Вэди — брат;

Шати — сестра;

А' — приставка, обозначающая старшинство или усиливающая смысл слова;

И' — приставка, обозначающая младшинство;

И'шати — младшая сестра;

А'шати — старшая сестра;

И'вэди — младший брат;

А'вэди — старший брат.

Императорский Дом Талэ:

Аран Талэ — Император Аксаанской Империи, Драконий Владыка, сильнейший сайши из своих современников, шесс'ен, 114 лет.

Сатин Талэ — Императрица, жена и ученица Арана, шесс'ен, 106 лет.

Мия Талэ — Королева Востока, жена Вейли Шисэ, младшая сестра Арана, шесс'ен, 98 лет.

Магни Талэ — Король Юга, младший брат Арана, близнец Мии, шесс'ен, 98 лет.

Руни Талэ — Король Севера, названный младший брат и саи-ри Арана, шесс'ен, 99 лет.

Арека Талэ — Первая принцесса Аксаанской Империи, старшая дочь Арана и Сатин, шесс'ен, 27 лет.

Девон Талэ — Наследный принц Севера, ученик Руни, Первый принц Аксаанской Империи, старший сын Арана и Сатин, близнец Ареки, шесс'ен, 27 лет.

Джейа Диасси — Саи-ри Девона, его лучший друг и телохранитель, шесс'ен, 27 лет.

Ола Расери — Аксаанская и Ледианская принцесса, жена Девона, лед'ен, 25 лет.

Веарди Талэ — Наследный принц Юга, Второй принц Аксаанской Империи, средний сын Арана и Сатин, шесс'ен, 23 года.

Никко Талэ — Вторая принцесса Аксаанской Империи, младшая дочь Арана и Сатин, шесс'ен, 19 лет.

Шани Талэ — Наследный принц Аксаанской Империи, младший сын Арана и Сатин, шесс'ен, 15 лет.

Это точно была плохая идея.

Рина уже несколько раз успел пожалеть обо всех своих решениях последних лет.

И о том, что импульсивно выбрал себе жизнь странника, предпочтя свободу сытой жизни в роли слуги богатого клана — ну и что, что его там ни во что не ставили?.. Зато не было этого ежедневного риска головой!

И о том, что наивно понадеялся на кажущуюся безопасность пути и хорошую погоду, решив заночевать прямо под открытым небом.

Сил Рины уже совсем не осталось, чтобы на своих двоих добираться до ближайшего городка с хоть каким-то постоялым двором. До Кали был ещё день пешего пути, а все остальные поселения находились ещё дальше — даже помощи ждать было просто неоткуда.

На границе Севера и Востока располагались в основном только почтовые станции да военные заставы. Когда-то тут, конечно, было множество процветающих деревень, но это было века назад, ещё до Прорыва, до падения старой империи. Сейчас же торговцы предпочитали речные и морские маршруты сухопутным. Пусть это и дольше, зато — надежнее и больше товара за раз можно перевести. Нельзя винить купцов за их склонность искать наиболее выгодные и прибыльные варианты. И — безопасные.

Быть может, верхом Рина бы и успел добраться до Кали, но коня пришлось продать ещё несколько недель назад, когда закончились припасы и он по глупости своей понадеялся, что помощью своей сможет подзаработать в следующих рыбацких деревушках, усевавших побережье Хашесса вдоль Северного Торгового Пути. Думал он так же там и разжиться новым ездовым животным.

Как бы не так…

Не нужна оказалась его помощь северянам — те сами со всем справлялись или полностью полагались на свои Кланы, которые, на удивление, обязанности перед народом исполняли исправно. Прямо-таки чудо какое-то — на Востоке сайши уже давно не обращали внимания на тех, кто не мог щедро заплатить за их помощь. Наверное, потому ему от них было столь тошно — они забыли, для чего в их руки была дана эта сила.

…Но особенно Рина пожалел о том, что в своё время не запасся материалами для изготовления печатей, решив, что меча и умения им пользоваться будет достаточно.

Если бы!..

Бумага была дорогим удовольствием и, увы, непозволительно быстро закончилась. Пусть даже начерченных на песке палкой рун хватило бы, но даже на это уже не оставалось времени.

Хорошо хоть Рина сумел вспомнить, что твари почти всегда боялись воды. Если не были водными, естественно. Гулей и прочих речных да болотных духов никто не отменял.

…Ещё никогда в жизни Рина так быстро не бегал.

И не благодарил судьбу за то, что этот участок Северного Торгового Пути пролегал прямо вдоль берега озера. Только великий Хашесс, у вод которого прошло его детство, мог сейчас стать спасением — как и многим поколениям несчастных путников до него. Конечно, мог он нести и погибель — Рина прекрасно знал, как часто тонули в этих пучинах корабли, какая коварная глубина скрывалась под безмятежной, почти зеркальной гладью. В конце концов именно волны Хашесса сделали его сиротой во второй раз, забрав жизнь наставника, когда тот, сражаясь с водными гулями, слишком выбился из сил. Рина тогда был далеко, в поместье их господ, и только ощущение того, как из него словно вырвали клок, с мясом, с костями, дало понять о случившейся трагедии. Без наставника Рину там больше ничего не держало…

Так или иначе, альтернатива была ещё более безрадостной.

Озерная вода оказалась холодной, до судорог, но иного было глупо ожидать в конце весны, когда степь только-только зацвела, а Лоо'Шесс1 не успел ещё светом своих Очей2 согреть озёра и реки.

Но возможная простуда была где-то там, в будущем, до которого нужно было ещё дожить, а тварь — вот она, ходила вдоль воды, действительно не касаясь её, скалилась, душераздирающе выла, отдаленно похожая на сотканную из тьмы или просто какой-то черной жижи людскую фигуру.

В предрассветных сумерках не удавалось разглядеть получше. Да и накрывший озеро туман не располагал к хорошей видимости.

Это явно не призрак, те не могли взаимодействовать с материальным миром, только пугать да энергию живых высасывать, и то не у всех. Они больше на разум воздействовали, сводя с ума, но правильно изготовленных оберегов они боялись и старательно избегали, а Рина специально носил такой не снимая — тварь даже не обратила на медальон внимания, атакуя.

Это точно не озлобленный мертвец, коих во все времена много встречалось вдоль дорог. Прикопанные разбойниками путники, закономерно несогласные со своей судьбой и не получившие должных погребальных обрядов, они, напротив, были очень даже материальны, и потеря головы, отрубленной ударом меча, стала бы для них фатальной. Этой же твари всё нипочем — меч словно проходил сквозь всё ту же воду, не оставляя никаких повреждений.

…Искаженный?

Если так, то дело плохо.

Конечно, это ещё и значило, что тварь, скорее всего, с рассветом спрячется под сенью леса. Их оболочка, зачастую, к свету была слишком уязвима… Концентрированный поток магии, коим являлись лучи любого небесного светила, был для них губителен. Только тот свет, что был родным для души, не вредил твари — но миры и Светила большинства Искаженных уже тысячи лет как были уничтожены, так что нужно было просто дождаться рассвета.

Но Искаженные это не те чудовища, с которыми можно справиться без печатей и ритуалов упокоения, которые мало того, что нужно знать в идеале, так ещё и практически невозможно провести в одиночку, слишком много энергии требовало разрушение такой души.

А ещё — хороший конечно вопрос — откуда в глубине страны Искаженный.

Рина, как и все молодые сайши, прекрасно знал, что всех самых сильных тварей зачистили ещё в первые годы после падения старой империи. На это жизнь положили практически все драконы, да и кланы Запада знатно так поредели, но задачу свою выполнили, сдержав натиск тварей.

В последний же раз массовые Охоты происходили, когда Верные шесс'ен только вернулись под золотые небеса А'Ксаана.

С тех пор успело вырасти три поколения, и твари на территории империи встречались только порожденные осознанной жестокостью — призраки, ожившие трупы, темные духи и одержимые ими звери. Вся хорошо знакомая и без особых усилий для мастера уничтожаемая нежить. Это вам не химеры цав'ен или поднятые ими же драконы!

Но Искаженные души, вырвавшийся из своего заточения в Бездне… Совершенно иной уровень опасности.

Рина знал, ими кишели болота и леса за Циаши, большой рекой, служившей северной границей Империи, и западный склон непроходимых Голубых Гор — Запретные Земли потому и звались таковыми, что туда не было хода никому, кроме членов Багрового Братства.

Не для того по всеми землями страны владели и правили Кланы, постоянно охотившиеся на тварей, чтобы одна особенная ходила под боком у такого!..

Близился рассвет.

Чернильная мгла давно окрасилась в странные, сложные тона зелёного, теперь же на небосклоне стали проступать привычные золотые оттенки. Скоро Шесс'Вод'е выглянут из-за горизонта и туман растает.

А тварь спрячется в сумраке леса.

И можно будет продолжить свой путь…

Но напряжение не покидало тело молодого сайши.

Он чувствовал себя натянутой струной, тревожно дрожащей, неприятно, совсем не благозвучно. Сердце колотилось так, что, казалось, только его неровный стук и был слышен Рине. Холодный пот пропитал тунику, заставил её неприятно липнуть к телу.

Однако, наконец, оказавшись в относительной безопасности, парень смог попытаться взять себя в руки. Сейчас его спасли только вбитые долгими годами тренировок рефлексы, бессознательная последовательность действий, оказавшаяся пока что верной — доказательством было то, что Рина все ещё дышал, а не стал оболочкой для твари или кормом ей же.

Нужно было успокоиться и трезво оценить ситуацию.

И придумать уже, как выбраться из неё живым и, желательно, всё-таки невредимым — жить хотелось до одури.

…Было тихо.

Рина осознал это совершенно внезапно. Неестественная тишина окружала его, словно кокон, плотный и непроницаемый. Это было совершенно не свойственно рассветному часу и не сулило ничего хорошего.

Всё живое спряталось, почуяв угрозу.

Вместе с тем, как стремительно таял туман в первых лучах Шесс’Вод’е, росло и отчаянье Рины, окончательно осознавшего свое положение. Судя по всему, он жестоко ошибся, наивно посчитав, что свет Очей сумеет отпугнуть Искаженного.

Твари было словно бы плевать — менее аморфной она не стала, но, напротив, словно бы даже приобрела некоторую плотность.

Словно бы стала… сильнее.

Как?

Разве это возможно

Только истинным детям золотого неба светила дарили силу своими лучами, не мог же быть Искаженный порождением А’Ксаана?

Или мог…?

Мог ли это быть один из воинов, павших в боях с последователями Убийцы Светил и поглощённых беспросветным Мраком?

Кто-то, живший под Очами ещё до того как сами шесс'ен были созданы своими богами?

Последний осколок Третьей Эпохи…

Громкий, оглушающий, заставляющий оцепенеть в ужасе рев заставил Рину отвлечься от своих размышлений.

Огромная тень на мгновенье накрыла его, чтобы промчаться дальше.

Спустя ещё два удара сердца поток ослепительно-жаркого пламени поглотил тварь полностью, испепелил, не оставляя ей и малейшего шанса на спасение.

Конечно, нет и никогда не было ничего жарче драконьего пламени… Не просто так, по преданию, ещё в Первую Эпоху Лоо'Шесс создал души и тела своих детей из пламени и частички своей сути.

…Всё произошло столь быстро, что Рина, признаться, даже не сразу осознал случившееся.

Три драконьих фигуры почти бесшумно приземлились на берегу озера, вытесняя небо и весь остальной мир из поля зрения Рины своей громадой.

Удивительное дело, на самом деле, он-то всегда думал, что эти огромные чешуйчатые туши не были способны не издавать никаких звуков.

И только теперь, в лучах полностью выглянувших из-за горизонта светил парень сумел разглядеть седла на массивных спинах, и всадников, поспешно спешившихся и устремившихся в его сторону.

— Что, малец, успел уже с жизнью попрощаться? — добродушно усмехнулся тот, кто, по всей видимости, был командиром боевой тройки.

Рина же в это время, стараясь не заорать от облегчения, чертил печати, способные высушить его одежду. Всё же расслабляться не стоило, он — человек, а не шесс'ен или тем более какой-нибудь цав'ен, и смерть от переохлаждения точно не входила в его ближайшие планы на будущее.

— Есть такое, господин, — честно ответил Рина.

— Ну ничего… Теперь не пропадешь. Полагаю, Повелителю будет очень интересно выслушать твой рассказ.

Госпожа Расери, по скромному мнению Рины, была прекраснейшим созданием из всех когда-либо виденных им за всю его недолгую жизнь.

Загадочная полуулыбка не сходила с губ принцессы, но печаль затаилась на дне сиреневых глаз. Вся она, белокожая, тонкокостная, действительно похожая на воспетый в легендах ставший знаменем севера Шие-Си, драконов цветок, казалась дивным видением, светлым духом, юным божеством, истинным ребенком навеки уснувшей Леды.

В своих расшитых золотом светлых одеждах она казалась совершенно неуместной, чуждой здесь, на краю каменной площадки, куда приземлялись драконы патрульных отрядов.

…Рина увидел её не сразу.

После того, как Кайе, командир спасшего его патрульного отряда драконьих всадников, велел Рине собрать свои вещи и отправиться вместе с ними в поместье, парень испытал детский восторг от мысли, что вот так внезапно ему выпала возможность полетать на драконе.

Всадники всегда были элитой, куда набирали лучших из лучших, потомственных сайши. Насколько Рина знал, ныне только один человек смог стать не просто всадником, но командиром боевой тройки, но это было скорее исключение из правил, нежели обычное явление.

Не каждый шесс'ен, ребенок Великого Клана удостаивался чести стать одним из всадников.

Кто-то говорил, что только потомки Эйрена Великого могли седлать драконов, поэтом всю третью эпоху наездниками были только Талэ и их ближайшая родня.

Но так было до Прорыва, а как обстояли дела сейчас сложно было разобраться

Конечно, подавляющее большинство Всадников служила лично Владыке и находилась в далекой Тау'Ксе. Еще один орден раньше находился к Талурене и подчинялся королю севера… Но после Цавербийской войны, случившейся несколько лет назад, когда большая часть драконов погибла, его расформировали. Кто-то говорил про мятеж выживших всадников, но никаких официальных заявлений по этому поводу не было, потому оставалось только гадать, что же именно тогда произошло…

Тогда же, собственно, Его Императорское Высочество Девон создал собственный орден Всадников, базирующийся ныне в Ваккеш Ати3, его поместье.

Среди людей было мало относительно мало сайши, а потому даже увидеть краешком глаза символ их империи мало кто мог — только жители столицы, собственно, удостаивались этой чести на регулярной основе. Это шесс'ен в той или иной степени все поголовно могли стать сай'нел, а вот людям на развитие дара может понадобиться не одна жизнь. Конечно, существовали людские кланы сайши, на Востоке после Прорыва их даже стало весьма много, но всё равно на тысячу человек только один мог развить дар. Забавнее было то, что общее количество людей-сайши всего в половину уступало шесс'ен — что очень много говорило, собственно, о том, насколько же много на самом деле в Шесс'Баа жило детей старшего народа4. Просто в большинстве своём это были крестьяне и ремесленники. Рина же и сам был такого же происхождения, он лишь истинным чудом познакомился с наставником и стал на путь познания сути мира.

…Тем удивительнее ему, Рине, было вцепиться в седло и тихо молиться Дане, чтобы не свалиться вниз отсюда, из-под облаков — вряд ли его кто-нибудь стал ловить, найти и упокоить его труп было бы некому, а становиться нежитью как-то не хотелось.

Оказывается Рина безумно боялся высоты.

Бивший в лицо оглушительный холодный ветер тоже не добавлял оптимизма.

В общем, наверное, не зря Всадниками становились именно шесс'ен — те были и выносливее людей, и сильнее, и страхом высоты точно не страдали.

Приземление стало самым настоящим спасением. Ощущение твердой земли под ногами казалось новым рождением и настоящим блаженством. Но всё это стало неважно, когда его, пытающегося побороть тошноту и вернуть себе ощущение пространства, привлек к себе нежный тихий голос.

— Как я погляжу, Кайе, патруль прошел необычно, — обратилась девушка к командиру отряда на северном наречии

Лед'ен, говорящая на священном языке цишен… Не услышь Рина это самолично, ни за что бы не поверил в возможность подобного! Но он был здесь и сейчас, зачарованный сюрреализмом происходящего.

…Рина родился и вырос на землях клана Хашур, и только великое озеро Хашесс разделяло их с северянами. Каждый торговец и ремесленник считал своим долгом обучить своих детей языку соседей — даже самый дремучий крестьянин знал, что гордые цишен крайне трепетно относились к своей культуре и своему наследию, а потому отказывались говорить на недостойном человеческом наречии, по недоразумению прозванном «торговым» или же просто «общим» языком.

Рина был сыном гончара, и на северном наречии он говорил и писал свободно. Отец часто брал его с собой на ярмарки в Нояти, и он должен был понимать, что хотели бы от них высокородные господа.

Для Рины этот язык был забытым осколком детства — таким далеким, покрытым дымкой минувших лет…

Таким родным.

— Всё так, ваше высочество. Нашли и уничтожили Искаженного — тот ошивался неподалеку от Кали, чуть не сожрал мальчонку, — Кайе слегка подтолкнул Рину в сторону принцессы.

И тогда она посмотрела на него.

— О, у нас теперь есть новое юное дарование?

Теперь в глазах принцессы плясали озорные огоньки. Она рассматривала юношу с любопытством и делала для себя какие-то выводы. Рина почувствовал себя неловко под этим взглядом — рядом с ней, с этим прекрасным колдовским видением, было стыдно за свою потрепанную одежду и криво обрезанные волосы.

— Ну, парень молодец, не растерялся — сиганул в воду, а потом заорал во всех ментальных частотах, дал наводку на тварь, а так бы она шастала бы по лесам и невесть сколько народу сожрала бы, прежде чем кто-то забил бы тревогу.

— Вы хоть расспросили его? Может он не стремится остаться в Гнезде.

— Да видно же по нему, что бродяга. Потенциал — огромный, а знаний всё же маловато. Доучить бы да пусть служит Повелителю.

— Девон и Джейа пока не вернулись из Кса-Цаали. Как вернутся — пусть мальчика представят им. Думаю, тогда пусть наставники протестируют его и определят ему учебную программу. А коли захочет уйти — пусть идёт, но сначала пусть расскажет о той твари Девону.

Рина откровенно не понимал, почему Кайе его выгораживал, словно бы юноша сделал что-то значительное, а не панически молился всем богам и духам, прощаясь с жизнью и иррационально надеясь на чудо.

Которое, в принципе, и произошло.

Заслуги Рины в этом, правда, не было — что бы Кайе про то не говорил.

Впрочем, сейчас ему это было на руку — Всадник явно пекся о его дальнейшей судьбе. Слишком давно никому не было дела до его жизни… Так что ощущать подобную заботу было приятно. Хоть и не совсем было ясно, чем она могла оказаться чревата в долгосрочной перспективе.

Однако идея остаться в Ваккеш Ати была соблазнительной. Здесь, во владении Его Императорского под золотыми небесами библиотека. Одна только она была прекрасным поводом назваться верным псом принца и молить о возможность попасть в неё, даже если ему ради этого придется стирать грязное белье адептов и чистить выгребные ямы.

Но признаваться даже самому себе в этом было не очень приятно. Не столь давно он променял всё, что у него было, на свободу и отсутствие у себя господ, и снова возвращаться в положение слуги не хотелось.

Слишком свежи воспоминания о пережитых унижениях.

Будь жив наставник, всё было бы иначе, конечно, он не позволил бы такому произволу случиться, но теперь благородным господам не было дела до единственного ученика и наследника погибшего выполняя свой долг сайши, тем более что тем учеником был недостойный человек, а не высокородный дишен. В общем, Кайе был прав, говоря что Рина — бродяга, да и наставник изредка говорил, что у него неплохие задатки. Правда, было всё-таки не совсем понятно, зачем Всадник преувеличивал.

— Как тебя зовут, юный сайши? — вывел его из размышлений голос обратившейся к нему на общем языке принцессы.

— Рина Цешши, моя госпожа.

Девушка прищурилась. Что, Ваше Высочество, не ждали, что презренный аниа может знать хоть какое-то наречие, кроме собственного?

— Откуда ты, Рина? Какому клану служишь?

— У меня нет ни клана, ни дома, моя госпожа. Я служу только себе.

Отец вряд ли был им доволен, но отец, как и наставник, давно мёртв, и не было смысла лгать и притворяться — своей вымученной свободой Рина гордился, хотя, вероятно, ему суждено-таки её потерять.

Принцесса усмехнулась.

— Ты хорошо говоришь на языке цишен для того, кто им не является.

Ах так?

Благоразумие никогда не было его добродетелью!

— Вы тоже.

Кажется Кайе рядом икнул, явно не ожидавший, что зашуганный бродяга найдёт что ответить.

Мелькавшие на периферии зрения слуги замерли и все обратились в слух, не желая упустить подробности происходящего.

Напряжение и тишина звенели в воздухе.

…Они были разбиты тихим смехом принцессы.

— А ты дерзок, идо Цешши. Ты понравишься Девону. Будь гостем в этом доме.

День рождения Императора было принято праздновать с размахом.

В этот день храмы были заполнены толпами прихожан, воздух становился сизым от дыма благовоний, а пожелания долгих лет Владыке звучали вместо приветствий. Улицы расцветали ярмарками, бродячие артисты устраивали представления, развлекая народ, коему полагалось радоваться, отдыхать и молиться за здравие Его Императорского Величества.

Праздник охватывал все бескрайние земли империи — от громадных торговых городов до захудалых деревушек, всё украшалось алыми цветами и черно-ало-золотыми знаменами.

Но, конечно, наибольшего размаха празднование достигало в столице империи, прекрасной древней Тау'Ксе, пережившей сотни своих владык, заложенной ещё самим Эйреном, родоначальником Дома Талэ.

И, конечно же, в императорском дворце в этот день собралась вся верхушка шесс'ен на торжественном приеме. Главы Великих Кланов и их наследники, вся элита их общества.

И Шани, как идеальному Наследнику Империи и любимому сыну своего отца, полагалось всем улыбаться и быть любезным, смотря, как лебезили перед ним все эти подхалимы и лжецы, в жажде получить себе его расположение.

Все они хотели получить себе выгодное место при будущем Владыке.

Все они лгали.

Все они считали его глупцом, не замечавшим их манипуляций.

Все они были просто отвратительны.

Усилием воли Шани не позволили себе поджать губы — его лицо должно быть приветливым и доброжелательным, иначе царственная матушка расстроится, ведь его неудовольствие, увы и ах, высокородные господа могли принять на свой счет.

Матушку расстраивать не хотелось.

Совсем.

Это была обычная ночь. Совершенно такая же, как и сотни, тысячи других до неё. Равнодушная Иса давно скрылась за багровым горизонтом. Только мерцающие точки звёзд, слишком далёких, слишком крохотных, наблюдали за Ледой с беспокойством и беспомощностью — они не могли никак помочь своей заблудшей дочери.

…Было тихо.

Слишком тихо.

Неестественно тихо.

Он настороженно замер в своей постели, неспособный заснуть из-за сжавшей сердце тревоги, скованный собственными плохими предчувствиями. Они, увы, всегда сбывались.

Ему было безумно страшно, хотя матушка, заснувшая, пока рассказывала ему сказку, никаких признаков беспокойства не выказывала. Сон её был безмятежен и крепок.

Стелившаяся по полу вместе с темнотой, клубившаяся в углах, насмешливо притаившаяся за окном тишина была абсолютно противоестественной.

Леда не умела молчать.

Ночные создания всегда подавали свой голос — в затяжном ли волчьем вое вышедших на охоту стай, в песнях ли цикад и уханье сов, в хлопании ли крыльев всех иных птиц и истошном писке пойманных хищниками зверей…

Но их не было.

Ничего не было.

Ни-че-го.

И он потянулся было к матушке, желая разбудить её, попросить обнять себя, спрятаться от всего мира в кольце её нежных рук. Может быть слыша стук её сердца он сумеет успокоиться и отогнать собственные дурные предчувствия…

Как всё-таки хорошо, что отец задержался сегодня на Совете. Будь он дома, матушка непременно была бы с ним, и уже нельзя было бы прижаться к её теплому боку, считать её дыхание — несмотря на свои юные годы, он уже был обучен счёту, правда! Матушка научила…

А вот своего сурового отца он побаивался. Все про него говорили, что он замечательный человек и сильный лидер, который вел их народ в светлое будущее. Он ещё не понимал до конца, что именно значили эти слова, но матушка говорила так же, а ей он верил.

Всегда верил.

Всегда…

…Вдруг на улице послышался громкий крик. Воинственный звук сигнального рога пробудил безмятежно спавший до этого город.

Нападение.

Но как?

Как?!

Зоркоглазые дозорные не могли пропустить чужих кораблей, они замечали даже мелкие лодочки, и полная темнота им помехой не была.

Матушка встрепенулась, проморгалась.

— Итэш, что случилось?

Его короткого ответа было достаточно, чтобы она сбросила с себя остатки сна и вскочила на ноги, бросившись узнавать подробности происходящего и помогать защитникам города.

— Рог.

…Они налетели на город из ниоткуда — иноземные колдуны в черных масках.

Они не грабили дома и продовольственные склады, не требовали чего-то — они просто убивали, резали всех без разбора, словно бы весь город был одной большой кровавой жертвой какому-то злобному богу этих колдунов.

Не зря так ныло от тревоги и дурных предчувствий его юное сердце.

Он услышал растерянный, испуганный вскрик и узнал его — матушка, там, в коридоре.

Плюнув на здравый смысл, на собственный страх и понимание того, как глупо поступал, он бросился к ней, к самому светлому, самому любящему его существу своей короткой детской жизни.

Колдун почти сливался со тьмой коридора, Итэш даже не сразу его заметил — он сразу бросился к матери, увидев, как по светлой ткани её платья расползалось тёмное пятно.

Он не хотел верить глазам, но запах, тяжёлый, металлический, подтвердил увиденное — матушка ранена, матушке нужна помощь.

Но его ли помощь?

Сможет ли он , справится ли?

Он попытался зажать её рану, чтобы она смогла продержаться до прибытия целителей, но тёплая, густая, драгоценная, почти чёрная кровь продолжала толчками выходить из раны, давая чётко понять — надежды нет.

Нет.

Нет!

Итэш заплакал, ему можно, он — маленький мальчик, едва встретивший своё шестое лето, и он умолял матушку продержаться, дождаться помощи, просто не умереть! Не умирать! Не умирать…

Бесполезно.

Бесполезно…

И тогда он увидел колдуна.

Тот держал в руках окровавленный кинжал, его лицо скрывала черная маска, и весь он в своих черных одеждах сливался с тенями, растворялся в них.

Убийца…

Убийца.

Убийца!

Убийца его матушки…

Итэш с криком бросился на колдуна, принялся бить его кулаками, прекрасно понимая бессмысленность своих действий, но яростно желая выплеснуть собственное отчаянье, собственное горе, собственное нежелание жить в этом мире без матушки.

Без своей замечательной, доброй, светлой, милой матушки.

Колдун даже не сопротивлялся, только смотрел на него как-то задумчиво, насмешливо.

А потом схватил за подбородок, поднял на себя его лицо и посмотрел ему в глаза, словно ища в них что-то.

Вероятно, нашёл.

Но что…?

Что…?!

Колдун усмехнулся и произнес что-то на неизвестном ему наречии.

— Мы ещё встретимся, маленький Алори, но тебе сначала нужно подрасти.

Итэш , сбитый с толку, даже плакать перестал, в недоумении смотря на чужака, что-то сказавшего на своём языке.

Он ничего не понял, но — запомнил.

Колдун исчез в предрассветных тенях.

Всё они — исчезли.

С рассветом.

Словно бы свет Исы был им чужд, словно бы они боялись его.

Они растворились в темноте так же быстро, как и появились, оставив после себя залитые кровью улицы и воющих от ужаса и горя людей.

Итэш не выл.

Не плакал.

Он не чувствовал ничего.

Совсем.

Великая Степь горела.

Столбы черного дыма поднимались к самому небу, растворялись в реденьких облаках, что так редко приносили летом в этот знойный край долгожданные дожди. Порою, даже случались грозы, когда в буйстве стихии грязевые реки устремлялись к Итарру, а единственного удара молнии хватало, чтобы сухая трава вспыхнула, и смертоносное пламя охватило бы всю равнину до горизонта. Потом, обновлённая, степь расцветала следующей весной, избавленная от многолетних накоплений давно мёртвых растений, не дававших хода новым росткам.

Была в том своя жуткая, потусторонняя красота — как всеобщая погибель оборачивалась буйством жизни, замыкая её великий круговорот…

Но то — воля Богов и самой природы, явление и суть жизни, лишённые вмешательства смертных, и не подходившее под рамки морали разумных народов. Естество, суть мира были выше этой морали, были вне её, и мерить такими категориями подобные события было откровенно глупо.

Но в нынешней катастрофе не было ничего созидательного…

Пепел летал в воздухе, кружась, подобно хлопьям снега зимой, и, возможно, было в этом тоже что-то по-своему красивое.

Чем был раньше этот пепел?

Простой травой, неизменным кормом гордых лошадей?

Прекрасными цветами, разливавшими свой аромат по округе, привлекавшими тружениц-пчел?

Одеждой усталого путника, не успевшего спастись от шедшей единой стеной погибели?

Самим тем путником…?

Какая теперь разница?

Теперь, во смерти, всё едино.

Их учили — плоть вторична, плоть — мясо, костюм, отражение, хрупкая оболочка бессмертной и бесценной души. Смерть же — не более чем разрешение этой оболочки, и, раз духовное выше материального, то и душа найдёт себе новое воплощение без лишних вопросов. А печалиться об этом — эгоизм. А печалиться об этом — недостойно.

Горевать надо лишь по уничтоженным душам.

…Горячий ветер разносил пепел на многие дни пешего пути. Зарево великого пожара отражалось в небесах, но свет Шесс'Вод'е почти не достигал земли, и в этом полумраке потоки пламени казались ослепительно яркими.

От запаха гари свербело в носу, щипало в глазах, дышать было тяжело — казалось, выжгло уже весь воздух.

Драконий рёв был громче ветра, громче отчаянных предсмертных криков тех несчастных, что не могли найти спасенья и исчезали в бескрайнем море пламени.

Крылатая погибель проносилась под облаками, неся на себе своих Всадников.

Именно они управляли огнем, именно они, под предводительством Его Императорского Высочества карали дикарей, посмевших покуситься на жизни мирных южан. Посмевших эти жизни отнять и принести на земли шесс'ен страшную болезнь.

Именно они разрешающим и очищающим, благословенным драконьим пламенем очищали от заразы Степь.

И лучше не думать о том, что драконий огонь сжигал именно души, что сейчас они нарушали свой самый главный, самый священный постулат о неприкосновенности духовного.

Кто же теперь злодеи в этой истории?

Кто же теперь — чудовища?

Кто дал им это право? Идти против божественных заповедей, уподобляться слугам Убийцы Светил?

Кто?..

Скажи он об этом вслух — отрежут язык, но от своих мыслей было не скрыться.

…Пожары стихнут, достигший с южными ветрами западных городов смог развеется, перестав отравлять воздух, трава снова вырастет, будет гуще и зеленее прежней, но до новой весны быть равнине от Итарра до самого южного моря братской могилой всех кочевых племён, что не смогли отойти к горам и спрятаться в них.

За ошибку одних, уже за неё поплатившихся, покарали всех.

Чтоб неповадно было.

В конце концов, все всё понимали — предотвращение эпидемии было лишь поводом, лишь оправданием.

В конце концов, не в первый раз по приказу Владыки и Короля Востока, этих великих и безмерно жестоких братьев, господ Талэ, сжигается Великая Степь, уничтожая всё живое — но тогда, в прошлый раз, было уничтожено конкретное племя, а не все без разбору.

В чем они были виноваты?

Кони, птицы, звери?

Дети?

В чем?

…Агония тысяч живых существ била по сознанию каждого из шестнадцати сайши, но они были здесь, чтобы исполнить волю своего Владыки. Собственные страдания и сомнения они оставляли без внимания, ведь слово Его Императорского Величества — превыше всего.

Или нет…

Или — не все.

Свежий, пропитанный солью и йодом ветер ласково трепал его отросшие волосы, донося с собой шум прибоя и крик чаек — они кружили над рыбацкими лодками, надеясь урвать свою долю чужого улова.

Яркий дневной свет заливал весь мир. Иса оказалась удивительно щедрой сегодня, милостиво делясь своими лучами с продрогшей без движения Ледой. Всё вокруг казалось ненастоящим, удивительным, волшебным — Сёстры действительно в этот день оказались дружны.

На небе — ни облачка!

Для их хмурого края — редкость, настоящий повод для радости.

Особенно для мальчишки, совсем недавно встретившему свою пятую весну…

Где-то там, за пределами разума, жизни и мирозданья остались чужие, страшные воспоминания, кровь и пламя.

Здесь и сейчас были только свет и ветер.

И желание устремиться вверх — подхватить крыльями ласковые воздушные потоки и нырнуть в небо…

Но крыльев — не было.

Он — маленький мальчик, какие крылья? Драконов давно истребили, а птицы страшные, к ним не подойти. Да и перья наверное чешутся… Не зря же гуси на хозяйском дворе постоянно их чистят да поправляют!

Но всё равно — хорошо…

Счастье, свет, тепло, смех живой и здоровой матери, зовущей его обедать… Улыбки соседских ребятишек и мирная жизнь торгового городка, так удачно расположившегося на перекрестье нескольких торговых путей. Те были незначительными и не самыми удобными, но всё равно только по ним можно было добраться до богатых городов на других островах архипелага.

Но…

Но — почему дымок очага превратился в охвативший, казалось, весь мир пожар?

Почему снова его окружили кровь и дым?

Почему смех матери превратился в отчаянный крик, приказывающий поскорее спрятаться, бежать куда подальше без оглядки?

Не было соседских ребят — только изувеченные тела, только горящий городок и снующие туда-сюда чужие солдаты со страшными, насмешливыми, глумливыми лицами. Только нескончаемая человеческая жестокость, не знавшая ни предела, ни меры.

Только — обезображенный труп матери.

Кровь и пламя была в каждой его жизни, алый цвет впитался в саму его суть, от этого не сбежать…

Алый.

Чёрный.

Золотой.

На самом деле, о своём а'вэди Руни слышал и раньше, ещё когда мать была жива. В конце концов, он был незаурядной личностью, вокруг которой постоянно витало множество слухов и тайн.

Никто не знал имени, данного ему при рождении.

Никто не знал, откуда он взялся и почему — именно теперь.

После Великой Охоты, когда истребили, казалось, последних драконов, и пугать ими непослушных детей уже особо не получалось, на роль страшилки нашёлся новый кандидат, чей образ для этого подходил как нельзя кстати.

Жуткая легенда для людей и лучик надежды для не отрекшихся от своих корней некогда изгнанных с родины шесс'ен.

Среди слуг клана Рии любили шептаться о том, кто столь дерзко взял себя имя одного из богов Тёмного Пантеона — стоило одной сплетне изжить себя, как ей на смену приходила новая. Что-то, а в бездеятельности его а'вэди обвинить было нельзя, он не давал о себе забывать.

Брат Дракона.

Истинный Наследник Талэ.

Повелитель Крылатых.

Алый Дракон.

В народе ему дали много прозвищ, и даже его ненавистники остерегались называть господина Талэ по личному имени в своих разговоров — никому не хотелось ненароком оскорбить могущественного Дха'авир.

Говорили — он мог мановением руки поднимать пламя до небес и обращать в пепел города.

Говорили — он мог убивать одним лишь своим пронзительным взглядом, жертва умирала от страха, не выдерживая этой силы.

Говорили — он был способен пронзать пространство, читать по зрачкам чужие души и даже заглядывать в прошлое.

Что только не приписывали Арану, всё больше наделяя его образ присущими божествам чертами, всё больше и больше смешивая смелого, дерзкого шесс'ен и Тёмного Высшего.

Быть может, беря это имя, он того и добивался.

Продуманно…

Так или иначе, о господине Талэ Руни слышал ещё до того, как познакомился с ним лично и, признаться, у него тоже сложилось впечатление, что это какой-то невероятно величественный, строгий и, наверное, почти богоподобный шесс'ен, рядом с которым даже ледианские короли чувствовали бы себя жалкими и малозначительными.

Мальчику так и представлялась эта высокая тёмная фигура с пылающей зеленью глаз, от которой чёрным ветром разносилась бы Тьма, которой тот был бы пропитан — с таким личным именем ничего иного и быть не могло.

Но, помимо всего этого, у мальчика возникали неясные ассоциации.

Наравне с темным образом возникал и иной, пусть всего на мгновения, но зато до странного ярко и отчётливо — смуглый и улыбчивый юноша, чьё лицо и плечи были усыпаны веснушками, в котором плескалась жажда свободы и справедливости.

А в другие моменты на том же лице — копоть и засохшая кровь, и слёзы в глазах, отчаяние и горе — в них же.

Те глаза, казалось, беззвучно кричали, но столь невыносимо, что, пожалуй, окажись это правдой, слухи о смертоносности взгляда Брата Дракона оказались бы даже слишком правдивы.

Столкнувшись с Араном в реальной жизни, Руни понял — собственно, именно такое, только более юное, лицо ему и представлялось.

Точность вымышленного образа, его излишнее совпадение с реальностью способны были ввести в ступор, но в тот момент Руни было не до размышлений на такие темы. Позже же ощущение, что какие-то вещи казались слишком знакомыми, стало настолько привычным, что он устал удивляться даже хоть сколько-то обращать на это внимание.

Списал это на нормальные для всех саи-ри явления — кто их знал, эти особенности родственных душ, слишком уж редко они встречались, да и в почете таком были только у шесс'ен, и за пределами А'Ксаана почти нереально было узнать хоть что-то по этой тебе — свои тайны драконий народ, несмотря на все свои внутренние разногласия, берег свирепо и отчаянно.

…А'вэди оказался действительно подобен темному духу, яростному божеству войны в бою, но в мирной жизни он, на удивление, был тих и скромен, сдержан на эмоции, но всегда приветлив.

Полуулыбка не сходила с его губ, хотя и казалась, порою, слишком грустной, потерянной.

Не мрачный и торжественный образ из людских слухов, но молодой мужчина из плоти и крови, Аран казался Руни кем-то настолько родным и близким, что становилось почти страшно — создавалось впечатление, что они были кровными, а не названными братьями, что было в принципе невозможно.

Впрочем, это было и не важно, мальчик довольствовался тем что имел, старательно запоминая всё, что связано было с его а'вэди, стараясь окончательно укоренить в своем сознании этот мирный и дружелюбный портрет брата.

Аран любил чай со степными травами, и некоторые из них было весьма трудно достать на Вольных Островах, однако для своего Повелителя лорды кланов, конечно же, находили их и преподносили в дар.

Сам же чай он всегда пил чуть остывшим.

Эта деталь умиляла Руни — названный Алым Драконом не переносил кипяток и предпочитал разбавлять его холодной водой или ждать… а ещё брат, несмотря на свою очаровательную любовь к сладкому, никогда не клал ни мёда, ни сахара в свои напитки, предпочитая баловать себя ягодными пирогами, но делал он это нечасто.

Одевался он всегда достаточно просто, хотя и мог позволить себе ходить в золоте и драгоценностях, которые, тем не менее, на дух не переносил.

Как и любые регалии.

У него были достаточно длинные волосы, которые он предпочитал заплетать в косы или собирать лентой в хвост, практически по-женски.

В этом, собственно, ему сначала помогала ближайшая сподвижница и правая рука, госпожа Сунн, а после и первая ученица Арана — госпожа Цаиш, Сатин.

Со своими подчиненными же Аран вёл себя достаточно сдержанно и максимально доброжелательно, хотя и это не могло до конца отвести внимание от исходящей от него подавляющей мощи, но он явно искренне старался не давить на окружающих и не доставлять им этим дискомфорт.

Впрочем, это не значило, что Аран не умел пользоваться этим своим свойством — давить на людей своей аурой он наловчился в совершенстве, просто использовал этот приём он в качестве крайней меры, заменяя им грубые слова и повышенный тон.

Действовало безотказно.

Те, кто вызвали неудовольствие господина Талэ, в частности, осмелевшие, или, вернее, в край обнаглевшие лорды кланов, надолго запоминали, почему нельзя перечить его приказам или, что ещё страшнее, нарушать его правила.

А ещё Аран очень внимательно относился к своим адептам, близко принимая к сердцу их неудачи и искренне радуясь за их успехи, за что, собственно, этими самыми адептами был любим.

Брат вообще оказался на удивление привязчив, и в этом, пожалуй, была его главная слабость.

А ещё он умел вдохновлять.

И всё это Руни подметил всего за неделю наблюдений — ходить хвостиком за своим а'вэди было увлекательно, а нахождение рядом со своим спасителем дарило ощущение безопасности, которого не получалось найти рядом со слугами, другими детьми или даже Мией и Магни.

Самое прекрасное, а'вэди был не против постоянного нахождения рядом Руни — на осторожные вопросительные и недоумевающие взгляды окружающих он отвечал своим, красноречиво говорившим, что его всё устраивало.

Спорить никто не решался.

И это было прекрасно.

Пять лепестков шие-си устремились каждый в свою сторону, заключенные в круг королевского пурпура — главный символ Умэ-Цаали повторялся в интерьерах, одежде, самой жизни северян с весьма утомляющей взгляд Руни частотой. Конечно, не могло его не быть на массивных дверях Зала Советов.

Руни никогда до конца не понимал эту глупую любовь цишен к этому невзрачному цветочку. Шие-си — не пышная роза или разливающий медовый аромат пион, не коварная ядовитая лилия. Простой и незамысловатый, он был повсюду, и, признаться честно, раздражал — при том, что рос, собственно, только в Шиеш'Баа, и паломничество в тот край было священным долгом всякого порядочного цишен. Ну и племянничек у себя вырастил эти их, невесть как.

…Вспоминать о коронации, когда вместо положенного во всякому порядочному государю венца, ему водрузили на голову венок из этих цветочков, и вовсе не хотелось — что за вздор.

Нелепость.

И он уже много лет жил в этой нелепости.

Слишком много.

…Руни со вздохом зашел в Зал Советов, придавая своему лицу суровости и невозмутимости, чтобы не дать хоть кому-то заметить своё смятение.

Не показывать уязвимости.

Иначе — сожрут и костей не оставят.

Он бы, собственно, и не был против, если честно, но — слишком рано. Слишком многое пришлось бы племяннику взвалить на себя, в таком случае. Непозволительно много. Так поступить со своим учеником Руни не мог — совесть и честь не позволяли.

Тихо переговаривавшиеся до этого лорды мгновенно замолчали и направили на него свои выжидательные взгляды. Внеочередное собрание Совета Кланов всегда было делом необычным, тревожным. Цишен последние десятилетии жили в постоянном ожидании катастрофы — когда их предадут и попытаются уничтожить. Видимо, по себе судили.

В глазах лордов читалась опаска…

Впрочем, она всегда там была, что бы он не делал.

Они не принимали его.

Признавали его власть, подчинялись — но как захватчику, поработителю, из-под чьей воли однажды они сумеют освободиться, и это своё стремление они даже не трудились скрывать, каждым своим жестом и движением выказывая своё истинное отношение, впрочем, не пересекая черты, за которой всякая дерзость должна была быть наказана.

Это уже давно не ранило Руни, не резало по сердцу.

В конце концов, именно им он и был для цишен — захватчиком, чужаком, цареубийцей.

Саи-ри ненавидимого ими императора.

Он и сам не хотел находиться здесь, возиться с проклятыми северянами, наводить здесь порядок и железной рукой удерживать их вольнодумие, выжигать в зародыше крамолу.

Но — надо.

А'вэди приказал.

Тагуш — такой же как он, уставший давний слуга Владыки, верный ему до последний капли крови, но служение это осталось последним смыслом жизни. Но дракон не мог никак помочь. Как скрасить тоску тому, кто сам ею страдал…? Но всё же доносившаяся по связи поддержка и утешительное сочувствие брата-дракона помогали выносить весь этот фарс с гордостью и достоинством. Ну или просто он держался, потому что обещание полетать после собрания — не пустой звук. А тому, кто совсем недавно был крылат, полёт был делом сокровенным и совершенно необходимым для душевного здоровья. Да, он просто из-за всех этих государственных дел давно не летал с Тагушем.

…Вслед за Руни в зал зашел его племянник со своим телохранителем, и всё внимание лордов тут же перенеслось на них. Их эмоции изменились. Точно такого же чужака и захватчика Девона они уважали и любили, ласково обращаясь к нему Цэй'алори — «юный владыка», явно и недвусмысленно показывая, кому именно принадлежала их симпатия и вечная верность.

Иногда Руни казалось, что если бы не однозначная позиция его племянника по этому вопросу, то лорды даже не утруждали бы себя приставкой «Цэй». Но — называться Владыкой при ещё живом и здоровом короле было бы как-то излишне нагло, да и просто невежливо.

Девон же был вежлив лишь по отношению к тем, кого уважал и любил сам, но таких личностей было ой как немного за пределами его Ваккеш Ати.

Руни повело быть одним из этих счастливчиков.

А А'вэди — нет.

Странно быть племяннику, своему ученику и наследнику, ближе, чем его собственный отец. По крайней мере сам Девон своего отношения ни к отцу, ни к наставнику не скрывал, подобно всем этим северянам прямолинейно выражая, кому конкретно принадлежала его лояльность. Это льстило и причиняло нестерпимую душевную боль — Руни нужны были уважение и признание а'вэди, а не его сына.

Руни прекрасно умел терпеть боль.

Руни прекрасно умел притворяться, что боли нет.

Никто о ней не догадывался.

Даже сам Девон.

Даже Аран…

…Когда, убедившись в том, что весь Совет Кланов был в сборе, Руни приказал лордам доложить об остановке на их землях, он ощутил хлынувшее от них облегчение — кажется, они убедились, что опасаться было всё-таки нечего. У них, как и всегда, было всё под контролем.

Руни, собственно, в этом и не сомневался даже, но только с помощью таких собраний можно было вытащить в столицу племянника из его поместья или очередного путешествия, а его суждения для Руни были важны.

Как минимум потому, что Север своего Цэй'алори искренне любил, а тот отвечал этому краю взаимностью.

Скорее бы представилась возможность уйти на покой…

— На землях Кали и на подконтрольной ему части Северного Торгового Пути активность тварей находится в пределах обычного. Больше Искаженных обнаружено не было.

Ну кто бы сомневался — Руни мысленно усмехнулся — рядом с вами чуть не убили перспективного мальчишку, в котором Девон оказался заинтересован и которого успел перехватить себе раньше, чем Руни. И теперь ученик недоволен тем, что что-то снова может покоцать его новую игрушку, и та не отделается на этот раз переохлаждением и испугом.

Своими игрушками Девон делиться не любил.

…Он даже не представлял, насколько сильно был похож в это на своего отца.

— На всём протяжении Циаш'Лаен спокойно, твари периодически бывают замечены только на левом берегу реки, в Проклятых Топях, но пересечь границу они не спешат и показываются редко.

— На западном берегу всё спокойно.

— На южном берегу всё спокойно.

— Танеш'Лаен безопасна.

— Ксаиш'Лаен безопасна.

— Из Ца-Тана, Ца-Шиен и Ца-Хаару тоже не было тревожных донесений.

У всех всё спокойно.

И тихая паника по всему югу империи и волнения на западе их, благородных цишен, конечно же, не касалась.

У них, северян, всё под контролем!

У них…

Руни мог говорить, но никогда не думал — «у нас».

Вечный изгнанник, вечно чужой, вечно нелюбимый — неужели в этом была его судьба?

— Значит, у нас всё спокойно, и та тварь была исключением? — озвучил он очевидное, привычно не позволяя своим чувствам и мыслям отразиться на бесстрастном лице. Но, казалось, все всё равно всё понимали, но молчали — даже без насмешки и жалости.

Им было всё равно.

Равнодушие — это хорошо.

Как с ним работать, он прекрасно знал.

— Да, Ваше Величество.

Они принципиально не добавляли «королевское».

Руни принципиально не просил.

Он, мальчишка, сын служанки, никогда не думал, что сможет даже сидеть за одним столом с высокородными господами — и теперь он сидел на троне, а эти господа ему кланялись.

И путь — волею а'вэди.

Всё под золотыми небесами — волею а'вэди.

— И всё-таки, я уверен, что появление нашего Искаженного друга связано с теми событиями, что творятся у южан… — протянул Девон задумчиво. — Не могла просто так тварь взяться столь далеко и от Запретных Земель, и от Топей. Произойди это в лесах возле Ваккеш Ати, никто бы и не удивился, но всё-таки рядом с Кали… Почти на самом Северном Торговом Пути!

— Узнай о произошедшем торговцы, поднялась бы паника, и экономике Умэ-Цаали был бы нанесен огромный ущерб, — пробормотал лорд Кали обеспокоенно, прекрасно умевший чуять, откуда может прийти беда. — Мы всё ещё слишком зависимы от хлеба и шерсти дишен.

— Непозволительно, — Девон недовольно сжал губы и нахмурился.

— Цэй'алори, вы думаете, что нас пытаются подставить и разрушить остатки взаимоотношений с дишен?

— Это очевидно. Выходка Риена, разгуливающий у самой границы Искаженный…

— Не удивлюсь, если за этим стоят элишен, — буркнул один из лордов западного побережья озера Ша, Руни даже не стал пытаться понять, который из.

— Не исключено, но… что-то в этом не так. С одной стороны всем аниа показывают, что шесс'ен не способны исполнить свой долг и защитить их от тварей, а значит можно наше главенстве и оспорить, — рассуждая, Девона никогда не скупился на мимику, там сильно отличаясь от своих братьев и отца. — Ведь это значит, что мы вроде как потеряли, а вернее, так и не вернули божественное благословение, и Владыка не более чем узурпатор, но…

— Но также у нас, на Севере, всё спокойно и мирно.

Следующие слова застряли в горле говорившего лорда.

— В глазах остальной империи…

— Виноватыми покажемся мы. Каким бы ни был исход.

— И тогда южане могут возжаждать нашей крови и попытаться окончательно сломить цишен.

— Этого не будет. Я — не позволю.

Тишина, полная благоговения, разлилась по залу — полные надежды взгляды скрестились на его племяннике. Девон исключительно редко говорил такие вещи, и каждый раз они били в самое сердце этих цишен, доставали самых глубин души и привязывали лордов к нему нерушимыми оковами.

Они — верили.

Верили, что их Шессо'Цаали их защитит.

Их безмерно подкупало то, с каким собственничеством принц относился к Северу, а императорскую породу они знали — Талэ не делились ни с кем своими игрушками.

Как же всё-таки Девон похож на своего отца…

— Случись война с Западом, они снова переломят нам хребет. Так уже было не раз — шесс'ен плохо уживаются с теми, кто от них отличается, зато очень хорошо умеют против кого-то дружить, — покачал головой Мару, поджав свои тонкие губы.

Он озвучил очевиднейшие вещи, но, несмотря на всю противоречивость действий Лорда-Защитника, в подобных вопросах к нему прислушивались.

Мару вообще был фигурой во многих отношениях интересной и спорной — как только ненавидевшие предательство больше всего на свете цишен простили ему принесение присяги Дому Талэ?

Какая ирония…

Считали захватчиком благородные лорды почему-то Руни, хотя поставил Север на колени как раз и принёс его к ногам Императора именно Мару. Это он был тем военачальником, благодаря которому были свергнуты отказавшиеся преклониться перед Владыкой гордые и независимые Тиори — последний из Великих Домов, не считая потомков Эйрена.

Мару Тиори.

Последний сын.

Последний наследник, отказавшийся от любых претензий на престол и добровольно принёсший клятвы Владыке.

Поначалу многие его за это ненавидели, считали, что он продал родину захватчику, что он предал цишен и должен быть убит во имя искупления своей вины, но только сами лорды, знавшие истинное положение дел, прекрасно понимали, что Тиори были обречены, а ошибки последнего их короля можно было искупить только кровью. Мару же стал той стеной, что защищала цишен от Империи.

От Талэ.

Принимая их гнев на себя, являясь гарантом, заложником, он не позволял своей родине, пламенно любимой, бесценной для него, пострадать по-настоящему.

Правда была сурова и неумолима — с тех пор, как последний Тиори сам стал давить ростки мятежа, показывая Владыке собственную лояльность, Север снова приобрел свои крохи былой свободы, позже позволившие им за последние десятилетия уверенно встать на ноги и не бояться увидеть на рассвете силуэты Всадников.

Мару принёс себя в жертву.

Свою совесть, свою невиновность перед народом, но только чтобы его защитить.

Его поняли.

Его простили.

Его любили…

— Мы столько раз пытались отделиться от империи, и мирным путём, и войной, но каждый раз Талэ приходили и устраивали нам резню, не давая даже шанса, — продолжил мысль Мару лорд Кали.

— Теперь у вас есть свой Талэ, — произнёс доселе всегда молчавший идо Диасси — телохранитель Девона.

— Цэй'алори?

Девон ухмыльнулся, явно одобряя слова своего саи-ри.

— В последний раз вы проиграли потому, что я был вашим врагом, — припомнил племянник лордам их последний мятеж. — Но теперь… теперь я вижу. Цишен — единственные, кто всё ещё живут по заветам Первого Владыки, кто чтит всех древних богов и говорит на священном языке нашего народа, кто поклоняется Разуму, а не Войне.

— Ваш отец чудовище, Цэй'алори, — покачал головой лорд Кали. — Он отослал куда подольше от себя своего саи-ри, отбраковал своих старших сыновей подобрав им в жены иноземок, чтобы даже их дети не могли претендовать на его трон. Это… ужасно. Это идёт вразрез со всеми древними устоями.

— Но — в рамках закона, а это главное, — племянник усмехнулся, но в его холодных глазах Руни увидел привычное уже ожесточение — каждый разговор про отца для него был болезненным. — Трон империи мне не нужен. Главное, что под моим крылом окажутся верные Разуму шесс'ен.

И, конечно, его верные Вакке.

О преданности Воронов своему Повелителю ходили легенды, но то, что Аран позволил сыну иметь собственных орден Всадников, фактически, не подотчетный никакому из королевств, и принадлежавший именно Девону о многом говорил — вообще-то в хорошую сторону.

Многие считали, что старший принц в опале, что он отослан от двора и нелюбим, но Руни знал — Аран бесконечно любил свою семью и всех своих детей.

Всех.

Всё что он делал, он делал для того, чтобы их защитить.

Так или иначе.

А Девон… Он — ветер, запутавшийся в крыльях, вольный и переменчивый, неспособный усидеть на одном месте. Столица была для него золотой клеткой.

Отстранившись от сына, а'вэди просто попытался запутать врагов — чтобы в и так пострадавшем мальчишке больше е видели мишень. Чтобы они не вдели слабость Владыки. Слабость, больше не способную самостоятельно себя защитить. Непозволительную слабость…

Ваккеш Ати стал настоящим сокровищем Девона, но даже собственное поместье, находившееся даже за пределами Империи, на левом берегу Циаши, на самой границе с Проклятыми Топями, не сумело удержать племянника.

Действительно — ветер.

Не скованный более титулом наследника империи, он странствовал, проводя на чужбине гораздо больше времени, чем дома.

И даже сейчас он собирался в очередное путешествие, сразу после заседания совета, собственно.

Нехорошо, на самом деле.

Да разве ж поймаешь ветер?

— Вы уверены, что оставить нас в столь сложное время и отправиться в путешествие — хорошая идея? — вторил его мыслям лорд Шамо.

— Уверен, — отрезал Девон. И никто более не смел с ним спорить. — Мне нужно встретиться с сестрой, а она отказывается покидать Тау-Ри-Эвен.

— Её Императорское Высочество можно понять.

— Там она подопечная светлейшей Адэн и уважаемый мастер, а в империи — беглая принцесса.

Вольные Острова…

Земля сильных и свободолюбивых людей, что не стали мириться с тиранией лед'ен. Не пожелали быть говорящим скотом светлейших… Земля людей, что, плюнув на прошлое, на опасность неизвестности, пошли в море в надежде найти себе новый дом.

И нашли.

И защищали его отчаянно. Порою, даже слишком рьяно…

Земля могущественных людских кланов, громадных диких азафов, непокорных холодных ветров, хмурого низкого неба и почти черной воды.

Земля, расположившаяся на самой границе миров.

Расколотый ею архипелаг…

Суровый, по-своему прекрасный, по-своему поэтичный край. Край, порождающий таких же суровых, несгибаемых, прямолинейных и жестоких личностей.

Его отец тому был ярчайшим примером.

…Вольные Острова вызывали в Девоне противоречивые чувства.

Здесь было холодно и ветрено, почти похоже на ставший родным ему Север… Но — совершенно по-другому. Здесь не пахло здесь хвоей и лесными цветами. Низкое синее небо давило на разум, заставляло хмуриться. А солёная морская вода — не великие аксаанские реки.

Всё здесь — чужое.

Чужой край.

Чужой мир.

Чужой дом.

И не скажешь, что бывал он, Девон, когда-то здесь счастлив…

Родина его родителей, колыбель возрождённого величия Дома Талэ, место, где Верные шесс'ен обрели своего Владыку и преклонили перед ним колени, принесли присягу. Именно здесь чуть меньше века назад восстала из пепла империя, даже если сам А'Ксаан был ещё о том не в курсе.

Этот архипелаг помнил ещё юного, слабого, неоперившегося Владыку.

Он мог дать ответы.

Они были здесь, в этой кучке голых продрогших скал.

Главное знать, куда смотреть…

Девон знал.

Он хотел ответы.

Он боялся их получить.

На самом деле, можно было бы выбрать иной маршрут, чтобы не бередить прошлое, не нервировать население и дядюшку Сигрида. Но такой путь был бы значительно длиннее, пришлось бы идти морем, а Девон не выносил корабли. Его на них вечно укачивало. И вообще — фу. Можно было сменить драконов на азафов, оставив Амей и Аишу дожидаться их возвращения на аксаанской части архипилага. Можно было изначально отправиться верхом на птицах.

Можно было избежать неизбежного, но Девон не пожелал заморачиваться.

Повидать дядюшку, двоюродного брата и племянника — почему бы и нет? Снова увидеть старое поместье отца, построенное им для матери, куда они часто выбирались, когда Девон и Арека были ещё совсем детьми, а Веарди — только родился? Почему бы и нет! Почему бы и не плюнуть в лицо собственным предчувствиям! Почему бы не махнуть рукой на болезненно сжимавшееся сердце!

Девон слишком часто поступал противоречиво, вопреки самому себе и, на первый взгляд, здравому смыслу. Ола говорила, что именно эта непредсказуемость и делала его столь опасным.

…Слишком давно не был здесь.

С тех самых пор, как.

У Джейа уже давно вошло в привычку постоянно отслеживать состояние своего саи-ри — зная его слабое здоровье и халатное отношение к оному же, можно с уверенностью сказать, что без этого было просто не обойтись. В медитации же наблюдать за состоянием друга было гораздо проще — пропуская через себя потоки энергии внутри помещения, легко можно было заметить какие-либо неизбежные волнения, изменения в ней.

Именно потому Тени не составило труда обратить внимание на то, как потоки сай'и вокруг Девона замерли в напряжении, словно штормовая волна, прежде чем обрушиться на всех, уничтожая всё вокруг. Очевидно, принц уже как несколько минут ушёл в себя, и совершенно не читал свои записи, с которыми до этого носился только так.

Джейа тихо вздохнул.

Ну что опять?

Задумчивая поза была обманчиво расслабленной, ни лицом, ни жестом Девон не выдавал внутреннего напряжения, даже дыхание и сердцебиение были спокойными, размеренными — то, как он контролировал своё тело, и выдавало, насколько он на самом деле был близок к истерике.

Отблески света Исы, падавшего из окна, играли на коже принца, складываясь в причудливые фигуры. Будь сейчас ночь, будь зажжены лампы, их синеватые блики придавали бы его образу что-то потустороннее, завораживающее, как это бывало давным-давно, создавая непередаваемое впечатление…

Но сейчас был день, и светило этого неприятного края даже соизволило иногда выглядывать из-за низких облаков, чтобы почтить собою сиятельного принца шесс'ен, не иначе.

А глаза Девона, всегда горевшие ярче любых звезд, сейчас были закрыты, длинные густые ресницы подрагивали. Казалось, по нежной коже скатиться слезинка, но этого Джейа допустить не мог.

Уже очень, очень давно никто, кроме него самого, не видел слезы Девона.

Зрелище, на самом деле, чарующее…

В такие моменты, научившийся несмотря ни на что казаться опасным, Девон был хрупок, до щемящей в груди нежности беззащитен.

Такого Девона хотелось обнять, укрыть от всего мира, противостоять которому принц так устал. Хотелось его защитить, от кого бы то ни было — не потому что это был долг, не потому что возложенная на него обязанность — а потому что это его, Джейа, собственное сокровенное желание.

Когда-то его друг потерял возможность защитить себя, и тогда он, застенчивый, нелюдимый, замкнутый ребенок, решил стать сильным, чтобы никто больше не мог заставить Девона плакать.

Теперь, годы спустя, он был Тенью Наследника, готовый выполнить любой его приказ, но в глубине души он прекрасно понимал, что этого недостаточно, что он всё ещё не может защитить своего друга. Потому что всё ещё плакал не гордый и могущественный сайши, мудрый и коварный Мастер Разума, а маленький искалеченный мальчик, от которого отвернулись все его друзья.

Все, кроме одного.

Но главную причину тех слез устранить Джейа было не под силу.

Да и кто он, чтобы противостоять самому Шесс'Алори…?

Нет, конечно, если бы Девон отдал такой приказ… если бы пожелал возмездия за все перенесенные ему страдания и унижения… То он, Джейа, без колебаний пошел бы на неминуемую смерть.

Но — с тяжелым сердцем.

Потому что если он погибнет, Девон останется совершенно один.

И сломается.

Этого нельзя было допустить…

Джейа чувствовал себя частью древней легенды, тем самым Найи, от которого зависело благоразумие Литы. Но всем известно, чем закончилась та история, и ему совершенно не нравилась такая аналогия. Лита пожертвовал своей властью, могуществом и возможностью жить, чтобы искупить свои грехи и найти Найи, и все в совершённом тем королем зле винили или его самого, или Дану, что дал презренному лед'ен такую силу, забрав разум.

Джейа считал иначе.

Это Найи не справился — сначала позволил безумию охватить Литу, а потом позволил себя убить.

Джейа был сильнее этого глупого ледани.

Джейа справится.

…А пока он был уже готов встать и подойти к Девону, но тот его опередил, внезапно вскочив и в несколько шагов оказавшись напротив Тени. Джейа не успел ничего сказать, или сделать, только встать на ноги, прежде чем в него вцепились в крепком, полном какого-то отчаяния объятии.

И откуда столько силы в таком слабом теле?

Окутанные предрассветной тишиной, горы тонули в призрачной дымке серебристых облаков, а вместе с ними погружались в белесое марево и расположенные на их склонах величественный храм и суетливый город.

Будь то просто туман над степной рекой, он бы стремительно растаял, стоило бы Исе только показаться из-за горизонта.

Но вот светило уже явило свой равнодушный лик так и не пробудившейся Леде, неторопливо поднявшись из-за хребта, а облака не стремились исчезать, отбрасывая причудливые тени на горные склоны.

Мастера созерцания, храмовые художники любили изображать эту картину и дарить потом союзным ордену Благородным Семействам в знак своего расположения, в жажде подарить этим детям степей хоть такую частичку подпиравших небеса гор…

По легендам лед'ен, Иса была женой Всесоздателя, сотворенная для него Первыми Звездами, сотканная из их созидательного света. И была у светила сестра-близнец, звезда, которой было не суждено сиять, ведь весь её свет вобрала в себя Иса. Обиженная на свою судьбу прекрасная и несчастная Леда, которой даже не попытались дать хоть малейший шанс, была погружена своими родительницами в вечный сон. И жили теперь они, лед'ен, потомки познавшего суть народа, на теле спящей звезды, озаряемые светом её прекрасной, но равнодушной сестры. Спящий народ, что однажды пробудит свою силу, чтобы погубить все миры…

Грустные всё-таки легенды у ледианцев! Слишком редко в них можно встретить счастливый финал, и, зачастую, оный достается главным героям непозволительно дорого. Что сказания о сотворении Дня и Ночи, что песни о Лите — тому подтверждение!

Однако, только через культуру народа можно было понять его, только через его веру и искусство.

Этим, в том числе, и занимались мастера и ученики Тауриского Храма — помимо прочего, изучали искусство и учились правильно его применять.

В конце концов, созданные богами Светлого Пантеона, лед'ен так же, как и шесс'ен ценили творцов, ибо знали, в чьих руках настоящая власть над всей реальностью.

Из творцов рождались боги.

Так верили спящий и драконий народ.

Но Арека была готова с этим поспорить — Творцами были лишь изначальные боги, те, кем руководила Праматерь, истинный Создатель, а все их потомки не только и не столько созидали. Разрушали, подогревали войны, забавы ради стравливали разные народы, меряясь — кто лучше, чьи создания?

И где они теперь?

Где те народы?

Где теперь те боги…?

Сколько она себя помнила, Реа в своей семье всегда считалась существом второго сорта. К ней относились со снисхождением, с брезгливостью, с презрением, на неё всегда смотрели свысока.

И никогда — не признавали её заслуг.

Пусть на неё и никогда не поднимали руку.

Рожденная очередной наложницей дочь влиятельного отца, она, вместе со своими братьями и сёстрами, могла только мечтать о том признании, что получали дети Первой Жены. Хотя и им жилось не сладко — наследников всегда растили отдельно, требуя от них порою невозможного. Жестокие и строгие учителя, безжалостные наказания за малейшую провинность, необходимость как-то выживать и адаптироваться в таких условиях не оставляли шанса остаться добрыми их сердцам.

Ничего удивительно не было в том, что наследники вырастали высокомерными и озлобленными хищниками, и, вырвавшись наконец на свободу, получив в руки власть, они всегда ею злоупотребляли, пытаясь отыграться на всех вокруг за годы собственного унижения и боли. Мученики становились мучителями — и круг замыкался.

Почуяв кровь, они стремились разорвать свою жертву.

Иногда — чисто ради развлечения.

Реа не нравились такие метафоры, но они были самыми красноречивыми.

Редко какой Глава Благородного семейства умирал в старости — всё чаще становились они жертвами борьбы собственных сыновей за власть. Кто-то был элегантен, подстраивая всё под несчастный случай, кто-то хитро писал доносы, зачастую даже правдивые, кто-то просто и незатейливо нанимал убийц.

Победителю мало кто мог что сказать.

Их принимали и склоняли головы, без вопросов принимая нового Главу.

Но в случае неудачи… Всех виновных уничтожали без жалости и сострадания — лед'ен жили долго, они могли себе позволить передушить всех своих детей, если они вышли «бракованными».

Времени у каждого из Благородных было достаточно, чтобы вырастить не одно поколение собственных отпрысков.

Просто однажды находились более удачливые и умелые.

Лед'ен совершенно не ценили чужие жизни, и понятие семейных уз у них было чересчур… своеобразным. В руках Благородных была абсолютная власть, они могли делать всё, что им заблагорассудится на своей территории, пока это не шло в разрез с интересами Королевства и Короля.

Ведь выше них была только сама Корона.

Нельзя было даже замахнуться на чужого слугу — но за убийство собственной жены Благородному и слова бы не сказали.

Конечно, это распространялось только на высшую касту.

Но всё же…

Безнаказанность и вседозволенность никого ещё не делали лучше…

И это происходило среди чистокровных!

Но она, Реа Каннэ не была даже ею.

Просто ледани.

Полукровка.

Клеймо на всю жизнь.

Её мать, искусная сай'нел родом из северных земель, была человеком, и весь её талант оказался загублен, когда она попала в дом Господина Каннэ.

Конечно, её вряд ли ждала иная судьба — любой человеческий ребенок, обладающий способностью к сай'и и родившийся на землях лед'ен, в конце концов всегда был отобран у родителей. Их растили отдельно, воспитывая в них покорность и преданность своим господам. Девочки в итоге становились слугами, мальчики — солдатами.

Не было большего горя для человека, чем родиться сай'нел.

Страшнее было родиться с даром, развить его и только успеть повзрослеть прежде, чем попасться в руки властей — мужчин в таких случаях убивали сразу, без разъяснений и колебаний. Женщин же…

Уже много веков на Леде вся аристократия поголовно была сай'нел.

Потому что дар передавался по наследству.

Потому что в жены брали только женщин с сильным даром.

Потому что лишенных дара детей убивали в младенчестве.

Но так уж сложилось, что среди лед'ен у женщин дар встречался намного реже, и потому, со временем, Благородные обратили внимание на презренных аниа.

Хотя может всё было намного прозаичнее — природа любила равновесие, и никогда у народов-долгожителей не должно было быть большого потомства, а потому женщинам-лед'ен очень сложно было выносить и родить здорового ребёнка. Очень часто они погибали вместе с детьми — природа, ну, или боги, кто во что верил, поддерживала естественную численность лед'ен, не давая этим тварям расплодиться и заполонить все миры, как это сделали люди. Вот уж чем люди могли похвастаться, так это возможностью за удивительно короткий срок увеличить свою популяцию в разы. Буквально — за жизнь лед'ен.

Наверное, потому к аниа и относились как к скоту.

…Потому не могло быть и речи о том, чтобы человеческая женщина стала б женой — для того, чтобы родить наследника, достаточно быть наложницей. И если полукровка унаследовал внешность от отца — его ждало хорошее будущее… Потому старались подходить к этому вопросу тщательно — редко когда в гарем Благородного могла войти девушка, не имеющая темных волос и бледной кожи.

Матери Реа не повезло.

Она была для Господина Каннэ не более чем развлечением.

Разнообразием.

Экзотикой.

Крепкая, светловолосая, смуглокожая — она была полной противоположностью внешности лед'ен, а потому приковывала к себе взгляды.

Она была плевком в лицо утонченных ледианских эстетов, провозглашавших превосходство Детей Спящей.

Реа была копией матери, за исключением глаз.

Их, лиловые, сияющие силой, она унаследовала от своей ненавистной половины крови.

Ей повезло.

Ей слишком повезло оказаться похожей на легендарную Реа Саоне — командующую войсками столь же легендарного Хар-Ани Расери, которая была одной из немногих женщин в истории Леды, кто обладал реальной властью и кого боялись как огня даже после её смерти.

Идеальный покровитель для полукровки.

Назвав в её честь свою дочь, мать Реа отгородила девочку от многих бед, ведь, так или иначе, лед'ен даже слишком сильно верили в силу имен — по-настоящему навредить ребенку, благословенному той самой Белой Птицей, никто не решался. Так что хотя бы от по-настоящему жестоких наказаний она оказалась защищена.

И от замужества.

Это не меняло отношения её семьи к ней.

Её многочисленных тетушек, сестер и братьев, слуг, учителей и вообще всех, кто её окружал.

Это не отменяло того, что, когда Реа был всего год от роду, её мать наложила на себя руки, чтобы более не подвергаться ежедневному унижению. Смерть и последующее перерождение казались ей перспективой намного более заманчивой, чем такая жизнь.

Слишком свободолюбивой она была.

Слишком гордой.

И свободу она любила больше, чем собственного ребенка, рожденного от того, кто её этой свободы лишил.

Реа понимала причины такого поступка.

Но не принимала.

И не простила.

Даже имя, которым её одарила мать, не могло искупить такого предательства.

Реа совсем не помнила мать — она знала её по рассказам служанок да по оговоркам старших, что, волей-неволей, сравнивали их друг с другом. Да и учителя постоянно пеняли на её дурную кровь. Впрочем, за науку она была благодарна — в доме Благородного семейства Каннэ она научилась читать, писать и считать, этикету… И, самое главное — притворству.

Но, признаться, она даже и не представляла, насколько ненормальной и жестокой была её жизнь, пока господин Каннэ не принял решение отдать её на обучение в Тау-Ри-Эвен.

Тогда, шесть лет назад, мимоходом он сказал ей то, за что она будет ему в первый раз по-настоящему благодарна.

Если её примут в адепты после завершения обучения, она сможет остаться в храме.

Чтобы больше никогда не переступать порог его дома.

Чтобы больше не быть его позором.

Какое счастье…

Редкие, куцые облачка стремительно мчались по небу, уносимые потоками северного ветра. Скоро вместе с холодным воздухом придут дожди, и, спрятанный стеной ледяной воды, Храм снова словно бы пропадет от всего мира. В такие моменты, порою, казалось, словно и не было его никогда…

Нереальность всего вокруг захватывала, делала всё похожим на сон, от которого всё никак не получалось проснуться.

А надо бы.

Осень в Тау-Ри — это всегда тоскливое, задумчивое время, пора увядания природы, предчувствие долгого сна и суровой зимы, часто уносившей людские жизни. Конечно, там, внизу, в степях, осень — это пора сбора урожая и золотых листьев, воспетая поэтами светлая печаль, усталость, полная удовлетворения от проделанной работы.

Здесь же осенью адепты старались не высовываться лишний раз на улицу, занимаясь своими делами в теплей помещений и даже не переходя между зданиями без причины. Конечно, уже для старших учеников погодные условия переставали играть существенную роль. Особенно те, кто шел по пути сайши были мастерки натренированы игнорировать зной и холод, окружая себя коконом из собственной аши. Но… все любили комфорт, это глупо отрицать.

Горячий отвар из целебных трав, способствующий укреплению меридианов, плащи с вышитыми на них специальными рунами, разожженный очаг — всё чего хотелось любому из адептов в такое время.

Адэн не была исключением.

Несмотря на свой почтенный возраст, она выглядела самой юной из мастеров, и, наверное, это накладывало свой отпечаток — иногда хотелось покапризничать, подобно избалованной девице, коих за свою жизнь она нагляделась достаточно.

Но — не по статусу мудрой Старейшине потакать своим незначительным желаниям.

Потому Адэн всегда брала себя в руки и отправлялась прямо под холодные капли, справившись с внутренним отчаянным нежеланием этого делать.

Её аши подобно нежнейшей вуали и прочнейшему плащу всегда укрывала от непогоды — даже шагая по мощенной камнем тропе под ледяным дождем, она словно прогуливалась по широкому проспекту какого-то степного города. Ни одна капля не коснулась её волос или одежд.

И всегда в такие моменты женщине хотелось вспомнить давно ушедшие годы, сбросить защиту и подставить лицо холодным каплям.

Она хотела почувствовать всё это.

Мороз, влагу… дискомфорт.

Хоть что-то.

Она не могла заболеть при всем своём желании, тренированный организм легко справлялся с переохлаждением. Но, в любом случае, это было бессмысленно.

Даже если она промокнет до нитки, никто не бросится к ней, причитая, какая она глупая и беспечная, совершенно не думающая о своем здоровье, о том, что он будет беспокоиться за неё.

Он уже ни о чём не беспокоился.

Три века как.

Да и о чем волноваться покойникам…?

Особенно тем, кто прожил счастливую мирную жизнь, посвятил её любимому делу и своей родственной душе, кто ушел в новую жизнь без сожалений.

Она тоже так хотела — без сожалений.

Но как-то вот не получалось.

Да и как прожить больше четырех веков, увидеть падение древней, шедшей от Первого Владыки династии, правившей её родным миром вообще-то, восход её надежды и победоносный марш к светлому будущему, похоронить мужа и всех своих учеников, кроме одного-единственного, и не испытывать совершенно никаких сожалений?

Но если чему Адэн и научилась за это время, так это смирению.

И терпению.

Потому она терпеливо ждала новой встречи со своим саи-ри, в каком бы воплощении он к ней не вернулся. Она знала — однажды их пути обязательно снова пересекутся. И она дождется.

…Но пока дожди не пришли в Тау-Ри, унося летнее тепло и принося тоску, напоминая, что именно осень забрала у неё жизнь уже тогда немолодого, но всё ещё горячо любимого супруга.

Сейчас же яркий свет Исы, периодически скрываемой редкими, похожими на пух облачками, не давал унывать — особенно когда светило обмывало своими лучами долину Илевейи, в которой располагался город Илерен.

Вид, открывшийся на долину теперь, был умопомрачительно красив — резкие холодные тени очерчивали скалы, делая их графичными, словно бы нарисованными акварелью и тушью, а лёгкая дымка, скрадывавшая эту резкость, придавала пейзажу какой-то нереальный, фантастический оттенок.

Как жаль, что это лишь мгновенье.

Как жаль, что ни красками, ни словами его не передать.

Но Адэн уже давно привыкла с легким сердцем отпускать такие моменты, сохраняя их в своих сердце и памяти — всё же она была шесс'ен, и не было в Пятимирье народа, более них любивших и воспевавших красоту.

Адэн печально улыбнулась.

Она помнила ещё то время, когда была для всех дае Тиори, или просто идо Тиори — тогда её родовое имя ещё о чем-то говорило в первую очередь, тогда она ещё не была Магистром, а личное имя её ещё не стало одним из запретных — тех самых, которые были как титул, которые не нуждались в уточнении.

Помнила времена, когда она была всего лишь седьмой принцессой севера, которая решила посвятить свою жизнь учению Творцов и воспитанию новых поколений сайши.

Ради этого она, уходя под враждебные небеса чужого мира, отреклась от всех прав на трон тогда как никогда могущественной и влиятельной Умэ-Цаали. Отпустили её родители и братья с сёстрами с легким сердцем — Адэн была бесплодна и претендовавших на власть потомков с её стороны не предвиделось. Минус один претендент, минус один наследник, добровольно отказавшийся от притязаний на престол — им же лучше.

Всё же свою семью, особенно королевскую, проще любить на расстоянии.

Она и любила.

Искренне.

По крайней мере — старалась.

Правда…

И сердце у неё за эту семью правда болело — когда три оставшихся королевских дома рухнувшей империи: Тиори, Шисэ и Эзаши, отчаянно боролись с последствиями Прорыва, впервые за века забыв обиды и объединив усилия.

Но Печать Бездны треснула и из Разлома хлынули искаженные, погубленные Убийцей Светил души в мир живых — искажая уже зверей и людей, порождая устойчивых к свету Шесс'Вод'е чудовищ, под натиском которых гибли тысячи ни в чем не повинных мирных жителей… И те преображались, разгневанные своей несправедливой смертью, тем, что тот, кто должен был стать их защитником стал их убийцей.

Произошла самая страшная со времён Гибели Светил катастрофа.

Под властью Императора Карры Талэ находилось множество могущественных кланов сайши, и все они были преданы ему, отравлены Мраком, его пагубным учением. Но в каждом клане нашлись здравомыслящие шесс'ен, увидевшие, куда их вёл Владыка. Саалона Риши возглавил отступников и отрёкся от Императора, всех своих титулов и земель, чтобы покинуть осквернённый край и уйти туда, где ещё помнили и ценили древние заветы.

Мятежников не приняло ни одно королевство, и тогда, обозлившись, они, полтысячи сайши, отправились вслед за символом своего народа.

Драконы почувствовали неладное гораздо раньше шесс'ен и людей. Ещё при Ниффе Третьем, прадеде Императора Карры, за почти век до Прорыва, они покинули мир золотых небес, перебравшись на Леду. И с их Исходом Талэ стало нечем удерживать Север, тут же объявивший о своей независимости и в короткой, но кровопролитной войне доказавший её.

…В надежде найти рядом с символом своего народа пристанище, отступники, на деле оказавшиеся последними Верными, отправились на Вольные Острова.

Но жившие здесь люди, своими слезами и кровью отвоевавшие некогда эти земли и собственную свободу, новым соседям не обрадовались и делиться с ними не захотели.

Когда после Прорыва некоторые лорды просили Верных вернуться на родину, желая и их руками устранять последствия, страдая от острой нехватки мастеров-сайши, те отказались возвращаться. Потому что не вернулись драконы. Без символа власти богоизбранной династии им нечего было делать под золотыми небесами. Они, Верные, для всех остальных шесс'ен были или отступниками, предателями, или же наоборот, последователями, преданными слугами, цепными псами последнего Владыки, чьей крови лорды отчаянно жаждали.

Оставшиеся Талэ, племянник Карры и его потомки, правили Тау'Ксой и всеми землями от берега Ксаи до Саресских гор, не посягая на территории других кланов. Вместо некогда великого Умэ-Элио остались лишь раздробленные княжества, владения постоянно боровшихся между собой кланов.

За этим оставалось лишь беспомощно наблюдать.

Адэн — наблюдала.

Она не могла никак помочь своим соотечественникам.

Она вообще ничего не могла за пределами подвластных Ордену земель.

Только обучать пришедших к ней за знаниями потомков Верных. Только бережно охранять культуру своего народа и передавать её юным шесс'ен.

Только помнить и знать, что произошло на самом деле.

Как много власти в руках Старейшины крупнейшей из школ сайши… И как её на самом деле мало — по-настоящему помочь кому-либо Адэн была просто не в состоянии.

Тау-Ри-Эвен не вмешивался политику.

Это — цена их жизни.

Это — гарантия их безопасности и могущества.

Это — главный выученный урок.

Память о самой страшной их ошибке…

Так что да, Адэн оставалось лишь наблюдать.

Наблюдать, как даже терпя унижения, даже сражаясь за право достойно жить, Верные остались на Вольных Островах.

Спустя же три поколения шесс'ен, пытавшиеся сохранить свою культуру и священный уклад, услышали пророчество — наследник Первого Владыки придёт, и под его знамёнами Верные вернутся на А'Ксаан, чтобы привести его и весь драконий народ к былому, уже потерянному величию.

Но для этого им, прародителям армии будущего Владыки, нужно было выжить и сохранить свои знания.

И тогда шесс'ен пошли на хитрость, растворившись среди людей. Их сердца обливались кровью при виде того, как эти варвары-аниа жестоко расправлялись с желавшими просто жить драконами, но помогать им Верные не имели права — их задачей было выжить и дождаться.

Они пересказывали своим детям древние легенды, учили их священному языку, растили их них настоящих сайши, а не тех криворуких посредственностей, коими были эти дикари-люди.

Но не все выдержали испытания временем — многие, сохранив в себе кровь драконьего народа, даже не подозревали о своей к нему принадлежности. И только священный свет Шесс'Вод'е мог бы выжечь из них всё лишнее, человеческое, явив невеждам их истинную суть. Но никогда те не бывали под золотыми небесами и сохраняли своё блаженное невежество.

В некоторых из них, из поколения в поколение, текла священная кровь потомков Саалоны Риши. Незаконнорождённого брата Императора Карры… Они, последние потомки Дома Талэ, даже не представляли, кем был их родоначальник.

И однажды у двух таких потомков родился тот, кого так долго ждали Верные.

Весна вступала в свои права в этом крае намного позднее чем на равнине. Искристое одеяло снега только недавно, всего пару недель назад окончательно исчезло под жесткими лучами Исы, обнажив промёрзшую землю, скалы, сухие травы и робкие ростки самых первых цветов.

Горные ручьи, большую часть года кристально чистые, несли грязную талую воду вниз, к морю. Их стремительный поток обещал гибель всякому глупцу, достаточно легкомысленному, чтобы попытаться перейти их вброд, а не добраться до надёжного моста.

Но, несмотря на это, природа пробуждалась от долгого сна, от этого похожего на смерть оцепенения.

Вместо земли теперь уже Погребальные Сады одевались в белое, радуя глаз и делая тоску чуть менее невыносимой.

Вишня цвела, кружа голову своим ароматом.

Кто-то непосвященный, конечно, не мог бы уловить смысл происходящего… Облаченные в траурные одеяния деревья наполнялись жизнью, лишний раз напоминая о круге перерождений, о том, что смерть сейчас — это рождение уже очень скоро.

И мало кто, не знакомый с этим обычаем, мог догадаться, почему у самых старых вишен почти никогда не было посетителей, зато за совсем молодыми деревьями много кто ухаживал. Да и откуда знать чужакам, что под каждым из этих деревьев похоронен адепт, ушедший дальше по пути странствий души? Орден Тау-Ри-Эвен ни с кем не делился этой тайной, как и не делился вишневым вином ни с кем, кроме самых близких — почтить память ушедших с посторонними считалось неуважением, как неуважением было оставить без должного ухода деревья своих близких.

На самом деле, никто не знал, кто положил начало этому обычаю, но было доподлинно известно, что началось всё до устроенного Хар-Ани Расери геноцида таурийуев. Однако те сады, что видели ещё Литу, были сожжены дотла, символизируя падение прежнего ордена. И только когда очищенная от скверны предрассудков и стагнации, школа возродилась, погребальные сады были восстановлены. По преданию, именно первая Старейшина нового храма посадила вишню над могилой своего супруга.

То самое дерево действительно можно было найти. Оно, старое, раскидистое, пережившее много веков, всё ещё цвело и плодоносило.

Вообще, эти пропитанные сай'и сады были уникальны — косточки этих вишен неспособны были прорасти и дать начало новой жизни, и деревья размножали просто срезая ветки и сажая их в почву.

Если дерево погибало — значит, привязанная к нему душа сходила с круга перерождений.

Ходили легенды, что, выпив вина из ягод с дерева своего предыдущего воплощения, можно было вспомнить свою прошлую жизнь.

Адэн хотела бы узнать, правда ли это — быть может, дождавшись Эгиля, своего чудесного саи-ри, она даст ему испить такого вина…

Она каждое лето, вместе с остальными адептами, изготавливала кувшин этого напитка, чтобы потом в поминальном обряде испить его и, разделив с самыми близкими свою тоску и ожидание, плескала одну чарку в пламя храмового очага.

Только боги и портрет её саи-ри у неё были. И вера — что сумеет дождаться, найти.

Не с кем поделиться своей болью…

Много кувшинов стояло в её погребах, сохранённых в пересозданном виде печатями.

Но пригодятся ли они?

На её веку ни разу переродившиеся адепты не возвращались в Храм — лишь древние легенды гласили, что связанные с деревьями души будут стремится вернуться в место, что было для их предыдущего воплощения домом.

Легенды не возникали на пустом месте.

Но…

Не всегда они говорили правду.

Адэн сама могла рассказать много легенд, и они даже не все были по-ледиански печальными. И речь даже не о предсказанном на закате империи новом наследнике Эйрена, который сумел бы возродить былое величие угасавшего народа.

Так же речь была не о полулегендарной Первой Старейшине, ученице последней таурийки, предначертанного врага Хар-Ани Расери. Старейшина на могиле своей наставницы поклялась возродить то, что защитить мертвая героиня не смогла.

Герои не всегда побеждают.

Но легенда о том, что Убийца Светил на деле хотел всех спасти слишком страшна.

Она сгубила слишком много шесс'ен когда-то.

А пока Адэн увидела, как пророчество сбылось, и юная надежда с зелеными глазами была слишком упрямой, чтобы сдаться, не идти до конца.

Её последний ученик был самым настоящим чудом.

Феноменом.

Он схватывал знания на лету, и не важно, что он был для традиционного начала обучения слишком взрослым, почти мужчиной, всё-таки семнадцать лет — это уже сформированная личность, которую уже нельзя воспитать в нужном тебе ключе, только в чем-то убедить, приводя аргументы.

За считанные месяцы он нагнал и перегнал своих товарищей.

Фехтование, применение сай'и в бою, всё то, что делало сайши теми, кем они собственно и были, всё это было не важными, лишь деталью, инструментом, не успехи в этой сфере делали Арана таким уникальным.

Его природный резерв духовных сил, казалось, не имел предела, а уровень контроля рос буквально на глазах, с каждой тренировкой, с каждым упражнением.

Манипуляция тонкими материями зависима только от контроля.

Только.

На самом деле, сай'нел от тех, кого называли богами, отделяло только одно.

Способность менять реальность.

Это казалось невозможным для смертных, но на деле реальность менялась в угоду тому, у кого было достаточно на то воли. Ну и, естественно, это было очень энергозатратно.

Безумцы, возомнившие себя богами, погибали от истощения.

У Арана предела не было.

Казалось, его внутренний резерв пополнялся засчет энергии окружающего мира.

Казалось, он был способен переплавить в сай'и всё что угодно — свет, тепло, звук, чужой удар. Абсолютно всё.

Казалось, он если не понимал, то интуитивно чувствовал что-то такое, что было неведомо другим. Что всё в Ианэ было создано из одной и той же энергии, и при желании можно было что угодно обратить снова этой энергией.

Это было что-то за пределами смертного познания.

Смотря в глаза своего ученика, за пределами его сознания и личности Адэн видела что-то ещё. Что-то скрытое, тайное.

Что-то хтоническое.

Что-то…

Словно бы за её учеником неизменно следовали две тени, носившие с ним одно имя — Темный Высший и Первый Король А'Ксаана.

Бог и дитя Бога.

Впрочем, несмотря на это, Аран оставался почти обычным юношей, полным своих чаяния и надежд. Не чуждый веселью, внимательный и терпеливый по отношению к младшим своим соученикам, среди людей он пользовался популярностью, сумев завести множество друзей и приятелей.

Братья Феол, Кайни и Далэн, человеческие сироты, бывшие рабы мелкопоместного дворянина, они сумели сбежать от своего хозяина и добраться до Тау-Ри — все прекрасно знали, что из Храма беглецов не выдавали. Братья искренне собирались стать слугами у сайши, лишь бы не оставаться вещью, говорящим скотом в собственность у жестокого и мелочного лед'ен. К собственному шоку, они с лёгкостью прошли отбор и стали учениками одного из мастеров. С Араном они пересекались на общих занятиях — история, философия, литература, каллиграфия, это преподавали младшие учителя из числа адептов. Братьев Феол подкупило в Аране то, что даже прекрасно зная об их происхождении, даже будучи шесс'ен, он относился к ним, как к равным, внимательно и терпеливо помогая там, где мальчишки не понимали и отставали, прислушиваясь к их собственным идеям. Он подарил им своё внимание, свою улыбку, и те теперь готовы пойти за ним хоть в Белый Город, хоть в Бездну.

…В то же время, ледани относились к нему настороженно.

Казалось, они тоже чувствовали ту угрозу, которую в перспективе для их народа, и уж тем более для чистокровных лед'ен представлял Аран.

Но по-настоящему угрозу он представлять станет позже, когда осознает свою священную миссию…

Адэн об этом позаботится.

А пока она, помимо прочего, передавала своему ученику знания об их народе, о культуре и традициях, историю шесс'ен и их легенды. Особые техники, которыми могли пользоваться только дети золотого неба…

Всё то, что нужно было знать будущему владыке их народа.

Бывали моменты, когда Аран казался совсем обычным юношей, когда Адэн забывала о возложенной на ее ученика великой миссии и просто наблюдала за тем, как постепенно оттаивало некогда скованное льдом горя сердце мальчишки.

Она так и не сумела вывести ученика на откровенность и выяснить, откуда конкретно был он родом, хотя это и было крайне важно — узнав родословную Арана, можно было выяснить кто ещё был потомком дома Талэ…

Так, на всякий случай.

Конечно, всё её интересующее она так или иначе потом выяснила, с разочарованием узнав, что ее ученик оказался пока единственным, у кого кровь королевского рода текла в венах обоих родителей…

Впрочем, ей было очень приятно наблюдать, как нелюдимый мальчишка, напрягавшийся от любого резкого движения, при любом намеке на агрессию напружинивавшийся, словно готовясь бежать или атаковать, заново учился улыбаться и смеяться, доверять другим, как он заводил друзей, вместе с ними нарушал правила, сбегая в город без разрешения или гуляя после комендантского часа. Аран вёл себя на свой возраст, наконец, позволяя себе быть подростком, забывая о том ужасе, что привел его в храм.

Он не ожесточился.

Мир даже не осознал того, как близок был к катастрофе, пока несколько подростков не проявили доброту к никогда не видевшему ее сироте.

Аран запоминал всех своих обидчиков, и Адэн была уверена, что однажды он им отомстит, так или иначе, но и добро он помнил. За ушибленный палец он мог оторвать руку, за разделенную с ним сладость — положить к ногам целый мир.

Как же сильно этому ребенку не хватало любви…

Ему, много лет бывшему единственным ребёнком, сыну главы клана Олэй, всегда хрупкому и болезненному по меркам северян мальчику вообще пророчили смерть ещё до совершеннолетия.

Господину Олэй все твердили, чтобы он не занимался глупостями и женился или хотя бы взял себе наложницу — клану нужны были здоровые и сильные наследники.

Тот же даже спустя многие годы после того как стал вдовцом, продолжал носить траур по жене, но почему-то к их сыну относился он почти равнодушно.

Утонув в своём горе, плевать он хотел о ребенке, за которого нес ответственность. Ребенке, которого растили слуги. Ребенке, над которым смеялись все остальные дети, не боясь наказания, зная — его не последует. Смеялись они и над слабостью, над странным цветом глаз и оттенком кожи, над худобой и робостью. Над умом.

Молодой господин Олэй и правда не дожил до совершеннолетия.

Аран пришел на его место.

Аран похоронил его, глубоко в своей душе, в той её части, которой не суждено было обнажиться ни перед кем. Похоронил его, а потом долго оплакивал наивного и доброго, открытого всему миру мальчишку, преданного тем человеком, которому тот решил доверился.

Мальчик, не желавший войны и насилия, чуждый сражениям, желавший только добра всем, укрывший и выходивший раненного дракона, побратавшийся с ним, погиб.

Он был убит собственным отцом, отрекшимся от него. Пронзен в самое сердце словами ненависти.

Аран был сильнее молодого господина Олэй.

Он нёс на себе все его шрамы, он помнил всех его обидчиков, но, в отличие от того навсегда исчезнувшего ребенка, был не чужд насилию. Он знал вкус жестокости и был способен на неё.

Аран был раненным людьми диким зверем, потерявшим свою стаю — и научиться доверять, особенно людям, ему было очень трудно.

Но нашлись те смельчаки, что рискнули.

И не пропадали.

Друга, предание её ученика, им было не сыскать…

Наблюдая, как её некогда угрюмый и замкнутый сие открывается миру, становясь из озлобленного подростка уверенным в себе, заботящимся о своих соучениках молодым мужчиной, будучи примером образцового а'вэсие, Адэн невольно задумывалась, каким бы был Аран старшим братом.

Не по духу, не по учению, а по крови.

Наверное, таким же — заботливым, порою даже слишком опекающим, умело организующим, не дающим в обиду.

И совсем незаметно — очень авторитарным.

Теперь за улыбкой парня скрывалась сталь, и пусть ямочки на щеках создавали иллюзию мягкости и уступчивости, но Адэн знала куда смотреть.

Воля Арана — мягкая неотвратимость.

Она напоминала упругую перину, которой тебя принимали к стене — вроде и не больно, не страшно, но сопротивляться бесполезно и вздохнуть лишний раз не получалось. Оставалось только покориться… Аран внимательно прислушивался к чужому мнению на этапе планирования, учитывая каждое, но после принятия решения изменить его было просто нереально.

Упрямство его никуда не делось, осторожно проявляясь теперь чуть иначе.

Жестокость обратилась в заботу о тех, кого он считал своей семьей и полнейшую беспощадность по отношению к тем, кто предлагал из себя угрозу этой самой семье…

Да, наверное, Аран был бы замечательным старшим братом.

Но Аран больше не был молодым господином Олэй и не имел с тем кланом никаких связей. А коли так… значит, новорожденные наследники этого клана не имели к Арану никакого отношения.

О том, что бывший некогда ему отцом человек женился и завел новых детей её ученику знать своём не обязательно. В конце концов, если понадобится — он сам узнает об этом, когда настанет время.

Лишние знания порождают только лишние тревоги…

И это время однажды настало.

Уже потом, много лет спустя, уже получив звание мастера, пройдя традиционное испытание странствием… Уже начав свой путь как Господин Талэ.

Магни и Мия, как назвали новых наследников Олэй, в то время уже умели и ходить, и говорить и что-то в окружающем их мире понимали, и походили на своего старшего брата, словно были его собственными детьми — не зная куда смотреть, не отличишь.

Адэн доносили — Аран близнецов в кругу своих соратников признал своей кровной родней и частью дома Талэ. Учитывая, что мольчик щеголял такими же как и у своего старшего брата зелёными глазами, а девочка была не отличима от них обоих лицом, н у кого не озникло сомнений. Ну а даже если бы возникли… Никто не посмел бы что-то возразить своему Владыке. Но подчеркнув родство с близнецами, её ученик тем самым заявил об их неприкосновенности, особенно на фоне всё обострявшегося конфликта Союза Аниа и присягавших Арану кланов шесс'ен.

Адэн же в внимательно следила за похождениями своего ученика, готовая помочь ему, если тот оступится.

Этого нельзя было допустить.

И, собирая слухи, ходившие об её ученике по Вольным Островам, она не могла порою сдержать смех — сколь люди скоры на выдумки!

Как легко верили во всякие небылицы…

Даже врать не надо — достаточно оставить простор для фантазии, и всё, люди сами сделают всю работу, обманув самих себя.

Жаль, даже присягнувшие Арану страдали подобным — ребята из тех кланов, что признали власть Господина Талэ над собой совсем недавно, не успели познакомиться со своим Владыкой близко и потому внимали слухам, как единственному источнику информации.

Жаль, многое были из того неправдой.

Жаль, они этого даже не подозревали…

Конечно, для легенды было бы красиво сказать, что Аран пришел на архипелаг совсем один, начав строить своё королевство без чьей-либо помощи — когда полный амбиций юнец становится успешным, это внушало уверенность.

Но на деле из Тау-Ри-Эвен вслед за своим другом ушли девять восходящих звезд, что могли стать талантливейшими мастерами ордена, но предпочли иной путь.

А за это Адэн была им благодарна — они поверили в Арана.

Впрочем, сложно было не поверить… Даже в свои семнадцать лет, только попав в храм, он уже выглядел внушительно, не похоже на человека — для побратима дракона ничего в том не было удивительного, и для потомка драконьего народа тоже, но столь близкая к чистокровным внешность внушала трепет.

Шесс'ен умели быть эффектными.

Но потом, перед своим странствием, Аран прошел другое испытание. Чтобы привести свой народ в их родной мир, он должен был в том мире выжить хотя бы сутки.

Создание Коридоров было делом очень дорогим и энергозатратным… Но Адэн для ученика не поскупилась.

Сутки на А'Ксаане.

Сутки под золотым небом и светом Шесс'Вод'е.

Сутки в кишащей самыми опасными тварями Запретной Земле, по которой проходил запечатанный непомерно высокой ценой Разлом в Бездну.

Сутки в Алой Пустоши.

Вернувшийся под свет Исы Аран прежним уже не был.

Посмуглевшая кожа и ещё более ярко засиявшие глаза, и окутывавшая коконом парня темная мощная аши — всё говорило о том, что он стал намного, намного сильнее.

Мир, некогда преображенный посланником Тёмного Бога, принял его потомка, его последнего наследника с распростертыми объятиями, натравив на него самых злобных Искаженных. Впрочем, оказавшихся неспособными навредить Арану. Казалось, ему сам воздух под золотыми небесами придавал сил и уверенности.

Может, так и было.

Всё же возможно было в этой вселенной…

Так или иначе, не пойти за Араном было невозможно — слишком умело тот вдохновлял, слишком вжился в роль надежды.

Или просто был ею.

Тау-Ри-Эвен всегда просыпался рано.

Чуть Иса выглядывала из-за верхушек гор — адепты дружным строем отправлялись на обязательную для всех утреннюю тренировку. И ученики, и мастера, и даже она, Великая Старейшина, Глава Тау-Ри-Эвен.

Адэн не желала становиться исключением из этого правила — она всегда придерживалась мнения, что дисциплина в жизни была главным залогом успеха оной.

Со склона, где находился её совсем скромный, не по титулу, но по душе, построенный вместе с Эгилем дом, открывался потрясающий вид на всю школу — в том числе и Дворы Мастеров.

Разглядывать своих подопечных, выполняя очередную связку движений, было занятно.

Она помнила каждого из них ещё неоперившимися юнцами, а ныне каждый из них стал гордым азафом, разрезающим крыльями Власы Леды6.

Были среди них и те, кого считали плохими, были среди них и хорошие. Большинство же не подпадало под столь полярное и скудное описание.

Одно объединяло семнадцать Дае Тау-Ри-Эвен — все они были выдающимися разумными, внесшими огромный вклад в развитие ордена или науки сайши в целом. Так или иначе, тем или иным образом — это были уникальные личности, самых разных раз, возрастов, полов, мировоззрений и даже банальной направленности внутренней энергетики…

Но даже среди них, лучших из лучших, ярчайших из ярчайших, выделялись ещё более особенные личности.

Личжао Рес, светлокожий и темноволосый человек, в ученики брал только таких же как он сам людей, и только мальчиков, предпочитая с девочками не связываться вообще.

Вероятно, делал он это, памятуя о славе матери и сестры, не желая быть затмлённым ещё и ученицами.

Да, незавидная судьба для, в общем-то, искусного и знающего своё дело мастера — теряться за спинами других представителей собственной фамилии.

Впрочем, не он был первым — не ему быть последним.

Но, к чести Личжао, он не губил потенциал своих учеников, как часто поступали подобные ему обиженные личности, отыгрываясь на невиновных. Напротив, дае Рес развивал по максимуму, выжимая всё и даже больше из способностей сие, делая из них причину чужой зависти и восхищения.

Его подопечные, отправляясь в странствие, становились героями для крестьян, на судьбу которых высокородным господам всегда было плевать.

Грач сумел воспитать не один десяток соколов…

Аелис Цхойси был совершенно иным.

Но в то же время — точно таким же.

Он, чистокровный лед'ен, выбирал себе в сие только правителей собственного народа, но это было обусловлено не только присущим всем Детям Спящей высокомерием и уверенностью в собственном превосходстве над всеми остальными, но и тем, что только лед'ен могли освоить его уникальные техники — слишком специфическими было строение их энергетической системы, слишком многое требовалось.

Люди и прочие светлые, пытаясь повторить, просто выжигали себя изнутри. Аелис когда-то пытался… Но, посадив на могилах учеников уже третью вишню, решил больше не рисковать — и не Адэн его в этом винить.

Запах благовоний был почти одуряющим.

Вместе с сизым дымом ввысь возносились слившиеся в хор голоса жрецов, певших на Старшей Речи свою молитву. Те, кто был способен это ощутить, видели, как сай'и уходила к небесам, вместе с волей и верой прихожан, питая энергией божество, делая его сильнее.

Утренняя служба проходила как обычно.

Эша никогда не отличалась чрезмерной религиозностью, но исправно каждое утро, перед тем как заняться работой, приходила в храм.

Этот маленький ритуал не сколько уверял её в якобы наличествующей божественной поддержке, сколько помогал настроиться на нужный лад, привести в порядок свою сай'и и, что ещё важнее — свои мысли.

Да и жрецы в храмовую библиотеку куда охотнее пускали именно тех, кто регулярно посещал службы, а не совершенно посторонних личностей.

В нынешнем положении Эше выбирать не приходилось — доступ к новым знаниям ей был ой как ограничен.

А эти самые знания были нужны как воздух — от постоянного совершенствования зависело, будет ли она зарабатывать больше, будет ли к ней поступать больше заказов, а значит, сумеет ли она быстрее накопить на мирную жизнь в глуши, где-нибудь на севере, где хелишен-полукровку примут с подозрением, но всё равно отнесутся к ней благосклоннее чем в пропахшем людьми Диорене…

Конечно, в книжных лавках, при большом желании, можно было найти что-то интересное, но волновавшие её темы редко в них встречались — слишком специфичными они были.

Всё же магическое рукоделие было деятельностью весьма своеобразной. Умение плести чары через физические атрибуты, чаще всего нить, не было распространённым. Это было схоже с созданием печатей у сайши, или артефакторикой и рунами, которые тоже активно использовались, но по-настоящему понять можно было только попробовав.

Потому-то знания по магическому рукоделию были в большинстве своём сконцентрированы в семейных библиотеках Кланов, а туда ей тем более хода не было. Как, собственно, абсолютному большинству мастериц.

Читальные Залы Храма — единственное место, где можно было спокойно скопировать необходимые ей материалы и потом уже не торопясь разбирать их дома.

…Эша сама не заметила, как действительно стала считать своим домом эту выданную ей артелью крохотную по сравнению с её покоями в дедовой усадьбе комнатушку. Она перестала постоянно вспоминать о прошлом, привыкла к собственной жизни. К тому, какой она стала теперь.

Благо хоть артель заботилась о своих мастерицах — их кормили, справедливо платили за выполненную работу, обеспечивали каким-никаким жильем и даже целителями. В случае, если работница захворала — к ней тут же присылали лекаря, дабы она быстрее смогла вернуться в строй и продолжить выполнять свои обязанности.

Говорили, создание артели мастериц-рукодельниц было инициативой Диалори, и она курировалась ею, и именно потому права работниц были так защищены. В былые времена таким женщинам, лишенным мужского заступничества, приходилось туго — рукоделием занимались господские слуги и дочери, а вот им, неприкаянным, оказавшимся на обочине жизни, часто приходилось торговать собой, чтобы хоть как-то прокормиться.

С приходом к власти Диалори всё изменилось.

Волею Владыки рабство оказалось под запретом, невольников освобождали, а отказавшихся принять новые порядки хозяев ждала каторга, ссылка на рудники, откуда слишком уж редко возвращались.

Образовалась ниша, заполнившаяся сразу ими — талантливыми и отчаявшимися женщинами.

Они, эти женщины, и организовали артель.

Возможно, будь дело в простой вышивке, банальном украшении одежды, коим занималась немалая доля мастериц, то ничего бы не получилось из их начинания. Но те несколько десятков женщин, знающих искусство рун, умеющих нитью и своей сай'и сплетать чары, предавать ткани, коже, металлу удивительные свойства, стали опорой появившегося тогда сообщества.

Их работа стоила дорого, их слава разлеталась по всей империи, достигая самых отдалённых её краёв, привлекая сотни потенциальных клиентов, обеспечивая артель и её работниц постоянным заработком и надежными покровителями.

Хотя едва ли может быть кто-то надёжнее Диалори…

А наличие сай'нел обеспечивало поддержку Храмов, что тоже было весьма немаловажно.

Многие мастерицы могли за несколько лет заработать себе на дом и безбедную старость, после чего они отправлялись в маленькие города империи, где брали собственных учениц и организовали собственный филиал артели. Или же просто брали заказы у горожан и жили себе благополучно, выходили замуж или посвящали себя своей деятельность без остатка — у них в любом случае всё было хорошо.

Кто-то смеялся, мол, они, мастерицы-рукодельницы, создали Третий Орден.

Но в отличие от Серых Сестёр и Багровых Защитников они служили не богам, а самим себе и народу. Хотя Лийаш, Владычицу Искусства, называли божественной покровительницей всех творцов, в том числе и рукодельниц, работу свою они ей не посвящали.

Так или иначе, силу сестринства мастериц осознавали все, и потому ссориться с ними не спешили, предпочитая сотрудничать.

Быть частью этого Эше нравилось.

Она была вполне довольна собственной жизнью, даже по сравнению с тем, что было когда-то давно, в оставленном ею прошлом.

У неё ничего не осталось от этого прошлого.

Даже фамилии.

Даже имени.

— Ваше Королевские Величество, Главный Дознаватель Рес прибыл для доклада, — произнёс гвардеец, обращаясь к своей госпоже, расположившейся за рабочим столом.

— Пусть заходит.

Раздавшийся в ответ голос был усталым, чуть хриплым, низким.

Первая мысль, которая могла бы возникнуть у стороннего наблюдателя при взгляде на эту женщину — её нельзя было назвать красавицей. Быть может, будь она беззаботной дворянской дочкой, это впечатление сглаживалось бы, но… Мнимая юность, тщетно пытавшаяся смягчить облик, не могла бы обмануть внимательный взор. Черты лица женщины были острыми, жесткими, более походившими на мужские, чем на девичьи. Залегшие под глазами тени и нахмуренные брови создавали образ столь строгий, что даже игривые веснушки не могли его разбить или разбавить.

Сейчас женщина раздраженно прикрыла глаза, но ярко сиявшая голубым цветом радужка всё равно выдавала в ней очень сильную сайши, чье могущество, не находя иных выходов, кроме поддержания молодости тела, отражалось ещё и таким образом.

Свет из окна создавал красивые блики на длинных вьющихся волосах женщины. С определенного ракурса и при определенном освещении, они даже могли показаться огненно-рыжими, совсем как у Её Императорского Величества.

Простые с виду одежды женщины при ближайшем рассмотрении оказывались изготовленными из материалов самого лучшего качества, а минимум украшений, вернее, их полное отсутствие, за исключением того, что было закреплено в волосах и обозначало статус, только подчеркивал строгость образа.

Если собрать все детали портрета воедино, знающему человеку было не трудно узнать ту, кого в народе почтительно прозвали Диалори — единственную сестру Его Императорского Величества, Мию Талэ, фактическую хозяйку Диорена и всех Восточных Земель, Королеву Умэ-Дио.

Если конечно забыть о Королеве-Матери Заней.

Леан был человеком.

Ему не досталась фамильная черта всех Шисэ — выбеленные Очами волосы, густые, прямые, послушные, похожие на шелковое полотнище. Вместо него — каштановые волны, ниспадавшие на плечи каскадом, совсем как у неё. Лишь позолоченная светилами же кожа, загорелая, смуглая, совсем как у шесс'ен. Последнее, что у королевского дома Востока осталось от драконьего народа…

Глаза его, ореховые, цепкие, внимательные, тоже достались ему от отца.

Леан, сын Мии, сын шесс'ен, был человеком.

И если бы она не позволила шавкам королевы-матери отобрать у неё ребёнка, вытравить из него её кровь, её наследие, её силу, то он был бы жив.

То, что сломило бы человека, то что уничтожило бы человека, было шесс'ен нипочем.

Но Леан был человеком.

Леан был мёртв.

Он давно перестал бояться одиночества.

Он давно перестал плакать по ночам, вспоминая ту, проклятую, самую страшную ночь, когда забрала у него матушку.

Перестал звать её.

Перестал надеяться увидеть одобрение на лице отца, услышать от него слова гордости, поддержки или хотя бы утешения.

Перестал вообще что-либо ждать.

Итэш — давно уже не ребенок.

И никому он не покажет, как больно ему было без отцовского внимания и тепла, как сильно по нему било равнодушие единственного, последнего родного человека.

Итэш избегал любых отражающих поверхностей — ему незачем было лишний раз видеть напоминание причины неприятия отца.

Он был слишком похож на мать.

Те же буйные чёрные волосы, буйной волной рассыпавшиеся по плечам, те же пронзительно-зелёные глаза, те же черты лица… Та же манера говорить, вести себя, те же жесты и мимика — он взял от родительницы слишком многое.

Недопустимо многое.

Ведь и колдовство было уделом женским.

Мать Итэша была чародейкой, причем сильной, и она оставила после себя много книг — и он, лишённый правильного наставника, способного направить его по этому пути, сбегал от учителей и изучал искусство магии самостоятельно.

И успехи в этом деле у него были даже слишком хороши — пока о них не прознали в клане. Его дразнили девицей — со спины и правда за чью-то дочь его можно было принять, столь худ он был, нескладен… Но подкараулить в переулке да поколотить боялись — а если порчу нашлет? Он бы не стал так поступать, да и не умел он пока, но — недругам об этом знать было не обязательно.

Каждый выживал как мог.

Если его оружием, его щитом должно было стать колдовство и равнодушие к чужим оскорблениям — так тому и быть. Матушка точно не хотела бы, чтобы он был несчастен…

Отец же хотел, чтобы Итэш был достойным своего имени наследником их народа.

Хотел сделать его воином, сумевшим бы прославиться в веках…

Хотел чтобы он не был так похож на свою мать, забыл про магию, чтобы увлекался пирами, девицами, мечами и легендами о славных битвах былого, тренировками и боевыми походами против Нелюдей.

Ведь Нелюди, «эти проклятые твари, навлекшие на Ианэ беду и поклоняющиеся драконам, этим отрыжкам бездны», остались единственными достойными внимания противниками, по мнению отца — мараться о соседние племена или жителей большой земли он считал выше своего достоинства.

Итэш лишь один раз, едва встретив четырнадцатую свою весну, побывал в военном походе.

Не видел он ничего достойного в уничтожении Нелюдей.

Ничего.

Люди их клана делали то же, что и прочие разбойники, коих сами ругали и проклинали — резали и убивали. Сеяли ужас и разрушение. Грабили и жгли дома — «брали свою справедливую добычу» … Разоряли мирное, по сути, торговое селение — лишь потому, что жители его отказались отрекаться от веры своих предков, века назад пришедших на Вольные Острова из-под золотых небес.

Это — справедливость?

Этим пахла справедливость?

Горелой плотью, кровью и разорванными кишками?

Этого от него хотел отец?

Стать подобным убийцам матери?!

Итэш не мог забыть глаз молодой женщины, закрывавшей собой своего маленького сына. Её страх, её искреннюю уверенность в том, что молить о пощаде бесполезно, что даже человеческий отрок не станет слушать её, что он — такое же чудовище.

Но Итэш — не смог.

Не смог вершить эту «справедливость».

Он — не убийца.

Не чудовище.

Он не похож на тех колдунов.

…Он жестом приказал женщине молчать, набросил на неё простенькую иллюзию и печать невнимания, чтобы никто её не заметил, и крикнул шедшим в его сторону воинам, что здесь никого не было и следовало идти дальше, а не тратить тут время. Женщина старалась не плакать, замереть и претвориться предметом интерьера.

…Дети не в ответе за грехи отцов.

Эти люди не виноваты в том, что натворил драконий народ века назад.

Итэш снял с пояса сеч и отдал его женщине — она была безоружна, и настоящей справедливостью было позволить ей защитить себя и своего ребенка.

Если бы у его матери было оружие, она, может быть, была бы жива…

Вернувшись из того похода, Итэш зарекся брать в руки оружие.

Он обещал матери стать достойным человеком.

Он не станет подобным отцу.

Он обещал…

Обещал.

Обещал!

Диорен…

Великий древний город, многие века бывший крупнейшим в Ианэ и с переменным успехом борющийся за это звание с Тарисой сейчас.

Гордая столица Востока, расположившаяся в устье могучей Ксаи и контролирующая все торговые потоки, идущие в глубь континента. Раскинувшаяся на нескольких островах, поглотившая их щитом беспрерывной застройки, она была подобна муравейнику.

Жизнь здесь кипела.

Сюда вели все дороги, пересекавшие великую Ксаи по древним мостам. После падения истинных Талэ и развала старой империи именно Диорен и Дом Шисэ возвысились, обретая невообразимые, неведомые доселе власть и влияние.

Прорыв, случившийся четыре века назад, был величайшей трагедией Ианэ со времен Гибели Светил. Именно он, собственно, и привел к развалу старой империи и потере прежнего статуса королями Запада. Лишившийся божественного благословения, что было залогом их власти, Талэ остались таковыми лишь на словах, на деле же не сохранив в себе ни единого признака своего родоначальника.

В конце концов, именно действия последнего императора привели к Прорыву. Когда из Алой Пустоши, из Запретных Земель, отделявших Бездну от живых территорий, хлынули бесчисленные орды Тварей, Искажённых, что отравляли собой все вокруг, жаждая проложить путь своему господину…

По иронии судьбы, именно терявший авторитет Император стал одной из первых жертв катастрофы.

Лишь беспрецедентные усилия Багрового Братства и неожиданная слаженность отделившихся от Умэ-Элио Кланов, создавших свой союз и с невообразимой эффективностью противостоявших тварям, принявшим на себя первую волну чудовищ, позволили предотвратить самое страшное.

Можно бесконечно спорить, кто был виноват во всем случившемся — пожелавшие независимости от Тау'Ксы Великие Кланы или всегда известные своим сепаратизмом северяне, последние императоры Талэ, потерявшие всякий авторитет и приведшие к Исходу Драконов, в отчаянной попытке удержать контроль зашедшие слишком далеко, или хитрецы из культов Мрака, коварно манипулировавшие власть идущими во славу своего господина…

Итог был один.

Запад пал, Умэ-Элио на века прекратил своё существование, скатившись в феодальную раздробленность, разделившись между множеством уцелевших кланов. Народ бежал на восток, народ усиливал восток. Элишен пали первыми — беженцами были люди.

Именно это и возвеличило их народ.

И Шисэ.

Из Великой Империи, созданной самим Эйреном, страна превратилась во множество маленьких княжеств и отдельных территорий.

Воцарилась беззаконие.

И в этом хаосе Диорен стал тем центром, что смог объединить вокруг себя множество территорий.

То, что раньше принадлежало югу и западу — перешло ему.

Но это была новая культура, новая власть — власть людей.

Лишь северяне, плотно сотрудничавшие с цав'ен, относительно легко отделались и даже смогли сохранить чистоту своих традиций и жизненного уклада.

Именно они были идеологическими правопреемниками Империи.

Потому Север так ненавидел Владыку ныне, надо полагать — новый наследник Эйрена, новый Талэ пришёл из ниоткуда, получив власть и всеобщее почитание, и свёл на нет все те века, на протяжении которых цишен были последними хранителями заветов предков.

Он начал привносить что-то новое, безусловно во многом хорошее и своевременное, но в других вопрос их был закостенел и некомпетентен, отвергая из-за собственных предубеждений многие предложения и идеи северян.

Он отобрал их свободу, силой подчинил разросшееся за века королевство, унизил его, практически уничтожил. Наказал самых этнически чистых шесс'ен за то, что не отреклись от тех самых корней, преемственностью которым Владыка апеллировал.

Как это бессмысленно…

Как это глупо…

Как расчётливо.

…Восток был самым хитрым, он добровольно пошёл за новым Владыкой, добровольно склонил голову и помог сложить её несогласным с новым укладом, что на фоне с примером северян было принято Владыкой благосклонно…

В итоге — Восток сохранил свою независимость и практически не утратил прежнего влияния.

Но — получил защиту.

Между союзником и покровителем, Восток выбрал того, подол чьей мантии ему приходилось теперь целовать.

Север этого не простил.

И не простит.

Веарди жёлтый был к лицу.

Это был его цвет.

Никко всегда так считала, несмотря на то, что брат его ненавидел всей душой. Считал его причиной собственного унижения. Он ещё в детстве затаил злобу на их царственного отца, когда тот, словно что-то ненужное, отдал родного сына на воспитание бездетного брату.

Хотя его можно было понять — когда тебя признали неподходящим наследником лишь из-за цвета глаз, мол, второй принц лишён божественного благословения и не быть ему достойным Владыкой Империи, ибо история прекрасно знала, как такие недостойные правили страной, и к чему в итоге это привело — теперь рисковать никто не хотел.

Но рисковать не хотелось совету лордов и отцу, а страдал от несправедливости Веарди.

И, тем не менее, жёлтый был его цветом.

Цветом знамён, с которых гордо взирал золотой сокол, цветом широкого аксаанского неба и бескрайних южных степей. Юг проник в кости и мясо Веарди, тек по его венам вместо крови, сам он был его воплощением. Пламенным, вспыльчивым, искренним.

Его дракон, Цаиш, с чешуёй небесно-золотого цвета и пылавшим подобно светилу Аритума глазами, был ему под стать, словно бы ещё одно его воплощение.

Видеть уже второго брата, облачившегося в жёлтое, было забавно, но по-своему хорошо.

Не беззаботное, но всё же хоть сколько счастливое детство заканчивалось и ему на смену приходила иная пора, когда от их решений будет зависеть очень и очень многое. Никко так долго этого ждала, но когда она замерла на краю этой бездны — испугалась. Поняла, что ещё слишком рано, что она не готова.

Девон и Ола в жёлтом выглядели до ужаса нелепо…

Тогда, шесть лет назад, казалось, это было шутовская, а не королевская, династическая свадьба. Ола была выше Девона на добрых пол головы и едва ли не шире в плечах. Одна она казалась хрупкой и нежной, но рядом со своим женихом казалась мужественнее его. Шесс'ен это даже нравилось, новая принцесса не выглядела капризным цветком из изысканных садов — она была Шие-Си, невзрачной, но сильной.

По крайней мере так было по мнению тринадцатилетний Никко.

Сейчас, на этой свадьбе, всё было с точностью наоборот.

Веарди казался статным и величественным в расшитом золотом и соколами кафтане. Он казался даже старше своих лет, когда жрицы Дженел свидетельствовали их с Цонорой клятвы, связывали их руки золотой нитью, что, растворяясь в воздухе, превращалась в тонкие линии, кольцом обхватывавшие их запястья.

Стоило всем покинуть Храм Дженел и направиться во дворец, в богато украшенную торжественную залу, Никко смогла выловить в толпе свою новоявленную сестру и увести её в сторонку.

У них было около получаса до начала праздничного пира и она могла поддержать Цонору, слишком уж растерянной и бледной она казалась. Хотя, правильнее было сказать «серой» — зеленоватая кожа цав'ен при всём желании не могла реагировать так же как человеческая.

Вряд ли состояние Цоноры заметил кто-то ещё, но Никко прожила с ней вместе последние семь лет и свою подругу знала очень хорошо.

Стража, равнодушно глянув на них, молча проследовала за принцессами, обеспечивая их безопасность — максимально возможное для двух королевских особо уединение…

Хоть что-то в вымуштрованных гвардейцах было хорошее — болтливостью они не отличались никогда.

— Поздравляю, дорогая. Ты потрясающе выглядишь! — улыбаясь, произнесла Никко, приобняв Цонору и наклонившись к её опущенному вниз ушку. — Честное словно, хоть какое-то хорошее события в череде ужасов последних месяцев!

— Я рада, что тебе и гостям нравится празднество, — ответила девушка чуть устало.

Никко всегда считала её лёгкий акцент очень милым — за годы в Тау'Ксе Цонора в достаточной мере выучила торговый язык, но было заметно, что ей гораздо комфортнее говорить на Старой Речи или же на языке цишен, которые были очень похожи на её родной.

— Наконец-то для всех этих напыщенных идиотов ты уже не дикарка из умирающего мира, а принцесса, будущая королева. Выше голову! — попыталась Никко подбодрить подругу, явно утомлённую празднеством, а ведь сейчас было едва за полдень.

Но Цонора, наоборот, опустила голову как-то печально.

— Даже стань я императрицей, для них я останусь дикаркой, а'шати.

— Какая разница, что говорят злые языки? — сделала Никко шутливо вид, что разозлилась. — Подними голову, говорю, ты прекрасна. Все они — должны тебе кланяться. Все до единого.

Наконец-то Цонора улыбнулась.

— Главное им об этом рассказать.

— О, не беспокойся, дорогой брат не преминет им об этом сообщить. Если понадобится — неоднократно. После усмирения им восстания в Хэлиссе лорды Умэ-Хели стараются не попадать к нему в немилость. Правильная тактика — он будущий король и с ним ссориться плохая идея. Как и оскорблять его жену своим к ней непочтением. Всё будет хорошо.

— Хотелось бы.

— Побольше оптимизма!

— Ты сама в это веришь?

— Главное — тебе в это верить.

Они обе рассмеялись.

— Как наивно. Из нас же я — дикарка, не забывай. Это мне наивной быть положено.

— Самоирония не вечный щит. Рано или поздно его станет недостаточно.

— Меня ещё ни разу он не подвёл.

Помолчали.

— Я и не заметила, как Веарди вырос, — внезапно даже для самой себя озвучила Никко свои недавние мысли. — Помню его мальчишкой. Хоть меня и не отлучили ещё от груди, когда отец отдал его на воспитание дядюшке Магни, но мы виделись относительно часто. А теперь — он взрослый мужчина. Женатый мужчина. Наверное, и меня тоже скоро заставят замуж выйти… Девятнадцать лет уже, я же не Арека, не смогу отсиживаться в монастыре. Всякая женщина, говорят, жаждет облачиться в желтое.

— Не всякой оно к лицу.

— Тебе — к лицу. И брату тоже, на удивление. Обычно мужчины в свадебных мантиях крайне нелепы.

— Да… — протянула Цонора задумчиво, глядя в сторону своего теперь уже мужа. — Жёлтое ему к лицу. Оттеняет глаза.

Никко усмехнулась.

— Ему это главное не ляпни.

Цонора смеялась.

Она знала — почему.

Какая же она молодец…

Шани хорошо знал историю своей семьи. Все её взлёты и падения, все самые важные моменты прошлого, сыгравшие свою роль в становлении, развитии и падении государства.

Положение наследника обязывало, всё-таки.

Он знал историю Эйрена Великого и каждого из его выдающихся потомков.

Знал про времена расцвета империи, когда Дом Талэ был очень многочисленным, одним из крупнейших.

У каждого Владыки было множество жён и детей, братьев, сестёр, племянников, и всякий из них был драконьим всадником, ибо только богоизбранная семья потомков Первого Короля могла править драконьим народом и подчинять себе последних детей погибшего народа крылатого.

Наказанные за свою гордыню и высокомерие, драконы, бывшие слуги Мрака, должны были, волей Стража, подчиняться Эйрену и всем в ком текла его кровь.

Долгие века, тысячи лет, с самого создания империи было так.

Те кланы, что породнились с Талэ, в чьих венах текла та же кровь, отдавали своих детей, чтобы те могли стать всадниками, ведь это была великая честь. Служить короне, служить Владыке — честь.

И всё было хорошо до тех пор, пока династия не стала приходить в упадок…

Лучше всего Шани знал про падения их династии, приведшее к Прорыву. И, что важнее — историю нового возвышения Талэ.

Шани мог не задумываясь рассказать и про Исход Драконов, случившийся в царствование Ниффе Третьего, и про последовавшую за ним проигранную войну с северянами, наконец создавшими независимое государство и изолировавшимися ото всех остальных.

Мог рассказать про век упада нравов и медленного духовного развращения народа, про мятеж Верных, возглавленный Саалоной Риши.

Они отреклись от Владыки и всего что имели под золотыми небесами, чтобы уйти вслед за драконами. Именно потомки Верных стали армией его отца, когда новый владыка вернулся в Шесс'Баа, чтобы взять принадлежавшее ему по праву.

И хоть род Риши угас — ветка Саалоны была уничтожена в ходе компаний Союза Аниа, а неотрёкшиеся стали одними из первых жертв Прорыва — подвиги этого Клана остались в веках, и в День Скорби их души поминали наравне с прочими героями древности.

И много ещё было таких угасших старых родов. Больше, чем пришедших им на смену, увы. Высокородные шесс'ен вырождались, хотя их потомков среди людей становилось всё больше.

Драконья кровь разбавилась человеческой — так про это говорили северяне, с презрением относившиеся к подобному. Хоть в этом и не было ничего плохого. Их, шесс'ен, задачей, в конце концов, было уберечь осиротевший мир и быть защитниками старшему народу…

И в людях не было ничего плохого. Народ, лишившийся своего Творца, они были свободны в выборе своей судьбы. Они сами решали, каким богам поклоняться, сами развивали в себе ту энергию, какую хотели. У них не было предопределённости. Не было заступников, но не было и повелителей.

Старший народ…

Свободный народ.

В них были благородство и честь, Шани знал много таких людей, но были и подлецы. Были и злодеи, равнодушные к божьим законам — потому что они знали, что Богам на них было плевать. У них не было своего пантеона, своего мира, своей религии и своего Светила. У них были лишь те, кто вознёсся и сам стал божеством — и лишь в таких люди верили.

Верили в свою собственную силу и волю.

Что-то в этом было…

Что-то, что предопределило его, Шани рождение.

В конце концов, именно такие люди похитили и искалечили Девона…

…Шани знал историю.

Шани не любил историю.

Не потому что она была скучной — напротив, сплошные легенды и саги, даже политика в ней уже не казалась столь запутанной.

Просто слишком горько было думать о всё минувшем.

О былом великолепии.

О былом крахе.

Матушка правда старалась, подбирая наставников таким образом чтобы хоть он, самый младший ребенок, оправдал их с отцом надежды. Груз возложенные на него ожиданий порою казался Шани невыносимым.

Он знал — множество юношей по всей стране, и, вероятно, даже его родные братья отчаянно завидовали его положению. Наверное, эгоистично было иногда мечтать о жизни простого ребёнка. Об обычном, не благородном происхождении, о не обременённых властью родителях, о любящих братьях и сёстрах, в чьих глазах не блестел холод неприязни.

Больно было знать, что всем своим существованием он был обязан только двум фактам — Девон оказался вычеркнут из линии наследования, а Никко родилась девочкой.

Слишком часто Шани тыкали лицом в ошибки брата — он тоже был любознателен и непоседлив, он тоже летал на своём драконе словно бы родился на его спине, словно бы сам он крылат, словно бы был его частью, так естественно и привычно это было для ребёнка — истинно драконья душа.

До того, как всё рухнуло.

До того, когда Девон взял больше, чем был способен вынести, защищаясь. До того, как он иссушил свои меридианы, истощил внутренний источник, став несостоятельным как сайши.

Калекой.

Который точно не мог быть лицом империи.

Придворные часто обвиняли Девона в женоподобности, говорили о нём грязные вещи, за которые должно бы вырвать их лживые языки. Но отец почему-то это игнорировал. Всегда игнорировал.

Как почему-то всё те же придворные игнорировали женственность и изящность самого Владыки. Отец был высок, да, но талия его была узка, а движения грациозны. Тонкая длинная шея и длинные же волосы создавали образ обманчиво хрупкий, иллюзорно безобидный.

Говорили, Страж в материальном своём воплощении был таким же. Потому что Дха'авир'е заключали в себя всё, и в каждом Высшем заключалась и мужская и женская ипостась, и сами они выбирали как называться и выглядеть.

Говорили, Эйрен Великий был таким же.

Говорили, отец был не потомком Эйрену, а единокровным братом. Что породил его сам Страж, жаждая спасти свой угасающий народ.

Чушь, конечно.

Но народ верил в эту чушь.

Отец действительно не был похож на выходца из клана Олэй, кем являлся по рождению… В отличие от своих братьев и сестры, пусть дядюшка Руни и не был родным им по крови. Да и те же Веарди и Арека, да даже сам Шани явно пошли или в сторону матери, или в Олэй, будучи крепче, приземистее, коренастее.

Только Никко и Девон были более все иных похожи на отца.

И не только внешностью, пожалуй.

Им не сиделось на месте…

Брат и сестра рвались в странствие, и при первой же возможности покидали дом, отправляясь навстречу неизвестности. Как и отец когда-то в юности, на своём пути к воцарению…

То, что поощрялось и славилось в их отце, ставили им в вину.

Как иронично…

Да, Шани хорошо знал историю империи и династии Талэ.

Но знать — не значит любить.

Любил он истории гораздо более древние. Те, что можно найти в священных писаниях. Те, что жрицы рассказывали на проповедях. Те, что повествовали о рождении их вселенной, о Праматери и Творцах. О других мирах и их народах. О древних богах. Об одном из них, что пошёл против всех, став Убийцей Светил…

О драконах.

Удивительно крупные хлопья снега, медленно кружась, укрывали толстым одеялом застывшую в сонном оцепенении степь, скованную льдом могучую Ивору, соединённую каналом с таким же застывшим Иттаром, крыши домов, улочки города, целый мир!..

Ветра не было.

Казалось, весь тот мир затих, и остался только стук сердца — и облачка пара, появлявшиеся с каждым выдохом.

По скромному мнению Цоноры было тепло, даже по сравнению с зимами в Тау'Ксе — хотя для Юга эта погода считалась суровыми морозами. Как ей успели рассказать, снег выпадал далеко не всегда, а когда случалось чудо и белоснежный покров укрывал степь, он быстро таял, смываемый нудной моросью.

Великие реки тоже редко сковывались льдом достаточной толщины, чтобы он был способен выдержать вес взрослого мужчины. Много пьяных идиотов и просто любителей испытывать судьбу, явно не местных, ибо южанам с младенчества вдалбливали в голову запрет приближаться ко льду, находили свою погибель в холодной воде, обеспечивая тем популяцию гулей новыми экземплярами. А сайши кланов ниже по течению — работой.

Впрочем, жалеть глупцов, не способных внять предупреждениям, Цонора не намеревалась — те сами были виноваты в собственных бедах. Жалела она тех, кому приходилось разбираться с последствиями действий тех глупцов.

Цонора знала, как опасен лёд. Просто у неё на родине он становился таковым к поздней весне.

Всякий цав'ен умел подчиняться приказам и следовать советам — иначе они бы просто не выжили в собственном суровом мире.

Наверное, именно потому, когда служанки посоветовали ей для прогулки всё же накинуть обитый мехом плащ, она не стала спорить и послушала их. Пусть и в отличие от всё тех же служанок, сновавших по двору замка, ей не приходилось кутаться в плащ, а падавшие на щеки снежинки не вызывали желания зарыться в нежный мех, спрятаться от них.

Наверное, зима станет её порой.

Наверное, это единственное время, когда она не будет чувствовать себя несчастной и лишней в этом краю. Когда вся её суть найдёт себе применение.

Возможно, когда-нибудь она признается себе, что отчаянно скучала по родине.

И пусть отец откупился ею.

И пусть там она никогда не была по-настоящему счастлива…

Но всё же она до ноющей боли в сердце любила край, подарившей ей жизнь. Любила тёмные коридоры отцовского замка, улочки города, своды пещер, освященных колдовскими кристаллами, и Сердце города, без которого жизнь в нём была просто невозможна.

В детстве ей говорили, что это именно Страж создал прародителей их народа, и могущественные источники, что стали Сердцами городов, способными заменить свет умирающей Солы.

Благодаря этому многие цав'ен годами не поднимались на поверхность, особенно женщины — грибы и мох росли в пещерах, ремеслами заниматься можно было и в городе, в тепле и свете, в безопасности.

Даже сама Цонора увидела снег впервые только в девятую свою осень — когда отец позволил ей подняться с ним на поверхность, чтобы встретить делегацию правителя соседнего города-царства. И снег этот в багровых лучах Солы, показался царевне самым прекрасным, что только могло существовать в Ианэ. И даже когда она обожглась о него, коснувшись, её мнение не поменялось — просто она запомнила, что красота нередко причиняла боль.

Тогда же она впервые увидела светило их мира, к слову.

И небо, усыпанное мириадами звёзд.

И беспроглядную тьму, клубившуюся на западе — самый краешек Бездны, делавший их мир столь неприветливым.

…А ещё, той же осенью, отец заключил договор с тем царем, и она должна была стать невестой юному царевичу.

А весной отец ушел в поход на А'Ксаан, оставив править её брата.

Его не было год.

Когда же он вернулся, за ним по пятам следовала пламенная смерть в виде драконьих всадников и их владыки. Они разорили то царство, с которым отец заключил договор, её жених погиб, а она, спустя долгие месяцы осады, когда народ был готов взбунтоваться от голода и самолично отдать их семью врагам, её отдали шесс'ен.

Как гарант мира, невесту второму принцу и почётную заложницу.

Цонора помнила, как ей было страшно покидать родной край навсегда. Как не хотела она отправляться к подбившим их врагам, как рыдала она, вцепившись в руку отца.

Но тот лишь смахнул её — и отдал слугам императора.

Предал её.

Последний раз Цонора видела Солу и звёзды родного мира через пелену собственных слёз.

И серый цавербийский снег.

С каждым прожитым днём его сила и мастерство росли. Он прекрасно понимал, что по сравнению с обученными сай'нел не стоил ничего, но на фоне бесталанных людишек казался безмерно могущественным — даже при условии, что свои навыки кому-нибудь демонстрировать он не спешил.

В какой-то момент Итэш стал ощущать себя тесно на родном острове.

И дело было не только в людях или собственной силе — казалось, появился ещё кто-то, и им вдвоем уместиться на клочке омытых холодным морем скал не получалось.

Ещё один колун?

Немыслимо!

Присутствие конкурента стало ощущаться внезапно, значит — не местный. Кто-то из путешественников? Но на момент появления второго источника силы был шторм, буря с грозой, свойственная неспокойному весеннему морю, и несколько недель до и после этого ни один корабль не зашел в порт Олэй, ни один новый человек не появился в городе — Итэш специально узнавал.

Продлившиеся больше недели поиски не привели ни к чему — это и раздражало, и интриговало. Итэш, на удивление, не ощущал, чтобы от незнакомца исходила угроза. Он был нейтрален, встреча с ним сулила вероятный обмен опытом, а не битву.

Пообщаться с кем-то, кто понимал бы его, было бы здорово…

А потом его словно бы что-то начало звать. Его настойчиво влекло в сторону леса, куда-то в сердце острова, за пределы города.

Чужак приглашал встретиться.

Итэш хорошо знал лес — ему часто доводилось именно здесь, вдали от людских глаз, пробовать в деле изученные заклинания. Зверье шаугалось от него, чуя колдовскую силу, зов вёл его всё дальше и дальше в чащу, в сторону, скалы, где за небольшим водопадом спряталась пещера, достаточно просторная, чтобы в ней можно было построить дом.

Итэш давно обустроил это место, принёс сюда стол и письменные принадлежности, особо ценные записи матери и чудом выторгованные у приезжих торговцев колдовские безделушки. Каменный пол пещеры был теперь застелен медвежьими шкурами, тёплыми и густыми. Магический барьер, созданный в качестве эксперимента, не давал холодным каплям из водопада попадать в жилую часть помещения. Эксперимент удался, руническая цепочка не только надёжно оберегала от брызг, но и сохраняла внутри тепло… Эта пещера, эта берлога, это жилище отшельника, обитель колдуна, словно бы из сказки, было ему домом больше, чем палаты отцовского терема. Здесь он чувствовал себя свободным и даже счастливым.

Здесь его и ждал чужак.

На берегу ручья, пред тем самым водопадом, что прятал его дом.

— Ты звал меня, — сказал Итэш громко и уверенно, обращаясь в неизвестность — никакого человека он здесь не обнаружил, но сдаваться было рановато. — Кто ты?

Вдруг кусты зашевелились. Раздался хруст веток, и, с треском и шелестом, из них появилась огромная тёмная фигура.

Больше коня или быка.

Больше азафа.

Крылатая…

Дракон.

Чудовище как-то жалобно смотрело на Итэша своими громадными рыжими глазами и опиралось на правое крыло с явной осторожностью. Сильная грудь, покрытая чёрной чешуёй, вздымалась с каждым вздохом, он шумно выдыхал горячий воздух, но выглядел потрёпанным и измученным, а не агрессивным.

— Ты ранен, да? — Итэш старался не делать резких движений и транслировать в дружелюбие и приветливость, на всякий случай. — Упал во время грозы?

Дракон, совершенно по-человечески вздохнув, кивнул.

Легенды не лгали?

Эти колдовские создания были не просто чудовищами, кровожадными зверьми, порождениями Мрака, но разумным народом? Ведь не просто же так он сумел понять человеческую речь.

— Тебе нужна моя помощь, ты поэтому меня позвал, да? — Итэш, постаравшись собрать всё своё бесстрашие, стал медленно приближаться к дракону. В худшем случае он, испепелённый колдовским пламенем, исчезнет из всех слоёв реальности, а забвение — это не так страшно, так что нужно было действовать. — Покажешь крыло?

Сощурившись подозрительно, дракон обнюхал веянную вперёд ладонь Итэша, обдал горячим воздухом и ткнулся в неё, позволяя коснуться гладкой чёрной чешуи.

Что-то словно кольнуло сердце юноши, но он не обратил на это внимания.

Крыло оказалось сломано. Насколько Итэш понял — пострадала лучевая кость, по крайней мере, у людей она звалась именно так. Обычно в таких случаях накладывали шину, фиксируя пострадавшую конечность и позволяя ей самостоятельно восстановиться, но дракон явно не мог это сделать самостоятельно. Не всякий человек мог, впрочем.

Послушно позволив проделать все необходимые манипуляции, дракон улёгся прямо на траву, выглядя довольным, но уставшим.

— Ты голоден? Я могу поймать тебе рыбу или оленя в лесу.

«Буду благодарен!»

Что?

«А вообще, спасибо за помощь, братец, я уж думал, что погибну, попавшись в руки этим чудовищам…»

Этот голос звучал в его… голове?

«Да не бойся ты так, это нормально, у шесс'ен все всадники со своими драконами могли общаться, кровь Стража помогает, как-никак!»

— Это ты со мной говоришь?

«Ну не эта муха же?»

— Стой… Шесс'ен? А я-то тут причём?!

«Как странно не знать своих корней. Как звать-то тебя, спаситель?»

— Итэш Олэй.

«А меня — Байес. Да не пугайся ты так, я не слышу твоих мыслей. Просто ты смешал наши сай'и и это создало связь, это нормально. Ну, для саи-ри. Почти у всех потомков Стража Крови саи-ри были из нашего народа, вот повезло-то тебе, Итэш. Или — не повезло? Сам как думаешь?»

— Погоди, погоди! О чём ты вообще говоришь?!

«О… Видимо, всё придётся тебе с начала рассказывать. И чего ты такой неучёный-то у меня?..»

Впервые в её жизни всё мчалось так, что она едва поспевала в принципе заметить происходящее — про осознание и речи не шло. Смерть младшего принца, жизнь в поместье Диалори, сопровождение её на свадьбу наследника юга, подготовка к собственной свадьбе, день которой неумолимо приближался… Всё это смешалась в бесконечную череду событий, и Эша уже не обращала на что-то внимание — слишком устала, чтобы хоть как-то расщедриться на реакции.

Живот рос, ноги отекали и немели, их сводило судорогой, собственные эмоции пугали и путали, предстоящие роды пугали до слёз — если даже сейчас было плохо настолько, что она еле могла ходить, то что же будет дальше?

Её состояние постоянно контролировали придворные целители, королева не отпускала Эшу из поля зрения дольше чем на несколько часов, рядом с ней постоянно находилось несколько гвардейцев, всю её еду проверяли на наличие ядов, а служанки были милы и услужливы, готовы исполнить любой каприз молодой госпожи Ксерай, но Эша не чувствовала себя этой молодой госпожой.

Она половину жизни провела в бегах, половину жизни была простой мастерицей, и снова примерить на себя роль высокородной девицы было странно — словно бы она притворялась той, кем не являлась, и в любой момент её могли разоблачить и бросить в темницу за обман.

Хотя она и так ощущала себя пленницей — ни шага без охраны, ни шага за пределы поместья, где власть Диалори была безграничной…

Она понимала, что делалось всё это для её безопасности, для безопасности её ребенка, но избавиться от острого ощущения тотального одиночества и беспомощности не получалось.

Чуть-чуть ситуация исправилась после путешествия на Юг.

Свадьба принца Веарди и царевны Цоноры дали ей столь необходимый глоток свободы.

Да и вообще смена обстановки подействовала на неё самым благоприятным образом. Даже самочувствие улучшилось. Сразу видно — родная земля матери, даже воздух её помогал.

Хотя гораздо более радостным событием была выдавшаяся Эше возможность поговорить с Риком — после того, как он отбыл с принцем обратно в Эзарен, она по нему невообразимо скучала. Даже больше, чем после той недолгой встречи после войны. Даже больше, чем после его побега в столицу, тогда, пятнадцать лет назад.

Рик, бессовестный, вместо того, чтобы всюду тенью следовать за своим господином, не сводил с неё глаз, словно бы был именно её, а не принца охраной!

Дурак.

Если бы хотел быть подле неё — не надо было становиться Всадником.

Остался бы в доме деда, и она никуда бы не сбегала тогда. Была бы той самой идо Ксерай, которую в ней хотели видеть, а Рик, верный слуга, стал бы частью стражи поместья. И всё сейчас было бы иначе…

И её не пришлось бы скоро выходить замуж на принца Востока.

Но история не знала сослагательного наклонения.

Забавно…

Интересно, знал ли Его Высочество Веарди, что Эша два года была невестой его дядюшки? До того, как тот назвал наследником племянника и разорвал помолвку. Впрочем, это была официальная версия. Эша же знала правду — заключал тот договор между Королём Юга и домом Ксерай ещё прадед, а после его смерти именно дед стал инициатором расторжения помолвки. Обретение наследника Его Величеством было только поводом — он не хотел для неё такой судьбы, что постигла первых двух королев Юга.

Рик про это тоже вряд ли знал — она не рассказывала о внутренних делах семьи ему, мальчишке из вассального клана, лучшему другу, который, тем не менее, частью её дома не был. Дела семьи и личное она всегда умела различать и разделять — дед научил.

Как, наверное, он был в ней разочарован…

…Хоть как-то справляться с тоской помогала переписка с Никко.

«Совиная принцесса», как в народе называли её, оказалась крайне интересной собеседницей. Образованной, разносторонней, пусть её язвительность была тем, к чему нужно было привыкнуть.

Казалось, она действительно была заинтересована в общении с Эшой — и это сбивало с толку.

Принцесса звала её сестрицей, советовала интересные книги и обсуждала с ней самые разные вопросы, касающиеся, например, всё той же артефакторики.

Никко, пламенная и боевая, была полной противоположностью всех прочих знакомых Эше девушек, её сестёр из артели.

Но, наверное, именно такой была в юности Диалори. По крайней мере дае Рес говорила именно об этом.

Леди Лирен вообще была отдельной темой для разговора. Ведь именно её подчинённые занимались охраной Эши, да и с самой грозой нарушителей законов девушке доводилось общаться весьма часто. Леди Лирен была одной из тех немногих личностей, кто позволял себе вести себя неформально в присутствии Диалори, обращаться к ней по имени и без титулов.

Эша мечтала о такой же подруге, что могла бы и поддержать, и защитить, и дать совет.

Жаль, такой у неё не было.

Был Рик.

Но Рик был на Юге.

Рик был далеко.

Рик был не её.

Если быть откровенной, чего-то такого она и ожидала.

В тот самый момент, когда Паучиха решилась на радикальные действия, когда она без малейшего зазрения совести, пусть и чужими руками, но убила собственного внука, Мие стало очевидно, что и Риен не жилец.

Пусть внешне он и был невообразимо похож на отца, но натура его — совсем иная. Риен с малых лет был избалован, высокомерен и абсолютно неуправляем. И пусть его воспитанием занимались люди Заней, вышло, надо сказать прямо, не очень — более наглого, привыкшего к собственной безнаказанности и жестокого принца Восток не видел многие века. Да и на манипуляции, к удивлению, мальчишка поддавался плохо. Риен был самым настоящим живым воплощением хаоса — он делал что хотел, и даже дражайшая бабушка для него не была авторитетом.

И в какой-то момент из удобной марионетки, замены своему отцу, Риен стал угрозой.

Угрозой даже большей, чем был Леан — потому что младшенький в своей наивности и праведной жажде справедливости был невероятно предсказуем, и с ним было просто и понятно, за какие ниточки дёргать.

Риен — бешенная псина.

И хозяйскую руку он уже ни раз укусил, ввязываясь раз за разом в конфликты, последствия которых Заней приходилось потом разгребать.

Видимо, стоило замаячить на горизонте альтернативному варианту, она решилась выбросить ставшего ненужным, оказавшегося бракованным наследничка.

Возможно, в этом была и её, Мии, вина.

Возможно, это тот самый ритуал по уничтожению наследия шесс'ен так подействовал на разум новорожденного Риена, безвозвратно что-то повредив в нём. Возможно, пламенная душа чуяла, что её обманули, и порождала это безумие…

Других вариантов Мия просто не видела.

Хотя, может быть всему виной были века кровосмешения, когда Шисэ женились только на людях своего Дома, чтобы кровь не уходила на сторону и не плодились лишние претенденты на трон. Даже сама Заней стала женой своего единокровного младшего брата — чтобы предупредить возможные конфликты за власть. И только невероятным мастерством придворных целителей можно было объяснить, почему все эти дети инцеста рождались здоровыми и доживали до преклонных лет потом.

Для всех народов, во все времена кровосмешение было страшнейшим грехом — но только не для королевских родов людей, видимо.

Так или иначе, многие годы всё было хорошо, пока в игре не вмешалась кровь шесс'ен — именно она, видимо, своей тёмной энергией выжгла весь тот эффект, что давали методы светлых целителей… У Риена — агрессия и жестокость, конфликтность, у Леана — слабое здоровье и постоянные головные боли.

А теперь их нет.

А теперь оба её мальчика — две таблички с датами и урны с прахом склепе.

А теперь — она мать убитых сыновей.

Подступающая осень забрала у неё младшенького, и он был по-особенному прекрасен, утопая в цветах. Грядущая весна забрала старшего.

И к нему не шли такие толпы.

За него не плакали юные девы и Серые Сёстры.

По нему не скорбел народ.

Но, несмотря ни на что, Мия — скорбела. И пусть пока хоронили её дитя, она сжимала руку своей невестки, у которой от переживаний начались преждевременные роды. И пусть её взгляд, не имевший права наполниться слезами, раз за разом цеплялся за черную нить на запястье. И пусть она не была рядом со своим мальчиком, когда Серые Сёстры готовили его тело к погребению, а Лирен допрашивала слугу, из чьих рук сынок принял отравленное вино.

И пусть она была отвратительной матерью.

Она — рыдала.

Просто — где-то в глубине своей души.

Год назад, мысленно готовясь отдать душу Саинэ, стоя по колено в до судорог холодной воде, Рина и представить себе не мог, как сильно изменится его жизнь в ближайшем будущем.

И пусть он почти не сомневался, соглашаясь на предложение принца остаться в Ваккеш Ати, Рина не верил, что настолько крутые повороты судьбы в принципе были возможны. Но боги, по всей видимости, имели на него какие-то свои планы, других объяснений, почему в орден тёмных сайши взяли светлого, не было.

Год назад Рина не знал, куда ему податься, не знал, чем будет ужинать на следующий день и будет ли в принципе. Вообще не был уверен, доживёт ли до заката — приграничные леса казались тем ещё местечком. Он был разбит смертью наставника, потерян, сломлен. Рина не знал, чего от жизни, собственно, хотел.

Теперь он носил черные одежды Вакке, расшитые зачарованными нитями кафтаны и мантии, а на его груди красовался серебряный медальон в форме вороньего черепа, символ его принадлежности к ордену. Теперь он был одним из тех, кто присягнул на верность Шессо'Цаали, кто должен был быть готов биться за него до конца. И он — был.

За своего Повелителя.

За его семью.

За своих братьев и сестёр.

Да, ему, светлому сайши, никогда было не стать Всадником, и вовсе не из-за человеческого его происхождения — его энергетика была не совместима с драконьей, он просто не смог бы создать связь с кем-то из крылатого народа, а без неё всё было бессмысленно… Но и без Рины Всадников хватало, а потому причин для печали не было.

И Рина был счастлив.

Был счастлив учиться, видеть, как раз за разом у него получались всё более и более сложные печати и техники, как росли его теоретические знания, как он сам становился из неоперившегося птенца — взрослой хищной птицей.

После дня рождения императора принц покинул А'Ксаан, направившись в очередное странствие, и делами в поместье, в том числе и орденом, снова управляла госпожа Расери.

И ему, почему-то, принцесса уделяла особое внимание.

Расспрашивала об успехах наставников, а порою и сама объясняла что-то, что те донести до него не смогли. Как оказалось, принцесса до недавних пор была единственной светлой сайши в поместье. Он стал вторым. И она была рада поделиться какими-то специфическими знаниями, бесполезными для тех же шесс'ен. А такие оказались, и не мало!

…Этот странный, полный впечатлений год пролетел незаметно.

И, хоть на Севере всё было спокойно, империя бурлила. Сначала резня и мятеж в Хэлиссе, потом — внезапная смерть младшего принца Востока, и, полгода спустя, когда народные волнения поутихли, новая беда — убийство принца Риена на его же свадьбе. А уж что за неведомые события произошли в поместье Диалори, никому доподлинно не было известно.

Зато было известно, к чему они привели.

Согласно официальному заявлению Его Королевского Высочества Руни, Вейли Шисэ напал на него и Диалори, когда те прогуливались по парку. Как старший брат, король Руни отослал сестру с частью гвардейцев в усадьбу, велев ей забрать младших и бежать, а сам вместе с оставшимися гвардейцами принял бой, в результате которого король Вейли погиб. Король Руни принёс народу Востока свои извинения, но, по его словам, поступить иначе он не мог, ибо защищал свою сестру и её семью. Но в качестве жеста своего раскаянья он отрёкся от трона в пользу своего наследника, принца Девона, и ушёл в добровольное изгнание.

На этом всё могло бы и закончиться благополучно, но причины поведения короля Вейли были неясны, и Диалори, нашедшая убежище под крылом другого своего брата, на Юге, отказалась возвращаться, уверенная, что на Востоке ей, её невестке и внуку угрожает опасность, в том числе и от королевы-матери, которая после смерти сына узурпировала трон и была настроена мстить.

Заней обвинила Север в убийстве своего сына и его наследников, и даже отречение Руни делу не помогло. Королева объявила о своём праве на кровную месть, и даже Владыка в исполнение древнего обычая вмешаться не мог.

Произошло наконец то, предчувствие чего годами витало в воздухе. Кто-то вздохнул с облегчением, потому что не нужно было прятаться за масками лживой любезности, кто-то потирал ручки в ожидании скорой наживы, но большинство населения обоих стран просто замерли в ужасе.

Восток объявил войну Северу.

Принцу пришлось срочно возвращаться на в Кса Цаали, чтобы принять власть и защитить свою землю.

Коронация была организована в кратчайшие сроки. Казалось, лорды только и ждали того момента, когда смогут называть своего Шессо'Цаали Владыкой без приставки «юный».

Вместе с повелителем в столицу прибыла его сестра с учениками. Рина слышал о мятежной принцессе, что отказалась от своего титула и сбежала на Леду, несогласная с действиями своего отца. Реальность оказалась намного интереснее слухов и домыслов.

Повелитель дал сестре титул принцессы севера, но отправил её учеников в Ваккеш Ати, а её саму оставил подле себя, назначив своей правой рукой.

Конечно, Рина ожидал, что его, как и многих других молодых сайши заберут на войну, но и здесь он ошибся.

Вернувшись ненадолго в поместье, уже король Девон вызвал его на разговор, в ходе которого окончательно решилась его судьба. Несмотря на юношескую свою горячность, Рина должен был остаться в Ваккеш Ати, ибо Повелитель доверил ему самое дорого — защиту королевы.

Ему предстояло стать ей тенью, какой был идо Диасси для самого короля. Приказ смутил до невозможности, но оспаривать его Рина не имел права, а потому, молча поклонившись, повиновался.

Повелитель знал, кому доверить защиту своей супруги — Рина скорее шагнул бы под драконье пламя, чем позволил бы ей навредить.

Возможность проводить рядом с королевой практически круглые сутки заставляла сердце трепетать. Он знал, что его очарованность чужой женой не доведёт до добра, что она рано или поздно его погубит, но он ничего не мог с собой поделать.

Несмотря ни на что, Рина мог сказать одно.

Он был счастлив.

«Лоо'Шесс» — Небесный Дракон — один из главных персонажей эпоса шесс'ен. По легенде именно Небесный Дракон создал мир А'Ксаан, и теперь приглядывает за ним, освещая его дневное небо своими глазами;

«Шесс'Вод'е» — «Глаза Дракона» — так шесс'ен называют свои светила.

Ваккеш Ати — «Воронье Гнездо» — поместье Девона Талэ.

Старший народ — люди. Человеческая раса является древнейшей из существующих на момент повествования, не считая драконов.

Кса-Цаали переводится как «сердце севера», именно так цишен именуют свою столицу, отказываясь принимать данное империей её название «Талурен», что, собственно, и переводится как «кровавая крепость» и является историческим названием того поселения.

Власы Леды — небо. По легенде, оно появилось, когда Звезды усыпили Леду, из её голубых волос.

Никко — женская форма аксаанского имени Никка, что дословно переводится как «сова».