чехова?

Они за час выпивают бутылку виски без закуски, и в Ясе вдруг откупоривается откровенность: она пересказывает свои сомнения, щедро снабжая их побочными сюжетными линиями — про Компотова, про запах, который встречает в квартире, когда ты заходишь в нее, а свет уже выключен и Вичка занята, про письмо из суда, про надоевшие «Цезарь», шесть видов пиццы и филе из курицы, про то, что она пьет слишком часто и уже не может даже просто пройтись по городу без мысли уложить переживания солнечного вечера на мягкую подушку алкогольного счастья. Леночка слушает ее внимательно, а потом приобнимает за плечи и распевно произносит:

— Не унывай. Позавчера я услышала историю. Я подарю ее тебе. — Она копирует чужую интонацию: — Это самая красивая история, которую я слышала. Ее нужно вспоминать, когда тебе плохо. Когда что-то не вышло. Или, наоборот, когда получилось слишком хорошо.

Ясины глаза жжет какая-то дрянь, мошка попала в них. Она смаргивает, и щекам становится горячо.

— Был такой немецкий философ, Ницше. Однажды он шел по полю и увидел квадратный камень. Он на него сел и понял. Что космос очень большой. В нем много всяких планет. И среди планет есть и такая же, как наша. С нами на ней. И когда-нибудь те мы, которые на этой планете, обязательно будем идти по полю. И увидим этот квадратный камень. И сядем на него покурить. И все повторится. И снова, и снова. Только камень будет круглый, а день не такой дождливый. В общем, ты просто знай, что все, что сейчас происходит, — вернется. А потому нет ничего по-настоящему грустного. Ведь хорошее будет снова, а плохого удастся избежать. Не плачь!

Леночка, полагая, что ее рассказ растрогал Ясю своим содержанием, обнимает ее, прижимаясь всем своим крохотным холодным тельцем. Та отвечает ей, стискивая ее, как плюшевую игрушку. Через три дня на телефон поступает звонок от Рустема. Она отклоняет вызов, а затем удаляет его номер из записной книжки. Его самого из себя она удалила еще во время объятий с Леночкой.

Яся подает документы в магистратуру по визуальным исследованиям белорусского университета, волею Вавилонской лотереи перемещенного в Вильнюс. Она сканирует и высылает им: исполнительный лист, решение суда Фрунзенского района г. Минска по делу 2233-23-1КР и постановление суда Фрунзенского района г. Минска «О дополнительных мерах по процедуре исполнения Решения дела номер 2233-23-1КР», с уведомлением о внесении в список невыездных. Через три дня из университета приходит на удивление человечное письмо, что, с учетом ее ситуации, Управляющим советом принято исключительное решение о приеме на бесплатную форму обучения с выделением стипендии в 350 евро в случае успешной сдачи экзаменов. Она заходит в «Черри Орчард» сообщить Аслану, что увольняется. Тот встречает ее решение со спокойным снисхождением: еще один марафонец не выдержал гонки под названием «Москва». Яся бредет собирать вещи, и тут город спотыкается о ветер.

Движение останавливается, все FM-радиостанции говорят исключительно о «метрах в секунду», улицы рождают собственный звук, получаемый от трения несущихся с огромной скоростью воздушных масс о бетон и кирпич зданий. Этот свист и грохот заглушает все остальное, включая вой сигнализации тех машин, чей сон растревожен ураганом. Птицы предусмотрительно прячутся. Погода меняется каждые три минуты. Вот вам солнце; вот вам ливень, косой, бьющий в лицо со всего размаху, заползающий в ноздри и уши; вот вам короткая вспышка жары; вот вам черная туча; вот вам пролетающее химерой белое облако, успевающее показать свои пухлые бока всей Москве за какие-нибудь десять минут.

Ветер — то, чего нет. Стоя за магазинной витриной, его можно заметить только по другим предметам, которым он придает подвижность. Пробегают волны по брандмауэру. Несется по асфальту подхваченная ветром урна, оставляя за собой конденсационный след разбрасываемых пивных бутылок. Качается крона липы. Ветер прячется за этими движениями, представляя собой иную плотность все того же воздуха. Увидеть ветер человек способен лишь в вещах, мешающих ветру нестись, в качании пилонов и ситилайтов, за которые цепляется его колючее, насыщенное песком и трухой брюхо.

Его порывы делают неподвижное подвижным, а живое — неживым. Люди кутаются в плащи, отворачиваются спиной и так замирают, надеясь переждать стихию. Ветер швыряет в них сорванные с кондитерских вывески, таблички с названиями улиц, штендеры с рекламой орехового моккиато и целлофановые пакеты, похожие на грязных ангелков мегаполиса. Водители автомобилей, обнаруживая склонность металла к легкомыслию паруса, устают предсказывать, куда их занесет при повороте, и останавливаются у обочины. Все прежде недвижимое, наоборот, обретает склонность к танцу: двери кафе, стволы каштанов. Вот подпрыгивает на полтора метра над проезжей частью троллейбусная стрелка: вверх-вниз, вверх-вниз, и можно с легкостью представить себе бит, который звучит в ее ушах. По асфальту раскиданы обломанные ураганом ветки.

Янина прорывается к ближайшему метро, обнаруживая свойство ветра закрывать прохожим глаза и рты, забиваться в уши. Она чувствует, как он подталкивает ее в спину, — так, как будто у нее выросли крылья. Рядом, выбивая ворохи искр, скачут по проезжей части оборванные контактные провода троллейбусной сети — прикоснись к ним, и погибнешь. Несколько зевак зачарованно снимают зрелище на телефоны — чем ближе к краю, тем больше лайков. Звонить никто никуда не собирается — зачем же забирать у себя и других дарованную космосом возможность стать популярным? Яся набирает МЧС, но там занято, конечно занято. Ветер проник и в связь.

Улицы, как во время военных действий, превратились в набор препятствий, за которыми можно укрыться, в географию легко простреливаемых участков, в места, уязвимые для атак и безопасные для пробежек. Как во время бомбежки, предпочтительным способом передвижения является подземка, и это хорошо видно по очередям к турникетам. Дожидаясь поезда, люди молитвенно смотрят под своды станций — им интересно, что там происходит, наверху? Коллективное воображение рисует падающую Останкинскую башню и накренившиеся купола Василия Блаженного.

Когда, наконец, Яся дома, она укладывается и слушает, как за окнами все время что-то грохочет и падает. Спать в ураган сложней, чем при грозе, но зато сны наполнены скрежетом мачт, хлопаньем парусов и стуком волны о борта галеона.

Для того чтобы длительное время жить в чужих городах, не имея постоянного дома, нужно не так много. Во-первых, это рюкзак, желательно емкостью не меньше чем двадцать пять литров. Крохотный фонарик — на тот случай, если судьба будет вести тебя в поисках ночлега по темной улице и ты не захочешь сломать себе ногу в обязательной в таких случаях яме. Семь маек, семь пар нижнего белья, семь пар носков — для того чтобы обеспечить себя автономной неделей без доступа к стиральной машине или прачечной-автомату. Два свитера разной толщины — один из них ты наденешь, когда второй будет в стирке. Двое джинсов, чтобы не отсиживаться дома, пока одни из них будут сохнуть. Зубная нить, зубная щетка, любимая мочалка — к ней у любого человека, не живущего по месту прописки, вырабатывается сентиментальная привязанность.

Не верьте «Hitchhikers guide to the Universe» Дугласа Адамса: полотенце в данном случае атрибут совершенно не обязательный, уж Яся-то, с ее опытом переездов, это знает. Полотенце много весит и занимает то место, которое можно подарить дополнительной паре обуви — той самой, за которую вы будете благодарить Вселенную в том случае, если намокнет первая. Полотенце не придает твоему имиджу респектабельности, как об этом лжет нам Адамс, утаивая от нас, что через неделю бродяжничества по съемным однодневным хатам в разных городах — или третьего переезда в пределах одного города — респектабельность потерял бы даже английский пэр. Кроме того, полотенце можно купить в любом хозмаге. На худой конец, допустимо использовать в качестве оного одну из сухих маек.

Также важны: гребень или расческа, желательно — складные. Их отсутствие вы заметите в первое же утро в дороге. Наушники, с помощью которых вы будете поддерживать себя музыкой, когда у вас намокнет и вторая пара обуви, а до найденных через «Booking.com» дешевых апартаментов будет еще три километра. Бродяга — человек духовный. Он имеет только то, что может унести на себе. Единственная его безусловная ценность — паспорт, все остальное может быть украдено без видимых последствий на съемных квартирах, и с этим ощущением смиряешься быстрее всего. Поэтому выше всего товарищ, не появляющийся по месту своей регистрации, ценит невещественное. Сочетания звуков, заставляющие душу озаряться — даже тогда, когда телу тяжело (и особенно тогда). Так что — позволим себе повториться — никогда не экономьте на наушниках. Равно как и на рюкзаке (от него зависит состояние позвоночника), обуви (здоровье ног) и завершающем важном аксессуаре: зонтике. Все остальное, за пределами перечисленного, либо не нужно человеку, либо легко заменимо, либо его, при изрядном весе (например, в случае с шампунем), так просто добыть, что таскать с собой не имеет смысла. Желательно, чтобы в упакованном виде вес вашего рюкзака не превышал семи килограмм — это сообщит спине легкость, а ногам возможность пройти двадцать пять километров до жилья по маршруту, общественный транспорт вдоль которого пунктирен.

Наша героиня занята покупкой зонтика. Она стоит в судорожно алчущем дневного света подземном магазине и перебирает зонты, отмечая, как по мере уменьшения размеров и веса пропорционально увеличивается цена. Ее московский зонтик на длинной изящной ножке для переезда в Вильнюс и попыток выжить там на 350 евро в месяц совершенно не годится и подарен Вичке. Взамен та предлагает «земеле» свою главную материальную ценность — фляжку для коньяка с выгравированным на боку портретом растрепанного полосатого котенка. Феминное вместилище маскулинного греха. Аксессуар для нежного алкоголизма. Янина Сергеевна подарок брать категорически отказывается: она уезжает от алкоголя, а не с ним. Собираясь в новую жизнь, важно не брать с собой вредные привычки.

Зонтик — другое дело.

Перебрав дюжину, она склоняется к легкому и прочному на вид «Davek» в три сложения и уже представляет, куда можно его вбить в плотно утрамбованном рюкзаке, когда сзади слышится ироничный голос:

— Ну и г-где твой велосипед?

Она резко оборачивается. Все та же рыжеватая щетина. Все тот же шрам в форме чайки над бровью. Все те же непослушные кудри. Все та же улыбка. Нет, улыбка немного не та. Как будто он весел лишь одной стороной губ, вторая замерла на месте. Он выглядит на те же двадцать с небольшим. Впервые за время знакомства, ей кажется, что она стала немного старше того, кто был для нее когда-то «дядей». И пока она постигала взрослую жизнь, он оставался тем юношей, которого она однажды увидела возле шлагбаума в лесном лагере в далекой и теперь уже запретной стране.

— Велосипед? — отвечает Яся, усмехаясь. — Он теперь работает гидродрагой. Собирает ламинарию. На дне Малмыг. По распределению.

Его глаза вспыхивают искринками, улыбка становится шире и как будто ровней, хотя края губ подрагивают. Ясины руки продолжают сминать выбранный «Davek», он смотрит на это и говорит, задумчиво и медленно, как будто сформулировать хотел что-то другое:

— З-зонтиком… От ветра не закроешься.

— А кто сказал, что зонтик мне нужен, чтобы закрываться от ветра? — Она рассчитывается с продавщицей, и ее волнение выдает лишь то, что при этом забывает дождаться сдачи. — Может быть, я на нем хочу улететь на Луну. Где меня ждет Озеро Радости.

Он кивает, отводит глаза и трет их пальцами. Кожа его лица и рук имеет цвет корицы. Вокруг циннамоновых запястий — плетеные кожаные и стеклянные браслеты с узорами Африки и Океании. Он как будто провел под нездешним солнцем столько времени, что сменил расу. Загар въелся в поры, как никотин в ногти курильщика. На безымянном пальце — тонкая светлая полоска. Загар уже успел мазнуть по ней охрой.

— Ты исчез в прошлый раз… — говорит Яся. — Не оставив ни телефона, ни имени. И я так тебя искала и так много разговаривала с тобой, что мне нужно было придумать, как тебя зовут. Я стала звать тебя Ветром. Потому что каждый раз…

— А я ждал тебя в нашем лагере, — перебивает он. — Ждал, но чувствовал, что ты не придешь. Я не видел тогда людей вокруг. Из-за одного очеловеченного заблуждения… С глазами, в которых днем было небо, а ночью — звезды.

Они поднимаются из магазина на воздух и бредут по улице. Со стороны может показаться, что это обычная московская пара, обсуждающаяся, что они будут есть на ужин и в какой кинотеатр пойдут в воскресенье.

— Ну и как Симонетта? — жестоко спрашивает Яся, хотя она уже знает, как Симонетта, и знала еще до того, как он надел на безымянный палец невидимое теперь обручальное кольцо.

Его губы дергаются и ползут в сторону, выдавая гримасу то ли обиды, то ли отчаяния, но Янине видно в первую очередь разочарование. Здесь она должна остановиться, взять его за руки, сжать крепко его ладони и твердо сказать:

— Я все знаю. Я знаю про эту дрянь. Я знаю про то, как ты ее любил. И про то, как она тебя предала. Дело в том, мой милый Ветер, что количество людей на планете Земля остается неизменным. Все время ее существования. А население постоянно растет. Из-за этого, мой хороший, Землю населяют тени. Некоторые из них носят платья воздушного шелка с рукавами буф. У них золотистые волосы, лежащие на мраморных плечах. В глазах у них днем небо, а ночью — звезды. Но, понимаешь, они — не люди. Они — тени. Людей очень мало. Людей всего двое. Адам и Ева. Я и ты. Мы много раз рождались в одной стране, одном городе. Мы были друзьями, мы были любовниками, а потом судьба делала нас солдатами двух идущих друг на друга армий. Но я всегда помнила о тебе и искала тебя. А ты всегда знал, что нужно сказать, чтобы эта девочка перестала плакать по маме.

Она хочет выдать все это ему голосом ровным и уверенным, но — не выдает. И за руки его не берет. И не сжимает его ладоней. Потому что не имеет на это права. Эти слова — такие подходящие и такие точные сейчас, — она уже говорила. Причем не один раз. Говорила совершенно случайным людям. Тем самым теням. И делала это за деньги.

Разговор таким образом распадается на две линии — ту, что произносится вслух, и ту, что не проговаривается. При этом ощущение, что собеседники прекрасно слышат обе линии и реагируют на них. Через несколько шагов становится не так уж важно, что из говоримого озвучивается, а что — лишь думается.

— Ч-что ты делаешь в Москве? — спрашивает Ветер вслух. — Какие дела заставили тебя выйти из-под защиты Ц-царицы Небесной и Земной?

— Я работала тут болотным огоньком, — резко отвечает Янина. — И сейчас как раз готовлюсь к замене тьмы светом.

— И к-как было в потемках? Интересно? Или н-не очень-то?

Янина подмечает, что Ветер все так же худощав, у него такие же острые локти, но при этом он как будто утратил шарм абсолютно уверенного в себе человека. И слегка растерялся. И дело не только в легком заикании, не заикании даже — повторе первых звуков в некоторых словах, но — в слегка сбитом с толку взгляде, в рассеянной жестикуляции, в легкой сгорбленности. Но во всех этих крохотных детальках проявилось что-то настолько родное, настолько трогательное, что Яся видит в этом больше обаяния, чем в прежней галантно-говорливой ироничности.

Где-то между предыдущими репликами, то ли вслух, то ли в Ясином сердце, он успевает сказать, что слово «ветер» очень созвучно его фамилии.

— В потемках было интересно, но та я, которой было интересно, быстро стала перерождаться в болотную гниль. Я многое поняла, но цена оказалась не равнозначной товару.

— Н-например? Что ты поняла? — спрашивает он.

— Например, что людей хорошо проверять, заказав еду в ресторане. — Янина делится только теми мыслями, которые не успела девальвировать коммерческим разговором. — С некоторыми не замечаешь, как шеф полтора часа запекает каре ягненка с розмарином. С другими успеваешь истомиться даже за те десять минут, что требуются для пиццы «Кватро Стаджони». Есть и такие, с кем страдаешь, еще не успев прийти в кафе. Они только спрашивают твой телефон, а тебе уже невыносимо хочется уйти. Весточек от отдельных личностей ждешь, как самого главного события в жизни. И помещаешь себя в ад. Ведь ожидание — это демон. Так мне сказали недавно. — Тут ее прорывает. — Я ведь даже у дерева просила, чтобы ты вернулся!

— Я был далеко от Земли, — тихо отвечает он, и губы его опять ползут в сторону, а глаза наливаются тяжестью. Ветер добавляет: — Счастье тоже бывает демоном. Ты думаешь, что тебе хорошо, потом проходит время, ты оглядываешься назад и видишь, что это был не ты. И вслед за этим накрывает отходняком. Рай невозможен. Только радость. Целое ее озеро. Там, наверху.

Яся хочет рассказать про дерево баньян. Про то, что рай есть. Но он — не место. В него очень просто попасть, изгнав из себя демонов страха, ревности, неуверенности и ожидания. И что с последним сложней всего. Не склонный к медитации человек в этом случае должен просто дождаться. И что — да, она теперь знает ответ на заданный ему в Малмыгах вопрос. Чувство, про которое она спрашивала. Это когда тебе просто физически хорошо с кем-то, от того факта, что он рядом. Но все это не нужно произносить. Все это и так понятно.

Потом они прогуливаются вдоль высотки МИДа, и он рассказывает об экваторе, о раскопках в условиях, когда литр воды выходит из тебя с потом за час, когда просто сидеть сложно из-за того, что сердце выдает двести в минуту. Про малярийных комаров, тропических тараканов, про цикад, стрекот которых не дает заснуть ночью. Он здесь, в Москве, на один день, выступил на археологической конференции, а завтра… И чем больше он говорит, тем страшней становится Ясе. Это плохо мотивированный, но очень интенсивный страх, происходящий из понимания того, что будет дальше. А дальше — вот буквально прямо сейчас — они расстанутся. Опять. На год, на два. На жизнь.

А потому она останавливается, обнимает его, прижимается к нему и произносит несколько слов. После чего они идут в крохотный номер, снятый для него университетом в третьесортной гостинице. Номер, состоящий из кровати, окна и почему-то серванта с шестью коньячными бокалами. Они ложатся на эту кровать и на этот раз их руки соприкасаются — так, как хотелось когда-то Ясе в травах вокруг Малмыг. Он пытается прерваться, но она лжет ему: «Не надо. Сегодня — можно».

Потом они раздвигают шторы, и оказывается, что на дворе — глубокая ночь и что проснувшийся голод можно утолить только в ночном магазинчике под отелем. И из еды там — только скучная и подсохшая ветчина, напоминающий ножку стула сервелат, бесполезные макароны, черствый кекс и яйца, которые буйная Янина предлагает пить «из горла» в археологическом брудершафте, прямо на месте. И они покупают десяток, а также, по настоянию Ветра, — кекс, ломтик ветчины и майонез. Они возвращаются в отель, и Ветер, наловчившийся выживать в не вполне приспособленных для этого условиях, приготавливает яйца в коньячных бокалах. С помощью обычного кипятильника. В стиле пашот. И они едят яйца пашот единственной найденной в номере ложкой, и те, раздавленные о коньячное стекло, пускают свои желтые слезы внутрь бокалов, и Яся опять поражается его умению превращать в увлекательную игру все, чего он касается. Потом они снова занавешивают шторы, и как-то очень скоро через них начинает пробиваться солнце, и до поезда три часа. Тут Ветер снова поражает ее, составляя из половинок кекса, ломтика ветчины и яиц практически совершенный сэндвич Бенедикта — с той лишь разницей, что вместо голландского соуса в нем использован близкий если не по вкусу, то по цвету майонез.

Потом они на вокзале, и он оставляет ей свой белорусский мобильный телефон. Свое имя и фамилию он сказал еще в начале встречи, но она их не запомнила, так как они показались ненастоящими. Она крутит в руках бумажку с номером — совершенно бесполезным, с учетом того, что страна, из которой на него можно позвонить, не существует на Ясином глобусе.

И они расстаются. Опять. Не зная: на год, на два. Или на жизнь.

Дождь рисует на лобовом стекле ночного автобуса ветви деревьев. Когда побеги потеков становятся слишком длинными, их смахивает дворник, и все начинается снова. На трассе вырастают светящиеся города из идущих на Москву фур. Линия горизонта маркирована ожерельями огней — в зависимости от расстояния, они ползут то быстрей, то медленней. И кажется, что автобус стоит, а движутся именно они.

Янина окружена самым разношерстным и самым загадочным племенем на Земле — племенем случайных попутчиков. Каждый из нас побывал в его кругу хотя бы раз, каждый из нас знает ту доверительность, с которой члены племени обращаются к совершенно не знакомым людям, включенным плацкартой в родовой хоровод. Автобус напичкан перегонщиками, челноками, контрабандистками, казахами и казахчатами. Последние едут в Германию жить на пособие, так что их паспорта являются одновременно и трудовыми книжками. Слева разговор, собеседники драпированы темнотой:

— Хорошо, сынок. Едешь из Нижнего Новгорода в Новокузнецк. Давай маршрут.

— Так, надо подумать. Эх-хе-хе. А если по навигатору?

— Сколько раз говорил. Ты, если водителем готовишься стать, карту должен не просто знать. Ты ее чувствовать должен. Каждый изгиб. Каждую речку.

— Сейчас, сейчас, папа! Вспомню только… Так, после Новгорода — Казань. Потом — Самара.

— Ну здрасьте-покрасьте! Зачем тебе Самара? На двести километриков хочешь вниз махнуть?

— Ой, да… Ошибся. Хорошо… Что же там дальше, после Казани?.. Челябинск?

— Уфа, дуралей! Про Уфу забыл!

— Да, вот сейчас помню! Уфа — Челябинск — Омск — Новосибирск. А там уж и финиш, через Кемерово.

— Молодчина, сын! А где на отрезке Челябинск — Омск на ночевку станешь?

— В Ишиме! Чтобы границу обойти! Остановлюсь на постоялом дворе у тети Наташи.

— А как найдешь ее?

— По рации на трассе пробью. Везде люди. Подскажут.

— Молодец! Звезда героя!

— С паркинга дашь выехать?

— Пока пустой — выедешь. А как машины загрузят — ты меня извини, курсант!

— Ну па-а-п!

Янина сидит с закрытыми глазами. Она не хочет спать, она хочет захотеть спать. И реализовать это отсутствующее сейчас желание, поспав хотя бы немного. Потому что за завтрашний день ей нужно будет поступить в университет, снять жилье или найти дешевый хостел. Потому что за завтрашний день ей нужно уехать из Москвы. И ощутить себя жительницей другого мира. Она видит себя в тоннеле между двумя городами. У этого тоннеля есть только две точки: входа и выхода.

Когда уже на рассвете автобус выруливает на высокую эстакаду и мчится через застроенный карлсоновскими домиками, открыточными костелами и запущенными дворцами город, у нее возникает впечатление, что она переместилась из бетонной панельки в антикварный магазин. Тут все мило и почти все нуждается в ремонте. То, что в Беларуси непременно покрасили бы, в Москве — продали бы, тут стоит никому не нужное и покрывается зеленоватой венецианской плесенью.

Она бредет от вокзала, абсолютно очарованная вильнюсскими дверями. Они все — из другой эпохи. Той, в которой на люстры помещали латунных фей, а вход в жилище обещал не безопасность, но — изящество. Время застыло тут в девяностых, от морока воспоминаний о которых города, в которых она успела побывать, спешно избавились.

Янина завтракает в напоминающей интерьер кукольного мультфильма пиццерии. Перед ней на столе — гора бумажного сора. Вскрытый синий конверт с новой симкой, соглашение с мобильным оператором, газета с объявлениями о сдаче жилья. Соглашение и газета — на литовском, разобрать который после нескольких попыток девушка отчаивается. А потому она просто вставляет в телефон новую симку и выкидывает свой московский номер — единственную связь с ним. Несколько минут она раздумывает над тем, не написать ли ему sms: «Все хорошо, добралась нормально, где буду жить — не знаю», написать просто для того, чтобы он знал, как ее найти. Но решает не делать этого.

В коридорах университета пахнет, как в минском метро. Такая же матовая плитка. Комиссия быстро измеряет ей Барта, Фуко, Эко и Беньямина, и вот она уже магистрантка, с правом на скидку в троллейбусе и видами на вид на жительство (и то и другое еще предстоит оформить). Председатель комиссии — седой мужчина с морщинистым лицом. Ей кажется, решение о стипендии принимал именно он. Ее хвалят за то, что она приехала на экзамены с рюкзаком, забитым книгами. Эти люди думают, что за ее плечами — книги, а не все вещи, которыми Янина располагает в жизни.

На выходе к ней подходит коротко стриженная блонди и уточняет, действительно ли она «грин». Янина сообщает, что да, приехала только что и, да, квартира нужна.

— Хочешь жить со мной? У нас будет три комнаты на двоих, — предлагает блонди.

Ее зовут Саша и она с гендерных исследований. Яся отмечает, что люди с гендерных исследований заявляют об этом сразу после имени.

— Две сотки е за комнату с дверью, полторы сотки е за проходную без дверей, — озвучивает та условия.

— Я беру с дверью, — спешно соглашается Яся.

— Не спеши платить за стаф, пока пробу не сняла, систа, — машет пальцем перед ее носом Саша. — Поехали хибару смотреть. А ты правда на стайпе?

— Вроде да, — предполагает наша героиня.

— Ну, значит, я не промахнулась — деньги будут, в отказняк не уйдешь. А ты из плохих девочек, да? На митингах бедных милиционеров по шлемам каблуками била?

— Нет, с чего ты взяла?

— Совет не так просто растрогать. — Блонди криво усмехается.

Девушки выходят из здания и бредут по аллее к остановке. За оградой из можжевельника — автостоянки для студентов и преподавателей. На последней машины куда проще, чем на первой. Зато есть шлагбаум. Фуко бы порадовался. Но Яся думает не о Фуко. У нее есть воспоминание, связанное со шлагбаумом.

— Мне пятнадцать тысяч штрафа в Беларуси зарядили, — наконец возвращается она в разговор. — Я невыездная.

— Ну как-то ж выехала, — не верит Саша.

— Я в Москве жила, оттуда и приехала. У нас с Россией списки невыездных не совпадают.

— А я думаю, откуда этот акцент? — хлопает ее по плечу гендерная исследовательница.

Некоторые фразы, сказанные по-белорусски, звучат особенно остро.

— Акцент? Неужели так заметно?

— А то ж! А за что штраф?

— Я с распределения уехала.

— О, так ты не озабоченная! — восхищенно смотрит на нее Саша. — Ты — конченная! С распределения уезжать! А под правительственный кортеж прыгать не пробовала? Чтоб остановились и до дому подкинули?

— Так сложилось, — сжимает губы Янина.

Они едут в центр на троллейбусе, в котором звучит Шопен. Люди в троллейбусе брендированы лучше, чем в Москве. У окна сидит городской интеллектуал в твидовом пиджаке с замшевыми нарукавниками, в круглых очках и с седой бородой. На его лице глубокомысленное выражение. Вот едет бабушка, на ней — макинтош, полуботинки на каблуке-рюмочке, в руках — ридикюль и зонтик с костяной рукояткой. Рядом с ней — дипломник, у которого узор на бабочке перекликается с оторочкой на вырезе карманов, а в лаковых туфлях — шелковые носки алого цвета. Будучи уволенным с работы, человек тут как будто идет в специальный магазин для бомжей и покупает грязную парку и состаренные штиблеты, дабы видом своим сообщить, в какой социальной нише находится. Янина рядом со своей эффектной спутницей выглядит невнятно. Непонятно, студентка она, девушка из клуба или человек, едущий в тот самый магазин для бомжей. Ее социальная ниша, впрочем, не вполне ясна и ей самой.

Возле одного из мостов они выходят и после недолгой прогулки оказываются у здания, которое с некоторой натяжкой можно было бы назвать дворцом, без натяжки — особняком, а на нейтральное «дом», пожалуй, оно могло бы и обидеться. Вход венчает фигурка сидящего в круглой розетке младенца, а все правое крыло состоит из сцепленных пилястрами высоких окон, навершия которых увенчаны плоскими парусами с изображением белых лилий. Саша открывает украшенную изображениями стилизованных пальм и папоротников дверь, и они оказываются в просторном зале. В его пол впечатаны клетчатые пятна солнечного света: он льется даже с потолка, который удивляет собственной стеклянностью. В этом зале хочется превратиться в акокантеру или, на худой конец, в орхидею. И сделать смыслом своего существования простое вытягивание бутонов к солнечному свету.

— Я хочу жить здесь, — очарованно произносит Яся.

— Стояночка, sista! Эта комната не сдается. Здесь ты дашь дуба. Зимой тут двенадцать градусов. Отопление не справляется, слишком много стекла. Рамы рассохлись, им почти двести лет. Наши конуры — за этими дверьми. — Саша указывает на расходящиеся по сторонам от зала проемы.

— Тут была оранжерея? — Яся щурится в падающем сверху свете.

— Нет. Зимний сад. В девятнадцатом сьекле люди лучше вырубали эко-архитектуру. И плох был тот дом, в котором не было зимнего сада. Особенно если хозяин не колбасой торговал. А этим домиком владел ополяченный белорусский шляхтич, баловавшийся поэзией и живописью. В моем кабинетике он баловался поэзией, в твоем — живописью.

Саша с трудом открывает тяжелую белую дверь, где в раму из кистей и палитр старательно вписан барельеф усредненных романтизмом итальянских гор. Они увенчаны силуэтами акаций. На Сашиной двери — глубокомысленная муза, отложившая арфу и взявшаяся за перо. За дверью, у выходящего в сад за домом окна, — четвертая по счету в Ясиной жизни узкая кроватка. Янина будет спать в месте, где когда-то стоял мольберт, видя во сне то, что художник пытался вызвать к жизни наяву.

— Сейчас этим спотом владеет родственничек, получивший дом по реституции, вместе с обязательством сохранять фасад и согласовывать любой ремонт с кучей ведомств. Сам живет в хрущебе на Антакальне. Почти все деньги, которые получает за сдачу от меня и за левое крыло, тратит на отопление. Обычная шняга для этих мест.

— Погоди. А что ополяченный белорусский шляхтич делал в литовском Вильнюсе?

— Систа, ты с Луны свалилась? Город был передан Литве в тысяча девятьсот тридцать девятом. А до этого тут Сапеги мерялись дворцами с Радзивиллами. Или тебе нужно объяснять, кто такие Радзивиллы?

Ясе опять хочется найти и прочитать одну какую-нибудь книжку, где было бы все: и о Плачке, и о небе, и о Сапегах, и о том, почему в столице Литвы остались дворцы ополяченных белорусских шляхтичей, а в столице Беларуси — нет.

Стиральную машину в особняк с зимним садом не завезли, возможно не только из экономии, но для того, чтобы не царапать ткань времени такими явными нестыковками. В ванной комнате царит чугунная ванная с ножками в виде львиных лап. Рядом с ней — советский умывальник, в котором так удобно стирать. Куда удобней, чем в Малмыгах под душем.

Саша называет Ясю Янкой. Саша делает куда больше для ее образования, чем наловчившиеся копипастить рассуждения Жижека обо всем на свете лекторы. Саша упоминает о Вере Хитиловой, Микалоюсе Чюрлёнисе, Сьюзан Зонтаг, Алексе Колвилле, Боне Сфорце, Джеймсе Шуровьески, Юрии Кульчицком и Сиде Барретте. Она выстреливает списками из имен, книг, картин, тэгов и фильмов. Янка записывает все это, а по ночам рассматривает пронзительно печальные пейзажи Эндрю Уайета, сочувствует одиноким животным Алекса Колвилла и находит, что характер отстранения, исповедуемый этим художником по отношению к изображенным на его картинах людям, созвучен ее внутренним ощущениям. И что «Сказка II» Чюрлёниса — самое точное изображение детства, которое она видела (Янка вновь много думает о детстве и детях). Пролистывая наспех сделанные в телефоне заметки с именами, она осознает, что это и есть квинтэссенция образования в каменный век интернета: тебе достаточно перечня имен. Правильных имен. Как бы неверно, с какими бы искажениями и интерпретациями ни была рассказана история «Shine on you crazy diamond» и Сида Баретта, она все равно прекрасна.

Саша живет на деньги, которые высылают ей родители, работающие в Главном управлении ведомственного контроля Гомельского исполкома. Их совокупной зарплаты хватает на то, чтобы ежемесячным переводом помогать дочке пятьюстами евро. Треть суммы уходит на оплату комнаты, оставшееся неуемная блонди спускает на наркотики, алкоголь, книги и шопинг. Еду она не употребляет, кажется, вообще. Янка тоже пробует избавиться от этой вредной привычки — есть. Но у нее постоянно болит живот и кружится голова. Поэтому время от времени, примерно раз в день, она все же решается потратить деньги на тарелку тайского кокосового супа в «Китайской розе» или на вкуснейшую пиццу в «Субмарине», или на порцию похожих на размякший картон цеппелинов в «Чили». Собственной кухни в их правом крыле не предусмотрено, а от бутербродов с чаем живот болит еще сильней.

— Систа, пошли на заработки! Я в «Desigual» такой бэг себе нарыла! Отпад! Цвет — пинк! В мотыльки и фонарики!

На Саше платье «Desigual», поверх которого натянут клепанный кожанный фартук «Diesel» с армированным бундесверовским рюкзаком, на котором за ухо закреплена красная панда.

— А ты знаешь, как Ницше говорил про женскую любовь наряжаться? — пытается сбить ее энтузиазм Янка. — «Она выдает инстинктивную привязанность ко вторым ролям!» Тебе как феминистке должно быть приятно!

— В жопу Ницше, хочу сумочку! — орет Саша.

— И как ты планируешь заработать на своих мотыльков?

— Ну как еще может заработать убежденная феминистка? Конечно, торгуя своим телом.

«Нет, спасибо, — хочет сказать наша героиня. — Я уже торговала, пусть не телом, а дружелюбием».

— Не кисни, систа! — хлопает ее по плечу блонди. — Я не в бордель тебя зову! Тут есть опция по трудоустройству. Для нерезидентов! Совершенно легальная! Потому что ты ж знаешь: работать нам нельзя, даже тележки возить в гипермаркете. Застукает миграция — депортируют нахер. Поехали! Будет сюрпризом!

В троллейбусе Саша вставляет в Янкины уши пушистые пончики своих наушников и включает длинный и немножко сентиментальный микс DJ Lux. Мимо окон плывут сады и дворцы Антакальниса, а женский голос читает речитатив под сбивчивый и мелодичный big beat: «Time and life has changed us into strangers. Do I know you anymore? Do you remember, how I feel, the very essence of me? Too little time for love. Too much time for nothing. Right here is where you need to be. Here with me. You should be here with me».

Они выходят у поликлиники и идут к похожему на большую коробку из-под обуви зданию. В коридорах пахнет минским метро и зубным кабинетом. Подружки садятся в очередь под большим плакатом, на котором изображена человеческая туша средней степени разделки. Туша сопровождена обильными литовскими пояснениями, сообщающими то ли о назначении органов, то ли об их вкусе. Рядом с девушками в очереди с похмелья томится помятый жизнью социальный низ, нарядный по случаю визита к людям в белых халатах. Вышедшая из двадцать второго кабинета сестра выдает им бланки на шести страницах.

— Что это? Я же по-литовски не… — начинает Янка, но Саша больно наступает ей на ногу.

— Нам совершенно все понятно, девушка! — перебивает Янку Саша. — Мы у вас регулярные гости! Студентки!

— Так я… Немножечко не понимаю. Вы у нас были уже? — переспрашивает медработница, старательно выговаривая русские слова.

Она не удивлена тому, что с ней заговорили по-русски: вся чешущаяся и мучающаяся очередь состоит преимущественно из русскоговорящих. Говорили бы по-литовски — сидели бы в офисах.

— А вы что, меня не помните? — встает Саша с лавки.

— Нет. Ну как сказать… Вас я как раз немножечко помню, — говорит сестра, глядя на клепанный кожанный фартук «Diesel» с армированным бундесверовским рюкзаком. — Ну так заполняйте бумаги и заходите на сдава-чу. — С окончанием литовка не справилась.

Саша достает ручку и командует Янине:

— Вот тут фамилию пиши латиницей, тут давай крестик ставь, тут и тут. Это длинные списки противопоказаний. Обычно по первому разу тут анализы берут, но я у них завсегдатай, скоро звание героя Литвы дадут. Подписываясь, ты гарантируешь, что у тебя нет лучевой болезни, цирроза, гепатита и глистов. Нет ведь? Нет? Потому что если есть — я с тобой целоваться не буду, систа! Ты меня не проси!

— Александра, зачем все это? — недоумевает Янка. — Мы что, почку мне будем продавать?

— Почка тебе еще понадобится, систа! Для победы феминизма во всем мире! Все просто: сцедим с себя немножко блада! 450 миллилитров крови — двенадцать е! Стоимость грамма ганжи у моего барыги — десять е! Все сходится, правда? Если сдаваться раз в месяц, на дубас хватает! Правда, это не вполне законно, нужно раз в два месяца, но они на слово верят, что был в прошлый раз шестьдесят дней назад.

— А это не вредно? Не опасно? — тревожится Янка.

— Да какое «вредно»? Корова производит молоко, человек производит кровь. Если кровь иногда не сцеживать, тебя нахер разорвет! Шучу! На самом деле совершенно не вредно. И даже немножко кайфово. Да и плюс в карму! Может, кого-то твоим бензином зальют, и он после аварии от смерти вырулит!

Саша тянет ее с собой в кабинет. Тут все немножечко как в Малмыжском исполкоме у Виктора Павловича Чечухи: стол, три стула, папки на стеллажах. О том, что они в медицинском, а не административном интерьере, говорит лишь белый кафель на полу и стенах, а также то, что лавка для посетителей обита лопнувшей клеенкой. В девушек втыкают капельницы. Саша держит Янку за пальцы свободной рукой: «Не боись, систа! Не боись!»

«Взя-ча» крови сообщает ушам легкий гул, а голове — приятное головокружение. С учетом того, что Янка не успела поужинать вечером, сэкономила на завтраке и решила не обедать, головокружение может быть обусловлено и рационом.

Потом они сидят в коридоре и ждут расчета. Двадцать четыре евро на двоих. На свои деньги Янка будет ужинать два вечера подряд. Она достает калькулятор и считает, сколько ее крови нужно сдать республике Литва, чтобы выплатить долг республике Беларусь. Получается, при цене двенадцать евро за поллитра и текущем курсе конверсии, пятьсот литров.

— А много крови в человеке? — интересуется Яся у Саши.

Саша умная. Саша знает все.

— В тебе — меньше пяти литров, — уверенно отвечает блонди.

Янка продолжает считать: чтобы рассчитаться с судом Фрунзенского района, нужно полностью, до донышка, высосать сто Ясь. И этого еще может не хватить.

Из кабинета показывается сестра. У нее обеспокоенное лицо.

— Вас мы попросим проходить в кассу, — говорит она, обращаясь к Александре.

Русские слова в ее речи — кубики. Она старательно ставит их один на другой и следит за тем, чтобы башенка не разрушилась. И, обращаясь к Янке: — А вам нужно немножечко зайти обратно к доктору.

— Ну ни хера себе, систа! — толкает ее в бок Саша. — У тебя что, ВИЧ? Ты б сказала!

Она смеется. Она уверена — дело в какой-то смешной заминке. Как у всякого бедного человека, на которого вот-вот свалятся небольшие и случайные деньги, у нее хорошее настроение.

Янина Сергеевна, волнуясь, заглядывает в кабинет. Там — целый консилиум: сестра, еще сестра, седой мужчина и докторша. Последняя выглядит величественно, как хирург перед первым надрезом.

— Мы не нашли по фамилии вашу карточку донора, — говорит врачиха на правильном, как метроном, русском. — И по процедуре провели анализ забора, чтобы выявить группу и резус фактор.

Янка думает: «И снова это слово, “забор”, не слышанное с детства. И снова оно употребляется не для обозначения преграды, а для описания действия». В лесной школе она ждала забора отцом, сегодня у нее забор крови.

— И анализ нас удивил… — Лоб докторши идет морщинами. — Вы, наверное, сами этого не знали. — Говорящая обводит многозначительным взглядом сестер, чтобы показать, как она удивлена половой распущенностью этих современных доноров. — Но вы на первом триместре беременности. Мы не ставили целью определить срок по количеству хорионического гонадотропина в вашей крови, вам это должно быть лучше известно. Но я бы сказала, что мы где-то между пятой и шестой неделей, — строго говорит она Янке, а сама сверлит, сверлит взглядом ее безымянный палец, делая какие-то явно обидные для девушки выводы. — Не видели задержки?

Янка не может подобрать слов для ответа. Эта версия Благовещения не описана ни в одной из священных книг. Переезд и обустройство перебили ее внимание к календарю. А безопасно ли было сдавать кровь? Ее потяжелевший взгляд сообщает врачихе что-то, из чего та делает свои выводы:

— Ну а если вы это знали и скрыли от нас, это вообще нарушение! У вас на третьей странице противопоказаний было написано: «период беременности и лактации»! И также «год после его завершения»! Вы что, надеялись вот так вот, с кондачка, двенадцать евро заработать?

«Противопоказания свои на английском дублировали бы! — злится девушка про себя. — Раз кровь могут не только кошерные литовцы сдавать!»

— А о плоде вы подумали? — не унимается врачиха. — Из вас сейчас десятая часть крови ушла, а ребеночку как теперь? Раньше после такого ЧП беременную на десять дней на сохранение в стационар помещали! Сейчас считается, что угрозы при единовременном взятии крови нет! Но из вас же сейчас десятая часть крови ушла! Десятая!

Яся облегченно выдыхает и дожидается завершения нотации.

— Но самое главное! Мы не можем абсорбировать произведенный у вас забор. Вы ввели нас в заблуждение по противопоказаниям! Поэтому расчет с вами произведен не будет! Как это и написано на шестой странице нашей инструкции!

Девушка встает и, слегка пошатываясь, идет прочь из кабинета. Ей хочется потребовать залить ее беременную кровь обратно.

— Они-таки нашли у меня глисты, — сообщает она подруге, криво улыбаясь.

Та не вдается в расспросы.

Вечером они наедаются на Сашкин гонорар хрустящей кисло-сладкой свинины у китайцев.

Нелегалами, зажилив полтора евро, они прорываются в дворики Вильнюсского университета, где Янка имеет честь лицезреть те самые составные ренессансные дымоходы, о которых ей рассказывал большой любитель труб и поговорить. Саша тянет ее вверх по лестнице одного из корпусов, шепча по дороге:

— То, что ты сейчас увидишь, — квинтэссенция Литвы, ее метафизическое сердце. Для того чтобы понять эту страну, не нужно лазить на башню Гедимина или фотографироваться у святой Анны. Нужно прийти сюда и провести тут несколько часов.

Они оказываются в разрисованном кармином, кобальтом и ультрамарином зальчике, на стенах которого с языческим минимализмом выведена сотня подчеркнуто примитивных фигурок, совершающих действия странные и страшноватые. Обвязанный сеном конь волочет в железном шипастом ящике обнаженную; женщина страстно вжимается своим лоном в набухшее почками дерево, в ее руках — снятый башмак; нагая плещет молоком в мужчину, чье тело обвязано стеблями сухого тростника, и молоко застыло в вечном полете, в миллиметре от цели. Плодородие, семя, чернозем, звезды, яблоки, совокупление, страсть, страх, смерть, семья, луна, женственность, возбуждение — все это перемешано в такой горько-сладкий коктейль, что Янка одновременно чувствует прозрачную жуть и невесомое желание.

— Потрясающе, правда? — Саша разглядывала картинки, закусив губы, и оттого ее уста раскраснелись. — Весь этот tribal создал местный знахарь, которого зовут Пятрас Ряпшис. Чувак расписал университетские стены колдовскими ритуалами и крестьянской магией, замешанными на сперме, крови и молоке, — когда тут, как и везде, был самый махровый совок, с семьдесят шестого по восемьдесят пятый. В Минске в это время Кищенко на Ленинском проспекте свои панно с красноармейцами и советскими учеными создавал. Тоже красиво, но, согласись, есть отличие.

Янка смотрит на картинку с застывшей в полете лентой молока и поглаживает живот.

Пол будет виден на пятнадцатой неделе. Для этого понадобится УЗИ (23 евро). Янка мечтает о мальчике.

Она вновь хочет написать sms, но все попытки сформулировать последние новости выглядят либо упреком, либо попыткой обратить на себя внимание, либо втягиванием в обязательства. Янке противно и первое, и второе, и третье.

Любой город — это в первую очередь люди, которые тебе его показывают. Янка увидела Москву глазами Рустема, Аслана и Вички Есючени. Поэтому она складывалась из кафе, клубов, шопингов. По Вильнюсу ее водит безбашенная белорусскоязычная феминистка с выбеленными волосами, дырой в кошельке и еще большей — в голове, поэтому город слагается из находящихся на перманентной реконструкции палаццо магнатов; выставочных холлов, в которых отличить выблеванное современным художником и представленное им в качестве реди-мейда сложно; арт-хэппенингов, трогающих куда меньше, чем сценки, увиденные на улице; баров, наиболее изящные из которых стилизованы под Гавану и в них не подают пиво.

Яся с Сашей посещают кинопоказы, с тапером и без, под открытым небом и в интерьерах. Яся поражается стилистическому совершенству, с которым составлена Конституция Ужуписа. Каждый имеет право быть счастливым. Каждый имеет право быть несчастным. Каждый имеет право любить и опекать кошку. Каждый имеет право молчать. Каждый.

Подруги стоят у подножия храма, который выглядит вполне обычно снаружи, но через пять минут заставит Янку выдохнуть из-за двух тысяч выполненных из пены капуччино скульптур, расположенных в трех скромных по размерам нефах.

— Видишь на фасаде надпись? Regina pacis funda nos in pace? Ее прямое значение: «Царица мира, укрепи нас в мире».

Яся слушает Сашу и думает о том, что иногда воспоминания определенного рода вызывают не только незнакомки в белых платьях из воздушного шелка с рукавами буф, но и просто интонации, которыми люди тебе рассказывают об истории или архитектуре.

— Так вот, деньги на этот костел дал белорусский гетман по фамилии Пац, — чешет как по писаному Саша. — Поэтому тут тройная игра слов: «Царица мира, храни нас с Пацем». И «Царица Пацев, храни нас в мире». Не хило нигга по себе зарядил, правда? Соответственно, Царица мира недолго томила с обраточкой. Когда Пац отдуплился и был похоронен на входе в заведение своего имени, по плите с именем шарахнула молния. Чтобы и Перуна не забывали, и Царицу в респекте держали. Видишь трещину? Вот это — за «Regina pacis». А что она ему на тонком уровне сделала — одному Пацу известно.

— Ты веришь в нее? — спрашивает Янка, наблюдая за тем, как Саша забивает в стеклянный мундштук обычной пипетки ярко-зеленую измельченную смесь шишек и листьев марихуаны.

Бесполезная для Сашиных целей резинка с пипетки снята и валяется на столе.

— В кого? — Блонди тщательно трамбует вещество в трубочке, стараясь, чтобы мимо не просыпалось ни крошки.

— В Царицу Неба и Земли. В Агну.

Они сидят в залитом золотистым закатом зимнем саду на старомодных венских стульях. Сентябрь скрутил листву каштанов, высящихся за окнами, в комочки, по цвету и фактуре напоминающие чай.

— А кто ж в нее не верит? — Саша шарит по столу в поисках зажигалки, натыкается на свой бумажник, раскрывает его.

За пластиковым клапаном, в котором девственницы хранят портреты любимых актеров, неверные жены — фотографии любовников, а пенсионерки — проездные билеты в метро, — небольшая цветная картинка. Саша вытягивает ее из клапана и протягивает Янке.

Это ламинированный прямоугольник, изображающий женщину с темным лицом, то ли стоящую, то ли лежащую на золотистом фоне. Ее правая ладонь лодочкой покоится на животе, левая — сжата в кулачок. Из женщины исторгаются разноцветные лучи: аквамариновый, коралловый, палевый. Глава у изображенной закрыты и напоминают полумесяцы.

— Что это? — удивляется Янка.

— А ты не знаешь, — хмыкает Саша.

— Нет, я никогда это не видела.

Визуальный исследователь в Янке мог бы заявить, что картинка напоминает польские католические образки, сделанные в новом художественном каноне, в котором не менявшийся сотню лет формат уже перекликается с акварельной пластикой модерна. Где у Иисуса глаза темные и печальные, как будто рисовал их Васнецов. Где у Maria Misericordia тонкие пальцы и сердце, увитое пояском роз и увенчанное огненным факелом. Но эти закрытые глаза. Но это положение рук — не обращенных к смотрящему, не обрамляющих скорбящее сердце, но — сложенных на животе. Но эта статичность позы, как будто икона посвящена уже умершей или спящей. И эта кика на голове, переданная с фотографической точностью…

— Ну ты темная. А в «Гугле» «Царица Неба и Земли» забивать пробовала?

— Да как-то руки не доходили. — Янка сама удивляется, почему не сделала этого до сих пор: с момента, когда она ковыряла данные про Царицу в книгах, слово «библиотека» стало значить нечто совершенно иное.

— Это — самый известный образ Матери нашей Земной и Небесной. — Саша берет образок в руки и рассматривает его. — Он написан в двадцатых годах двадцатого века. Причем не художником, а художницей, женщиной, что уже само по себе интересно. Звали ее Регина. Документальных сведений про Регину не сохранилось, да и кто бы их собирал? Костел? Историки? Смешно, согласись! Так вот, говорят, что она была прихожанкой Остробрамского храма. Такой, знаешь… Немного не от мира… Она рисовала странное и говорила странное. Регина изображала Богоматерь — то есть все считали, что она изображает Богоматерь… Так вот, она рисовала ее без младенца. Как ты видишь. И без креста. С закрытыми глазами. С какими-то лучами. Иногда — в окружении планет и звезд. Иногда — на этом янтарном фоне. Бывает, фоном служат лунные кратеры. Бывает — города на Сатурне. Богоматерь на ее картинках всегда спит. Спит, понимаешь?

Саша протягивает образок Янке. Та еще раз осматривает его и думает, что настоящее искусство должно быть именно таким — пробивающим пелену рациональности и тревожащим те струны в человеке, о существовании которых он сам не подозревает. Так что ни понять природу своих эмоций, ни объяснить их он толком не сможет. Сотни импрессионистов изображали интерьеры баров, в которых пили. И только Эдуард Мане смог в «Фоли-Бержере» сделать это так, что отдельно поговорить об этой картине решил Мишель Фуко.

— Говорила Регина вещи не менее странные, — продолжает Саша рассказ. — Например, что очень скоро, вот буквально через десять лет, люди закроют храмы и устроят в них пункты приема стеклотары. А священников посадят в тюрьму. И даже убьют. Ясно, что для жителей католической Польши — а тут успела побывать и католическая Польша, — так вот, для них речи эти звучали немножечко слишком апокалиптично. И Регине никто не верил. И за глаза называли человеком не от мира… Так вот. Через десять лет случился тридцать девятый год. Пакт Молотова — Риббентропа, все дела. Город отдали Литве, а Литву включили в СССР. Сюда притопала Красная армия. В храмах устроили пункты приема стеклотары, скотобойни и пластмассовые заводики, где выпускались желтые детские пистолетики. Реальный случай, кстати, город Ошмяны! Ну а ксендзов приняли в местном НКВД. Это такой пастельный домик на Гедимина, зайди, спустись в камеры, они открыты для посещения. Там часть экспозиции как раз посвящена тому, что и в какой последовательности делали со священниками. В общем, каким потоком пошла Регина — с «верующими» ли, с «националистами» или просто как нуждающаяся в профилактическом уничтожении экзальтированная гражданка, неизвестно. Но ее земная жизнь была прекращена, с вильнюсских улиц она исчезла. Соответственно, изображения Царицы Небесной и Земной, оставшиеся по всей Западной Беларуси и Польше, спрятали. Тиражировали нелегально. Как обереги. Носили вот так вот, как я, в кошельках. В БССР за это можно было присесть. Это как полтора грамма ганджи на кармане.

Упоминание про вещество побуждает Сашу вновь взять в руки стеклянную колбочку пипетки и обшарить стол в поисках зажигалки.

— Я, кстати, до сих пор не уверена, где оригинал вот этой картинки, — говорит Саша рассеянно. — Это же не икона. Так, что в костеле где-нибудь в Лодзи ее выставить не могли. Это ведь где-то посередке между католицизмом и…

— А как Регина узнала, что у Царицы левая рука в кулаке? Плиту ведь только в девяностые нашли… — удивляется Янка. — И кика очень похожа.

— Камон, cиста! А как она узнала, что через десять лет Сталин и Гитлер Беларусь и Украину поделят? Об этом тогда еще даже Сталин и Гитлер не знали! — восклицает Саша.

Саша поджигает вещество в колбе и выдувает его половину в одну резкую затяжку, после чего гостеприимно протягивает мундштук подруге. По комнате распространяется мускусный запах жженой дури. Янка думает, что все белорусы за пределами Беларуси так страстно сверлят мозги разными составами, при этом сохраняя чуть сбрызнутую олдскульным алкоголем чистоту в Минске, что впору делать далеко идущие выводы. Например, о том, что так проявляется ностальгия. Или о том, что так проявляется пресыщение олдскульным алкоголем. Или тяга к новому, на родине блокированная пуританством. В результате выглядит все диковато и китчево. Как вечеринка иорданцев, оказавшихся в злачном квартале Дубая.

— Я не курю, — мягко отказывается Янка. — И не пью. Я за чистоту восприятия.

— Угу. Такие как раз самые большущие птихи. В смысле, психки. — Разговор дается Саше с трудом.

— Слушай. Я вот чему поражаюсь. Ты ведь такая крутая. Постколониализм. Зонтаг. Джеймисон. Лакан в оригинале. И вот вдруг — образок в кошельке.

— А что тебя смущает? — удивляется блонди. — Неужели феминистка не может носить в кошельке женщину, которой поклоняется?

— Нет. Ну я про суеверия.

Саша пожимает плечами:

— Разум не избавляет человека от мыслей о том, что находится за его границами. Более того, чем более умен человек, тем больше видит маленьких нестыковочек в мироздании. Малюсеньких таких, знаешь, нестыковочек.

Эта мысль смешит Сашу, но она подавляет хихиканье и остается серьезной.

— И зачем она тебе? С собой?

— Как оберег. — Саша поджигает оставшееся в колбе, задерживает дыхание и медленно выпускает дым. — Она меня хранит.

— В смысле, желания исполняет?

— Она же не Санта-Клаус, — хмыкает Саша, выбивая пипетку. — Она — Царица Небесная и Земная. Она не исполняет желания. Она следит за тем, чтобы их у меня не появлялось. В острой форме.

Закат за окнами вступает в самую драматичную фазу: тучки, разбросанные по небу, подсвечиваются снизу мандариновыми лучами. В результате чего их тушки приобретают амарантовый оттенок, сообщающий аметистовому небу шекспировскую страстность. Если бы люди чаще смотрели на прячущееся за горизонт солнце, они никогда бы не изобрели телевизора. Он бы им не понадобился.

Саша заканчивает мастырить второй заход и выдувает его в один прожиг. Потом смотрит в небо и говорит, уже не путаясь ни в окончаниях, ни в грамматике:

— Русские православные относятся к Богоматери, как к Саре Коннор. Родила Спасителя, и свободна. Католики думают, что Дева Мария обладает некоторыми чертами Джона Коннора. То есть понятно: она не так метка, как сам нигга. Но если сильно попросить, возьмет в руки крест и пойдет на махач с терминатором. И избавит просящего от кредиторов и мук сердечных. Аве Мария, грация плена, доминус текум! Так вот. У белорусов все сложней. Белорусы считают, что Бог и есть терминатор. Потому что его слуги и помазанники тут вели себя кто как летающий пропеллерный охотник с плазменной пушкой, кто как танк M-1 с вращающимся пулеметом, а кто как харвестер с турелью на левом плече. Про то, как викария Зайковского прямо в полоцкой святой Софии порубил в капусту саблей лично Петр Первый, ты слышала. Ну вот. Бог страшен. Потому что глух. А когда не глух — жесток. И сколько его ни проси, он только накажет. Молишься, молишься, а живешь только хуже. Так что белорусы верят в Царицу. Причем как она пришла? Откуда? Почему? Потому что ее обидели! Король у мужа отобрал. И насиловал. То есть бедная, значит — наша. Знает горе, значит, впряжется и за нас. И вот она ведет себя с Богом, как хорошая мама при бухом муже. За руку берет и топор из нее вынимает.

Яся молчит. Яся думает о радости. Чистой радости, которой при этих раскладах тут не было даже у детей.

После третьего города и третьего имени, в которые помещает Янку судьба, Малмыги, Минск и Москва слипаются в ее снах в один длинный, катастрофически непроходимый, агломерат. И Янка все пытается свернуть с Гедимина на Вильняус и дойти по Вильняус до книжного магазина в Троицком предместье — ей нужно купить там «Но-шпы», потому что болит живот. Она путается где-то в районе Оперного и, зайдя в оказавшийся посреди тротуара лифт, едет вниз и выходит на Новом Арбате. Саму себя она при этом последовательно ощущает наивной девочкой Ясей, циничной Яниной Сергеевной, неуверенной вильнюсской магистранткой Янкой.

Зародившаяся в Янке жизнь никак не сообщает о своем присутствии — ни тошнотой, ни рвотой, ни отеками. Но будущая мать осознает ее каждую секунду. Она ходит по городу и представляет, что у нее в животе, как в домашнем круглом аквариуме, плавает крохотная рыбка.

Как ни экономит Янка, полтораста евро, остающихся после уплаты за комнату, на жизнь в Вильнюсе не хватает. Одна поездка в университет и обратно на троллейбусе стоит полтора евро, и этот трип приходится проделывать шесть раз в неделю. Пешком от дома — четыре с половиной километра, путь можно пройти за час пятнадцать, но когда пары начинаются в девять, это не выход. А потому она то и дело забирается в отложенную в Москве заначку, видя, как вместе с ней плавно подтаивают и планы на освобождение от исполнительного листа.

Учеба дается ей легко. То, о чем ей рассказывают днем, чаще всего совпадает с тем, что она сама пыталась нагуглить ночью. Ее любимый преподаватель молод, строен и похож на Даниэля Брюля. У него плохое зрение, но он не носит ни линз, ни очков, отчего все время щурится. Он преподает критическую теорию, бравирует собственной левизной и пишет романы на белорусском языке, которые продаются в переводах по всей Европе. Он улыбчив, остроумен, но при этом старомодно-галантен. Со студентами он на вы. «Янина Сергеевна» он выучил скорей, чем Янка запомнила, как зовут его. Время от времени, когда профессор пытается подобрать нужный аналог немецкого термина и, щелкая пальцами, рассеянно смотрит в ее сторону, Янке кажется, что все, что он говорит в аудитории, он выдает исключительно для нее. Когда же, снижая голос, он переходит в доверительный регистр, не столько разъясняя или интерпретируя, сколько модально обозначая сказанное, ей кажется, что он — очень добрый человек. Несмотря на молодость и привлекательность — два фактора, с добротой сочетающиеся плохо. Тогда она жадно смотрит на него, понимая, что его в этот момент хочет вся женская часть аудитории. Она смотрит и фантазирует о прогулке с ним по Вильнюсу. Она держит его под ручку, а он говорит с ней вот таким вот, как сейчас, в аудитории, голосом, ничего больше.

«Господи, я превратилась в домашнее животное! — обрывает она себя в такие моменты. — Уже ищу даже не любви! Не нежности! Не секса! Не отца для плавающей в моей животе рыбки! А просто хорошего к себе отношения!..»

Она пробовала читать его романы, но там — «шыльды», «балбачу», «пагатоў», «гнуткасць», «выкшталцонасць», «рахманы», «фатэля», «куфаль» — смыслы, прозрачные и трепетные, прячутся за слепыми пятнами непонятных слов.

Над парком за Нярисом доминирует телебашня, погруженная в воспоминания о девяносто первом, когда ей выпала ночь мировой славы. В парке тихо. Шелестят шинами по асфальту последние осенние велосипедисты, шуршат под ногами еще не успевшие набрать дождевой влаги листья. Перед Янкой — мамаша с затянутым в трикотаж ребенком. Женщина ведет его за ручку, тот только научился ходить, и шажки даются ему так сложно, как будто он управляет своими конечностями с помощью джойстика, который еще не до конца освоил. Топ, топ, топ, трикотажная нога подгибается, ребенок заваливается, виснет на маминой руке и начинает громко кричать. Та берет его на руки и утешает, баюкая и вытирая слезки подушечками больших — таких больших — пальцев. Янка наблюдает за ними и думает, что младенец — единственное существо на земле, которое нуждается в тебе безо всяких на то причин. Просто потому, что ты его мать. И характер этой привязанности сильней и надежней, чем любовь мужчины. И что он мог ее найти уже давно. Зная, куда она уехала, где учится и в каком городе живет. И что, когда у нее родится ее малыш, на Земле появится человек — единственный, пожалуй, человек, — которому она будет необходима.

— Ты видела? — Саша без стука влетает в Янкину комнату и бросает на кровать русскую версию газеты «Республика».

На титульной полосе — фотография президента Грибаускайте, которую соседка боготворит. Под фотографией крупный заголовок: «Президент сделала новую прическу». Ниже — титр: «Пробор ушел, теперь — коротким каскадом вниз».

— Это, безусловно, большая новость, — тянет Янка с улыбкой. — Ты решила тоже постричься? Коротким каскадом вниз?

— На шестой странице открой! — распоряжается блонди и в нетерпении перелистывает газету сама.

На внутренней черно-белой полосе снимок — вход в университет. По ступенькам, спиной к фотографу, поднимается хорошо различимая фигурка, одетая в старые шузы и застиранную байку. Требуется секунда, чтобы узнать в снимке саму себя. Заголовок сообщает: «Белорусский олигарх учит своих детей в Литве». Яся начинает читать, и буквы отказываются складываться в слова.

Янка отмечает все эти особенности балтийской русской грамматики. Все эти «обучивается» и «гостеприимное место». Заметив это в другой статье, она бы улыбнулась. Но тут эти легкие стилевые нестыковочки воспринимаются специальным языком, на котором с ней разговаривает ад. Как и тексты, извлекаемые из казенных конвертиков, прочитанное пугает своей неряшливостью. Фатум — плохой стилист.

— Так ты у нас милиардерша, систа? — радостно орет Саша.

Как будто в газете сказано, что Янку удочерил Билл Гейтс или она оказалась внучкой Рокфеллера. Как будто после статьи ей повысят стипендию в четыре раза, до указанной в газете суммы. Как будто там, в публикации, есть какая-то хорошая новость. Хоть какая-то.

Героиня публикации не успевает ничего ответить — Саша все видит по ее лицу, отбрасывает газету, обнимает подругу и гладит по голове. Обида — более сильное чувство, чем злость, горечь, растерянность или испуг. Хотя в этом случае весь указанный набор был бы уместен. Примерно в таких состояниях люди и начинают сомневаться в заселенности Небес.

Как мило: она жила и работала в вишневом саду, среди девиц, не имеющих ничего против того, чтобы их называли «черриз». А теперь спит рядом с садом уже зимним. Разница между Москвой и Вильнюсом — это разница между «Вишневым садом», превращенным в бордель, и экзотической оранжереей, превращенной в сквот.

Бредя по коридору улицы Бернардину, мимо монастыря, гостиницы, дворца, костела — к святой Анне, похожей на уже готовый к навешиванию на исполинский холодильник сувенирный магнит, Янка натыкается на Даниэля Брюля. Тот издали щурится, узнает ее и улыбается, подходя: «Янина Сергеевна!» Девушка рада бы ответить что-то, но она снова забыла его отчество. Они идут рядом, он задумчив. Наконец он говорит, глядя прямо перед собой:

— Когда я пишу свои романы, я сильно проживаю их. Там, в текстах, люди встречаются и расстаются, им то хорошо, то невыносимо плохо. Совсем как в жизни. И я становлюсь то веселым, то печальным, то радостным, то грустным. Параллельно общаясь с людьми. А ведь ты не можешь полностью погрузиться в свой текст, тебя постоянно отвлекают — переезды, лекции и так далее. Так вот, выходя во внешний мир, я поневоле замечаю, что становлюсь то немотивированно замкнутым, то разговорчивым; то подавленным, то неестественно общительным — в зависимости от того, где, в какой фазе находится сюжет и каково сейчас его героям. Так вот. Глядя на вас, Янина Сергеевна… — он оборачивается к ней и останавливается. — Наблюдая за вами… В аудиториях и коридоре, до лекций и во время семинаров, я не могу избавиться от впечатления, что вы как будто переживаете какую-то внутреннюю жизнь. Что между вами и миром — прокладка из событий, не видимых глазу, но делающих вас то печальной, то рассеянной, то игривой, то заторможенной. Вы как будто пишете роман, будучи погруженной в нафантазированную реальность…

— Вы сейчас очень точно сформулировали отличие мужчины от женщины, — включает Янина Сергеевна режим московского светлячка. — У девочек всегда так. А у мальчиков только тогда, когда они пишут романы.

Даниэль Брюль поощрительно кивает. Янка осознает, что, если она хочет прогуляться с ним по городу, как ей думалось об этом в аудиториях — вот он, шанс. Она снова смотрит на него, пронзительно умного и больше похожего на киноактера, чем на лектора, и ловит себя на мысли, что хочет увидеть рыжеватую щетину, непослушные кудри и шрам в форме чайки над бровью. А потому на следующем же перекрестке она прощается и ныряет в рукав кривоватого и неопрятного переулка.

Из Янкиной комнаты слышно буханье колокола на башне кафедрального собора, веское и властное.

Слышна хрустальная многоголосица Архангела Рафаила. Доносятся далекое постукивание св. Якова на Лукишской площади и волшебный перезвон св. Катерины. Вильнюс — город, где голоса колоколов отскакивают от каменных мостовых и повисают в воздухе, дожидаясь, пока чьи-нибудь уши их не подхватят, чье-нибудь сердце не впустит в себя. Имея своим изначальным основанием оповещение о праздниках или приглашение людей на службу, колокола в этом городе сделались самодостаточными голосами, переговаривающимися друг с другом о промысле и планах Божиих. Человеку дано слышать этот дуэт, перерастающий в трио, а затем, ближе к шести, — в квартет и квинтет. Но понять этот воздушный хор, это позвякивание ложечкой в стакане с небесным латте может не всякий. Наша героиня способна пройтись по городу с закрытыми глазами, от своего зимнего сада до университета, распознавая голоса колоколен и руководствуясь ими: оставив справа и сзади кафедральный — вперед, по звуковой аллее, ведущей к Петру и Павлу, и далее — левее, улавливая тихий перезвон крохотных башенок круглого в сечении монастыря тринитариев.

Университетский коридор с одной стороны ограничен вестибюлем, с другой — окном, через которое видна курилка. Они прогуливаются вдоль аудиторных дверей с седым профессором, морщинистое лицо и форма ушей которого делают его похожим на Йоду. И, с каждым новым поворотом его мысли, с каждым разворотом их маршрута от окна к вестибюлю и наоборот Янкино сердце тяжелеет. Так что очень скоро оно начинает напоминать чугунную гирьку, которую кто-то забавы ради засунул ей за ребра. А потом гирька начинает расти, давит на легкие, и даже дышать из-за нее делается непросто.

Профессор спокойно и очень дружелюбно говорит, что он лично все прекрасно понимает. И, что он допускает даже, что большая часть написанного в статье — правда. Но он видит и другое. Например, Янкину обувь. Или то, что в буфете она берет себе только две сосиски с каплей кетчупа, причем делает это раз в неделю. Кроме того, он прекрасно осознает, что дочь такого человека никогда не получила бы исполнительный лист за уклонение от распределения. И что само распределение было бы для нее формальностью, капризом, шоу, устроенным для фотографий на память.

Но, говорит он и задумывается, подбирая слова, и им приходится пройти весь коридор, от окна до вестибюля, прежде чем он заговаривает снова. Но, повторяет он. Но нет абсолютно никакой возможности — то есть вообще никакой, — после статьи в литовской «Республике» передать все это его понимание членам управляющего совета. Большинство которых — почетные доктора ведущих европейских университетов, и им некогда разбираться с какой-то девочкой Ясей. И конечно, уже разразился скандал. И конечно, совет разъярен тем, что в университете, некогда замышлявшемся эксклавом свободомыслия для Беларуси, оказалась родная дочь человека, держащего Беларусь в каменном веке. Как в правовом, так и во всех остальных смыслах.

— Так что, — говорит он и поощрительно хлопает ее по плечу. — Так что не унывай, Янина Сергеевна. Выгонять тебя из университета никто не будет. Но сохранить стипендию со второго семестра не представляется возможным, даже с учетом твоей блестящей успеваемости. Я уже пробовал об этом заикаться. Более того, — он тяжело вздыхает, — тебя переведут на платное, и с января придется платить семьсот пятьдесят евро за семестр. В противном случае ты будешь отчислена, а это повлечет за собой аннулирование вида на жительство и депортацию.

После этого он замирает на секунду, отворачивается в сторону и произносит, не глядя на нее:

— А вообще, я бы от такого отца тоже убежал. Но за все наши действия, даже самые правильные, — особенно самые правильные! — приходится платить.

Когда он раскланивается, дочь миллиардера чувствует, что ей ужасно хочется тех самых сосисок с каплей кетчупа — она спускается в буфет, берет разогретую в микроволновке тарелочку и, вгрызаясь в бесплатный кусочек хлеба, полагающийся к порции, надламывает белесое поленце вилкой. «Сосисок у нас не умеют делать! — В который раз при этом она вспоминает из “Зависти” Юрия Олеши. — Это склеротические пальцы, а не сосиски! Настоящие сосиски должны прыскать!» Эти — хоть и не прыскают, но так вкусны, особенно в сочетании с кисло-сладкой томатной пастой, что девочка Яся успевает забыть, почему плачет.

— Янина Сергеевна! — Даниэль Брюль присаживается рядом.

Его движения мягки, как и тембр его голоса. Буфет закрывается через десять минут и они тут вдвоем, ушли даже тетки с черпаками — живые напоминания о Вальке из Малмыг.

Янка спешно вытирает щеки. Девушка, плачущая над сосисками, — слишком мощный образ, чтобы его можно было безнаказанно показывать человеку, страдающему литературой.

— Я видел публикацию, — говорит он. — Хотите, я напишу в редакцию письмо? Хотите?

Янка качает головой. Как будто это что-то изменит.

Они молчат несколько минут. За окном начинает накрапывать — острые мелкие капельки оставляют на стекле следы, формой похожие на листья тростника. Вода барабанит по подоконнику — унылый осенний ритм, рассказывающий точкой и тире историю про скорую зиму. Небо забрано тучевой рябью, как будто его серое платье опять забыли погладить. На пути домой Янка промочит ноги.

И тут внезапно молодой профессор накрывает ее ладонь своей и говорит, горячо и быстро:

— В августе тысяча восемьсот восьмидесятого… Нет, восемьдесят первого года Фридрих Ницше шел от деревни Сильс-Мария, расположенной на берегу горного озера Зильсерзее, к другому озеру, Сильваплана, у перешейка которого расположилась маленький поселок, подпертый холмом. Его путь был коротким. Всего четыре километра. Но жаркое солнце утомило его. И он остановился отдохнуть у пирамидальной скалы…

Яся вырывает свою руку из-под его и резко встает. Она говорит: «Не надо!» Говорит это и уходит прочь. Она идет длинным коридором от окна с видом на курилку к вестибюлю на выходе из учебного корпуса, и ее беспокоит ощущение, что сейчас, вот прямо в этот момент, по узкому тоннелю коридора пронесется темно-синий поезд минской подземки: он вылетит со спины и разотрет Ясино тело по полу и стенам.

Чего Янка не учла:

— того, что найти работу в Литве с ее визовым статусом невозможно;

— того, что литовская пресса сможет узнать про ее родство с человеком, находящимся в европейских черных списках, и не посчитает зазорным предъявить это родство не только ей, но и университету;

— того, что предложение о бесплатном обучении и стипендии — временное и может быть отозвано;

— а кроме того очевидно, что ее бегство в Вильнюс было ничем иным, как попыткой поставить свою жизнь на паузу. Остановить взросление. Получить еще один диплом. А там — посмотрим. Вдруг долг растает сам собой. Но — не растает.

Ночью она ворочается и мечтает о кондитерской на Траку, за францисканским костелом. О творожных конвертиках, опаленных по бокам и сбрызнутых сахарной пудрой, о горьковатых марципанах. О вершине вильнюсского кулинарного мастерства — запечатанной чаше из слоеного теста, в которой, очищенное и лишенное серединки, — млеет в собственном загустевшем соку цельное яблоко. Первый же надрез высвобождает сладкую слезу — она окружает башенку из теста рвом, в который так вкусно макать отрезаемые кусочки похожего на папирус теста, прослоенные кисловатой мякотью яблока. А когда конец расправы близок, в серединке яблочной цитадели обнаруживается маленький сюрприз от повара — вручную сделанная конфета из корицы и сахара, запечатанная в том месте, где в яблоке жили вырезанные косточки. Полтора евро. Всего полтора евро.

Янка просыпается, размышляя над тем, идти за яблоком сразу или после пар. Кондитерская работает с восьми. Из Университета все равно придется уходить недоучившись, так стоит ли ждать января? И если она все равно уезжает, нет никакого смысла экономить каждую копейку! Так размышления о собственной судьбе вращаются у нее вокруг запеченного в тесте яблока. Продолжая колебаться, девушка проходит в ванную комнату, забирается в чугунную ванную и включает душ. Вытираясь, она обнаруживает на эмали под ногами ожерелье красных капелек.

«Началось», — вяло думает Янка, вылезает из ванной и собирается проскользнуть к себе в комнату за прокладками. Одновременно с этим она замечает, что ноги почему-то слабо ее слушаются, снизу живота подкатывает пахнущая школьным киселем тошнота, а перед глазами темнеет. «Секундочку, — думает она, успевая сделать несколько шагов и осознавая, что прокладок у нее нет, что она приехала в Вильнюс без них и тут их вообще не покупала. — Секундочку, — повторяет она, — какое началось? Я ведь беременна». По ее ногам бегут горячие бордовые ручейки. Оседая на пол, она догадывается: наверное, Сашка несла свою кровь на забор и просто расплескала ее по ванной.

Дальше все происходит быстро и непонятно — она выныривает из багровой темноты, и в первую очередь ощущает, что парализована кисельной тошнотой, что даже ее сердце как будто сжато спазмом и не стучит, а тошнит стуком. На этом фоне чем-то куда менее важным является звук сирены «скорой», ощущение стремительного движения, сосредоточенный голос, который прямо над ухом что-то надиктовывает на литовском языке. Она раскрывает глаза и обнаруживает мужчину с сосредоточенным лицом — он нависает над ее животом и о чем-то говорит санитару, который виден периферическим зрением. Мужчина видит, что Янка пришла в себя, и обращается к ней:

— У вас задний свод выпирает!

Позади него возникает перепуганное лицо Сашки, у нее на щеках — разводы крови, как будто она вытирала себе слезы перепачканными руками. Кровь также видна на платье «Desigual» и клепанном кожаном фартуке «Diesel», но это не страшно. Это отстирается.

— Ты слышишь меня, Янка? — орет Сашка и трясет ее за руку. — Ты голая на полу лежала! В луже крови!

Дальше тошнота, в которую она очнулась, меркнет, и приходит блаженное ничто. Из него приходится снова вынырнуть, так как какие-то мерзавцы шлепают ее по щекам и суют под нос вонючую дрянь, которая пробивает до самого мозга.

— Паспорт и полис! Паспорт и полис! — кричит ей в лицо женщина. — Где ваш паспорт и страховой полис?

Янка в белом помещении, на неудобном узком столе. Другой женский голос перечисляет, почему-то по-русски: «кровотечение в карман Дугласа», «большая кровопотеря», «геморрагический шок», «экстренное хирургическое». Что-то случилось с рыбкой. Но рыбку сейчас приклеят обратно.

— Рюкзак, — выдавливает из себя Янка и отступает в уютный мрак.

Ее тревожат снова, настойчиво предлагая какую-то «группу» и «резус фактор», почему-то — вопросительной интонацией, но Янка говорит: «Нет, спасибо». И качает головой. Тьма вокруг начинает пульсировать. В ней появляются проблески, заполненные ярким светом. Один из этих проблесков повторяет как заведенный: «Это ваш полис? Вот это? Другого нет? Вот это ваш полис? Литовский есть? “Эрго” полис есть»? Янка улыбается — какая глупость, им нужно скорей приклеивать рыбку, а они про какой-то полис. Затем она чувствует укол в руку, и чернота вокруг начинает блекнуть и выветривается, как на только что сделанном полароидном снимке. Янка — в операционной, перед ней — коротко стриженный человек в очках, похожий на Moby, решившего спрятать нос и рот под хирургической маской. Мужчина держит в руках шприц с прозрачной жидкостью. По всей видимости, именно этим шприцем он ее только что уколол.

— Янина Сергеевна, — тихо, но внятно обращается мужчина к Ясе.

Его тембр похож на голос корабельного компьютера HAL 9000 из «Космической одиссеи» Стэнли Кубрика. Вежливого робота, который в процессе эволюции своего IQ дошел до соображения о ненужности экипажа того корабля, которым управляет.

— Янина Сергеевна, — повторяет он, — у нас с вами проблема. У вас произошло прерывание ампулярной внематочной беременности. В вашей брюшине не менее одного литра крови. Вам нужно срочное хирургическое вмешательство.

— Это за то, что я плохо ела? — беспомощно спрашивает пациентка. — Я плохо его кормила, да?

— Янина Сергеевна, сконцентрируйтесь. Вы умираете.

У человека со шприцем нет акцента. Должно быть, он точно также хорошо играет в шахматы, как HAL 9000. Он вдруг хмыкает и говорит чуть быстрей и человечней.

— Ну конечно, это не из-за питания, кто вам сказал такую глупость? Зигота имплантируется через сто часов после оплодотворения, ее положение не меняется. Вы что думаете, внематочную можно диетой лечить, да?

— Вы приклеите рыбку обратно? — спрашивает мать.

— Нам нужно спасти вашу жизнь, Янина Сергеевна. — Голос за маской снова становится механическим. — И с этим у нас возникли проблемы. Операция будет стоить семь тысяч евро. И у нас возникли проблемы с вашей страховкой. — Он достает листик небесного цвета, купленный пациенткой в Минске перед посадкой в ночной поезд. — У вас белорусская страховка. Представительства этой компании нет в Литве. Вам нужно подписать сертификат финансовых гарантий.

— Это нормальная страховка! — негодует Янка. Она не понимает, почему все цепляются к купленному в Минске полису. — Там пятизначная сумма выплаты! Два года, все страны мира!

— Беларусь — не Литва, Янина Сергеевна, — поучающим тоном сообщает компьютер внутри человека со шприцем. — Белорусские страховые компании могут уклониться от исполнения обязательств в Литве по полисам, выданным за пределами Литвы.

Тут краешки видимой Янке реальности начинают затемняться. Она понимает, что сейчас снова потеряет сознание, и эта мысль почему-то радует ее.

— Там телефон! Обведенный кружочком! Позвоните на него… — лепечет она.

— Я «позвоните»? — переспрашивает мужчина.

«В другую страну? По три евро за минуту?» — вот что значит его восклицание. У Янки нет сил ему возражать. Доктор бросает на умирающую цепкий взгляд, достает свой телефон и набирает длинный номер.

— Занято! — сообщает он. И набирает снова. — Занято!

Врач пожимает плечами:

— Ну конечно. У них всего один телефон, пусть даже многоканальный. Так может быть занято весь ближайший час. У вас нет часа, Янина Сергеевна. Через тридцать-сорок минут ваше сердце остановится из-за геморрагического шока. Ваше состояние — критическое. Вам нужно срочно подписать сертификат финансовых гарантий. — Он берет в руки зеленую бумажку, лежащую на столике-каталке рядом с ним, среди баночек и бутылочек с препаратами.

В бумажку уже впечатан текст. Набранный по-литовски. Мужчина показывает ей этот текст, и Яся понимает только одно: циферку семь с тремя ноликами рядом. Жизнь научила ее во всяких документах, набранных на официальных бланках, искать в первую очередь численные значения, а уж потом разбираться со всем остальным.

— У меня нет денег, — шепчет Янка.

Из живота по ее телу начинает разливаться спасительный обморочный кисель.

— Мы понимаем, что у вас нет денег, Янина Сергеевна. — Он продолжает говорить ровно и спокойно. — В данном случае сертификат финансовых гарантий будет означать лишь то, что затраченную на ваше спасение сумму можно будет взыскать в будущем через суд с вас либо с белорусской страховой кампании.

Тут лед, державший Янку на поверхности, проваливается под ней, и она плашмя уходит в горячие багровые глубины. Где нет ни исполнительных листов, ни сертификатов финансовых гарантий. Ни суда Фрунзенского района города Минска, ни литовского госпиталя, ни страховой компании, в которую сложно дозвониться. Однако спасительный дайвинг продолжается недолго. В руку снова вонзается комарик, и ее подледное царство прорезает прожектор. Световой сноп становится все шире, в нем маячат контуры операционной. Наконец нестерпимый тошнотворный свет заливает все видимое Ясей пространство. Вокруг — снова кафель.

— Вы не поняли меня, Янина Сергеевна, — говорит не знающий жалости вежливый голос HAL 9000. Мужчина склоняется над ней и поправляет очки рукой в резиновой перчатке. — Потерять сознание — не выход. Будете терять сознание, я буду включать вас медикаментозно. — Он показывает ей шприц. — Пока вы не подпишете сертификат финансовых гарантий.

Янке хочется рассказать ему так много. О рыжеватой щетине, о том, как ветер расчесывает волосы траве на холме под палаточным лагерем в Малмыгах. О вихрах и циннамоновых ладонях, которые умеют быть такими ласковыми. О том, как он будет любить своего ребенка. О пятнадцати тысячах. О стипендии в триста пятьдесят евро. О том, как ела раз в день, и о том, какой адский голод накапливается в тебе к вечеру. О голубях на колокольне кафедрального. О блеске солнца на влажных мостовых. О том, что она не может приплюсовать к пятнадцати уже выставленным ей тысячам еще семь. За те пятнадцать у нее отобрали лампу, на свет которой приходила мама. За эти семь у нее отберут душу. Если у Яси еще осталась душа.

— У меня нет денег! — шепчут вместо этого Янкины губы.

— Янина Сергеевна, мы не начнем операцию, пока вы не возьмете на себя финансовые гарантии, — талдычит голос.

Сейчас, кажется, он запоет «Daisy Bell», замедляясь и распадаясь на цифровые слои.

— У меня нет денег, — повторяет девушка, чувствуя, как синий поезд, набирая скорость, уносит ее в темноту тоннеля, быть может — того самого, на выходе из которого никакой Яси уже не будет.

«Какая глупость! Не может быть в мире мест, где нужно платить за то, чтобы тебе спасли жизнь!» — произносит детский голосок, и перед глазами захлопывается книжка «За моря, за океаны», со старомодным кораблем на обложке.

Дальше ей снится Луна. Янка сидит в крохотной желтой лодчонке в полумраке, освещенном лишь мерцанием звезд. Над головой — огромный темно-синий шар, весь южный полюс которого укутан пеной от капуччино. Среди разрывов в белесых молочных завихрениях угадывается силуэт Африки, шкурой и цветом похожей на старого слона. Земля с Луны видится как аэростат, зависший прямо над головой.

Вокруг девушки в рожденных звездными отсветами сумерках различимы кратеры, черные провалы озер и ровные глади простирающихся до горизонта морей. В руках у Янки деревянное весло размером с клюшку для лапты. На носу у лодки — детская фигурка, укутанная в плед. Ребенок держит перед собой небольшой фонарик, но фигурка повернута к Янке спиной и проступает из тьмы сгорбленным силуэтиком. Ни его пол, ни примерный возраст определить невозможно. Янина погружает весло в липкую воду и отталкивается изо всех сил. Лодка почти не шевелится, так плотно держит ее поверхность. Девушка понимает, что не там свернула в Озере Сновидений и попала в Озеро Горя, откуда очень сложно выгрести. Ибо в печали вязнут весла и киль. Она делает несколько гребков и вздрагивает: детская фигурка с носа лодки исчезла. Оказавшись в полной тьме, Янка поднимает голову и смотрит на зависшую над ее головой планету. Силуэты облаков и циклонов за это время не изменились, хотя сама Земля сместилась немного в сторону. Ясе странно, что все это время она жила на этом синем шарике и даже считала его домом. Озеро Радости тут, где-то совсем рядом. Нужно просто не сдаваться и грести.

Она приходит в себя в реанимации, под мерное попискивание аппарата жизнеобеспечения. Резко болит внизу живота, и очень хочется обратно на Луну. Сестра, модельного вида блондинка, сообщает, что Янине Сергеевне сделали операцию без финансовых гарантий с ее стороны. Что «докторы решились на рицк, так как вы уже начинали умерщвлевать», — ее русский прекрасен. И что «они зря взволновывались, так как балторусишская компания не упиралась вообще и сразу стала согласной все заплатить». «А что с моим маленьким?» — обрывает ее Янина. Вопрос удивляет медицинскую работницу. «У вас была внематочичецкая беременность, — объясняет она, произнося окончания длинных слов по слогам. — О том, чтобы сохранить, так вообще речи не шло. Вас едва откачали с другого света. Это все будет? — такую форму сестра избирает, чтобы уточнить, нет ли у Янки больше вопросов. — Ну так мы вас через три дня выпишем, больше не сможем держать по условиям страховывания. Полежайте дома, на спине».

Первое, что замечают Ясины глаза, когда, ступая короткими шажками и держась за живот, она выходит из приемного отделения, — далекая луна, барражирующая в лазурном небе. Яркое солнце наделяет оставшуюся на березках желтую листву блеском червонного золота. Луна потеряла свою материальность. Она состоит из дымчатой прозрачности разбросанных по небу облачков. Кажется, сейчас дунет ветер, луна потеряет свою форму и ее остатки унесет за горизонт, вместе с Озером Радости, до которого Янина так и не догребла.

Девушка садится в троллейбус и едет домой, и каждая ямка, в которую попадают колеса «двойки», вонзает в ее живот семейку отточенных кинжальчиков. Янка замечает, как сильно изменило ее происшествие на Луне. Еще совсем недавно ее было двое. И это проявлялось во внутреннем диалоге; в ощущениях тела, которое стало зеркалом, где уже угадывалась новая жизнь; в том, какие формы принимали глаголы будущего времени, стоило задуматься о завтра.

Сейчас ее стало — ноль. Под сердцем, на месте озорной рыбки — пустота высохшего аквариума. В русском языке нет окончаний, передающих не множественное, не единственное, а нулевое число. И ни в одном языке мира нет. А потому Ясина текущая грамматика непередаваема. Девушке кажется, что она потеряла вещественность, как барражирующая в лазурном небе луна. Сейчас дунет ветер, Яся потеряет свою форму, и ее остатки унесет за горизонт. И никто этого не заметит.

Дома Сашка включает ей неслышную музыку и произносит неслышные шутки, после чего неслышно смеется сама. Сашка ложится рядом с ней с ноутбуком и показывает ей легкие фильмы с Биллом Мюрреем. В этих фильмах люди много улыбаются. В этих фильмах нет детей. В этих фильмах нет смерти. Сашка гладит ее по волосам и вытирает ей слезы. Сашка помогает собрать рюкзак: майки, белье на семь дней, свитер, запасные джинсы — на тот случай, если первые будут постираны, теплые ботинки. Исполнительный лист и остатки денег спрятаны в паспорт. Крохотный фонарик Янка дарит Сашке — случая, когда судьба будет вести ее в поисках ночлега по темной улице незнакомого города в чужой стране, в ближайшие годы не представится.

Сашка вызывается проводить ее до вокзала, удивляя Ясю своей убежденностью в том, что Яся вещественна. И достойна того, чтобы с ней возиться. Они бредут через город, обнявшись. Они проходят вдоль реки, прощаясь со сновидчески-величественным неоготическим дворцом по ту сторону зеленого моста — дворцом, который в любой другой стране бывшего Союза стал бы туристической достопримечательностью, а в Вильнюсе меркнет на фоне шедевров Пьетро Пьетри. Они останавливаются выпить кофе в угловом кафе напротив «Новотеля» и смотрят на прохожих, таких нарядных, и таких декоративных. Они бредут по Вильняус — мимо нового дворца Радзивиллов, старого дворца Радзивиллов, с совершенными пропорциями аркады которого заходят попрощаться отдельно. Они обнимаются на прощание, после чего Яся оставляет за окнами очередного автобуса международного следования очередного человека, с которым успела сблизиться.

К поясу пограничницы подвешен крохотный ноутбук со сканером, к бедру — пистолет, к груди — бейдж, где вместо имени указан номер. 5627 скармливает Янкин паспорт сканеру, ее лицо бесстрастно, ее движения лаконичны, как настоящая поэзия. Ни одного лишнего смысла. Забранные в хвост волосы черны словно оружейная сталь, волосок к волоску. Она — совершенный винтик системы, о резьбу которого можно порезаться. Наша героиня осознает, что 5627 — того же возраста, что и она сама, но их жизненные маршруты прошли по настолько разным ухабам, что теперь они могут встретиться исключительно в роли хищника и жертвы. Овчарки и убегающего. Компьютер пищит два раза, 5627 достает рацию. Не меняя выражения лица, она сообщает:

— Пять шесть два семь. У меня «ошибка регистрации считывания» на терминале.

— Номер ошибки? — спрашивает сквозь помехи мужской голос.

— Два ноль четыре. Фамилия стала красной и мигает. Нажимаю «о’кей», ничего не происходит.

— А что в комментариях?

— «Отсутствует в списках на выезд».

Мужской голос молчит с минуту, а потом распоряжается быстрой скороговоркой:

— Так, пассажира — на досмотр с вещами. Проследи, чтобы не оставил ничего на сиденьях. Особенно журналы или книги.

5627 позволяет себе легкое удивление — правая бровь приподнимается ровно на миллиметр, после чего возвращается обратно.

— Проходим с вещами на выход, — говорит она Янке и становится на шаг позади нее в узком автобусном проходе, всем телом показывая, что будет ее конвоировать, а не просто сопровождать.

Конвоируемая закидывает рюкзак за спину и идет к выходу. Дорогие соотечественники подчеркнуто не смотрят в ее сторону, боясь испачкаться ее проблемами, боясь испытать неуместное сочувствие, боясь, что она попросит у них о помощи, и тогда придется краснеть и отдуваться, объясняя, что нет, родителям или друзьям они звонить и сообщать о ее задержании не станут — мало ли, чем это закончится для них самих.

Здание пропускного пункта отмечено неплохим ремонтом и острым запахом мочи из туалета, дверь в который приоткрыта. 5627 заводит ее в крохотный кабинетик с табличкой «Комната индивидуального досмотра». В кабинетике — прикрученный ножками к полу стол и двое зависших над ним мужчин в форме Погранкомитета. Мужчины не двигаются, как будто тоже прикручены к полу. Через секунду в зальчик заходит похожий на Владимира Путина неприметный человек в гражданском в сопровождении веселого дяди в синем кителе таможенника. Таможенник держит в согнутой руке фуражку так, будто она бумеранг и он собирается ее запустить от локтя в воздух.

— Так, значит, девушка вы моя дорогая, — обращается таможенник к Янке скороговоркой. — Рюкзак расстегиваем и выкладываем содержимое, начинаем с боковых карманов. Достав все вещи, карманы выворачиваем подкладкой наружу. Ну и давайте сразу: что везете? Литературу? Периодику? Носители информации? Крупные суммы в валюте? Вы курьер? Волонтер?

Янка заторможенно качает головой. Она не знала, что ее появление на границе вызовет такой ажиотаж. Человек в гражданском берет ее паспорт, всматривается попеременно в фото и в лицо девушки, а затем спрашивает на хорошем белорусском языке, интонируя, как диктор радио «Культура»:

— Из какой вы партии? Я вас что-то не узнаю.

— Я политикой не интересуюсь! — возражает Янка.

— Вот хоть бы раз все честно сказали! — веселится таможенник, крутя в руках фуражку. — Эх, кто б меня взял к этим озабоченным! По заграницам ездят, гранты пилят! А нам тут сиди среди буслов!

— Да я не состою в партиях! — повышает голос Янина. — Вы сдурели все, что ли?

— Ну как не состоите? — наседает на нее Путин, немедленно вслед за Янкой переходя на русский. — А как в список два ноль четыре попали? А что ж въезжаете, когда у нас выборы на носу?

— Какие выборы? — удивляется Янка. И добавляет: — Какие выборы? В стране двадцать лет одно и то же! Какие выборы? Вы о чем?

— Секунду! — поднимает палец человек в гражданском. И предъявляет собравшимся страницу «Визы и другие отметки» Янкиного паспорта. Там — одна выездная печать. — Орлы, ей этот документ выдан в шестнадцать лет! Какой она курьер? Кто вообще кипишить начал?

Один из склонившихся над столом пограничников обиженно подает голос:

— Так а что? Там была ошибка два ноль четыре! Сами же инструктировали!

Янка достает из кармана джинсов сложенную в четыре раза страницу. Час назад страница лежала в паспорте вместе с документами, но за подачу паспорта с посторонними предметами внутри на границе Беларуси взимают штраф. Девушка протягивает эту страницу мужчине в гражданском, так как ее чутье подсказывает, что именно он тут главный. Путин разворачивает бумажку, просматривает, показывает таможеннику и прикрикивает:

— Идиоты! Запугали ребенка! Она исполняшка! Причем, — он с облегчением хмыкает, — по уклонению от распределения! Зарабатывала на штраф за рубежом! Выехала из Беларуси до наложения! Вот и все!

Происходит гоголевская немая сцена. У мужчин в форме погранвойск появляются выражения на лицах. У таможенника выражение исчезает. Он снимает с локтя фуражку. Под ней оказывается видеокамера. Выясняется, что он вел запись происходящего через отверстие в кокарде.

— У нас процедура такая, — объясняет он в никуда, крякает и торопится уйти.

Дверной проем занят пограничниками, и он смешно переминается с ноги на ногу, дожидаясь, пока они вытеснятся из комнаты.

Человек в гражданском прикладывает к Ясиному паспорту печать, вписывает туда что-то от руки, ставит размашистую подпись, а затем командует в рацию:

— Автобус на Минск территорию не покинул? Давай разворачивай его! Сюда подгоняй! Понятно, что не положено! Пусть по встречке прет!

Девушка возвращается на место с чувством, что победила систему, хотя единственная ее заслуга состоит в том, что она никого не пыталась победить, оказавшись беспартийной и аполитичной. Дорогие соотечественники смотрят на нее с интересом, пытаясь угадать, что ее вернуло в мир людей. На Янку снова можно поднимать глаза. За контакт с ней не вызовут сдавать отпечатки пальцев. Если бы Кастусь Калиновский побывал внутри этой ситуации в 1863 году, он совершенно точно не стал бы организовывать свое польское восстание и умирать за свободу.

Девушка открывает паспорт, на четвертой странице — штамп «Выезд во все страны мира запрещен сроком на…». И вписанное от руки: «2 года». Рядом — дата и подпись, похожая скорей на подпись художника, актера или писателя, но никак не особиста при погранслужбе. Иногда тюрьма может иметь форму слегка смазанной квадратной печати красного цвета.

За то время, пока Янки не было в стране, на поле у Гродненской трассы успел выпрыгнуть город. Многоэтажки, только что вылезшие из-под земли, где покоились в виде семян грибницы, еще мультипликационно покачиваются на вершинках. Между ними проложены игрушечные дорожки, по которым ездят 3D-машинки и гуляют 3D-пешеходы. Тысячи одинаковых окошек напоминают иллюминаторы космического корабля. Когда-нибудь Каменная горка покажет свою истинную сущность, стартовав к звездам — вместе с дорожками, по которым ездят 3D-машинки, вместе с высотками, которые окажутся фрагментами одной огромной станции.

Янка страдает от ощущения, что автобус привез ее в другой город. Или в тот же город через пятьдесят лет. Дорога до вокзала уставлена коробами бизнес-центров, скверы успели обернуться паркингами, на половине законченных или только еще расковырянных строек — логотипы компаний ее отца. Привокзальная площадь обросла зеркальными бизнес-центрами инопланетной формы. Сталинские башни, обрамляющие улицу Кирова, выглядят взятыми в заложники. Не изменились лишь маршрутки. Они по-прежнему похожи на мчащиеся через город пустые пулеметные ящики.

Лаура встречает Янку теплее, чем папа. Лаура говорит десять слов:

— Как я рада, что вы вернулись! Я сейчас вам перестелю!

Папа встречать ее не выходит. Когда дочь отправляется на его поиски, чтобы рассказать о приезде, она натыкается на него в коридоре. Отец спешит, его голова чем-то занята, так что он как будто узнает ее с некоторым усилием. То есть сначала он пробегает мимо, потом останавливается, разворачивается и выдает с блуждающим взглядом четыре слова. Одно восклицание, одно утверждение и один вопрос, с плавным нарастанием общей обидности:

— О! Ты здесь. Накаталась?

Сказав это, он ныряет в темную комнату у изгиба коридора. Раньше тут был чулан, где хранились привезенные из Италии мраморные статуи наяд и фавнов, которые собирались установить в саду, но потом концепция сада изменилась. Яся заходит за ним в надежде поговорить, но ее тотчас же прижимает к стене усиленным концертными сабвуферами перемиксованным треком «Bucci Bag» исполнителя Andrea Doria ft Fatboy Slim. Команда звуко- и светотехников монтирует стробоскоп. В бывшем чулане темно. Судя по репликам рабочих и хозяина, стробоскоп никак не хочет синхронизироваться, и это интересует папу куда больше, чем Ясино существование. Невидимые руки снова и снова запускают стартовый проигрыш «Bucci Bag», зал наполняется гулом гигантского бубна, долбящего в фундамент дома, подвешенная под потолком рампа переходит с ближнего на дальний свет, но делает это не так, как хочется папе. Потому что тот хлопает в ладоши и кричит: «Стоп! Стоп! Стоп! А что красное не загорелось? Красное мне включи!» Дочка взвешивает, стоит ли подойти к нему и прокричать на ухо, стараясь заглушить бубен: «Папа! Я чуть не умерла в Вильнюсе!» Но потом понимает: папу лучше не беспокоить. У него не загорается красное.

Тетя Таня встречает Янку сорока словами, ни одно из которых не касается факта приезда падчерицы:

— А мы тут клубешник решили устроить прямо дома. А то Сергей Юрьича один журналист в «Блондинках и брюнетках» узнал, сфотографировал. И чуть смертоубийство не стряслось, камера вдребезги, журналист в больнице, а Сергей Юрьичу левой рукой вилку держать — знаешь как сложно?

Оказавшись в своем флигеле, Янка понимает, что ей пока рано распаковывать рюкзак. На съемных квартирах она чувствовала себя более дома, чем дома.

Папа называет ее «эта», «она» и «девочка».

Восемьдесят процентов вакансий на сайте «Vacancy.by» сформированы предприятиями, контролируемыми ее отцом. Сайт «Vacancy.by» находится на балансе компании «Доходные программы», входящей в структуру холдинга «ИнфоПарк», принадлежащего ее отцу.

Девочка гуляет по центру. Девочка читает частные объявления. Листики на столбах — медиа, гарантированно не аффилированное с большими корпорациями. Большинство объявлений приглашают не на работу, а на семинар по поиску работы, — затея, от которой веет таким «Гербалайфом», что хочется вернуться на сайт «Vacancy.by». А что еще ожидать от объявлений на столбах? Попадается настойчивое предложение войти в бизнес по распространению ультразвуковой безводной стиральной машины «Малютка», но Яся знает: у нее с «Малюткой» не сложится.

Наконец она находит подходящий для себя вариант: «Работа в магазине. Мелкая розница. Не подземный переход. Все условия. Карьерный рост». Она встречается с подателем объявления в кафе «Темпо» на улице Коласа. Похожий на сильно располневшего Фиделя Кастро мужчина лакончино представляется: «Каравайчук». Ни имени, ни отчества. Он одет в толстую кожаную куртку и гавайскую рубашку с коротким рукавом, несмотря на холода. Мужчина заказывает себе графин водки и стакан сока. Мужчина снабжен золотой цепкой. Для некоторых людей девяностые не кончатся никогда.

— Зарплата триста пятьдесят. Работа с одиннадцати до восьми. На точке через день. — Он замахивает рюмку водки и отпивает ровно четверть стакана сока. Это значит в графине — двести граммов. Потом крякает, массирует себе растительность на лице и продолжает: — К торговле: порошок, паста, шампуни. Ни весов, ни ящиков — все упаковано и хорошо пахнет. Сахар, а не работа. Сам бы пошел. Но у меня таких точек пять. Весь день между ними кузнечиком ношусь. Кручусь. Время такое.

Новый Ясин офис — крохотный уступ в подъезде дома на станции «Автозаводская». Уступ застеклен, к нему подведена лестница.

— Здесь раньше проходной подъезд был, — откровенничает Каравайчук, когда в первый рабочий день заходит принять выручку. — Думаю, такой шанс для бизнеса! Надо один выход закрывать и точку ставить. А для этого разрешение жильцов нужно. На дворе — девяносто второй! Три квартиры, четыре этажа. Готовь листать косарь. Каждый попросит по сотке — и все, финал. Ну, я решил на шару сунуться. Занес им по кило бананов! В каждую хату! Думал, не проканает! Думал, по сотке выкатит каждый! Но проканало! Подписали! Во народ был! Журнал «Огонек», а не народ! Я эти бананы за первый день отбил! За день!

Весь бизнес Каравайчука строится на понимании, усвоенном на эпизоде с бананами. Утром он проезжает по рынкам и оптом скупает товар, который с шестидесятипроцентной наценкой реализует Яся в розницу. Принцип «на шару» работает, так как до ближайшего гипермаркета далеко. Выйди Каравайчук на заметные прибыли, его шарашка была бы прожарена в духовом шкафу и сервирована в кисло-сладком соусе с белой спаржей для респектабельных людей, вроде Ясиного отца. Но доходы у Каравайчука ниже ячейки просева сита, отжимающего бизнес в городе. В хорошие районы Каравайчук не суется, так что ему позволено собирать крошки, крошки от которых перепадают Ясе.

Рассчитываясь за первый месяц, работодатель протягивает ей двести долларов.

— Ты же в курс дела входила! Вымолот не в полную силу был! На испытательном сроке! — пытается он оправдаться.

Его лоб взмокает предчувствием легких денег. Но в Ясе включается московский опыт и московские коммуникационные схемы:

— Со мной так не пойдет, дядя! Зажмешь расчет, я в Минтруда на горячую линию позвоню, что у тебя при торговле средствами гигиены санитарные условия не соблюдаются, продавцу по нужде приходится в подземку бегать! Точку обратят в доход государства, и плакали твои бананы.

Каравайчук всхрюкивает и достает из кошелька еще сто пятьдесят долларов — они были подготовлены к расчету, просто он надеялся, что проканает без них.

Нашей героине кажется, что нормальные варианты в ее жизни кончились. И теперь утомленное ее неуемностью мироздание будет подсовывать бюджетного Каравайчука, в той или иной форме. Она боится, что, откажись она от этой работы, следующим местом ее трудовой деятельности станет торговля алычой на Комаровском рынке.

Вещи, которых для нее не существует: самолет и само ощущение взлета и посадки (внутреннюю авиацию, идея которой не вступает в конфликт со штампом в паспорте у девочки, отменили); желтый песок у кромки прибоя, соленая пена, чайки; кипарисы; ледники на вершинах гор.

«В настоящее время связь с данным номером отсутствует». Он где-то там, среди ледников на вершинах гор.

Ясино рабочее пространство — сорок на восемьдесят сантиметров. Именно столько места на полу не занято стендами и витринами. Пространства хватает для стула, который можно смещать по горизонтали, но не по вертикали. Стул плох тем, что, сидя за ним, ты полностью скрываешься за рядами с косметической продукцией. Из-за этого быстро возникает впечатление, что тебя похоронили «Procter and Gamble» с «Vidal Sassoon», и ты как бы выглядываешь из-под земли, из-за надгробий шампуней. Рядом со стулом остается пятьдесят квадратных сантиметров, в которые помещаются ноги Яси, но только в прижатом ступнями друг к другу виде. День проходит в двух позах: сидящей, когда она устает стоять, и стоящей, когда устает сидеть. Через неделю она изобретает оптимальный промежуточный вариант — стоя на одной ноге, вторую в полусогнутом виде, коленом — на сидение стула. Руки — локтями на витрину с кассовым аппаратом и компьютером. Поза хороша тем, что позволяет играть на компьютере в пасьянс либо убивать время за интернетом.

В кэше «Гугла» Яся находит фотографию, ставшую причиной появления стробоскопа и клубной акустики в бывшем чулане дома. Папа стоит вполоборота, рука теребит тетю Таню. Льняная рубашка темно-стального цвета пошла дизайнерскими складками. Фотография удалена с сайта «Сноп. by» вместе с подхалимским текстом, в котором не было даже намека на разбитую технику и госпитализацию ее владельца:

В голове у Яси складывается план, и она решает попробовать. В последний раз.

Она идет на сайт «Отдыхай.by», находящийся на балансе компании «Доходные программы», входящей в структуру холдинга «ИнфоПарк», и смотрит, какой ресторан возглавляет рейтинг самых изящных заведений столицы. Она берет триста долларов, оставшиеся с зарплаты, и еще триста — из конверта, привезенного из Москвы. Эти деньги предназначались для первого погашения долга перед народом, журфаком и Малмыгами, но народ, журфак и Малмыги подождут. Она идет в возглавивший рейтинг ресторан, расположенный в бывшей картинной галерее. Она вызывает управляющего, которого по дороге, в троллейбусе, успевает навоображать респектабельным мужчиной в подкрученных усах и полосатой жилетке. Но управляющий оказывается дерганой блондинкой с псориазом на щеке. Яся объясняет, что ей нужно заказать столик на троих, так как через две недели ей исполняется двадцать пять лет. Блондинка, дернув щекой без псориаза, объясняет, что столики на троих у них не бронируются. Тогда Яся говорит ей, для кого бронируется столик. Блондинка дергает щекой с псориазом и говорит, что в этом случае им накроют в банкетном зале. После этого они садятся с итальянским шеф-поваром и составляют меню вечера: спагетти с гуанчале, капрезе, брускетта, на горячее — аббакьо и сибас на подушке из овощей. Яся вносит шестьсот долларов предоплаты. Заведение берет на себя обязательство выслать приглашенным меню на французском, русском и итальянском.

После этого Яся возвращается домой, берет сверхтонкие цветные маркеры и рисует на гофрированном картоне, который выбрала в магазине «Подарки», два пригласительных. Их дизайн выстроен вокруг числа 25, гамма — фиолетовая с золотом. Присутствует изображение дома и звездное небо над ним. В половине седьмого заходит Лаура, и Яся уточняет, где будет подан ужин. Вопрос вызывает секундную заминку у обходительной Лауры. Она сообщает, что местом ужина сегодня избрана голубая гостиная — оттуда будет хорошо виден закат. Но, говорит она интонационно споткнувшись, стол накрыт на два куверта. Хозяин и хозяйка дома seulement. Вежливо склонив голову, Лаура предлагает сервировать Ясе во флигеле, та отвечает традиционным «спасибо». После этого ждет час, берет пригласительные и проходит в голубую гостиную, издалека слыша доминирующую в ней тишину, прерываемую лязгом ножей и вилок о фаянс. При ее появлении папа перестает жевать и застывает с набитым ртом, а тетя Таня торопливо сглатывает и запивает еду большим количеством воды из бокала. «Ты же не собираешься тут садиться?» — говорят папины глаза, с ужасом глядя на шесть свободных стульев, приставленных к столу. Но Яся — дисциплинированная девочка. Она остается стоять.

— Уважаемые родители, — говорит она торжественно. — Папа. — Она кивает отцу. — Мама. — Она безо всякой заминки кивает тете Тане. — Последние годы я жила в этом доме на правах привидения. Пугала вас лязгом своих кандалов и по ночам выла из коридоров. Я отдельно ела и даже в город ездила на маршрутках. Я понимаю, что заслужила ваш игнор своим поведением.

Яся обходит стол и становится за папой. Тот предпринимает попытку в несколько жеваний довести находящуюся у него во рту еду до сглатываемой консистенции, но на столе — мясо, а потому так быстро проблему не решить. И он снова застывает с полным ртом. Яся кладет на стол у его руки пригласительный.

— Я хочу загладить свою вину… Сделать шаг навстречу. Прекратить эту холодную войну.

Она кладет второй пригласительный у руки тети Тани.

— Через две недели у вашей дочки — день рождения. Мне исполнится двадцать пять. Я сняла для нас столик в галерее и заказала ужин в северо-итальянском стиле. Буду очень рада вас видеть. Отужинаем втроем?

Тетя Таня молчит, и папе приходится отвечать за обоих. Он прикладывает салфетку к губам и произносит:

— Спасибо! Хорошо!

Ни «да», ни «обязательно будем», просто — «хорошо!». Хорошо, которое может означать и «Ладно, придем» и «Хорошо, мы поняли твою идею, а теперь вали отсюда». На протяжении двух недель чувство раскаяния в Ясе сменяется ощущением правильности предпринятого первого шага, которое в свое время уступает кипящей ярости; адресатами ее попеременно являются то папа, то «мама». Но она гасит в себе эмоции, убеждая, что эти двое — последние близкие люди, которые остались на доступной Ясе земле.

Через неделю приходят конвертики с меню, и Яся убеждается, что Лаура передала их обоим приглашенным лично в руки. Она искренне надеется, что аббакьо понравится папе. Она думает об этом так много, что приходит к выводу, что лучше бы ей было готовить это аббакьо самой, прямо на кухне ресторана.

В назначенный день она одевает подаренное Рустемом легкое шелковое платье и приходит в ресторан за полчаса до назначенных двадцати ноль ноль. В двадцать один подают капрезе и брускетту. Банкетный зал пуст. Среди голубого шелка, серебряной посуды и горного хрусталя сидит одна именинница. В двадцать один тридцать она предпринимает попытку позвонить на папин телефон, но он отключен. Так часто случается, гораздо чаще, чем когда папа на связи. В двадцать два Яся решается позвонить тете Тане. Ее телефон включен, но его хозяйка не снимает трубку. Гуттаперчевый официант приносит спагетти с гуанчале — блюда накрыты серебрянными клошами. Свечи колеблются, наряжая клоши ожерельями трепетных огоньков. В зал то и дело заглядывает управляющая — она третий час стоит на стреме, готовясь выбежать встречать Сергея Юрьевича лично. Шеф-повар одет в парадный колпак и тоже готов к выходу в зал. В двадцать два тридцать управляющая, дергаясь обеими частями лица, объясняет, что ждать больше нельзя, до закрытия ресторана — полчаса и они обязаны «финализировать горячее». К шелку и хрусталю с широкой неаполитанской улыбкой выплывает шеф, который начинает фламбировать аббакьо коньяком. В этот момент у Яси звонит телефон, она холодными пальцами называет «ответить». В трубке — голос тети Тани, сообщающий о том, что они с Сергей Юрьичем прекрасно помнят про ее день рождения, но у Сергей Юрьича стряслись переговоры, он не сможет, а она вообще-то планировала, но ее задержал парикмахер:

— Я думала, буст ап занимает час, а он уже три с половиной идет, ты представляешь! Но я ничего не могу поделать! Прикорневой объем — это знаешь как важно! Но ты не волнуйся, доча, — она выделяет это слово интонацией, и не понять, с сарказмом или без. — Не волнуйся. Без подарка мы тебя с Сергей Юрьичем не оставим. Не оставим! Сейчас подвезут!

Повар щедро набрасывает золотистую жидкость на мясо крохотной серебристой мензуркой, за его пальцами ползут голубоватые язычки огня, и если дорожки, щиплющие Ясины щеки, поджечь, они наверняка тоже дадут ровный голубоватый огонек. Яся откладывает телефон. Управляющая уточняет, можно ли уже персоналу выходить исполнять песню «Happy birthday to you», они готовились. Именинница отказывается и начинает собираться. Управляющей хочется знать, нужно ли завернуть все несъеденное с собой, но на этот вопрос, кажется, можно не отвечать. В зал входит папин водитель и передает девочке обещанный подарок. Это продолговатый конверт белого цвета без поздравительной подписи. Она вскрывает его. Внутри — купюра в пятьдесят долларов. Яся помещает купюру в свою тарелку с нетронутой карбонарой, накрывает сверху клошем и выходит прочь. Утром Лаура сообщает ей, что хозяин и хозяйка провели весь вечер дома, где и отужинали.

Рапира для твердого сыра по-прежнему среди домашней посуды. После происшествия, наводнившего девочкину руку чайками, никто не посчитал нужным выкинуть клинок вон. Яся сжимает рапиру в руке, отмечая, как сильно уменьшилась за последние двадцать лет рукоятка — когда-то на ней помещалось два ее кулачка, один под одним. Она подносит лезвие ближе к глазам. До дверей тети Тани — два поворота коридора и максимум пятьдесят шагов. В ней возникает пьяное чувство, уже однажды испытанное в Малмыгах, когда она убегала с распределения. Она взвешивает это чувство несколько секунд, разглядывая диковинный блеск на его притягательных гранях. Откуда-то она точно знает, с каким сладостным всхряком рапира войдет в тети-Танину шею, наколов лощеный торс на себя, как булавка — бабочку. Яся аккуратно кладет рапиру обратно в холдер для ножей.

Папа каждый день полтора часа занимается в тренажерном зале на минус втором уровне дома. Тетя Таня создает свою красоту солярием, мейкапом, маникюром и бустом. Папа ест только органическую еду, тетя Таня сидит на диетах. Папа добивается вечной молодости, работая с тем, что под кожей. Он изнуряет свою мышечную массу и закаляет сердце нагрузками, защищая нервную систему от стрессов стеной физической усталости. Тетя Таня шлифует свои внешние поверхности, выгоняя с них жир, депиллируя неровности кожи и сцарапывая с нее шелуху. Все, что не может быть удалено, драпируется или закрашивается. Оба раз в два года ложатся на подтяжки. Когда Яся сидит в гостевой гостиной рококо, тетя Таня, бывает, присаживается рядом с бокалом шампанского. Якобы поболтать, хотя болтать им не о чем. Девочка замечает, как мачеха украдкой рассматривает их отражения в зеркалах и сладострастно удостоверяется, что выглядит моложе Яси. Оба омолаживающихся убеждены, что будут жить вечно. Нет такого бога, который мог бы их в этом разубедить.

За шампанским в зеркальной гостиной тетя Таня сообщает, что чета сверхлюдей отправляется в круиз из Стокгольма в Валенсию на океаническом лайнере, где каждый вечер будет бал в новом стиле — «пошуршу нарядами!» На корабле — две тысячи молодящихся пассажиров, каждый из которых будет стремиться выглядеть лучше других. Со времен Теккерея ярмарки тщеславия научились плавать по морю.

Из Малмыг приходит открытка. На титуле — аппликация: Валька вышила на крохотном квадратике ткани миниатюрную копию букета, что был придавлен телевизором в ее комнате. Внутри — стихотворение, озаглавленное «Двадцать пять тебе уже уж». Строчки выведены аккуратным школьным почерком с легким наклоном вправо, — видно, что соседка долго тренировалась, прежде чем написать на чистовик:

Отсутствие сколько-нибудь личной приписки показывает, что у Вальки в жизни ничего нового не произошло: все та же общага, все та же кухня на этаже, все те же мечты, которым никогда не исполниться. Провинция — лучший консервант, чем смесь меда и сосновой смолы. Если бы Вселенная была устроена справедливо, именно там, в Малмыгах люди никогда бы не старились. Ибо как можно умереть, когда время стоит на месте и каждый день похож на предыдущий?

Начиная торговать гелями для депиляции и средствами для удаления волос из носа, девочка думала, что работа с людьми вскроет в этом городе для нее новый человеческий слой. Что у нее появятся новые знакомые, способные выделить ее из толпы, готовые кивнуть ей в метро, смутно припоминая, что да, эту барышню они уже видели. И как-то даже болтали с ней о преимуществах зубных щеток, массирующих десны, над одноразовыми вьетнамскими, до десен не достающими, вследствие чего во рту скапливаются бактерии, а в душе — злость и желчь.

До первой получки она видела себя эдакой королевой автозаправки, которая бойко регулирует логистику потока шампуней, памперсов. Блондинок она превращает в шатенок, шатенок — в рыженьких, а любого мнительного седеющего ловеласа способна сделать мужчиной в расцвете сил, чернявые волосы которого отливают фиолетовым.

Но оказалось, что когда человек приходит за шампунем, краской для волос, лаком для ногтей (не говоря уже о таких интимных вещах, как мыло, мочалка или крем-гель для душа, трогающих его, человека, бренное, бледное и такое голое под душевой струей тело), — так вот, в этот момент человек (особенно житель заводского района, чья нервная система подорвана алкоголизмом — своим собственным либо алкоголизмом соседа) застенчив. Он не настроен болтать с девушкой-продавщицей. Он не настроен выяснять про чистящие свойства щетинок зубной пасты. Он прячет глаза и краснеет. Он весь превращается в собственные руки — дающие деньги и принимающие пакетик со средствами гигиены. Работала бы Яся в винно-водочном, расположенном в соседнем доме, и ее социальная сеть вспыхнула бы новыми знакомцами — отставными оперными певцами, семиотиками архитектуры, отсидевшими министрами торговли БССР, сценаристами несмешных кинокомедий и смешных кинодрам. Но в этот универсам девочка забегает лишь иногда — выпить в кафетерии молочный коктейль, пенностью своею соревнующийся со средством для бритья «Nivea». Так что в справочнике ее мобильного телефона остается всего шесть номеров, три из которых относятся к городам, в которые ей не вернуться, один — вечно временно недоступен, на два других она не позвонит никогда.

— Вот тут налево, на Машерова! — Яся нетерпеливо хлопает ладошкой по охристой приборной панели, пытающейся выдать себя за карельскую березу, но это не карельская береза, это — пластмасса.

Девочка сидит в белом китайском джипе Костика. Оказывается, китайцы делают машины под названием «Chery». В слове «вишенка», как и полагается китайскому английскому, сделана ошибка. На логотипе «Chery» — зашифрованное слово «сад», привет Чехову из Аньхоя. Автомобили начали собирать в Беларуси, чтобы накрыть ими российский рынок, но Россия вовремя раскусила китайцев и ввела на пластмассовые китайские вишенки пошлину, что мгновенно переполнило рынок союзной Беларуси дешевыми джипами. Поэтому сейчас на автомобилях «Chery» ездят сотрудники органов юстиции, а также чиновники, пожарные, милиционеры и прочие люди с небольшим легальным доходом, но большими легальными полномочиями.

— На Машерова? — морщится Костик. — Машерова же теперь возле площади Победы. Переименовали!

— Да? Я не знала, — хлопает ресницами Яся. — Я же в Москве была!

На самом деле, астрологи убрали имя являвшегося в ее сны белорусского советского чиновника с центрального минского проспекта еще до отъезда Яси в Москву. Причем сделали это по необъявленным звездным причинам. Но Яся заметила, что Костик робеет перед ее московским опытом — одного упоминания о том, что она «только что из Москвы», оказалось достаточно, чтобы он начал смотреть на нее слегка подобострастно.

— Так что ты там делала все-таки?

— По клубам ходила, — туманно отвечает Яся.

Чем меньше деталей ты выдаешь о темных и зачастую постыдных делах, в которые был вовлечен за границей, тем большим уважением пользуешься среди земляков. Спросите об этом у Одиссея, царя Итаки, мужа Пенелопы.

— А что ж вернулась?

В Минске есть три главных вопроса: «Чего уехал?», «Почему вернулся?» и «Как, ты еще здесь?». В Москве, кстати, тоже. Правильный ответ на все эти три вопроса — один:

— Надоело.

— Ты бы сказала, куда мы едем — меньше бы кругов нарезали! — пыхтит Костик.

Он тоже играет роль, с которой пытается справиться. Статус московской экспатки делает Ясю достойной этой роли. Человек, уезжающий из Минска, — крут. Человек, возвращающийся в Минск, после того как преуспел в Москве (а все возвращающиеся всегда делают вид, что преуспевали там, откуда бежали; спросите у Одиссея, царя Итаки, мужа Пенелопы), — еще круче. Что до роли Костика, то он только что сел за руль своей первой машины и чувствует себя очень неуверенно, рассекая по центральной полосе проспекта Победителей. Но Котя пытается скрыть неуверенность за залихватским видом опытного водителя, постоянно влетая под ограничения скорости и становясь в полосы, откуда можно только разворачиваться.

— Прямо, — обрывает его Яся.

— Еще дальше? Там же выезд из города! Ты в Гродно собралась?

— Рули, не выпендривайся!

За время, прошедшее с последней встречи, их манера общаться поменялась. Потомок Габсбургов, прижимаемый собственными ошибками в вождении, тих и неуверен в себе. Девушка же, напротив, самодостаточна и саркастична. До выезда на трассу они успели перекинуться несколькими репликами, в ходе которых Костик рассказал, что у него теперь свое адвокатское бюро. Про папу — первого заместителя министра юстиции он больше не упоминает, всячески выпячивая местоимение «я» и собственный статус self-made. Просматривая новостные ленты за своим уставленным шампунями компьютером, девушка убедилась, что это такая новая минская мода. Дети хозяев жизни, бывающих в гостях у Ясиного биологического отца, получившие соску с баблом и парничок из налоговых льгот для своих комнатных бизнес-экспериментов, через полгода начинают представлять себя Уорренами Баффетами, старательно не замечая автоматчиков, стоящих по бокам их денежных заповедничков.

Еще Костик отпустил бородку и слегка похудел, однако характерные мешки под глазами и общая одутловатость намекают на то, что похудение достигнуто благодаря переходу от пива к более крепким напиткам. Он стал меньше похож на Портоса и как будто уже сделал первый шаг к тому, чтобы через пятнадцать лет превратиться в Атоса. Умного слегка горчащей мудростью разочарованного в добродетелях человека.

— Тут направо и под мост, — распоряжается девочка.

Костик делает неуклюжий маневр, ему сигналят, и он шарахается обратно на свою полосу. Его бледный лобик взмок.

— Тарасово начинается, — комментирует он. — Район резиденций. Как бы нас тут не это. Не того. Не задержали!

— Все правильно, — соглашается Янка, — Тарасово. Давай на эту аллею. И до упора.

— Так тут же кирпич! — боится Костик.

— Все правильно. Кирпич, — смеется Янка. — Чтобы абы кто не ездил!

Первый снежок, засыпавший землю нарядной белой манкой, растаял еще вчера. На улице темно и сыро, как в ванной комнате, в которой перегорела лампочка. С потолка то сыплется, то льется, и хочется зажечь свет, залезть в горячую воду и напустить туда пены. Но до снегопадов еще далеко.

— У входа остановись, — приказывает девочка, кивая на гостевую стоянку возле высокого забора.

Костик оценивает размеры постройки, возвышающей над туями, и подбирает слово: дворец? замок?

— А что ты делаешь в этой хоромине? — На его лице версии: «Работаю уборщицей», «Работаю бэби-ситтером», «Моя подружка моет тут посуду».

— Живу, — пожимает плечами девочка.

— В каком смысле «живу»? — не понимает Костик.

Яся выходит из машины и от души хлопает дверцей.

— В том самом! Живу! Проживаю! Прописана! Ты как-то не интересовался, какая у меня фамилия, дорогой!

Котя вываливается из машины и, вращая глазами в орбитах, пытается прикинуть размер прилегающей к дому и окруженной забором территории.

— И какая у тебя фамилия? — глуповато переспрашивает он.

Яся называет фамилию. Ее спутник закашливается. У ворот уже выросла одетая в черное фигура Валентина Григорьевича — он заметил на мониторах внешнего наблюдения незнакомую машину. Садовник сухо спрашивает у Костика паспорт (сын первого министра юстиции не возмущается и протягивает документ, послушно раскрыв на страничке с фотографией) и уходит делать копию.

— Ты кто им? — интересуется молодой адвокат, окончательно перейдя на шепот.

А Янина ведет его к главному входу. По случаю прихода гостя она решила войти в дом не через свой флигель.

— Я дочка им. — Сегодня девушке хочется добить этого тюленка.

Тюленок — смесь тюленя, свиненка и теленка, решает она.

— Дочка, — повторяет он за девушкой. — Родная?

— Нет, двоюродная! — смеется хозяйка флигеля.

— И что… Сергей Юрьевич, — он произносит имя с придыханием. — Дома? Можно будет его… увидеть?

— Папа в круизе, — усмехается Янка. — Из Стокгольма — в Валенсию. Шуршит нарядами!

В коридоре их встречает Лаура.

— Что на ужин? — дежурно узнает у нее Янина.

Лаура, пряча улыбку в уголках губ, отвечает, что, поскольку господин и госпожа в отъезде, le souper grand не готовился. Но, если это удовлетворит молодую госпожу и ее гостя, она сделает им тапас из печеных кальмаров.

— Сервировать вам во флигеле? — предупредительно спрашивает эфиопка.

— Нет. Сегодня, пожалуй, сделаем исключение, — качает головой молодая госпожа. — Сегодня накрой в голубой гостиной. На два куверта, — добавляет Яся.

Лаура вновь улыбается уголками губ, склоняет голову и вежливом поклоне и удаляется. Свиненок провожает служанку взглядом. В быстренько зашедшем слишком далеко воображении он уже тискает Лаурину задницу в статусе нового хозяина дома, жениха принцессы.

Пара поднимается на второй этаж, и девочка усаживает подрагивающего мелкой дрожью Костика за стол из беленого дуба, на стул из тронутого вышивкой шелка, за которым имеет привычку столоваться тот, имя кого вся страна произносит, привставая. Янка достает из инкрустированного фламандского бара бутылку коньяка «Otard XO» и два бокала. Она наполняет бокалы почти до краев, подходя близко к норме, для освоения которой Каравайчуку требуется полный стакан апельсинового сока.

— Мы будем пить? — спрашивает Котя.

Ведь коньяком «Otard» можно еще обливаться, можно пропитывать им кексы и заливать его внутрь шоколадных конфет.

— Да. Мы будем пить, — закатывает девочка глаза к потолку.

— О’кей. Секундочку! Только секунду!

Юный Габсбург, в котором не осталось ни тени царственности, достает телефон и набирает короткий номер. «Але! Мам? Слушай, я сегодня ночевать не приду домой. Что? Нет, мам. У друзей останусь на даче. Мы будем в приставку играть! Хорошо? Ну все, не волнуйся!» После этого он торопливо прячет телефон в штаны.

— Ну все! Ты готов? — переспрашивает девочка. — Папе звонить не будешь? Мамы достаточно? Тебе двадцать пять, я не ошиблась?

— У нее слабое сердце! Она волнуется, когда я пропадаю, — просит о пощаде Габсбург. — И я уже без пяти минут в долевке. Скоро отдельно начну жить.

Яся поощрительно кивает, присаживается на стол рядом с Котей и заглядывает ему в глаза. В них такое выражение, будто он всю жизнь верил в инопланетян и слыл за это психом. И вот фантазии сбылись, он на космическом корабле, и добрые пришельцы вот-вот заберут его в свой мир глянца и спортивных машин.

— Есть такие люди, археологи, — Янина Сергеевна беззаботно побалтывает ногами. — Занимаются тем же, чем ты, — разграблением чужих могил и попытками нажиться на чужом горе. И поскольку девушек у археологов нет, так как археологи вечно в отъезде, а их телефоны вечно временно недоступны, археологи бухают друг с другом. Для того чтобы им не так грустно было квасить, они придумали себе парный танец. Он называется «археологический брудершафт». — Янка протягивает своему робеющему другу бокал, в котором тяжело перекатывается драгоценная маслянистая жидкость. — От обычного брудершафта этот вид всасывания нектара отличается тем, что… — девушка подносит свой бокал к его ржаным усам. — Брудершафтируемые пьют из чаш друг друга. Твой фиал превращается в мой, мой — в твой.

Им требуется некоторое время, чтобы прикончить содержимое своих чаш. Костик с ужасом вытаращивается на кубок, заваливающийся в него, — он боится, что хотя бы капля прольется на драгоценный шелк, на который его усадили. Страх заставляет его забыть, что в его руке — бокал, он тычет стеклом в зубы девушки. Напиток, который так ценил Леонардо да Винчи, струится по Ясиному подбородку, по шее и сбегает к груди. Она пинает свиненка ногой. Тот, заметив, что капля с Ясиных губ может упасть на кружевную бельгийскую скатерть, пугается еще сильней и выворачивает бокал в другую сторону, так что девушке приходится помогать себе пить подбородком.

Через пять минут, захмелевшие, они сминают губы друг о друга в поцелуе. Через десять — они во флигеле, и мушкетер обнажает свой кабачкового цвета торс. В том, что происходит дальше, он старателен, как вылизывающий мамку котенок. На его теле появилось больше растительности, напоминающей колючую кабачковую ботву. Он называет Ясю «любимой» и «единственной». «Ты была моей первой», — врет он, рассчитывая на ответное признание. Хоть какое-нибудь. Свинята умеют растрогать. Яся находит, что ему лучше сбрить бородку. И усы. Он слушает и запоминает.

К тапасам они выходят, когда те уже полностью остыли. Лаура разогревает их. Улыбка в уголках ее губ никуда не делась.

Котя сбривает бородку, усы, патлы и отпускает бакенбарды. В результате он становится похож на солиста группы «Металлика» после ребрендинга. Ясе не нравится группа «Металлика» после ребрендинга, но группу «Металлика» до ребрендинга она не любит еще больше. Он звонит ей два раза в день: утром и вечером. Оба раза заканчивает разговор фразой «Я тебя люблю». Яся находит, что девальвация смыслов в этом случае наступает настолько быстро, что скоро ему понадобится произносить эти слова вместо всех остальных, чтобы они означали хоть что-нибудь.

— Основная новость, земеля, в том, что я теперь вместе живу. — Вичка поднимает фляжку с растрепанным котенком на борту и чокается с веб-камерой на том конце «Скайпа». — Давай булькнем!

Ясе нечем чокнуться с ней, и она лишь кивает боевой подруге.

— Вместе живешь? Это как? — не видит новости наша девочка.

Она с трудом припоминает ночь, когда Есюченя спала бы не вместе.

— Вместе, в смысле — вообще вместе. Как Ленин с Марксом! С одним и только с ним!

Вот это действительно новость, отмечает про себя Яся. Она делает звук на компьютере громче.

— И что тебя сподвигло? Нашла мужчину своей мечты?

— Да все они тут более-менее… — Вичка широко зевает, показывая все анатомические подробности строения ротовой полости и глотки. Внимательно всмотревшись, можно увидеть в темных глубинах, кажется, даже стенки желудка. — Одинаково… Мужчины моей мечты… Просто нашелся коцык, который не ускакал с утра… А девочке ж только того и надо… Чтобы, сука, грели пальцы на замерзших девичьих ногах не только перед, но и после эксплуатации.

— И кто? Этот твой Маркс? Я его хоть видела?

— А… — Вичка на секунду задумывается, ее взгляд замутняется. — Компотов, конечно. Кто же еще?

— Ну ты даешь, — не выдерживает Янина. — Ну ты даешь.

— Так а что? Ну да, работа у него, конечно, стремная… Но на ходовые характеристики, — Вичка едва заметно виляет бедрами, — это не влияет.

— И как он? — Девочке становится немного страшно за боевую подругу.

Она вспоминает это чувство, что ты — то ли подозреваемая в преступлении, то ли без пяти минут ее жертва.

— Да нормально он. — Вичка, покачиваясь, прикладывается к фляжке еще раз. — Нормально. На повышение пошел, ему по должности жена нужна. Так что скоро за платьем пойдем. — Ее взгляд снова замутняется. — Единственное, что прошлое мое он вспоминает. По-се-кунд-но. Но — только пока не пьян. А там ложится, и все похер ему.

— Бьет он тебя? — Яся ищет следы на Вичкином лице и руках.

— Да если б бил… — мечтательно вздыхает Вичка.

— Рустем про меня не спрашивал? — невзначай интересуется наша героиня.

— Рустем? Да нет, он с двумя нанайскими моделями сейчас мутит. Им лет по пятнадцать на вид. Вытащил их из Уссури и спаивает. Им много не надо. Одну зовут Рябина, Нэсултэ по-ихому, вторую — Черемуха, Сингэктэ по-ихому.

Новости о наших бывших сначала разрывают нам внутренности, затем — оставляют шрамы, потом — царапины, наконец на них перестает реагировать даже кожа. Вот бы еще понять, в том ли дело, что они перестают быть значимыми, или в том, что все самое человеческое в нас отмирает, убиваемое этими новостями.

Ясе хочется соврать соседке про то, как она счастлива. Про то, что у нее есть парень — адвокат. Даже больше — владелец юридической консультации. Сын первого замминистра юстиции. Про то, что она живет в большом доме в Тарасове. Что ужин ей подает служанка из Эфиопии. Но фактическая сторона Ясиной жизни если и нуждается во вранье, то лишь в сторону преуменьшения. Например, что дом — не в Тарасове, а в Соколе. Потому что кто же поверит, что у хостесс из чеховского сада к родительскому дому ведет аллея, вход на которую обозначен кирпичом. Что же касается счастья, то это такая субстанция, о которой совершенно невозможно врать. Человек либо счастлив — и тогда это заметно по тому, как светятся его глаза, как он беспрестанно напевает или насвистывает что-нибудь, как он легко начинает смеяться, едва подвернется повод; либо — несчастлив. И в этом случае сколько бы он ни перечислял свои дома, машины, служанок и возлюбленных — внимательный собеседник все поймет. Яся знает, что соврать про собственное счастье у нее не получится. Можно было бы сказать, что Вичка более счастлива, чем она. Если бы счастье можно было сравнивать.

Ясину сменщицу зовут Ирина Колена. Она ходит в длинном малиновом платье под обтрепанной дубленкой, красит губы в ализариновый цвет и поворачивает искусственный жемчуг на груди той стороной, которая скрывает облезший перламутр. У нее походка фурии, которая несется в бой. Она страшна, когда ее каблук застревает в решетке водостока. Минимум два раза в месяц Ирина Колена просит подменить ее на смене, безо всякой компенсации. Яся не возмущается. Московский опыт научил ее быть внимательной к мелочам. На воротнике гавайской рубашки Каравайчука — ализариновые следы.

Они встречаются с Котей два раза в неделю, чаще не позволяют взаимная занятость, отсутствие совпадающих выходных, состояние дорог в Тарасово и из Тарасова, которые начало заметать, так как пошли снегопады, а китайская вишенка Коти — на летней резине, плюс по снегу он ездить боится; в общем, что-то не позволяет, что-то постоянно не позволяет им встречаться чаще, и скорей всего, конечно, это Ясино нежелание видеть его рядом с собой.

Молодой юрист прилежен и старателен. Он, как сформулировал бы Теодор Драйзер, превратил попытки освоиться в Ясином флигеле в свою работу, в свое призвание, в свое хобби. Он носит цветы. Он прочитал Ницше. Он рассуждает о Феллини. Он стал реже говорить «Я тебя люблю». Он цитирует Павлову. Он пробует себя в разговорах о звездах.

Вместе с тем, его глаз с пшеничными ресницами отмечает все эти мелкие нюансы — флигель, в который Янина запускает его с бокового входа, прохладность, с которой дочку Сергея Юрьевича и гостя дочки Сергея Юрьевича привечает садовник Валентин Григорьевич; собственную непредставленность Сергею Юрьевичу, а также то, как сух и отстранен Сергей Юрьевич, когда единственный раз они сталкиваются с ним на лестнице. Профессиональный статус Костика, зажатый между долбящим обухом следствия и разогретой от множественности растираемых по ней судеб наковальней судебной системы, делает его способным схватывать линии силовых напряжений с первого взгляда.

А потому, когда, чаевничая в гостевой гостинной рококо, они вдруг отмечены мимолетным вниманием тети Тани, Костик делается по-драйзеровски велеречив. Он потряхивает сбритыми, а потому невидимыми патлами. Он закатывает глазки. Он разводит ручками. Он описывает, как важно в этой стране быть адвокатом. «Пойдем вниз», — тянет его Яся. Но Костик упирается: «Ну дай же мне поговорить с твоей мамой», — как будто биологический возраст тети Тани, депиллированный косметическими процедурами и диетами, оставляет тете Тане и Ясе хотя бы малейшую надежду на материнско-дочернее родство. Он рассказывает про римское право. Про римскую демократию, где расцвет прав одних был попран рабовладением и поражением в правах других. Он упоминает Вергилия. Он открывает рот для Цицерона. Тетя Таня решает поощрить свиненка.

— Какой интересный у тебя молодой человек, — выдает она, прихлебывая шампанское. Потом подтягивает халатик и, прежде чем выйти из гостиной, предлагает Костику оставить визитку своей заготконторы на столе, вдруг ей на что пригодится.

«Окстись, дурень! Внешние интересы семьи обслуживает группа компаний в Лондоне, внутренними делами занимается руководитель городской юрконсультации лично!» — отговаривает его девочка. Но Костик все-таки оставляет свою карточку под чашкой с чаем — вдруг серьезные люди будут в отпуске и он придется кстати. Зря усы, что ли, сбривал?

Ветер налетает на город внезапно, как будто штормовой фронт на этот раз пришел не с запада или востока, а из космоса. Красный уровень опасности Гидромедцентр объявляет в тот момент, когда предупреждения уже бесполезны.

Со всех сторон стрекочут дикторы теленовостей, наперебой продающие апокалипсис. Их вмиг стало очень много, так как все люди вокруг включили новостные программы, игнорируемые в мирное время. Новости звучат с крохотных телеприемников в машинах, с плоских экранов в интерьерах кафе, из которых обычно черпаками разливают коммунальную попсу. У телеведущих, перечисляющих произведенные стихией разрушения, — ликующие интонации, знакомые всем игрокам в «Fallout». На улицах самые неожиданные предметы обнаруживают способность к полету. Все, что не летает — падает. Все, что не упало — качается.

Ветер впивается в Ясины волосы и рвет, рвет их, рвет изо всех сил — она прячет голову в капюшон, но резкий удар сбивает его, и холод снова растирает ее пряди в колтуны, щедро приправляя свое дыхание пригоршнями сыпучего снега. И она уже не сопротивляется, она согласна — да, она заслужила, пусть.

Вынырнув из метро в центре, Яся прячется за стеной и набирает на пока еще работающем сотовом телефоне номер своего милого безусого друга. Тот подбирает девушку возле упавшей липы на Первомайской. Липу подволакивает ураганом за гриву кроны, она оставляет за собой след из выломанных об асфальт веток. Единственная безопасная во время шторма улица — Карла Маркса, столетние деревья на которой были спилены и заменены двухлетними тростиночками из соображений безопасности: улица примыкает к рабочей резиденции, в которой частенько бывает Ясин отец.

Костик ведет машину по обледеневшей трассе и время от времени ойкает — тяжелые удары ветра сбрасывают китайский джипик с полосы. Завезя подругу, Константин отправляется забирать маму — она застряла в каком-то гипермаркете и почему-то убеждена, что таксисты справятся с задачей ее спасения хуже, чем едва освоившийся за рулем «Chery» сыночек.

Наутро Яся звонит Ирине Колене, сообщает, что заболела. Просит подменить ее на торговой точке в ближайшие два дня. После этого выключает сотовый телефон, запирает дверь во флигель и занавешивает окна, отрезая все, вообще все — исчерпывающе все! — возможности.

Она не плачет. Этот навык она утратила.

Вернувшись домой с работы, Яся озадаченно ощупывает кровать. Лаура никогда не заправляет одеяло в щель между матрасом и коробкой.

Внесено в счет компенсации долга тысяча семьсот пятьдесят долларов. Сумма конвертирована в рубли и перечислена на указанный в исполнительном листе рассчетник. Через неделю Лаура приносит очередной казенный конверт, в котором лязгающим стилем сообщается, что судом Фрунзенского района объем взыскаемого с Янины Сергеевны вреда проиндексирован на показатель инфляции и вырос до ста двенадцати миллионов. Это попытка вычерпать сугроб чайной ложкой. Во время снегопада.

Голос Каравайчука в трубке задыхается:

— Рыбонька, позвонили девчонки из «Милены», это через три дома от нас, сантехника и бытовая химия, у них шмон! В нашем районе рейд налоговой с точечными проверками!

— А что, у нас что-то не в порядке с документами? Кассовый аппарат есть, лицензия тоже.

Ясю не так просто испугать, ей постоянно требуется преодолевать инерцию смелости, чтобы войти в пояс паники. Это ее свойство уже обеспечило ее одной большой и двумя маленькими проблемами; обе можно было избежать, вовремя испугавшись. Каравайчук же, напротив, судя по его голосу, — знатный паникер:

— Вот видно, что у тебя опыта работы в торговле нет! За-кры-вай-ся! — надсаживается специалист по бананам. — Они берут все накладные и шуруют, пока не найдут нарушений на пару тысяч. А вообще, они обычно вызывают хозяина и предлагают сдаваться.

— Сдаваться? Это как? — Девушка берет табличку «Переучет», одевается и готовится идти вниз.

— Предлагают самим назвать нарушения, скажем, на пятьсот баксов штрафа. У них, типа, план, понимаешь? План по штрафам. Иначе будут искать, пока не найдут на два косаря. Вот такая логика. В стиле «Хенде хох»! Как в сорок третьем!

«Как вам всем сложно, — думает про себя девочка. — Как вы тут вообще живете?» Впрочем, такие, как Каравайчук, живут лишь в той степени, в которой жизнью можно назвать пребывание в сопле таких простейших форм, как бактерии или одноклеточные. Живут тут такие, как ее отец. А также те юные Уоррены Баффеты, вокруг комнатных бизнес-тепличек которых заботливыми родителями возведено кольцо из автоматчиков.

— Я все поняла, — морщится Яся. — Точку закрыла, повесила табличку «Переучет». Что дальше делать-то?

Она скучает по листику бумажки с надписью «Ушла топиться», который когда-то навешивала на родную библиотеку. В Минске, впрочем, так нельзя. В Минске все строго. В Минске даже для сообщения об отлучке с целью утопления предусмотрена своя заверенная в МЧС и Минздраве форма.

— Что делать? — переспрашивает Каравайчук и нервно смеется. Он всегда нервозен, когда теряет доход. — Домой топай и сиди там.

— У меня дом далеко, — не соглашается Яся. — Туда-обратно — полтора часа на маршрутке. Я лучше до вечера в городе поболтаюсь.

— Какое «до вечера»? — негодует Каравайчук. — Они возвращаются! Точка закрыта на два дня!

Он с причитаниями кладет трубку, а Яся отправляется вниз по Партизанскому — мимо Рессорного завода, мимо заброшенной военной базы, про которую местные жители рассказывают байки, что при Советском Союзе здесь хранилось ядерное оружие, мимо «Планеты пиццы», в которой заботливые мамаши откармливают «каприччозами» и «маргаритами» дембельнувшихся для короткого свидания с родными новобранцев со второй военной базы, еще пока не до конца заброшенной. Новобранцы пожирают пиццу с такой жадностью, так самозабвенно усеивают крошками свою форму, так радостно размазывают соус по лицу, что прям видно, как им несладко приходится на службе. Она идет мимо гостиницы «Турист» и универмага «Беларусь», один взгляд на которые может сообщить душе такую безысходность поздней БССР, что сразу становится понятно, отчего развалился Совок. Она сворачивает к Парку Шарикоподшипникового завода, в котором по осени заводские пенсионерки собирают не до конца вызревшие грецкие орехи, а по весне — не до конца распустившиеся белоснежные ландыши. И тем и другим будут торговать возле входа в универмаг «Беларусь» как плодами собственных огородов, хотя ни грецкий орех, ни ландыши на дачных участках у пенсионерок не значатся.

Проходит вдоль трамвайных путей мимо улицы Уральской, настолько заставленной заводами, что дышать тут невозможно даже сейчас, когда большая часть этих заводов остановилась и ждет инвестора.

Светит солнце, на крышах — евтушенковские белые снеги, центр города напоминает подарочную «снежную деревню». Кажется, встряхни его, и белые хлопья укутают величественные сталинки вокруг Военного кладбища, задрапируют здание магазина «Океан», укутают стелу монумента Победы на круглой площади. Яся с некоторым сожалением садится в маршрутку и успевает замерзнуть в ней настолько, что симметричная прогулка по заснеженному Тарасову, также богатому архитектурными изысками, уже не доставляет ей острого наслаждения.

На осененной «кирпичом» аллее, в пятистах метрах от родного флигеля, она обнаруживает спрятанный на обочине китайский джип Костика. И это странно, потому что вчера по телефону он сказал, что отъедет по делам в Могилев и вернется лишь завтра. И тем более странно, что машина оставлена не на гостевой парковке, а тут, за стволами, маскирующими ее от обращенных к аллее верхних этажей дома. Яся достает телефон и набирает номер остриженного тюленка, но тот не отвечает.

Ускоряясь, она подходит к проходной, и садовник Валентин Григорьевич подтверждает ее смутные опасения, произнося после сухого кивка: «Вас уже ждут». Она сворачивает на ведущую к флигелю тропинку и ступает аккуратно, как на охоте, с пятки на носок, но снег, веселый снег резвится на двадцатиградусном морозе, он рычит и взвизгивает. Она подходит к крыльцу и поднимается по ступенькам.

Зная, что на флигель не обращены камеры охранного периметра, а Валентин Григорьевич не имеет привычки обходить эту часть территории, они не потрудились задернуть занавески. Может быть, дело еще в патологической склонности влюбленных в себя людей к эксгибиоционизму — в этом кругу существуют целые семьи, постоянно расхаживающие по дому голышом, любуясь собственными обнаженными телами, в молодость которых вложено столько денег, что эти скопления мышц и костей стоят дороже автомобилей, на которых передвигаются. Тетя Таня размещена на Костике спиной к нему — так, что он может оценить аппетитное ожерелье позвонков, золотистый бархат кожи. Она оплела его точеными икрами. Ноготки с нейтральным, по моде, розовым лаком, впились в кабачкового цвета ноги. Нижние конечности свиненка скрыты под ржаной кабаньей щетиной, и тетя Таня сейчас, кажется, вырвет целый ее клок. Ее бедра стараются, стараются, стараются, и видно, что уже совсем близко. Мушкетер сладострастно выгнут, как свод неба во вступлении к «Сорочинской ярмарке» Гоголя. Его губы сморщены, брови сдвинуты. Он зажмурен, так что тети-Танина красота расточается совершенно впустую. Буст ап она делала не зря. Прикорневой объем ее волос, подбрасываемых резкими движениями в ней Костика, выглядит просто потрясающе.

Яся делает три шага вниз по ступенькам (Танюша и Котя заняты бегом и тень в окне заметить не способны). Она обходит дом, тянет на себя тяжелую створку парадного портала и идет к массивной дубовой лестнице с гранеными балясинами. Девочка взбегает по ней и подходит к белой двери, в которую лестница упирается. Не успев задуматься, она распахивает ее и заходит внутрь. Сергей Юрьевич разговаривает по телефону. С кем-то важным, судя по насупленному виду и тому, что прикрыл динамик громкой связи, едва завидев гостью.

— Что такое? Я не понял! — рычит он на Ясю.

Дочка вместо ответа делает шаг назад и закрывает дверь. Она проводит внутри кабинета всего каких-нибудь десять секунд. После чего помещение за белой дверью пружинистой походкой человека, отдающего много времени тренажерам, покидает его владелец.

Выходит оттуда и Яся. Дочь делает четыре шага по лестнице — таких же быстрых, как те шаги, которыми она забегала наверх. Но потом энергия из ее тела уходит, как воздух из воздушного шарика, и она обваливается. Девочка садится на ступени и обхватывает голову руками. Сцена с рапирой и сыром происходила вот на этих креслах внизу. Тут сидела мама, там, за квадратной аркой, на высоком барном стуле, — Дюймовочка.

— Алло! Куда ты делся, Юрьич? — разговаривает коммутатор за Ясиной спиной. — Алло! Сережа, что случилось? Ты тут еще? Се-е-ерге-е-ей? Юу-урьи-ич!

Ему отвечает пустота.

Мужчина тем временем следует прихотливым изгибам коридора, ведущего к флигелю. Его шаги легки, но тем не менее могут быть услышаны теми, кто способен сейчас хоть что-нибудь слышать. Он достает ключ от старой двери, ведущей во флигель, но, перед тем как вставить его в скважину, решает проверить — может, не заперто? Действительно. Не заперто.

Из Костика только что брызнуло счастье. Танюшу корчит судорогами. На ее лице — искренность пионерки, спешащей во что бы то ни стало дойти до финиша стометровки. Ее глаза закрыты. Сергей Юрьевич много лет говорил себе, что является единственным мужчиной, наблюдающим это трогательное зрелище. Он в три шага достигает кровати, берет тетю Таню за раскаленное плечо и тянет вверх и в сторону. Она слетает с Костика, и в комнате резко начинает пахнуть ужасом.

Кабанчик вскакивает с кровати и мечется по комнате в поисках выхода. Он обнажен. На его икрах — бороздки, оставленные розовыми ноготками. Наконец он вспоминает, где дверь, и выбегает на снег босиком. Ему хватает ума захватить с собой штаны, но не для того, чтобы надеть их, а для того, чтобы прикрыть стыд, который кажется сейчас особенно уязвимым. Он мчится по снегу вдоль забора, совершенно уверенный в том, что по нему сейчас выстрелят. Залпа в спину так и не последовало. Ворота на территорию оказываются приоткрытыми — садовник не спешил замыкать периметр после того, как Яся вошла. Костик припускает по аллее, под его ступнями хрустит и веселится наст. Когда до машины остается двести метров, он понимает, что погиб, так как для того, чтобы открыть джип, даже китайский, требуются ключи.

Царица Небесная и Земная милостива в этот день к нежвачным парнокопытным: связка оказывается в правом кармане. Костик запрыгивает в машину, постелив на лед сиденья смятые брюки. Он закладывает лихой разворот в твердой уверенности, что покинет город и страну первым же самолетом, но без твердой уверенности в том, что этот шаг спасет ему жизнь и здоровье.

Тем временем у выхода из флигеля появляется ансамбль из фигур: Сергей Юрьевич с видом иудейского прокуратора тянет по снегу за собой обнаженную, на голову и торс которой наброшен белый банный халат — единственный элемент одежды, найденный в комнате. Впоследствии, собирая вещи, Яся найдет за кроватью еще несколько ватных тампонов, используемых при педикюре. Но возможно, они появились в комнате раньше, до этого эпизода.

Ноги обнаженной помещены в домашние тапки. Возможно, ходьба по снегу не нанесет вреда ее здоровью, так как это тапки на высоком каблуке с подкладкой из лисьего меха — даже в мелочах тетя Таня любит изящество. Любила изящество. Выталкивая обнаженную за пределы периметра, Сергей Юрьевич отпускает ей вдогонку увесистый пинок, который производит по разогретым ягодицам правой ногой. Это единственный удар, нанесенный им женщине. Со стороны пинок выглядит скорей направленным на унижение побиваемой, а не на то, чтобы причинить ей боль.

После этого Сергей Юрьевич все той же пружинящей походкой возвращается внутрь дома. Он проходит коридором мимо дубовой лестницы (телефон в пустой комнате уже замолчал), бросает равнодушный взгляд на воплощающую античное изображение горя девочку и идет дальше по построенному им дворцу. В процессе ходьбы его движения утрачивают резкость; тут бы ему схватиться за сердце и упасть, с учетом ряда обстоятельств, имеющих прямое и косвенное отношение к только что увиденному нами эпизоду. Но его здоровье защищено регулярными физическими нагрузками, и то же самое хотелось бы сказать про его волю, ведь он считал, что воля закаляется вместе с телом.

Свернув несколько раз и заблудившись в собственном доме, Сергей Юрьевич оказывается в темном зале, включает рампу. Он подходит к ди-джейскому пульту и нажимает несколько кнопок. Темнота взрывается грохотом, усиленным концертными сабвуферами. Звукоизолированную клубную тишину протыкает трек «Bucci Bag» Andrea Doria ft Fatboy Slim. Великан стучит костью динозавра о фундамент дома. Сопровождаемый паровозными пшиками минорный саунд берет каждую клеточку тела Сергея Юрьевича и сжимает ее бархатными пальцами в пульсирующей имплозии. Женский вокал произносит свой речитатив, и в зале случается ядерный взрыв — загорается рампа и одновременно включается экран ви-джеинга, на котором невнятная фигурка девочки летит по кругу в карусели.

Сергей Юрьевич поднимает руки над головой с невидящими глазами и начинает танцевать. Он похож на полусдувшийся баскетбольный мячик, который подбрасывает на носке чья-то невидимая нога. Синхронизация стробоскопа работает как надо.

Вечером этого дня Яся нафаршировывает свой так и не разобранный рюкзак теплыми вещами и съезжает. Она не может спать на поруганной кровати. Однокомнатная квартира снята за сто пятьдесят долларов и располагается прямо в доме, где находится Ясина торговля. С папой ей так и не приходится больше поговорить. Да и о чем это вдруг?

Все квартиры, в которых мы когда-либо жили, все комнаты, в которых останавливались, все кухни, на которых, трясясь от предутреннего озноба, делали себе чай, выстроятся однажды в сплошную анфиладу, и мы будем ходить их коридорами бесконечно. Быть может, это произойдет за секунду до нашей смерти, когда время уже остановится. Быть может, это и будет смерть.

«Энергичное вступление, молодцы!»

«Пока хорошо».

«А вот тут больше уважения. Все-таки с руководителем парламентской комиссии беседуете».

«Подчеркнуть опыт работы, развить, что Виктор Павлович — не провинциал какой-то зачуханный».

«То, что вы дописали про блеск их глаз, Виктору Павловичу не понравилось, исправить. И вообще, про библиотеку меньше, мне там история одна не нравится».

«Подчеркнуть заслуги Виктора Павловича на республиканском уровне. Упомянуть про правительственную грамоту “За проявленную инициативу в реализации плана мероприятий, предусмотренного "Годом порядка на земле"”. Подчеркнуть, что после завершения осенней сессии он поступит в аспирантуру и через два года получит кандидатскую степень, мы уже договорились».

«Вставить цитату из президента, чтобы было понятно, что это не самоуправство и не самодеятельность».

«Убрать слово “тамым”, заменить на “тамошним”».

«Мне не нравится это, про “атаку”. Не уровень Виктора Павловича. Подумать, как заменить. Например: “не буду с вами спорить”».

«Полностью переписать, мне не нравится. Я не помню, что там точно ответил Виктор Павлович, но, может, его ответ все-таки лучше, чем эта ваша отсебятина?»

«Дурацкий вопрос. Убрать его полностью! Вместе с ответом!»

«Переписанную версию прислать мне для публикации, вместе с фотоснимками, их должно быть не менее пяти на выбор, мой электронный адрес найдете в новом справочнике, Татьяна Степановна Король, в разделе “Секретари Председателей Постоянных Комиссий”».

Ясе нравится ее новое жилище. Не столько близостью к метро и месту, где она трудится, сколько соотношением высоты потолков к площади комнат, вытянутыми сталинскими окнами, латунными ручками на межкомнатных дверях — во всем этом присутствует измерение красоты, впоследствии расстрелянное типовыми хрущевками. В квартире почти ничего нет из обстановки, сорваны даже обои, ее готовили к хорошему ремонту, да, видно, на полпути что-то кончилось — то ли деньги, то ли желание хозяев противостоять энтропии Вселенной. По утрам с чердака доносится воркование голубей. Через окна открывается голый сад. Солнце всходит в окнах кухни и заходит в ее спаленке.

В предутренних сумерках, шепнув платьем, в комнате появляется легкая фигура. Ее волосы убраны в узел. Ее шея тонка, а лицо бесстрастно. Женщина выглядит моложе, чем спящая девочка. Фигура садится у нее в ногах и подтыкает одеяло, защищая ноги теплом, ибо в комнате свежо. Она сидит до момента, пока рассвет не озаряет комнату отраженными брильянтовыми всполохами. Ее нет, когда Яся просыпается.

В сильные морозы каждый новый клиент запускает с собой волну холода, которая прокатывается по магазинчику, отражается от близкой стены и накрывает Ясину спину. Клиенты делятся на людей — эти закрывают двери за собой, даже когда не срабатывает доводчик, и нежить, которой плевать на температуру в амбразуре и тем более плевать на теплокровное существо, мерзнущее над кассовым аппаратом. На Ясиной пояснице — колючий шерстяной шарф в два оборота.

Худенький молодой человек поднимается по ступенькам, заходит, затворяет за собой дверь, отсекая ледяной хвост, и все это — не прекращая разговаривать по телефону. Продавщице интересно, как же он скажет, что ему нужно: включит громкую связь или все же прервет разговор? В наше время прохожий, просто идущий по улице — не разговаривающий, не серфящий в интернете, не пишущий эсэмэску, — становится редкостью. Вошедший поступает по-иному. Он подает Ясе список, выведенный от руки. Говоря о времени, — если мы где-нибудь еще и видим списки, создаваемые от руки, так это в магазинах, в руках забывчивых юношей.

Яся начинает выкладывать запрошенный списком товар, думая о том, что этот перечень свидетельствует в первую очередь о том, что молодой человек очень любит свою девушку. А та — очень любит себя. По списку можно составить совершенно точный портрет этой девушки, который может быть также близок к реальности, как те цифровые слепки, что рисует по нашим запросам о нас «Google».

Итак, вот девушка молодого человека: два тюбика питательного крема для кожи рук и ногтей «Ласковые ручки», ночной крем с витамином «Е» «Бархат сатина», крем-массаж, гель против угрей «Точечный удар» (два тюбика), дневной и ночной крем, тоник-сплэш от появления первых возрастных изменений «Роза-личи», мусс-пенка от появления первых возрастных изменений «Роза-личи» освежающая для лица, скраб полирующий с разглаживающим комплексом «Совершенная кожа» (эффект салонной дермабразии), крем-уход на весь день «Тройная защита от прыщей», очищающий и питательный крем для лица и тела с маслом карите без мыла, маска обновляющая «Совершенная кожа» — для кожи с расширенными порами и признаками купероза, мгновенный восстановитель структуры волос несмываемый, полишер для блеска кожи «Золотой бриллиант» с эффектом подкожных кристаллов. Это — один поход в магазин. Яся знает этот тип девушек по Москве и по Тарасову. Если спросить, зачем им столько, они, как заправские алкоголики, приведут в пример подругу, которая марафетит себя еще сильней.

Все время, пока продавщица собирает средства первой косметической помощи чьей-то мнительной красоте, парень продолжает говорить по телефону. Его интонации едки и циничны, что не сообразуется со щуплой фигуркой эльфа и ангельской миссией в Ясином магазине. После очередного поворота темы (начинал он с квеста в компьютерной игре «Skyrim»), содержимое его речей становится очень интересным. Куда более интересным, чем размер чьих-то пор:

— Да какое там повесткой! Там полноценные маски-шоу были! Дверь в доме этом его знаменитом пневмопрессом вышибли. Два взвода «Альфы», команда захвата, причем, понимаешь, все на видео снято, все эти «лицом в пол!», «руки за спину!». И сейчас как бы такая глобальная инверсия — все те миллионы, что ему завидовали, втыкают и радуются, что не их. Эдакий sic transit gloria mundi, со скидкой на нравы. Это такой бахтинский карнавал для черни, такая очередная социалистическая революция… У нас ведь любят показательно раскулачивать раз в пятилетку первые три позиции в списке «Форбс». Чтобы остальные тридцать позиций чиз по первому исполкомовскому свистку в бюджет несли. Так что умные люди специально составителям списков приплачивают, что их в топы не выносили. Что? Не, ну, Витя, ты совсем там в своей Вене от жизни оторвался! Ты давай на родину дуй, тогда таких вопросов не будет! Ну что значит «за что»? Вот! Вот это нормальный вопрос, Витя! Это другое дело! Запомни на всю жизнь, эмигрант ты наш: «За что?» и «Почему?» — две разные темы. Причем не только в Минске, но и в Москоу! Не в Вене чалимся, Витёк! Не в Вене! «Это — родина моя», Витя!

Яся боится, что юноша сейчас сгребет выставленную на прилавок косметическую гряду и скроется, вместе со своей информированностью, а потому последние тюбики и флакончики ищет подолгу и присоединяет к остальным баночкам не сразу.

— Так вот, почему — как раз не знает никто, — продолжает молодой человек. — Все как обычно! А что, мы с Винниковой знали? Или со Снегирем? Или с Леоновым? Или Баумгертнером? Или с Прокопеней? Просто берут и закрывают, — возможно, рулетка у них там, на улице Маркса, с фамилиями! Ну то есть, конечно, постфактум всякие кудлатые умники с радио «Свобода» начали все объяснять. Там, типа, не смог какую-то арену к чемпионату закончить. На выборы попросили сто лямов, а у него на счетах было только семьдесят. Или вот еще: там какая-то клава у него была в доме, так она типа чьей-то дочкой значилась. Чуть ли не… И клиент наш ее бейсбольной битой отмудохал, типа на спидах был или под инеем. В общем, про «Почему?» версий целое лукошко, а факт в том, что ни хера непонятно. А в плане «За что?» — так там классический пакет. Когда не знают, что предъявить — при всем том, что предъявить есть что! Ну просто, если предъявлять по делу, сразу всю Администрацию и весь Совбез нужно за содействие закрывать… Так что там в обвинении — все эти прекрасные изобретения последних десяти лет, по которым жарят самых аппетитных. Во-первых, 218-я статья, «Упущенная выгода». Не знаешь такую? О, Витя, срочно, говорю, вали из своей Вены, пропустишь все интересное на родине! У нас в Кодексе есть пункт, по которому могут закрыть вообще любого. «Упущенная выгода», Витя, это когда какой-нибудь следок у себя на калькуляторе мобильника подсчитывает, что ты мог на поставках тушенки в Питер заработать двадцать тысёндз, если бы отгружал ее по доллару за банку, а не по семьдесят центов. А ты заработал только пятнадцать тысёндз. Стало быть, ты совершил преступление, Витя! Недополучив прибыль! Ты сам себя, скотина, обманул! Следишь за логикой? В итоге, тебя — под руки и на хату! На выходе — пять лет с конфискацией! И главное, не нужно ни телефоны слушать, ни почту читать! Ни операм работы, ни налоговикам! Уголовка — с нуля, по одной накладной поставки товара! Что? Ну конечно, про частный бизнес идет разговор, Витя! Конечно не про государственный консервный завод! «Упущенная выгода»! Где состав преступления? Ну это философский вопрос, согласись! Ну, теоретически, заработал бы больше — больше бы налогов заплатил! Народу республики Беларусь! Так что давай на нары, пассажир! Нет, ну Сергею Юрьевичу еще там добавили, чтоб кулек с горкой был. Чтобы два раза, так сказать, не вставать: 216-я, тоже, кстати, шедевр стилистики, «Причинение имущественного ущерба без признаков хищения», и 243-я, «Признаки преступного неиспользования обязательств, повлекших потерю прибыли». Ты вдумайся в эти формулировки, коллега! Вдумайся! Девушка, долго еще? — Последнее обращено к продавщице, и та быстренько выкидывает на прилавок недостающие средства.

Юноша выпархивает из торговой точки, а Яся уже набирает, набирает на трубке. Папин телефон включен, но не отвечает. Дочка, спотыкаясь пальцами о клавиатуру, набирает в браузере его имя и свою фамилию и получает удар под дых. Суета возле въездных ворот, которые никогда не были ей особенно родными, но тем не менее. Садовник Валентин Григорьевич инструктирует одетого в серый зимний камуфляж командира спецподразделения: «И там, как двери пройдете… Сразу налево лестница… Наверху, на первом пролете — белая дверь…» Монтажная обрезка, группа захвата в масках, расположившаяся у дверей, взрыв пневмопресса, дающий много пара, но мало звука, и грохот берцев по коридору — камера бежит за темными фигурами. Секундная пауза — взвод натыкается на Лауру, один из бойцов сбивает ее с ног и наваливается на нее сверху, прижимая к полу, второй шипит на ухо: «Молчать! Ни звука!» Невнятная фраза, сбоку: «Ты смотри, они тут негру у себя…» Монтажная обрезка, группа захвата у белых дверей, один из спецназовцев показывает пальцами: «три, два, один» — и кошачьим движением уходит в бок. Двое других подносят к двери таран и со второго раза выносят ее вместе с косяком. Взвод проникает внутрь, камера бежит за ним, в рабочем кабинете никого нет, но «Альфа» оказывается готова к этому повороту.

Хорошо просвещенный садовником Валентином Григорьевичем отряд, сметая по пути инкрустированные столики и трехсотлетние китайские вазы, устремляется к крохотной двери возле массивного шкафа из рустированного ореха. Дверь замаскирована дубовыми панелями в тон стен кабинета. Все эти годы Яся не знала о ее существовании. Хозяину кабинета не хватило времени на то, чтобы замкнуть дверь, а потому спецназ проникает туда без заминки. Они протискиваются в проем по одиночке, черная фигура за черной фигурой. Они цепляются за косяк прикладами укороченных штурмовых автоматов и пыхтят. Из помещения звучит упомянутая разговорчивым покупателем фраза, первая часть которой обозначает лицо, второе — то направление, в котором лицо необходимо устремить.

Камере требуется несколько секунд, чтобы добежать до потайного проема. Когда она оказывается внутри, дело уже сделано. Теплая испуганная фигура распластана по паркету. На ней восседает черный демон в маске, вдавливающий спину фигуры своим коленом в пол. Демон от души затягивает зеленые пластиковые наручники на запястьях. Камера осматривается по сторонам, по всей видимости, надеясь запечатлеть денежные пачки, горы золотых монет, постеры с детским порно. Крохотный кабинет без окон вмещает в себя скромную кровать, знакомую Ясе прикроватную тумбочку, на которой стоит предмет брабантского разноцветного стекла art nouveau, заливающий потайную цитадель мягким узором из разноцветных пятнышек.

Из официального комментария под записью девочка узнает, что дом опечатан и скорей всего будет обращен в доход государства вместе со всем содержимым. Вечером Ясину съемную квартиру посещает следственная группа. Она вскрывает полы, снимает крышку унитаза, потрошит содержимое морозильной камеры холодильника и даже врезается в туалетный стояк, чтобы убедиться, что Янина Сергеевна не зафиксировала драгоценности, деньги или иные материальные ценности среди текущих по стояку помоев. Не найдя ничего, Ясю сажают в автомобиль и увозят на допрос в СИЗО КГБ.

Беседа с двумя оперработниками, заходящими в комнату попеременно, фиксируется на видео. Следствие интересует, с какой целью Янина Сергеевна перемещалась в Москву и Вильнюс, не вывозила ли она за пределы Беларуси деньги для перевода их на иностранные счета. Первый следователь кучеряв и похож на актрису Гурченко в расцвете ее творчества. Он умеет изображать улыбку. Его любимая фраза: «Ну хорошо… А если…» Второй следователь похож на актрису Людмилу Гурченко после того, как возраст и изменения в характере вывели ее с первых ролей на вторые, а кудряшки сменились ровными короткими волосами. Он не знаком с мимическим движением улыбки. Лучше всего ему удается облокотиться о стол, думать три минуты, а потом резко поднять взгляд, прожигая подозреваемую глазами, полными ревнивой подозрительностью стареющей красавицы. Его любимая фраза: «Что это значит?» На пятом часу допроса следствие переходит к главному. Ясе предъявляют распечатанный исполнительный лист суда Фрунзенского района города Минска и спрашивают: «Что это значит?» Естественно, ответственным за этот напряженный момент является следователь в образе старой Гурченки. «Что это значит?» — допытывается он и вскидывает огненный взгляд, когда Янина Сергеевна объясняет ему, что уехала из Малмыг, потому что не могла там больше находиться, что в Москве пыталась заработать денег на то, чтобы компенсировать долг. «И что это значит?» — насупливает он брови и заглядывает ей в душу. Он подозревает неладное. Какой-то скрытый смысл. На пике подозрений его сменяет следователь в образе молодой Гурченки. «Ну хорошо… А если это нужно было, чтобы уйти от налогов?» — предлагает он вариант. Подозреваемая в соучастии не может понять этот вариант. Она крутит его и так, и эдак и просто не видит, как это может быть связано с папой. Тогда появляется следователь в образе старой Гурченки и продолжает: «Хорошо. Он вам не помог. Ни уйти от распределения. Ни компенсировать штраф. Что это значит?» — добивается он от Яси. «Наверное, то, что он меня не любил», — дает показания опрашиваемая, опасаясь, что сейчас ей в лоб ударит догоночка: «А это что значит? Что значит то, что он вас не любил?»

Ее отпускают во втором часу ночи, не взяв подписки о невыезде. В некотором смысле подписка не нужна — свидетельница и так не может никуда деться из-за исполнительного листа. Следователь в образе молодой Гурченки, теребя красные глаза, сообщает, что с ней обошлись по-человечески, так как «вообще-то ночные допросы у нас запрещены процессуальным кодексом, мы должны были вас поместить в камеру до утра и начать работу с девяти. Но у нас аврал, как вы видите, оперативная группа будет на ногах всю ночь, допросы, опросы, обыски, так что мы включили вас в карусель. Захотите нажаловаться — мы можем чисто для профилактики вернуться к вашему допросу и поступить по кодексу! Смотрите сами!» Ввиду специфики местного этоса Ясе не сообщают, что она вне подозрений, но она понимает это сама по ряду косвенных признаков, проявленных во время прощания, когда ей выдавали изъятые во время задержания шнурки и телефон. В конце концов, ободранные обои ее квартиры, похоже, произвели на опергруппу впечатление. Получая обратно свой паспорт, Янина Сергеевна узнает, что является единственным человеком в мире, который может осчастливить задержанного продуктовой передачей: в СИЗО КГБ посылки принимаются только от родственников первого порядка. Матери у обвиняемого нет, жена умерла, а дочь одна, Янина Сергеевна. Свидания в СИЗО КГБ не предусмотрены правилами внутреннего распорядка.

Современный человек обучен таким вещам, как извлечение квадратных корней, умение отличить коринфский ордер от ионического; он знает, как оказать первую помощь пострадавшему при химическом ожоге, как делать дыхание рот в рот и как написать имя «Навуходоносор» без ошибки. Большинство этих вещей — дыхание рот в рот, Навуходоносор или квадратные корни — ему не понадобятся вообще никогда. А если он и попытается их извлечь, вдохнуть или написать, подоспевшие профессионалы объяснят ему, что лучше бы и не начинал, так как в легких — вода, в корне — ошибка, а в Навуходоносоре должно быть четыре «о», а не пять.

С другой стороны, стоит человеку столкнуться с необходимостью собрать передачу в СИЗО КГБ, и оказывается, что он не знает об этой задаче ровным счетом ничего. С учетом статистики, вероятность того, что кто-нибудь из близких человека будет нуждаться в передаче, арифметически более велика, чем то, что ему придется в век калькуляторов ломать голову над забытыми квадратными корнями.

Наша героиня убеждается в собственной беспомощности перед лицом гастрономии подследственных немедленно после того, как задумывается о ней. Она жалеет, что оформлять посылки задержанным не учат в школе и институте. Она заходит на форумы и читает посты «Как собрать передачу в СИЗО КГБ», но вместо полезных знаний на нее сваливаются килобайты концентрированного человеческого горя. Она заходит на сайт КГБ и видит интервью его председателя о мерах по борьбе с халатностью и тунеядством, отчет о субботнике, проведенном офицерами на территории Дома ветеранов, а также новость об учреждении детской спартакиады, посвященной годовщине назначения Феликса Эдмундовича Дзержинского председателем ВЧК. Тема передач тут отсутствует: она не должна интересовать добропорядочных посетителей официальной странички Комитета. Сам факт обращения к этой теме деклассирует пользователя, так что копаться, собирая крохи данных, приходится по информационным помойкам со всплывающими онлайн-играми, в которых сисястые эльфийки в бронированных бюстгальтерах эротично тычут посохами в монстров. Так, закрывая поп-апы, Яся узнает, что посылка не должна превышать тридцать килограммов, что отдать ее можно завтра с восьми тридцати до десяти.

Она идет в продмаг и утрамбовывает в рюкзак: макароны, тушенку, шоколад, молоко. Утром она надевает две пары колготок, джинсы, двое носков, два свитера, пальто и едет на станцию метро «Октябрьская». Вагон заполнен спящими людьми, жадно добирающими последние минуты покоя. Сон в метро — не самый глубокий, но самый заразительный.

Выход из метро «Октябрьская» шарахает по глазам солнцем. За ночь плечи города присыпало перхотью и сейчас ветер и дворники ссыпают ее с тротуаров на проезжую часть. Яся греется кофе «Оскар». Вспененная смесь яичного белка, ложки коньяка и ложки сахара, уложенная поверх озерца эспрессо, является достаточной причиной встречать раннее зимнее утро на «Октябрьской», даже когда тебе не нужно нести передачу в находящееся рядом СИЗО КГБ. За огромными окнами обозревающего проспект Сталина кафетерия — самый странный и самый прекрасный город на земле; город, не обладающий признаками города; город, в котором у людей лица, как в черно-белых фильмах. Город видимой чистоты и невидимых страданий, город, в котором все самое главное надежно спрятано от случайных глаз, город, на гербе которого сложила руки на груди спящая Царица Небесная и Земная.

Допив кофе, девочка перематывает шарф в положение «очень тепло», поправляет рюкзак так, чтобы он согревал большую часть спины, и идет мимо ГУМа к улице Комсомольской, где вдоль убранного гранитом парапета у бокового входа уже переминается на морозе очередь объединенных одинаковым горем людей. Очередь неожиданно длинна. Яся никогда бы не подумала, что пребывающих под следствием в самом закрытом в стране изоляторе может быть так много.

Она слушает разговоры в очереди четверть часа, потом быстро отходит к ближайшей мусорной урне и выбрасывает туда макароны, тушенку, шоколад, молоко. Макароны — потому что их не на чем и негде варить; тушенку — потому что ее невозможно открыть, так как подследственным не дают режущих предметов; шоколад — потому, что он возглавляет перечень запрещенных к передаче в СИЗО КГБ продуктов, почему — никто не знает, возможно когда-то, на заре существования СИЗО, автору первых правил внутреннего распорядка показалось, что слишком жирно будет зэкам жрать шоколад. Что до молока, то оно совершенно бесполезно, так как продукты к содержащимся под стражей попадут лишь через четыре дня, все это время они будут проверяться либо ждать проверки. Молоко за это время успеет скиснуть.

Яся переходит дорогу, заходит в магазин под башенкой и собирает в опустевший рюкзак новый продуктовый набор: мармелад, который можно, карамельки, которые можно, копченую колбасу, которую нельзя, но — можно, ведь ее, как свидетельствуют в очереди, принимают в трех из четырех случаев; она покупает сухари, соленое сало, мюсли, а также апельсины, мандарины, несколько лимонов — все это поможет справиться с дефицитом витаминов. Еще она берет чай, сахар, кофе и «Роллтон». Все продукты она помещает в отдельные целлофановые пакеты, как научила ее очередь.

Через час ожидания на морозе она оказывается в помещении, пропитанном запахом кислых щей. Здесь все собранное Ясей взвешивают и вносят в опись.

— Что указать в графе «Передающее лицо»? — осведомляется сидящий в окошке охранник-контролер.

Его уши упираются в серую форменную кепку с квадратным козырьком. И кажется, не будь кепки, эти лоб и макушка развивались и развивались бы ввысь и вширь.

— Янина Сергеевна, — отвечает девушка. И через секунду: — Дочка! Укажите, что передала дочка!

Надзиратель бесстрастно кивает и принимает все, включая сухую колбасу.

Дочка выходит на улицу, делает глубокий вдох и смотрит в небо. После пребывания, даже очень краткого, в комнате с решетками на окнах и тяжелым запором на входной двери мерой свободы становится пощипывание мороза в носу, мерой счастья — возможность идти в любую сторону по своему усмотрению. Девочка спускается к Немиге по декоративным улочкам, на которых так органично смотрелись бы булыжные мостовые, но их залили асфальтом много десятилетий назад. Тут, на дне ущелья, сформированного торговыми центрами, небо кажется более далеким, чем у проспекта. И Яся поднимается по открыточному холму возле белой церкви, проходит рядом с античным храмом консерватории и заканчивает там же, где начала, — у «Октябрьской».

Под аркой, утяжеленной червонной советской мозаикой, — многолюдная толпа. «Псих какой-то!», «Циркач!», «Нет, морж православный!» — шепчутся вокруг. Из центра образованного людьми кольца слышны выкрики. Голос кричащего кажется Янине знакомым, и она протискивается глубже. На ледяной слюде у входа в арку переминается массивная фигура. Босые ступни собравшего толпу убраны в целлофановые пакеты, ногти на них из-за холода уже приобрели синеватый оттенок. Кричащий молод, его волосы всклокочены, глаза блуждают по толпе, не в силах сфокусироваться на ком-то одном.

— Мы состоим из тепла! Когда мы умрем, тепло превратится в свет, мясо — в песок, кровь — в воду! — выкрикивая это, чудак расстегивает куртку, бросает ее на лед, стягивает с себя свитер и бросает его на лед, тянет вниз молнию на брюках и выскакивает из них, шурша целлофаном на стопах. Ноги покрыты многочисленными и странными татуировками. — Вселенная устроена так: Святой — Человек — Монстр — Дух — Ад — Животное! Это большая награда — то, что мы родились людьми! Выше нас только просветленные! Стать просветленным сложно! А вот упасть вниз, превратиться в голодного духа, или в монстра, или в животное — проще простого!

Лицо кричащего тронуто щетиной в той стадии, когда эту поросль еще не назовешь бородой. В щетине застрял мусор. По подбородку стекает слюна.

У границы внутреннего кольца толпы с видом бригадира прохаживается нищий — бойкий чернявый парень в утепленной бундесверовской куртке. На его груди — табличка «Подайте пострадавшему во время боевых действий АТО на востоке Украины». От чьих действий он пострадал и на чьей стороне сам находился, нищий не указал из маркетинговых соображений: так выше сборы, ибо подавать будут и те, кто за Россию, и те, кто за Киев.

— Свихнулся парень! — комментирует нищий, кивая на надсаживающегося. — Второй день сюда выходит. Сейчас проповедь свою скончит, разденется и кружить начнет!

— А зачем кружит? — интересуется вкрадчивый голос рядом.

— Ну, типа, взлететь пытается, — пожимает плечами нищий. — С богословскими целями.

— И как, получается ему взлететь? — хмыкает тот же голос.

— Кто ж знает, — отвечает нищий. — Менты его все время раньше принимают. Чем раскрутится как след.

— Единственное, что остается при перерождении, — наше сердце, — выкрикивает пророк, стягивая с себя майку.

Под майкой — тянущее свои ветки от пупка к груди дерево баньян. Его ствол в нескольких местах перечеркнут свежими резаными ранами, как будто Натан пытался уничтожить татуировку, позабыв о том, что вместе с деревом погибнет и сам.

Яся протискивается ближе. Взгляд московского знакомца проскальзывает по ней, не узнавая. Натан уже не вполне в этом мире.

— Сейчас много кто с ума сходит, — пытается нормализовать пророка нищий. — Жизнь такая — все к хренам полетело! У меня дружбану миной руку по само плечо оторвало, так он тоже двинулся. Ходит по городу, ищет, к людям пристает. Не видел ли кто его локтя. Подайте Христа ради, кстати! — вспоминает беженец про свою основную миссию на выходе из станции метро «Октябрьская».

Обнажив торс, Натан раскидывает руки по сторонам, закрывает глаза и делает несколько глубоких вдохов. Из толпы выстреливает тенорком, таким, каким обычно на Комаровском рынке рекламируют свежие огурчики, только что из Ольшан:

— Если ты святой, пусть они мне тачку найдут! — Тенорок на полтона ниже поясняет окружающим: — Угнали мне тачку неделю назад. «Ауди», бочка. Так милиция говорит, что точно ее уже не найдут. Что слишком ходовая модель. И ее уже по Дагестану новый владелец катает! — Он снова обращается к блаженному: — Верни мне тачку, э!

Натан вдруг открывает глаза и говорит, вкладывая в каждое слово невероятную силу и вес. Только смотрит при этом не на спросившего тенора, а Ясе в глаза.

— Вы все просите у Неба исполнить ваши желания! Все время! Хочу! Хочу! Хочу! Вы и Бога-то придумали только для этого! Не зная, что ваши «хочу» Он давно уже исполнил! Что вы уже имеете все то, о чем думали! — Натан повышает голос и подается вперед, его руки взлетают вверх, он потрясает ими: — Если вас и нужно чему-то учить — это благодарности! Благодарности! Получили что-то? Идите и благодарите! Подарили вам — вернитесь к дарившему! И скажите спасибо! Спасибо!

Ясю по шее подирает мурашками.

Натан закидывает голову вверх, его татуированные руки превращаются в продолжение плеч. Он зажмуривается и начинает кружиться. Его вращение с каждой секундой становится все быстрее и становится сложным танцем — проскальзывая на пятке, Натан помогает себе носком второй ноги. Это похоже на многократно ускоренное мевлеви, в котором плавность заменена энергией, а облака ткани, окружающие фигуру дервиша, уступили мельканию мускулистых рук.

Всем глядящим вдруг становится очевидно, что они стали свидетелями чуда, выходящего за пределы физических возможностей человека, ибо любой из зрителей не сделал бы и трех полных кругов в одной точке с зажмуренными глазами. И когда у многих возникает ощущение, что Натан то ли уже приподнялся над землей, то ли вот-вот воспарит, рядом вырастают три кряжистые фигуры, которые обыденно сбивают его с ног и заламывают крылья за спину, в наручники. Толпа стремительно рассасывается — никому из зевак не хочется попасть в протокол. Скрутив нарушителя порядка, его волокут вниз по ступеням, причем один из милиционеров тянет смятые куртку, брюки и свитер. «Мы тебя предупреждали? Предупреждали? — негодует возглавляющий операцию майор. — Ну все, готовься, Иисус, теперь — гарантированная пятнашка!»

Яся пытается пробиться к Натану, но сержант на входе в станционный опорняк объясняет ей, что «гражданин Москвы» задержан и увидеться с ним до суда не дадут даже консулу. И что после отбытия минимум двухнедельного ареста он будет посажен на поезд и депортирован.

ПАЗик на Малмыги распирает от детского плача. Хриплый ор наполняет автобус, как горячий воздух — баллон воздушного шара. Еще чуть-чуть, и тяжелая машина лопнет на лоскутки, разрываемая энергией слез. Время от времени раскаты плача купируются короткими злобными распоряжениями:

— Молчи, я кому сказала! Молчи, тварь ты мелкая! Сил моих нету, ну! Молчи!

Кричит одетая в голубой пуховик девушка, вступившая в материнские права, едва-едва выйдя из дочерних обязанностей. На ее лице такое выражение, как будто она была уверена, что раннее замужество несет радость, покой и чувство защищенности, а оказалось, что это все — про жизнь с алкоголиком, приводящим в дом дружков, про разрисованные зайцами обои на съемной квартире и утопленный малым в унитазе новый кредитный телефон. Она глобально обижена на Вселенную. Иные ее реплики подкрепляются глухими шлепками, после которых плач затихает на секунду, а затем взрывается еще громче.

Чтобы не ночевать в Вилейке, Яся выехала в половине четвертого утра, с легким рюкзачком, в котором собраны вещи на сутки. Завтра вечером она должна быть в Минске, ведь послезавтра — приемный день для передач отцу и ее рабочая смена. Яся не хочет спать, она хочет захотеть спать. Она хочет уткнуться лбом в ледяное стекло, провалиться в небытие и подремать хотя бы сорок минут.

— Ты в бар опять потащился, да? — надрывается девушка в пуховике. — В бар? Да? Ну как нет? Ну да же! Да! Ой, да знаю я, как ты на вокзале! Знаю, как ты по малой вышел! Уже пятнадцать минут нет тебя! Пятнадцать минут пи-пи не можешь, да? Да ты белую жрешь там, мудень! Свою всю пропил, мою теперь спускаешь?

Ребенок перешел на визг, но мама уже сконцентрировалась на другом ребенке, вызывающем в ней куда больше ненависти:

— Давай быстро ноги в руки и вали обратно в автобус! Данька плачет! У него истерика из-за тебя, козлонавта! Я его уже замахалась по жопе бить! Что в туалете? Я вот тебе сейчас покажу в туалете! Я тебе сейчас, скотобаза, покажу! — мама застегивает пуховик и выскакивает из автобуса, оставив крохотного мальчика на сидении одного.

По платформе расхаживает галка. Птица вообразила, что на грязном перроне вилейкинского вокзала она может найти что-то съестное. Она пробует одно за одним: выплюнутую кем-то жвачку, размякший в талом снегу окурок, конфетную обертку. Ее поиски настолько тщетны, что становится непонятно, как в принципе могут выжить птицы в эту беспросветную зиму, в этом закатанном в тротуарную плитку городе. И почему они не улетят? Ведь могут! В отличие от людей, у птиц есть крылья. Поковыряв клювом сигаретную пачку, галка грузно подпрыгивает, поднимается на крыло и уходит покато вверх, в серый картон неба. И вдруг становится понятно, что улететь, по-настоящему улететь, галке невозможно. Небо всего одно.

Потеряв из виду маму, ребенок прекращает плакать и начинает тихо поскуливать. Равнодушный водитель заводит ПАЗик — ему кажется, так семейная драма разрешится быстрей. Яся смотрит на влипшего в окно мальчика. Тот весь превратился в глаза, сканирующие зеркальные стекла вокзала в поисках родненьких, слишком занятых своей разборкой, чтобы помнить об оставленной на дерматине живой душе.

Яся присаживается рядом с ребенком, гладит его по голове и приговаривает:

— Не бойся, Данька. Мама сейчас вернется. А пока — посмотри туда. Видишь Луну? — Идеально ровный диск выглянул из-за облака и сияет на утреннем солнце свежеотчеканенной латунью. — Видишь справа на Луне пятнышко? Оно еще слегка темней всех остальных? Это — Море Ясности, Данька. На его нижнем берегу, выше и левее Моря Спокойствия, находится Озеро Радости, или Lacus Gaudii. Добраться до него очень просто, — голос девушки вздрагивает и хрипнет. — Нужно сесть в лодку. И плыть от Озера Сновидений по диагонали.

Она вытирает мальчику слезы своим мизинцем, а затем обнимает его и слегка покачивается с ним из стороны в сторону. Как если бы они сидели в лодочке, поддерживаемой фиолетовыми волнами.

© Виктор Мартинович, 2016

© Валерий Калныньш, дизайн и макет, 2016

© «Время», 2016