<p>Илья Тауров</p> <p>Tobeus</p>

Часть 1. Глава 1

Меня зовут Тобиас. Я родился 5 февраля 2085 года в Германии, в небольшом городке Мариендорф, который находился возле Берлина. Мой отец, Эмре Далал, работал инженером на железной дороге, в его обязанности, как я тогда, в детстве, мог понять, входило слежение за автоматическими системами движения поездов, чтобы всё работало как часовой механизм. Иногда он мог заняться и небольшим ремонтом самого поезда, когда у него было на это настроение и время, в такие дни он брал меня с собой и мы проводили целый день в высоких ангарах, среди рабочих, каждого из которых отец знал по имени. В этих помещениях было грязно и очень часто холодно, но мне нравилось находиться среди других инженеров и мастеров, шестерёнок, микросхем, людей с задумчивыми лицами скопившимися у компьютеров и станков и 3Д-принтеров.

Насколько я сейчас помню, у моей матери, Лены, была та же профессия, что и у отца, но она всё время сидела дома со мной, может быть мама и работала, более-менее целостные воспоминания у меня начинаются лет с семи, а тот период, который мы жили в Германии мне видится очень туманно, иногда даже кажется, что это был всего лишь сон, что это было не со мной, или вообще, я просто придумал всё и потом начал верить, что жил той жизнью.

Население планеты тогда перевалило за десять миллиардов человек, все постоянно повторяли эту цифру, говорили о проблемах с водой, что скоро нам всем не будет хватать еды, и почему это государство совсем не заботится о таких важных вещах.

Мне трудно было понять то, о чём твердили взрослые: мне всегда хватало воды (кому вообще нужна вода, когда есть вещи намного вкуснее), и чего вообще из-за этого переживать, если вода закончится, то будет просто отлично — мы будем пить только газировку и наслаждаться жизнью. Вот бы ещё каши из всяких круп закончились, тогда бы я решил, что уже в свои пять лет застал пик развития человеческой цивилизации и нашему виду больше некуда, а самое главное, незачем стремиться к новым вершинам.

Годы тянулись долго, зимой мне исполнилось семь, но почему-то меня наполняла уверенность, что я уже прожил лет двадцать семь, ещё до школы мама научила меня читать так что к этому возрасту я читал как взрослый, отец иногда занимался со мной математикой и я был полностью готов отправляться в школу с неплохим запасом знаний, больше чем у многих, как выяснилось в первые месяцы учёбы. Я с нетерпением ждал сентября. И вот заветный день, когда можно будет отправиться постигать науки и изучать профессии настал.

— Постарайся как-нибудь быстрее, — строго сказала мне мама, — сегодня нам совсем не желательно опаздывать, это всё-таки твой первый день.

Хоть сентябрь только-только начинался, за окном уже стояли морозы как в первые дни зимы, странное явление, но никто не паниковал не сильно придавал значения этой нетипичной погоде. Я кряхтел, пытаясь завязать свои зимние ботинки, так как из-за толстой зимней куртки почти не мог согнуться. Мы спешили в школу.

Вышли из дома даже как-то слишком заранее, и пройдя совсем немного до остановки метро, мы стали в стеклянном прямоугольнике вместе с другими людьми, ожидая своего поезда. Сколько его ожидать не знал никто, потому что в последний месяц они стали ходить без расписания, когда я спрашивал у кого-то почему так, то мне отвечали, что инженеры хотят добиться максимальной эффективности: пускать поезд только если на маршруте есть необходимый минимум пассажиров. Это объяснение было не совсем понятным для меня, но суть была проста: на нашей остановке стеклянное ограждение могло ломиться от количества пассажиров, но, если на других было пусто, и не хватало хотя бы одного человека до этого самого минимума — поезд бы никуда не двинулся из депо.

Наконец-то вдали стал слышаться знакомый и характерный гул городских поездов, под землей он ещё громче, но всё так же приятен моим ушам. Птицы, сидящие на рельсах, сорвались вверх, а люди стали поглядывать в сторону исходящего звука, как бы подгоняя итак двигающийся с большой скоростью транспорт.

Мы втиснулись в вагон, в отличие от улицы, здесь было душно, и ещё тесней чем в стеклянном прямоугольнике, укрывавшем нас считаные секунды назад от ветра. Я попытался пролезть дальше в глубь, может там свободнее чем у дверей, но кто-то, наверное мама, не дал мне этого сделать. Я обернулся и услышал её голос, она сказала, что мы выйдем на ближайшей остановке — пришлось остаться там, где я стоял, уже и так на одной ноге, сам не помню, как ещё я был скручен среди мужских и женских ног в своей неудобной куртке и оранжевой шапке, налезшей мне на глаза.

Уже с остановки виднелась школа в которой мне предстояло учиться: высокое здание, выполненное из зеркальных стёкол, фронтально оно казалось просто столбом, но если смотреть с другой стороны, то оно было в форме неравнобедренного треугольника, это кстати, одно из моих немногих знаний в математике. Прошагав по красивому скверу, очерченному лиственными деревьями, мы зашли в школу, там ещё понадобилось время, чтобы отыскать нужный кабинет, тогда я и мама пришли туда, то оказались первыми, не было даже учителя. Похоже мы уж слишком заранее вышли из дома из-за недоверия к расписанию поездов. Я стал ёрзать, в двух штанах мне становилось жарко и неудобно, но тут начали приходить другие дети, я не испытывал никакого стеснения, сидел и рассматривал каждого, кто входил в класс делая свои поспешные выводы насчёт их личностных качеств. Последней в класс зашла учительница: молодая и полная девушка с довольно приятным лицом, я надеялся, что понравлюсь ей тоже, так как я со всей серьёзностью был настроен получать только самые высокие оценки, по всем предметам без исключений.

Она поздоровалась с детьми и родителями, сказала, как её зовут: Хельга. Я запомнил до сих пор. После этого, не вставая, преданно смотря на учителя стали представляться дети и говорить, что они делали этим летом. Неминуемо очередь дошла и до меня:

— Меня зовут Тобиас и летом я гулял, — сказал я, но почему услышал смех от двух одинаково одетых детей, и ни капли не поняв в чем дело, замолчал — мне ответ казался исчерпывающим.

Однако у учительницы возникли ещё вопросы, как и к каждому ученику, из вежливости, символические:

— А где ты гулял? И если не тяжело, расскажи с кем? — спросила она.

«Как может быть тяжело рассказывать?» — подумал я тогда, надо же просто говорить.

— С девочками…, — начал я и хотел дополнить «с мальчиками», но истерическим смехом засмеялись те двое, одинаково одетых, их мать ударила обоих сыновей по головам, одному кажется сильнее и смех прекратился.

Со временем я понял, что слово «гулял» в моём словаре и их, означало совсем разные понятия, у меня — играть, у них — заниматься сексом. Может быть лексикон их матери, любившей так называть свои похождения и так объяснявшей детям своё отсутствие.

После, ещё какое-то время отвечали ученики, а потом мы отправились домой, здание школы произвело на меня фурор, такого слова тогда не знал, в голове крутились только «великолепно», «красиво», «монстрски» — нравилось мне больше всего. Я представлял, как приду домой и сразу стану рисовать всё, что сегодня видел.

Я плёлся за мамой, помимо мыслей о школе я понимал, что стало холоднее.

Глава 2

Те дни мне вспоминаются серыми, как будто совершенно без красок, да и вся природа вокруг, кажется была словно обесцвеченной, чуть ли не монохромной. Листья с деревьев уже опали, но не желтели, а чернели на земле, некоторые в тоже время оставались зелёными, виднелась трава в изморози, тогда мне просто казалось, что так и нужно. Был всего лишь конец октября, а градусник показывал где-то минус пятнадцать, холодный ветер путался между домами, а в моих воспоминаниях всё будто покрыто каким-то мраком, правда всё траурное настроение совсем не отражалось на настроении детей в моём школьном классе.

Учиться в школе у меня получалось вполне хорошо, может быть даже лучше остальных, помню, что было скучновато — я уже умел делать всё, чему большую часть класса только учили, мой почерк был довольно красивым: настолько, что другие говорили, что за меня пишет мама. На самом же деле я просто переписывал раз по десять все свои задания от начала и до конца, пока не будет ни одной ошибки, и пока маму не устроит ещё и почерк. А когда я слышал что-то подобное, что писал не я — меня захватывала моя смешная детская ярость, которая могла вылиться даже в драку, так что насчёт поведения я прослыл довольно агрессивным, что изначально делало учителей в отношении меня, может быть, и излишне строгими. Новые учителя к слову, у нас бывали редко, в основном все предметы вела та молодая женщина с первого дня, когда мы все знакомились. Но иногда она болела и приходили другие, у которых уже было заочно составлено мнение о каждом из этих маленьких людей. Например, глупые как пробки, но с ангельской внешностью девочки, нравились им больше чем я, или дети вроде меня, которые уже успели встрять в какие-нибудь истории вроде драк или случайной поломки школьного имущества. Хотя если девочка была неопрятной, она тоже могла вызвать недовольство у заменяющего учителя только одной своей внешностью, а про тех, кого природа обделила обаятельностью можно вообще не говорить. Наверное, тогда я уже начал понимать, что казаться каким-то и проще и выгодней, чем на самом деле им быть. Но это так противно, вряд ли у меня получилось бы даже при желании.

Дни тянулись один за другим, теперь кажется, что каждый следующий день был серее предыдущего, а может так и было на самом деле, я постоянно слышал всё больше разговоров о том, что вскоре случится что-то страшное, я совершенно не понимал, что, а главное почему, но и моё настроение со временем портилось. И вот в одно привычно-серое и тёмное ноябрьское утро вода из нашего крана полилась почти коричневого цвета, мама сказала подождать, мол сейчас это пройдёт, но ничего не менялось, мне пришлось умыться из бутылки и отправиться в школу. Цвет воды не изменился ни к вечеру, ни на следующее утро. Тогда я ещё не понимал, что с этого и начнётся вся цепь событий, которые не утихают до сих пор, хотя раз я имею время всё это писать, а не только думать о сохранении своей жизни, то, наверное, стало получше.

Отец будто знал, что произойдёт и заранее купил очистительную систему, вода конечно стала течь куда более слабой струей, но, всё-таки, она была прозрачной и без запаха, нам ещё хватало этого для еды, и для мытья, которое теперь стало довольно странным: раньше я просто набирал ванну воды и сидел там с игрушками, даже не знаю сколько времени, теперь же у меня было несколько десятков секунд, чтобы намокнуть, потом намылить себя и быстро, как только я могу, всё смыть. Эти гигиенические рекорды я теперь ставил не каждый день, а максимум три дня в неделю, перед понедельником, по воскресеньям, было единственное гарантированное время для ванных процедур, в остальные дни мама оценивала степень моей грязности и уже после решала: мыться мне или нет. Меня, в принципе, устраивало.

Кто-то, к слову, был запасливей чем мой отец и наставил этих очистительных приборов где только мог, а теперь получал солидные деньги за обычную воду, так как даже в магазинах она перестала быть доступным и дешевым товаром.

Первое время все говорили о том, что это просто устарела система водоснабжения, что подобное происходит только на нашей улице, потом оказывалось, что это только в нашем квартале, со временем появлялись слухи (времени проходило не много), что это болезнь нашего города, а везде в остальном мире всё в порядке, но массовые сообщения в интернете говорили совсем не о том, о чем вещали общественные средства массовой информации. День за днём, одно видео за другим, один за текст за другим, рассказывали о проблемах с водой, как у нас в Германии, во Франции, в общем по всей Европе, тоже самое касалось и аномальных, не проходящих морозов.

В один день, придя в школу, я заметил, что одноклассников стало меньше, наверное это болезни, или может быть они поехали в отпуск. Вариантов множество, на самом деле семья одного мальчика, с которым я почти не общался, некоторых одноклассников я даже не помнил, как зовут, не помню кстати и сейчас; в общем, его семья переехала жить в Южную Америку, как выяснилось немного позже. В скором времени туда и в Африку поедут жить очень многие люди, не смотря на высокий уровень бедности в тех странах, в семь лет я не знал о положении в их экономике, но там точно не грозят морозы около двадцати градусов, а главное достаточно воды, пусть всё таки и её не хватает в некоторых районах.

Где-то в середине семестра я перестал ходить в школу, отец говорил, что сейчас слишком опасно выходить на улицу. Я и сам замечал, что повсюду полиция, слишком много озлобленных людей, будто желающих нанести тебе какой-то вред. За что? Этого я не знал и это не было важно, так я сидел дома, делал то, что было положено делать по школьной программе, смотрел мультики и иногда удавалось ворваться в интернет и смотреть, что происходит там, снаружи.

А с наружи, как кстати и у нас дома, становилось ещё холоднее, на мониторе постоянно было около минус тридцати градусов, и если раньше ещё были скачки температуры вверх, то теперь нет, при этом ночью мороз становился ещё сильнее. Как-то я увидел новость, что школьные занятия из-за погодных условий отменены — теперь я даже ничего не прогуливал. Постоянно всплывали новости о полицейских патрулях, мол была стычка там, а потом ещё где-то, постоянно ограбления магазинов. Один раз читал о том, что люди начали выдалбливать лёд из замёрзших рек, потому что нехватка воды охватывает всех и когда ситуация с ней станет лучше, видимо не знал никто. Зато уже абсолютно все осознали, что проблема теперь совсем не в водопроводе, а в том, что воды просто не хватает, ни одно государство ещё не было готово к тому, что вода просто закончится, хотя вроде бы все знали о том, что её запасы не бесконечны. Сейчас мне трудно понимать, почему всё так случилось, если чуть ли не за сто лет до этого, вполне весомые группы ученых делали прогнозы на счёт таких событий, а правительства всего мира не делали ничего, чтобы как-то облегчить или хотя бы отсрочить приход этого дня.

Открылись компании, берущие воду в океане, убирающие оттуда соль, но воды не хватало всё равно, хоть многие и стали уезжать туда, где температура была такой, что позволяла нормально жить, но здесь людей всё равно ещё оставалось слишком много.

Наша квартира располагалась довольно высоко, и я помню, как когда мне было нечего делать я сидел у окна и смотрел, что происходит на улице. По началу часто не происходило совсем ничего, иногда по новой магнитной дороге проезжали электрические машины, которые мне порядком поднадоели — я хотел посмотреть хотя бы на одну на настоящих колёсах, которые едут прямо по земле: такое я теперь видел только в интернете.

И вот в один день, следя за улицей в окне, я попал на настоящее ограбление магазина. Просто несколько людей с оружием забежали внутрь супермаркета, в котором мы бывали раньше с родителями каждый день, я быстро рванулся за своим детским, сделанным из пластика серебристого цвета, биноклем, увеличив картинку в десять раз увидел, что прямо через парадные двери сотрудники супермаркета грузят коробки в машину бандитов. Часть преступников с автоматами стояла на улице. Хоть я и не слышал звука сирен, но знал, что полицейские уже едут. Через несколько секунд они и правда прибыли.

Выбежав из трёх машин, наверное, десять полицейских, быстро окружили всех людей находившихся на улице они навели пистолеты на стоящих возле входа грабителей. Я видел, что все что-то кричат, а их лица выражают какие-то очень злые эмоции, с обеих сторон. Один из грабителей выстрелил в человека, а я дрогнул от испуга. Хоть я и испытывал страх, который заставлял моё сердце биться с какой-то сумасшедшей скоростью, продолжал смотреть.

Мне кажется всё происходило довольно медленно, но в реальности же прошли несколько мгновений после выстрела в того сотрудника магазина, как полицейские изрешетили бандитов, брызнула кровь, и в эту же секунду, какая-то невероятная сила резко и грубо оттащила меня от окна ударив по биноклю, честно говоря, я и сам не хотел продолжать смотреть на это. Получив порцию ругани, я пошёл в свою комнату, думал, что найду себе занятие, но мой испуг был такой силы, что в этот день мне не хотелось уже ничего.

Прошёл новый год, я всё так же не ходил в школу, от родителей я всё время слышал рассказы о том, как кто-то уезжает отсюда в тёплые страны, мать постоянно говорила, что и нам пора собирать свои вещи и ехать куда-нибудь на юг, пока ещё не стало совсем поздно, отец же верил, что наступит весна и всё станет проще, может не сразу будет как раньше, но это тяжелое время подходит к концу. Мне кажется он был умным человеком, но в этом он ошибался.

На грабежи и вооруженные столкновения людей уже никто не обращал внимания, у нас начали появляться трудности с появлением еды, так как отцу перестали платить деньги на работе, даже на его работе, такой нужной и важной, как мне казалось тогда. Городские власти решили отказаться от траты энергии на поезда и пустить её на отопление жилых домов, в общем-то правильно, потому что я помню, как даже под несколькими одеялами замерзал, а температура у нас дома в районе десяти градусов, слава Богу, выше нуля, стала абсолютно обыденной.

Мы начали тратить свои запасы денег, ради еды, потом в ход пошла бытовая техника, к тому же за воду мы могли получить неплохое количество провизии, ведь та очистительная система, что когда-то купил отец, давала свои и плоды и уже многократно оправдала большие, потраченные на неё средства. Правда даже та тонкая струйка воды становилась всё тоньше, никто из нас практически не мылся, отец перестал брить бороду, при этом используя пену для бритья он стал брить и себя, и меня абсолютно на лысо, мама предпочитала ходить с грязными волосами, но чтобы они хотя бы были. Все мы стали терять вес, более-менее нормальную одежду тоже выменяли на еду и в основном сидели в лохмотьях, мать говорила отцу, что ему нужно отправиться с каким-нибудь из отрядов воровать продукты, а таких отрядов было целое множество, но он сказал, что заниматься прдобным не будет никогда, к тому же потерпеть осталось совсем немного, скоро морозы уйдут, жизнь нормализуется, а полиция наведёт порядок и отловит всех мародёров.

Закончилась пена для бритья, это было где-то в феврале, отец сказал с улыбкой, что теперь мы будем длинноволосыми как наша мама, и к тому же будем похожи, как он говорил «на тех мужиков, что я слушал в молодости», имея ввиду ту старую музыку из начала двадцать первого века.

Как-то к нам домой зашёл военный и сказал, что для обеспечения безопасности нашей страны, отцу нужно явиться по адресу, я честно забыл по какому, потому что абсолютно не знал города, прям как и сейчас, но не важно. «При себе иметь только документы» — закончил тот мужчина. Одежду и все необходимое отец получит прямо на том месте, и будет ожидать дальнейших указаний. Папа с улыбкой покивал головой и расписался в бумагах, а закрыв дверь, с совершенно другим, обеспокоенным лицом и взглядом посмотрел на маму — они оба понимали всё, а я вот не очень, только то, что идти он туда не хочет. Он туда и не пошёл.

Глава 3

— Чего они хотят? — спросила мать, цепляясь за мысли о том, что она не так всё поняла, но после одного взгляда отца быстро оставила эту надежду, — ещё есть время?

Отец кивнул и побежал куда-то в комнату, сказав матери, что нужно быстрей собираться, потом добавил, что ей необходимо набирать как можно больше воды. Я же в это время, стоял и пытался понять, что делать мне и куда вклиниться в этой суете. В итоге я просто быстро побежал собирать свои вещи — это было нехитрым делом, так как у меня-то всего было две куртки и двое теплых штанов, одна пара тёплой обуви, одна шапка и рукавицы, так же был зелёный шарфик, с чёрными пиксельными, будто из видео плохого качества, оленями.

С этого всё и началось, я не могу помнить конкретных имён политиков и дат, в то время, когда это всё происходило, да и в общем-то счёт дней был для немного сбитым, до тех пор, пока мы не приехали через год на то место, где в итоге и остановились. Но что 26 января 2092 мы навсегда покинули наш дом, я помню.

И если тогда я мало понимал, что было нужно этому военному человеку от отца, то теперь знаю, что наша страна и не только наша объявила всеобщую мобилизацию, в которую вошли абсолютно все гражданские лица мужского пола, а также женщины, не имеющие детей младше восемнадцати лет. Поэтому, в общем-то, моя мама не интересовала того человека.

За шесть месяцев аномально холодной погоды произошёл жуткий продуктовый кризис, это событие давно подкатывалось к нашей жизни, и часто было так, что каких-то съестных товаров, вроде хлеба, в нашем магазине, не было неделями, но потом он появлялся, да и люди вполне могли существовать, не сильно обращая внимания, что чего-то нет. Да, еда даже в те дни, когда объявили мобилизацию всё ещё продавалась, но очереди были такими, что невозможно было достояться до чего либо, тот кто мог привозить еду из Южной Америки или Африки тогда, наверное, не знал куда складировать заработанные деньги.

На улицах всё чаще назревали мятежи, драки с полицией, грабежи, драки в очередях, на этом фоне как-то незаметно от всех сменилось и правительство, которое теперь стало говорить, что давно необходимо занимать никому ненужные земли России и Юго-восточной Азии, но это воспринималось людьми как какие-то безумные шутки, как глупость. Заманить людей сражаться теперь было не так легко, как в тех видео про двадцатый век, там какой-нибудь лидер нации сказал идти на войну — и все пошли. Сейчас же никому вообще не было дела, куда и какие войска собирается отправить глава правительства, кажется так называлась должность, Мейер, кажется такая была у него фамилия. Даже реальная армия трещала по швам, это проявлялось в том, что множество солдат и офицеров, имевших оружие и знавших ранее других планы правительства, эту самую армию покинули и занялись мародёрством. Кто-то собрал, можно сказать, свою армию, кто-то уехал на юг Италии, где так же было холодно, температура держалась около нуля градусов, но благодаря морю не было проблем с пропитанием, да и с водой там кажется было легче. Правда в итоге и они не спаслись — мобилизацией занялась каждая страна, тогда ещё существовавшего Европейского Союза.

А тех, уклонившихся от мобилизации военных, либо арестовывали, либо они всё же присоединились к нормальным армиям. Самые же лучшие прогнозисты из армии отбывали в страны Южной Америки, потому что их правительства очень ценили людей, которые могут заставить слушаться остальных, безоружных, и щедро платили за труд этим военным, гораздо больше чем они могли бы получать у себя на родине. Но это всё слухи, сам я никогда не видел ни одного человека из того региона мира.

Как я писал выше, своей целью новое кризисное правительство избрало Россию и Азию, потому что там уже давно, с конца двадцатого века наблюдался спад населения, из-за эмиграции, из-за низкого уровня жизни, (о нём нам постоянно рассказывали), и из-за множества других плохих явлений. Например, население России в то время составляло около восьмидесяти миллионов человек, но от этого сумасшедшего холода она кажется пострадала намного меньше остальных европейских стран. Да людям пришлось оставить свои дома, но из-за огромной территории им было куда ехать, к тому же в России было такое чудо как снег, из которого, как уже понятно, можно получать очень много воды, ничего не очищая, как у нас в стране, никуда не уезжая и не отдавая за воду, такое количество денег, на которое можно было накормить большую семью. И я очень удивился, когда узнал, что наш путь, с отцом и мамой, лежит именно туда.

— Какую Россию? — спросила мама, — мы не знаем ни языка… ничего, кому там нужны те деньги, что у нас ещё остались, куда ты собрался? Нет, это какой-то бред.

Она стала посреди комнаты, на кухне шумел прибор для очистки воды, а мама смотрела на отца, который сейчас немного пугал меня своей сосредоточенностью, лицо его казалось даже немного злым, а вопросов мамы он будто не слышал.

— Ты оглох или что? — стала повышать голос она, — я не поеду ни в какую Россию, боже, мы могли уехать ещё несколько месяцев назад в какое-нибудь тёплое место, а ты ждал чего, вот, наверное, этого, пока тебя заберут?!

— И что ты будешь делать в тёплом месте? — резко ответил отец, — там просто так нам тоже ничего не дадут, к тому же туда едут все, там нет холода, но нет и еды, хочешь жить впроголодь? Давай — лети.

Он остановился и быстро осмотрел комнату.

— Где наши паспорта?

— Положила в сумку, — будто мгновенно забыв о ссоре, ответила мама.

Отец стал рыться в одной из спортивных сумок на которую показала мама, а когда наконец нашёл три пластиковые карточки — свою, мою и мамину, просто закинул их под диван.

— Ты что совсем с ума сошёл, что ты делаешь? — Она вернулась на прошлый уровень злости и крика.

— Мне не надо чтобы по ней за мной следили, сейчас мы едем в Польшу, пока ещё нет контроля за границами, а из Польши я найду как пробраться дальше у меня там есть знакомый.

В тот день, до наступления ночи стояла ещё очень долгая ругань, а когда стемнело и меня уже начало клонить в сон, мы вышли из дома. Я тогда и подумать не мог, что больше не вернусь сюда никогда.

Мне нравился ночной город, всё детство я редко заставал тёмное время суток, разве что иногда зимой, но не сильно это помнил, в том возрасте один календарный год казался мне намного дольше чем кажется сейчас. Я шёл и любовался высокими зданиями, рядом проносились машины, по магнитной дороге. Конкретно меня это начавшееся приключение даже немного забавляло, отец сказал, что я наконец увижу настоящую колёсную машину, ведь возле нашего дома сделать это было проблематично. Но то что мы ещё и поедем на ней меня вводило в особое настроение, не могу описать его подробней.

Отец шёл первым, следом за ним я, а за мной мама, иногда я поглядывал на неё и видел, как она то ли напугана, то ли расстроена, иногда она пыталась завести разговор с отцом и сказать, что это глупая затея, что нас всё равно словят и даже если мы попадём в Польшу, то дальше нас точно не пропустят, а отец пытался всё объяснить, даже пошучивал.

Мы не могли сесть в поезд, потому что надо было купить билет и использовать те паспорта, что отец забросил за диван, за несколько часов я уже порядком подустал идти, начал чувствовать, что обувь натирает мне ноги, но я помалкивал, потому что будто чувствовал, что стоит мне поныть и вся злость, и раздражения, которые копились сегодня в этих двух людях, выльются на меня.

Но вскоре боль как рукой сняло, потому что мы подошли к стоянке на которой было множество колёсных машин, это не было какой-то особенной редкостью в нашей стране, да и в мире тоже, просто так получилось, что наш дом огибали две магнитные дороги, для машин, которые как-то ездят с помощью магнитов и электричества, я не понимал тогда, не понимаю и сейчас, поэтому даже не буду стараться здесь что-то объяснить. Ещё чуть дальше была городская железная дорога, а недалеко от дома располагался детский сад, в который я ходил, а через пару остановок школа. Из этого в принципе и состоял весь мой мир. Остальное я мог узнать только из всяких видео в интернете.

Кроме машин мы увидели и толпу людей, они бегали, кричали, опять были драки, но в оранжевом свете уличных фонарей это всё почему-то не вызывало у меня никаких эмоций, да и моё безразличие ко всем окружающим людям, но не машинам, подпитывалось ещё и постоянно нарастающим желанием спать. И только чтобы смотреть на эти огромные грузовики и автомобили помельче, я и пытался бороться со сном.

Отец пошёл куда-то в гущу людей, я хотел рвануть за ним, но опять капюшон и опять неизвестная сила, которая как всегда оказалась мамой, удержала меня от этого действия. Я спросил у неё куда он, а она рассказала мне, что сейчас мы поедем на машине и будем ехать до рассвета, когда приедем уже будет день, но там красиво и интересно. Больше я не задавал вопросов — я засыпал. Увидев какое-то подобие лавочки рухнул на неё. Глаза стала окутывать тьма, мне было холодно в течение пути, но сейчас внутри меня будто кто-то разжёг костёр и растекающееся по рукам и ногам тепло, убаюкивало меня ещё сильнее.

Проснулся я уже внутри чего-то, что окрашивало дневной свет в красный, быстро оглядевшись, я увидел своих родителей и выдохнул, отец улыбнулся, наверное, его насмешил мой испуг. Тем не менее ещё несколько секунд я не понимал где мы находимся, что это жужжит, кто все эти люди вокруг нас, у которых были и дети, кажется, моего возраста, и постарше, ехали старики, ехали одинокие люди. По воспоминаниям мне там видится человек сто. Отец стал смотреть на бумажную карту, которую держал ещё до моего пробуждения. В детстве я не понимал, как в них можно ориентироваться, но почему-то любил их рассматривать, а мать смотрела куда-то вдаль. Мы находились в прицепе колёсного грузовика.

— А мы скоро приедем? — спросил я, — мама, я хочу пить.

— У нас нечего пить, — ответила она, так что я почти поверил, но я-то знал, что вся сумка отца наполнена бутылками с водой.

— Так, а у па…, — начал я, но не смог закончить, своё предположение о том, что у отца всё-таки достаточно воды.

— Ты всё выпил уже давно, — резко ответила она, — закрой свой рот и не ной, мы скоро приедем.

Отец озадаченно посмотрел на неё, но не сказал ничего, как и не достал для меня воды, зато стали оборачиваться рядом сидящие люди. Я же в свою очередь успел испугаться мамы и «закрыл свой рот», до самого приезда. Тогда я совсем не понял, почему она была такой злой, но теперь то уже знаю, что достань отец воду его там разорвали бы на куски, в лучшем случае у нас бы отобрали все бутылки, а может даже избили и выбросили бы прямо на ходу. А так измождённые люди решили не тратить силы: мало ли что там несёт этот ребёнок.

Грузовик остановился, а я услышал незнакомую для меня речь, отец шепнул матери, что это польская граница, она же не обратила на его слова никакого внимания. Обрывистые реплики, смешки, хлопок дверью, машина завелась и поехала дальше, мы ехали ещё час, дороги были похуже чем в Германии, а твёрдый пол прицепа, в котором мы находились предоставлял отличную возможность почувствовать каждую неровность асфальтового покрытия.

Машина вновь остановилась, хлопнули двери кабины водителя, кто-то прошёлся вдоль прицепа, странные звуки и вдруг в наше временное жилище ударил дневной свет. Мужчина, который открыл прицепные двери был толстым и седым, на лице белеет недельная щетина. Люди стали медленно двигаться к выходу, мы сидели в самом начале прицепа, поэтому выходили последними, кто-то выходя разминал кости, кто-то сразу чуть ли не бежал подальше от грузовика. Очередь выходить дошла и до нас: сначала вниз спрыгнул отец, взял в руки меня, потом хотел помочь спуститься маме, так же как мне, но она, можно сказать, отбрыкнулась, и не без трудностей, но всё же слезла сама.

Я посмотрел вокруг: светило солнце, но холод стоял такой же как и дома, строения были немного ниже, а это место точно не было городом, людей кроме тех, что вылезли из прицепа, не было видно тоже. Свет немного бил по глазам, мешая осматривать всё вокруг. Куда мы двинемся я не знал. Сейчас я знал только то, что это была Польша. А мою детскую душу, почему-то первый раз за это время, охватила непонятная, будто где-то притаившаяся от меня самого тревога.

Глава 4

Не задерживаясь, в отличие от меня, отец пошел по парковке, чтобы искать машину, которая бы поехала дальше. Если в Германии об этом можно было догадаться по большому количеству людей, то здесь, кроме тех, можно сказать, беженцев, не было никого, стояли только несколько автомобилей, кажется уже давно заброшенных.

Мы тянулись неизвестно куда, по крайней мере мне. Я услышал крики на немецком, это были не крики от драки, а похоже кто-то обращался к отцу, я стал вертеть головой и заметил мужчину, среднего роста, одежда выглядела как-то неестественно, он будто был надут воздухом, думаю дело было в том, что курток было несколько. И действительно, он махал нам одной рукой, зовя к себе, а второй оттягивал плотный серый шарф, чтобы он не мешал ему разговаривать.

— С ребенком! Постойте, — кричал он и уже начинал неспешно, но переходя на небыстрый бег, двигаться к нам, — куда вы вообще собрались?

Отец и мама не реагировали вообще никак, а я пытался смотреть на этого мужчину, и слушать, о чем он кричит, а слышно становилось все лучше, так как каждую секунду он был всё ближе к нам, отец же кажется только ускорял шаг, даже не поворачиваясь в ту сторону.

— Постойте, — запыхавшись, снова сказал мужчина, — мне ничего не нужно, просто может… — он начал снова делать что-то подобное бегу, — …может нам будет легче вдвоем, деньги же не бесконечные.

— Ты мне что, отдашь свои? — спросил отец всё так же на ходу.

— Я знаю как проехать всю Польшу дешевле, а после, я знаю того, кто нас переведет через границу.

— Мне не нужно туда, отвали. — Словно не обращаясь ни к кому ответил отец.

— Эмре, — как-то с надеждой, обратилась к нему мама.

Отец одарил её строгим взглядом. Понятно, что он не хотел ни с кем связываться, особенно с какими-то подозрительными людьми прямо на границе, сразу посчитав этого доброго соотечественника тем, кто скорей всего живет за счёт того, что “помогает” таким вот путникам, проводя их через деревни до машины, но посреди дороги, обычно в безлюдном месте добавилась бы ещё пара-тройка помощников, которая в лучшем случае просто убила бы нас, а в худшем оставила бы на сорокаградусном морозе умирать без воды и еды.

— Может хотя бы выслушаем его? — мама замедляла шаг, хватая отца за руку, — только послушай, если захочешь, то мы сразу пойдем дальше.

— Ладно, — отец остановился и повернулся лицом к тому мужчине и громко заговорил, — что это произошло, что ты хочешь помочь именно нам, а не им? — он показал рукой куда-то в сторону, где ещё разбредались люди, — платить я тебе не буду, как и идти с тобой.

— Ты похож на того кому можно поверить, да и пацан, — он положил руку мне на голову, продавив пух внутри капюшона, — обычно бандиты не берут с собой детей.

Он немного усмехнулся, говоря последние слова, но без злости или ехидства, а как улыбаются или смеются люди, которые хотят понравиться другим.

— Только я что-то не вижу твоих детей, — почти вопросом, сказал ему отец.

— Мои дети уже давно уехали в Австралию, ещё когда ничего подобного и представить было нельзя… учиться поехали, — не убирая своей улыбки сказал мужчина, — а я, дурачок, остался здесь, теперь-то я туда не пробьюсь точно.

К слову Австралия была государством нового порядка, там всё кардинально отличалось от нашего и европейского мира, сейчас, когда мне тридцать пять лет, под Австралией некоторые подразумевают много стран, вообще это называется Океанический Союз, туда входят и Китай, и Япония, и Сингапур, и ещё ряд стран. Когда-то же, начиналось всё с одной Австралии, в которой после ряда потрясений и пришло правительство, принявшееся управлять экономикой почти в ручном режиме, что-то подобное кажется было в России в начале двадцатого века, как я теперь знаю.

Но вернемся к разговору двух мужчин. Этот кандидат в путеводители был среднего роста мужчина, лицо его было не самым располагающим: почти бордовое, с ярко голубыми глазами, а самое интересное для меня — гладковыбритым, в последнее время мужчины не тратили в воду на бритье, да и на то чтобы помыться тоже. Мне почему-то помнится, что у него были очень светлые волосы, но видеть я их конечно же не мог, из-за большого количества одежды. Возраст, навскидку его был около пятидесяти лет.

— Меня зовут Бастиан, — он протянул руку, отец будто ждал, что он должен продолжить говорить, а он и продолжил, — послушай, ты мне нужен потому что ты здоровый парень, у меня есть, что пронести, всякая еда, есть оружие, и все, кто в Польше, все едут дальше в Россию, решайся парень, если ты додумаешься до правильного решения, то через секунду мы пойдем дальше, я знаю где тут есть домик, буквально десять километров, и будет крыша и какое-никакое тепло.

Отец вздохнул, посмотрел на маму, а потом и на меня, с выражением человека, который почти уверен в обмане, но по каким-то причинам делает всё, о чем просит обманщик.

— Меня, зовут Эмре, сына — Тобиас, а это моя жена Лена.

— Здравствуйте, — кивнула мама Бастиану, немного улыбнувшись.

Я не сказал, в свою очередь, вообще ничего, мне казалось, что этого не нужно и, что я вообще здесь очень сильно лишний, да и к тому же мой запал от прогулок по природе пропадал пропорционально тому, как росло моё чувство голода. Я шёл и вспоминал, как когда-то давно, дома, мне абсолютно не нравилось есть, это было чуть ли не наказанием, тогда-то я и подумал, что был ужасно глуп, в те далекие шесть лет, сейчас бы я не отказался ни от какой еды, ни от холодной, ни от горячей. А ещё мысли о том, что нам нужно идти десять километров, может больше, вдруг он округлил в своих словах, ради удобства, километров пять. Но деваться было некуда, да и мама сказала, что идти нам часа три всего лишь. И я шёл, не веря, что такое расстояние можно пройти за три часа. Главное, что в конце пути нас ждёт дом, а дом — это значит тепло и интернет, благодаря этому даже отсутствие еды меня так не расстраивало.

— У вас есть какие-нибудь документы? — обратился Бастиан как бы ко всем, но в большей мере, наверное, к отцу, — они будут совсем не лишними, когда нам понадобится попасть в Россию.

— Ты будто не знаешь, что с документами мы бы не доехали даже до границы, — обрывисто бросил отец, — я не рассчитываю на легальный переезд.

— Ну это смотря какие документы, мои, например, не отслеживаются, ты что не знаешь, как это делать?

— Зачем? Если бы мы всё втроем резко пропали из систем слежения, то полицейские через десять минут были бы у нас, не знаю, когда ты там ломал свой паспорт, у меня на это времени не было точно, — отец вздохнул, — куда мы отправимся после отдыха?

В одной из деревень к нам присоединилась женщина, у нее были видны только глаза, от которых расходились морщины, она не говорила ничего, но по глазам, казалось, что была довольно рада нам. Позже выяснилось, что это была жена Бастиана, примерно такого же возраста, что и он — около пятидесяти. Мама и отец кивнули ей тоже.

— До раннего утра пробудем там, а потом пойдем до одного городка, там будет машина, должна быть, мне ее подготовил друг, надеюсь он уже тоже в России, — Бастиан сделал паузу, — в принципе нам нужно попасть в Беларусь, дальше границы нет, в России всех принимают как беженцев, главное не быть связанным с армией.

Мама немного насторожилась, проявив настороженность тем, что резко глянула на отца, а отец старался не подавать виду, будто бы даже значения слова «армия» не знает.

— Каким образом связанным? — спросил отец.

— Да никаким, был в армии хоть уборщиком — можешь ехать обратно. А что?

— Я подписывал документы о явке в какой-то центр, я даже не особенно читал, но ясно, что это было для армии.

— Ну молись, чтобы тебя занесли в другие списки, может как дезертира… а может вообще про армию не правда, — после паузы, пожимая плечами сказал Бастиан, — я не знаю, но так говорят.

— Откуда вообще у русских какие-то списки? — усмехнувшись отец задал риторический вопрос.

Действительно, весьма странно отправлять списки своим будущим врагам, где по именам перечислена вся армия, вплоть до наёмных гражданских, или уволенных со службы. Бред, но по мере того как я взрослел оказалось, что люди не будут верить в самое логичное и очевидное, а в 99 % случаев отдавать предпочтение какой-то бредятине.

— Может и нет ничего, можешь пока вернуться в Германию, если хочешь, можем добраться до города и полететь в Америку, в Австралию может, ты же вроде молодой, не глупый.

— На Австралию нет денег.

— Тогда, я тебе могу предложить только одно — начинай молиться, — чуть ли не с юмором произнес Бастиан.

Когда я уже не имел сил на то чтобы утешать себя тем, что скоро мы придем, скоро поедим, а моя обувь натерла, кажется, самые больные мозоли в мире, в очередном лесу перед нами появилось маленькое деревянное строение, я такие видел только в своих детских книжках со сказками.

Когда мы подошли к домику, Бастиан неуклюже засунул руку за балку на которой держится небольшой козырёк и вытянул ключ. Пару раз ему не удалось попасть в замочную скважину, в семь лет я называл её просто дыркой, но затем металл внутри двери стал издавать удивительные для меня звуки, и дверь открылась. Жестами Бастиан позвал нас входить. Кажется, температура не сильно отличалась от уличной, но радовало хотя бы то, что здесь не было ветра. Дом — это громко сказано. Обычная деревянная будка, в которой было всего два очень маленьких окна, одно возле двери и одно окно на противоположной стене, посередине комнаты, это строение и состояло из одной комнаты, стояла какая-то ржавая металлическая бочка, ещё рядом аккуратно были сложены дрова.

— Это печь, — ответил на мой не заданный вопрос Бастиан, — сейчас растопим.

И его жена стала брать дрова, укладывать в печи, а затем поджигать их. Сначала наш сегодняшний дом заполнился едким дымом, из-за него у меня даже немного засвербело в глазах, и будто кто-то до боли осушил горло, от этого я невольно кашлянул. Бастиану это показалось смешным. Но вот его жена, всё так же закутанная, была сконцентрирована на своем занятии. Спичка за спичкой, и дерево начало загораться и трещать, жещина, как её звать я ещё не знал, стала активнее подбрасывать дрова, дыма становилось меньше, а тепла больше. Не знаю от чего было оторваться труднее, от настоящего огня, которого я никогда не видел раньше, или теплоты, исходящей от железной бочки, особенно приятной сегодня, практически заглушавшей голод. Я рухнул на пол, на задницу, и всматривался в дырки в металле, свозь которые можно было видеть, как внутри танцует огонь, заставляя дрова щелкать. Из носа покатились сопли.

Первым сбросил верхнюю одежду Бастиан, на улице был ещё день поэтому не сложно было рассмотреть его лицо: оно так и осталось красным, почти бордовым, этот цвет сильно выделял его белые зубы и голубые глаза, его волосы и правда оказались почти белыми, точно не седыми, но очень светлыми. Без куртки он выглядел очень худощавым. Как и его жена, имевшая волосы каштанового цвета, они коротко пострижены, лицо было красивым, оно понравилось мне гораздо больше лица Бастиана, хотя может и он не так плох, но раз насторожился мой отец, то нужно и мне.

— Ой, наконец, — сказала жена Бастиана, разматывая шерстяной шарф, — хоть вздохнуть нормально можно. Не знаю сказал ли вам мое имя этот дядя, меня зовут Грета.

Родители поздоровались с ней, отец стал разбирать наши вещи, достав бутылку воды, он показал её всем, это был кусок льда в пластике.

Тем времен тепло стало брать надо мной верх, а глаза слипаться, но тут Грета подсунула мне кусок еды, что-то красно-коричневое, ломоть сушеного мяса. Раньше я этого даже не видел, а не то чтобы ел.

— Наверное ты здесь самый голодный, — с улыбкой сказала она, — ты только не торопись, чем медленней ешь, тем быстрее наешься.

В этом доме не было не то чтобы интернета, не было даже электричества, я уже буквально лег на пол, взрослые были заняты своим, а на меня накатила такая грусть и страх, что я почти заплакал, но то ли я сдержался, то ли заснул, сейчас и не помню.

Глава 5

Я проснулся от шорохов, которые издавали уже поднявшиеся родители и их спутники. В доме было так же тепло, как в нашей квартире всего лишь один день назад, мне даже не верилось, что прошло так мало времени, по ощущениям казалось мы скитались не меньше недели. В окнах, через деревья проглядывалось черное небо, а комната была залита слабым оранжевым светом от тлеющих углей.

Я медленно, чувствуя незнакомую слабость поднялся с пола, на котором спал и ощутил странную боль во всём теле, хотя не удивительно, особенно если спать на деревянном полу ещё и в такой, то ли сидячей, то ли лежачей позе. Уже было понятно, что нам нужно будет уходить отсюда, но мне этого совсем не хотелось, одна мысль о предстоящем холоде выбивала всякое желание делать хоть что-нибудь. Кстати есть на удивление не тянуло.

Все собирались молча, женщины укутывались посильнее, мужчины перевязывали ботинки, только я, натянув свой головной убор, был уже готов, потому что из всей своей одежды снял только капюшон с тех пор как мы оказались в этом доме. Но тут опять меня остановила мама и перевязала веревки на моей шапке так как ей казалось удобней, а в вдобавок сверху намотала шерстяной шарф, который, наверное, одолжила Грета, он колол лицо, дышать было труднее, да и видно через него почти ничего не было, потому что мама оставила только тоненькое отверстие для глаз.

Бастиан, как и когда мы заходили, первым открыл дверь, в дом повалили, будто бы ожидавшие под дверью, клубы мороза.

Мы возобновили свой путь, я уже знал, что нужно было дойти до машины Бастиана и уже на ней ехать до самой границы. Под ногами хрустели ветки и листья, ветра не было, а небо начинало краснеть, я шел, видя в основном задницы взрослых и они были моим ориентиром. Шарф не давал видеть больше.

Не знаю сколько мы прошагали в километрах, но по времени прошло несколько часов, на улице стало совсем светло, из-за непривычки у меня разнылись заработанные вчера мозоли, я уже начинал злиться на отца, ведь можно было как все улететь в Америку, как говорила мама, а вместо этого я иду и трясусь, не зная, как поставить ногу, чтобы не наступить в очередной раз на свои, пока защищённые слоем кожи раны.

Показалось, что я заметил человеческую фигуру. Хотя вряд ли, откуда люди на никому не нужной пустынной и приграничной зоне, так что мысль о каких-то преследователях я быстро отбросил, да и Бастиан, которого я уже считал знатоком Польши вел себя спокойно и даже не оглядывался.

Так продолжалось ещё некоторое время, буквально несколько минут, но вдруг наш проводник, казалось, без причины остановился, мой отец вроде только-только хотел спросить в чем дело, но через несколько мгновений это стало ясно и без вопросов.

Из ниоткуда стали появляться люди, которые окружали нас и явно не для того чтобы приветственно обнять, они говорили что-то, но я не понимал ни слова, польский язык за день я и не мог бы выучить, к тому же я не видел ещё ни одного поляка. Одетые в лохмотья, грязные, намного грязнее нас всех и вооруженные ножами, они повышали голос, что-то кричали, а кто-то из них смеялся, оголяя свои то ли гнилые, то ли просто грязные, будто от угля зубы. Не знаю, как так получилось, но мне не было страшно, наверное, боль в ногах заглушала всё остальные чувства. И снова это. Я повалился на землю от того, что опять кто-то потащил меня за капюшон, на сей раз это был отец. Он закинул меня в середину уже нашего кольца из четырех человек.

— Закрой уши, — крикнул мне отец, — со всей силы!

Я надавил руками на капюшон, как только мог, чтобы выполнить просьбу отца, но звуки всё равно нарушали созданную мной преграду. Бастиан что-то говорил этим людям на польском, хихикал, наверное, от нервов, я всё так же мало что видел, и другим, наверное, казалось комичным как я верчу головой пытаясь увидеть что-нибудь через щель в шарфе.

До нас уже оставалось несколько метров, как мой отец из кармана достал настоящий пистолет, но первым похоже выстрелил Бастиан, непроизвольно я зажмурил глаза, и всё так же со всей силы давил на куртку, чтобы ничего не слышать, но это не помогало. Было четыре выстрела, это я помню очень красочно, и двое из тех, что нападали на нас стали убегать, Бастиан побежал за ними, выстрелил, промахнулся, ещё выстрел, на этот раз в цель. Один грабитель всё же убежал.

— Бегом! — крикнул он всем нам, — не стойте вы, быстрее.

Отец забросил меня, как огромный арбуз, себе на плечо, а я изо всех сил вцепился в его одежду, Грета и мама бежали за нами, я удивлялся скорости этой, уже не молодой женщины, она, наверное, при желании могла обогнать и Бастиана. Шарфик наехал на глаза, теперь не видно было вообще ничего, отец пытался докричаться до Бастиана, спросить сколько ещё бежать, но тот не отвечал. Неожиданно я почувствовал, как меня обдало потоком холодного ветра, а в шарфе стало светлее: мы выбежали из леса на какой-то пустырь.

Отец поставил меня на землю, а я первым делом стянул шарф с глаз, чтобы осмотреться, сейчас я даже не вспоминал как первый раз в жизни увидел убийство, увидел мертвецов, ведь когда я видел задержания в Берлине, то думал, что все останутся живы, как в кино. А сейчас я старался понять зачем мы сюда пришли, вообще не понимая, чему так рад Бастиан, похоже кроме меня никто не удивлялся его то ли широкой улыбке, то ли оскалу.

Он подошёл к небольшому, не больше одного метра, холму, немного попрыгал по нему и стал ногой разбрасывать листья и землю, потом обнаружил кусок чёрной такни и потянул за него, перед нами стала открываться маленькая, красная колесная машина, старый опель, которому уже лет двадцать, немного прикопан в землю.

— Вы бы знали сколько мне это стоило, но мой дружок всё равно молодец, я даже не представляю, как он это сделал, — наверное смеясь произнес Бастиан, — ну садитесь, отсюда надо ехать очень быстро, очень.

И мы повалили словно лавина, к машине, наверное, жил бы я в Германии, то очень сильно радовался этой поездке, но сейчас меня вообще не донимали мысли о том, что я еду первый раз в машине вообще, до этого только на поездах, так ещё и на настоящей колесной машине. Легковой конечно же, грузовик за поездку я не считал, я просто сидел внутри красного прицепа. Но уже это было не важно.

Бастиан сидел за рулём, а рядом отец, сзади, где и так было тесно, между наших сумок, каким-то почти волшебным образом поместились, Грета, мама и я. Багажник был забит канистрами с бензином, который сейчас попахивал на весь салон, но мне этот запах даже немного нравился.

Мы ехали по замёрзшему полю, оставляя следы на голубоватом инее, Бастиан гнал быстрей, чем это было безопасно, мне так, по крайней мере, казалось.

— Вот для этого ты мне и был нужен, — сказал он, посматривая на отца, — я честно говоря думал, что кто-нибудь нападет раньше.

— Откуда это все? — спросил отец, видимо, про автомобиль, а Бастиан будто не слышал вопроса.

— Ты первый раз стрелял? Как-то даже и неплохо, один раз ты конечно промазал с пары метров, ну ладно, сейчас нас уже вряд ли остановят, будем ехать по грунтовым дорогам, давно заброшенным. Если повезет даже, наверное, купим еды в одном месте.

Отец помрачнел, будто только сейчас осознал, что убил человека, а наш водитель, похоже, понял его.

— Послушай, если не стрелять, то можно оказаться на их месте, я уже прошёл и проехал очень много, я иду ещё с Бельгии, всю твою страну проехал, думаешь на меня первый раз напали? Меня разок даже обворовали, потом обворовал я, у тебя в стране было ещё хуже. Я недели три пробирался через Германию, потому что дорог как вот эта почти нет, а на нормальной кажется уже даже копы хотят тебя раздеть.

— Откуда эта машина, как ты вообще понимаешь куда идти? — переспросил отец снова.

— Так это ты собрался за две минуты и поехал в Россию, а я планировал, давно, правда я планировал поход, обычный, просто дойти до края польской границы, а тут такое, Грета вот не планировала, а тоже путешествует, — Бастиан усмехнулся, хотя точнее сказать хрюкнул — а машина, ну я заплатил старому другу за неё, раз в пять больше чем она стоит, наверное, он уже в Китае, тратит мои денежки.

— Он отсюда, из Польши?

— Ну да, — пожав плечами ответил Бастиан, — а что?

Отец покрутил головой из стороны в сторону, видимо это означало ответ “ничего”.

Бастиан вдруг решил возобновить старую беседу:

— Эмре, ты что серьезно не знаешь куда ехать в России, как туда вообще попадать?

— Я рассчитывал купить телефон где-нибудь в Беларуси, и уже оттуда смотреть куда ехать, я же инженер, наверное, понадоблюсь где-нибудь.

— Эх, когда-то давно в телефонах были специальные чипы, можно было достать и выбросить, всё, больше тебя не отследить, сейчас то да, только новый покупать. А русский ты знаешь кстати?

— Можно на английском, — ответил отец.

— Не в России, — хмыкнул Бастиан, — там надо знать русский, хотя, смотря конечно какой ты инженер, что ты строишь?

Мама где-то взяла яблоко и дала мне, а Грета снова дала небольшой кусок мяса, я медленно жевал свою единственную на сегодня еду и с увлечением слушал мужчин, сидящих спереди.

— Нет, я занимаюсь поездами, но в последнее время вообще расписанием поездов. А почему ты сам не отправишься в Китай? — сделав паузу спросил отец, — раз там есть друг.

— Друг есть, а денег нет, надо раза в два больше чем тут у меня и туда пускают только людей с большим опытом в нужной им профессии, или с большими деньгами. Я работал в заповедниках кем-то вроде лесника, это не то, что они хотят видеть. Хотя какую-никакую сумму накопил, но отдал детям, у меня вот только несколько тысяч сейчас есть.

— Как и у меня. Тысяча на телефон, это если повезёт. У вас не собирали армию? Странно, что солдаты не справляются с безоружными и им нужны ещё люди.

— Эмре, — Бастиан с улыбкой посмотрел на отца, — это для войны, а не для устранения беспорядков в Берлине или в Париже, они нападут или на Африку, или на Россию, но скорей всего второе, там меньше людей и больше воды, и чем дальше уехать на восток, тем меньше шансов, что эта война нас заденет.

— Вряд ли кто-то нападет на русских, — усомнился отец.

— Ну посмотрим.

Мы выехали на асфальтовую дорогу.

— Скоро будет маленький магазин, может купим еды, а если повезёт, то украдем, — опять улыбался Бастиан, — пойдём втроем, жену и парня своего оставляй тут, Лена, ты умеешь ездить на такой?

— Не очень, но попробую, — ответила с сомнениями мама.

— Главное не перепутай педали, газ справа, — Бастиан развернул свое красное, улыбчивое, лицо к маме, — там могут быть и другие туристы, может надо будет бежать от магазина до машины как олимпийский чемпион, так я что на тебя надеюсь.

Мама слегка улыбнулась и кивнула Бастиану.

Спустя время мы подъехали к маленькому кирпичном домику, сквозь большие окна неосвещённого здания просматривались товары, можно было разглядеть консервные банки, бутылки с водой, вокруг висела напрягающая душу тишина.

Глава 6

Бастиан сильно хлопнул дверью выходя из машины и, оглядываясь, стал быстрым шагом идти к магазину, за ним не отставая шли мой отец и Грета. Мама в это время перелезла на водительское место. Посмотрела туда, где находятся педали и положила руку на ключ зажигания. Тогда-то я и сделал вывод о том, сколько лет было этой машине, ведь ключи — это серьёзная древность. Мамины руки тряслись, а взгляд был неотрывно устремлён в сторону магазина. Все трое уже несколько минут как вошли туда.

Прошло не очень много времени, как двери здания открылись, мама завела машину, ещё раз посмотрела на педали, наверное, нащупала газ ногой и стала ждать пока кто-нибудь выбежит, всё как велел Бастиан. Из открытой двери магазина донёсся звук выстрела, который ещё несколько раз повторился, оттуда выбежал мой отец, держа за локоть, почти тащив за собой Грету, мама полезла на заднее сиденье открывать им двери, но из-за трясущихся рук ничего не получалось сделать, кажется она даже не понимала, как их открывать, тогда я открыл свою. В это время, последним, из магазина выбежал Бастиан, стали слышны крики опять, видимо, на польском языке. А может быть криков и не было, а это просто моё воображение само добавило деталей в воспоминания, но через несколько мгновений я испытал страх такой силы, что мурашки забегали по спине, а сердце начало биться так, что я думал оно может выломать рёбра.

— Едь! Едь! — кричал отец, стремительно приближаясь к машине, оставалось кажется метров пять, — давай.

Мама словно не слышала его, не делала вообще ничего, старалась вытереть слёзы, машину уже полностью наполнил неприятный холод, а я, не сводя глаз с выхода магазина увидел, как на живот падает Бастиан, пуля попала ему прямо в голову. Грета невольно обернулась, она не успела издать и звука, только кажется её лицо отображало весь ужас, какой только можно, но в ту же секунду несколько пуль угодили ей в ноги, она сильно закричала, не знаю слышал ли я такой крик, будто не человеческий, когда-нибудь потом. Как и её муж, Грета рухнула на землю, а мой отец рванул, почти не останавливаясь к машине, и каким-то почти нырком оказался рядом со мной. В это же мгновение машина тронулась с места. Всё это происходило кажется секунд пять, у меня же в воспоминаниях это растянулось на часы.

Грета плакала и кричала, когда мы не очень быстро, видимо быстрей у мамы не получалось отъезжали от стоянки. Я не мог оторвать глаз ни от Бастиана, ни от его жены, попеременно смотря на них обоих, только вот Грета ещё была живой и нуждалась в нас больше, чем в чём-либо другом, но мама разобралась с передачами машины и резко рванула вперёд. Пули тех людей напоследок угодили в зеркало, боковое и переднее стекло, оставив просто по отверстию в них. Отец забрался в машину полностью и захлопнул за собой дверь, от страха я не мог не то что плакать, я не мог ничего сказать, этот ужас безвыходного положения, наверное, я испытал первый раз в жизни, а ещё понимание того, что ты не можешь ничего сделать, и это не игра в телефоне отца, в которой можно ловить сколько влезет ударов и пуль, а мне хватит и одной, чтобы моя жизнь оборвалась за секунду. Потом-то я конечно расплакался и вроде бы плакал довольно долго, просил поехать уже домой, поесть, говорил, что мне надоел холод, хотя в глубине души я понимал, что ничего этого уже не может быть, ни тепла, ни дома.

Чуть-чуть опередив меня, от своего онемения от страха отошла мама. Отошла сразу к крику.

— Это всё из-за тебя, — очень зло и очень громко бросила она, сильно вдавливая пальцы в руль, — в Россию, какую Россию?

И она просто закричала, выплёскивая в крике всю свою злость и страх. Отец сидел рядом со мной на заднем сиденье и смотрел на неё с лицом на котором отображались испуг и растерянность одновременно.

Дальше из мамы стали сыпаться все матерные слова какие она только знала, потом она просто остановила машину, упёрлась в руль и начала плакать. Отец пересел вперёд, к ней. Он только потянул руку, чтобы дотронуться до маминого плеча, как она резко оторвала голову от руля и сказала:

— Поехали назад, пожалуйста, там было безопасней чем здесь, сделаешь, что от тебя просят, явишься куда нужно, поехали, — она стала убирать волосы, прилипшие к мокрым от слёз щекам, — подумай о Тобиасе, да он даже не говорит ничего, посмотри ты на него, он перепуганный настолько, что не может слова сказать.

Отец только отрицательно покачал головой.

— Так, а что ты собираешься делать? — взорвалась снова мама, — ты даже не знаешь в какую сторону нам нужно, даже не знаешь где мы, как ты вообще пройдёшь через границу, если на польской тебя арестуют скорей всего, как дезертира, придурок, расскажи, что ты там придумал в своей тупой башке?

— Ты видишь, что мы сейчас в глуши и здесь вот что происходит? — спокойно, будто бы добрый учитель говорит со снова провинившимся хулиганом.

Она продолжала смотреть на него и тяжело дышать, зачем-то поглядывая на меня, будто я мог чем-то помочь в этом споре, я вообще кажется в те секунды находился возле магазина, по крайней мере моё сознание.

— В городах всё ещё хуже, — продолжил отец, — особенно в нашем, около Берлина, да даже в Польше, где меньше людей вообще, но даже тут мы уже встряли два раза. Это, во-первых. Во-вторых, если я уйду в армию вы не будете нужны никому, никаких денег ничего, Тобиас уже большой, тебе не будут платить ничего совсем, как ты там будешь жить, когда у нас повсюду такие магазины, а голодных ещё больше, в несколько раз. А как доехать до границы? Ну, это решаемо.

Кажется, его объяснения никак не успокоили и не убедили маму. Всё так же неотрывно, всё так же с горящей ненавистью её глаза сверли в отце дыру.

— Что у тебя там решаемо? Говори, как ехать, а не решаемо, за те деньги, что ты потратил на вот это путешествие можно было улететь в Африку и вообще забыть об этих морозах, к тому же туда летит не больше, чем едет в Россию. — закончив, она дёрнула подбородком вверх, как бы без слов, но с раздражением спрашивая, что делать дальше.

— Выедем на асфальтовую дорогу и по знакам доедем до границы.

— До границы? — казалось, что она снова близка к тому, чтобы перейти на крик, который как-то почти больно звенел у меня в ушах, — с Германией нет границы. Мне всё равно, я еду домой, можешь выйти отсюда и иди в свою Россию.

— Мы поедем к границе с Беларусью, я тебе могу сказать тоже самое, что ты тоже можешь выйти и пойти обратно, но отправиться туда где почти сто миллионов голодных, без воды, скорей всего почти без еды, или туда где восемьдесят миллионов не менее голодных, но много диких лесов, рек, и снега, который, если ты забыла, и есть вода.

— Подумай о Тобиасе, я прошу тебя.

— Ну так сама и подумай, — теперь рявкнул в ответ отец, у которого видимо тоже спокойствие, будто нити, натянулось и лопнуло в эту секунду, — выходи оттуда, я поеду.

Перетянувшись через неё, отец открыл дверь и чуть ли не выкинул резким толчком маму из машины. Она, поняв, что отец разозлился в несколько раз сильней неё, стала вылезать сама.

Обменявшись местами, отец сразу завёл машину и поехал, с таким ощущением, что ему было плевать успеет сесть мама или нет, потому что она кажется села только наполовину, а он уже рванул вперёд. Отец молчал, мама пыталась что-то говорить, почти плакала вместе со мной, ведь я отошёл от шока, точнее кажется он у меня выходил из глаз и уж, извините, из носа, только в более густом виде.

Когда я немного успокоился и увлёкся польскими пейзажами, которые в основном представляли собой сверкающие от белого инея поля и редкие деревни, иногда мимо нас проезжали машины, видимо люди начинали скапливаться в городах, потому что крупные магазины были именно там, а есть-то нужно всем. По этой причине и мы ехали словно по давно оставленной пустыне, хотя скорее всего ещё полгода назад каждый заброшенный дом на нашем пути имел хозяина.

Какое-то время я читал знаки, иногда попадались названия знакомых немецких городов, очень редко, и загнутая, наверное, показывающая разворот стрелка, и всё чаще встречали слова, которые я не слышал в том возрасте никогда, Минск, Брест, Гродно, как эти города называют в Беларуси и России, а цифры рядом с названием городов на этих знаках постоянно уменьшались

Родители молчали, только еле слышна работа старого механического мотора, под равномерное урчание которого, чувствуя огромный голод, я и заснул, проснулся я уже в Беларуси. Не знаю каким образом без документов, на той старинной развалюхе, мы попали в другую страну, ведь как выяснилось потом с Германией у Польши границы практически не было, а вот с Беларусью она была полноценной и строго охраняемой. Но тем не менее мы были здесь.

Часть 2. Глава 7

— Где мы, — спросил я, еле открыв глаза и осмотревшись вокруг, — это что, Россия?

Отец немного улыбаясь покачал головой.

Холодный свет от ламп бил мне в глаза, заставляя их невольно щуриться, стены довольно просторного помещения были выкрашены цветом оттенка, которого я не знаю, наверное, бирюзовым, возле окна стоял стол и стул, а всё остальное помещение занимали деревянные скамейки, на которых плотно расселись люди. Помещение было наполнено тихим гулом человеческий голосов, все старались говорить практически шёпотом, смотря в пол, будто пытались что-то друг от друга скрыть, хотя так и было, беженцы, проделавшие путь похожий на наш, уже невольно опасались любых других людей и не важно насколько вероятно сейчас им кто-то может нанести вред.

Только я встал и выпрямился мама дала мне бутылку воды, лёд внутри неё растаял, даже капель конденсата на пластике не было, видимо мы уже здесь много часов.

— А когда мы поедем дальше? — вытек вопрос из моих умозаключений.

— Пока это не известно, сейчас придёт мужчина и скажет, кого из этих всех людей пустят ехать туда, куда они хотят.

— А когда можно будет помыться? — не унимался я со своими вопросами.

Я уже чувствовал свою вонь изо рта, чувствовал те же запахи от родителей и от их тел, мамины волосы от грязи казались просто всегда мокрыми, у нас было все, чтобы избавиться от этих запахов, и даже, в принципе вода, но тратить воду на такое было просто нельзя.

— Может быть в поезде, если нас пустят дальше, — прошептала мне мама.

Мы находились в приграничной зоне, специально сделанном месте для беженцев, наша семья являлась далеко не первой, кто уже пытался переехать куда-нибудь на восток. Сначала прибывающим из Европы не везло так как нам, для них ещё не было построено совсем никаких зданий, люди ждали днями, а некоторые неделями просто на улице, кто-то побогаче покупал палатки, так как местные жители с обеих сторон границы организовали торговлю со значительно завышенными ценами, раза в три превышающими цены на такие же товары в любом другом месте. Но тут либо спи на земле, либо плати.

Проблемы с погодой начались ещё прошлой весной, просто летом температура редко поднималась больше пяти градусов, температурные рекорды бились и бились, но отовсюду транслировалась информация о том, что это временно, со следующей недели обязательно станет теплее, или в следующем месяце, это уж точно. Но были те, кто этому не верил и стал ехать ещё летом, самый основной поток начался тогда же, когда начались проблемы с водой. Кто-то переезжал в восточные районы Польши, где с водой ещё было неплохо, кто-то как мы, ехал в Россию.

Чем дальше двигаться на восток, тем меньше проблем с пресной водой, но всё так же холодно. Тогда, когда мы переезжали об этом толком никто не знал, я уже чуть раньше описывал аргументы отца по этому поводу. И конечно же страны, обладающие этим, наконец-то, оценённым по достоинству ресурсом использовали его на максимум. Беларусь была одним из тех государств, где проблем с водой практически не было, разве что в некоторых районах. Кроме того, что они продавали эту воду в Европу, я не знаю по какой цене, но точно очень завышенной, так ещё и все желающие сюда въехать, даже транзитом, обязаны заплатить. Я слышал, что лет сто назад всё было в точности наоборот, люди из русскоговорящих стран тратили огромные деньги, чтобы просто попасть в Европу.

Как потом я узнал: просто въезд стоит около двух тысяч долларов, одни сутки пребывания в том здании, практически бараке без воды и туалета стоили сто баксов за человека, ну и естественно еда с ценой, так же сильно больше чем обычно. Тут имелись и места более пригодные для жизни, прямо на границе, там были и кровати и душ, но такое себе позволить могли, неверное только, одна сотая процента от всех посетителей приграничной зоны.

Конкретно мы находились здесь первые сутки, я не знал сколько у отца есть денег, но скорей всего очень мало, я как-то краем уха слышал, что он взял с собой из дома около десяти тысяч, одну мы точно заплатили за переезд в Польшу, Бастиану не платили ничего, но как, я уже писал это было не совсем наше решение, скорей всего родители отдали шесть тысяч, чтобы просто проехать границу, как они это сделали без документов, я так и не узнал. Хотя тут можно предположить, что установить наши личности не составляет проблем, надо только сказать наши имена и где мы живём, как становилось понятно кто мы, а может отец дал кому-то взятку, я не знаю. В общем в итоге у нас должно было остаться что-то около трёх тысяч евро, стоит отметить, что цены каждый день росли, так как каждый день, если не час, наши деньги теряли свою цену.

Плюс каждый день нужно было платить за наше пребывание здесь, до тех пор, пока не назовут наши имена.

Раз в несколько часов в помещение заходил человек в форме, называл фамилии и люди быстро схватив своё имущество, не сильно даже складывая в сумки, теряя одежду, документы и телефоны выбегали из комнаты. Тут же начиналась драка, особенно если это был телефон, одежда особо никого-то и не интересовала, можно и не говорить о том, что все пытались всё украсть, когда мужчины выходили в туалет, на его женщину могли тут же напасть и отобрать всё, что им хотелось, несколько человек, самые опасные были те, кто без семьи, они, сбиваясь в кучи человека по три или, иногда, пять могли напасть и на семью, даже при отце этого же семейства, он один с тремя никак справиться не мог. Из-за этого в туалет стали ходить прямо в помещении. Не знаю, как описать образовавшуюся вонь от тел и от испражнений.

Люди, покинувшие здание, отправлялись на поезд до России, или до той страны которую они могли себе позволить. Вся система состояла в том, что беженцы попадали в Беларусь и заполняли документы, всякие опросники о том, где хотят остаться, куда направляются, в зависимости от страны были свои меры. Если это была Россия, то туда, конечно же, за большую плату отправляли запрос, разрешают ли они въехать тому или иному человеку. Если доплатить, то белорусские пограничники ещё выслали бы российским гарантии того, что вы не представляете опасности, мол вели себя хорошо, платежеспособны, с армией Европы связи не выявлены. Если, кстати, эти связи вдруг выявлены вас никто не депортировал, платите за жизнь в бирюзовой комнате пока хватит денег, а вот потом уже вас просто выбрасывали на улицу, где из путей только один — обратно в Польшу.

Дни шли, человек в форме приходил, люди уходили, заходили новые, а мы всё сидели и исправно платили. Раз в день мама ходила за едой, это была тарелка жидкого супа с картошкой и больше кажется ничем, правильнее это даже назвать солёная вода с картошкой, трудно представить за сколько она продавалось. Но там и вода, и какая-то еда. Отец оставался сторожить вещи, несколько раз еду отбирали по дороге, но чаще нам везло. Когда прошло дней десять, отец начал думать, что нас и не пустят, что всё-таки связь с армией есть, мы просто тратим деньги впустую. Он выглядел настолько подавленным, что даже мать сжалилась над ним, пытаясь успокоить его тем, что помимо нас есть те, кто сидит тут ещё дольше, старики, которые не нужны армии, например, их тоже не выпускают отсюда. Но тут вошёл ещё не запомнившийся мне, наверное, новый, работник пограничной службы внешность которого почему-то въелась с первого взгляда. Он был небольшого роста, немного полноват, короткие чёрные волосы, а также большие лобные залысины. И ещё высокий, совсем не подходящий ему голос.

Открыв дверь, он запустил за собой клубы морозного пара, поздоровался со всеми на английском и улыбнулся, открыв свои бумаги он стал читать фамилии таких же как и мы беженцев, после нескольких человек он выкрикнул и нашу. Я обрадовался, даже вроде бы запрыгал так, будто вообще всё кончилось, а с завтрашнего дня всё станет хорошо. Не знаю из-за чего, хотя просто покинуть эту комнату с негаснущим светом, в которой я пробыл десять, или даже больше дней для меня было большой удачей.

Мать застегнула одежду, отец схватил заметно опустевшую сумку с водой, точней сказать почти полностью опустевшую сумку. Собрав всё своё, и как потом выяснится кое-что чужое, мы пошли за пограничником. Выйдя на улицу я спустя долгое время ощутил колючий мороз на щеках. Но думать о погоде было некогда, пограничник двигался к воротам, за которыми можно было увидеть автобусы, возле одного взад-вперёд прохаживался человек. Мы и группа людей пошли к ним.

На плохом английском, тепло одетый, похожий на шар человек заговорил с нами чуть ли не как робот, будто кто-то внутри него включили запись:

— Внимание! Автобус стоит сто долларов или евро за одно место, то есть если вы впятером влезете на одно — с вас сто баксов, пойти пешком — бесплатно, куда идти я вам конечно же не буду объяснять, потому что это в мои обязанности не входит, автобус едет до вокзала, на котором вы сможете купить билеты на поезд до Смоленска, кто не знает это ближайший к Беларуси большой город в России. Так же с вокзала вы можете отправиться куда пожелаете, исходя из ваших разрешений на въезд. Попрошу вас оставаться на месте.

Он ушёл куда-то и вернулся с тёмно-зелёным ящиком из которого торчали какие-то браслеты или пояса. Когда он вытянул один стало ясно, что всё-таки это были браслеты.

— Так, сейчас я на каждого из вас надену по вот такому прибору, — вот тогда он и достал один браслет и демонстрируя всем нам, нас было человек семь, крутил им в воздухе, — его хватает ровно на сорок восемь часов с момента включения, куда его одеть решайте сами. Это датчик слежения, но внутри есть ампула с ядом. Не бойтесь, в течение этих двух суток вам не будет ничего, не будет ничего и после этого времени если вы будете за пределами нашей страны, он просто раскроется и его можно будет выбросить. Если же вы решите остаться здесь — то уж извините. При попытке снять браслет точно так же в вас введётся яд. Всё.

Дальше уже одевая браслеты, он стал объяснять, что поделать ничего нельзя, невозможно принять всех людей, которые приезжают, надо переправлять их дальше, тут либо плати, либо двигайся на восток. Сказал, что он нам не завидует, но что поделать, такие настали времена.

Кто-то решил сказать, что это бесчеловечно и не зря про них, русских, ходят такие слухи. Мужчина с браслетами поднял своё лицо, украшенное добрейшей улыбкой и сказал: «Если бы всё было наоборот, вы бы просто засыпали нас известью». Я кстати тогда не знал, что такое известь, потом, на обучении, нам рассказывали, для чего её применяли на войне, которая была в середине двадцатого века.

Остальные же безмолвно повиновались, все вроде пытались быть бодрыми, но даже говорить никому больше не хотелось, да и, наверное, не было сил, бодрости хватало только на то чтобы просто стоять.

Отец понёс вещи в автобус, втроём мы сели на одно место, это в общем-то было несложно, а ехать нужно было не больше нескольких часов.

На вокзале выяснилось, что три билета стоят все деньги, что у нас остались. А такая система, как была в автобусе, чтобы мы втроём заняли одно место, тут не работала. И вот совершенно без денег мы оказались в поезде до Смоленска. «Положение безысходное», — подумал я фразой из мультика или фильма, но отец вытянул два телефона откуда-то из наших сумок, украл он их или подобрал валявшийся из никем не замеченных на полу, я не знаю, один из них он сбыл в тот же день.

Глава 8

Прихватив один из телефонов, которые он только что нам показывал, отец пошёл между вагонами, в глубь поезда, а вернулся через несколько часов с деньгами. Он продал поцарапанный и явно старый, вообще не знаю каким образом работающий, телефон за тысячу долларов. Думаю, такой в обычное время вряд ли не нужен был бы кому-то и за десятку.

Ехать оставалось около восьми часов, этот поезд был самым дешевым и самым медленным, набитым, за редким исключением, немцами и поляками, которые, как и мы, отдали последнее, что у них было, только бы уехать туда где ещё оставалась работа и еда. Вода и погода перевернули всё в этом мире, жители севера России сейчас резко стали жить лучше всех в Европе, привыкшие к холодам, промышляющие рыболовством и охотой, они вообще скорей всего мало ощутили какие-либо особенные изменения.

— Где мы будем жить в России? — задала вполне естественный вопрос мама.

— На первое время мы точно останемся в Смоленске, я буду искать, что можно мне там делать, может наши люди уже там более-менее обжились и дадут какую-нибудь работу мне.

Мама смотрела в пол, она кажется просто не могла поверить, что отец настолько нерасчётливо всё сделал. Будто она только что поняла, что отец не имеет никакого четкого представления о следующем шаге. Она тяжело вздохнула и стала о чём-то говорить со мной, это было что-то не важное и не интересное, я только помню, что начал ощущать слабость в руках и ногах, даже чуть испугался, но, наверное, это было нормально — как может что-то не заболеть если я голодный уже почти месяц, питаюсь раз в день каким-то похлёбками, и это если ещё повезёт. Я смотрел за быстроменяющимся пейзажем за окном, отец перебирал наши вещи, пересматривал вещи, оставшиеся от Бастиана. После изучения багажа папа сел, выдохнул, посмотрел на меня, улыбнулся и сказал:

— Пошли, кое-что покажу.

Мне совсем не хотелось вставать, не потому что было не интересно, или отец действовал мне на нервы также, как и матери, совсем нет, просто само вставание, казалось, сейчас дастся мне тяжело. Но тем не менее, не выражая особо радости я встал и поплёлся за ним в конец нашего вагона обитого, наверное, белым пластиком. По дороге до места в которое меня вёл отец я заглядывал к другим пассажирам, которые то во что-то играли, то изучали своё тряпье, то ругались, то кто-то кого-то наоборот жалел, но никто не ел и не пил. Я только чуть позже понял, что это было бы, наверное, самое опасное занятие в том поезде. За воду и еду теперь убивают гораздо быстрее чем за деньги, которые для многих стали просто бумажками. Тем не менее мы пришли к тому месту, куда вёл меня отец — это был обычный туалет, но туалет означал то, что там была вода. Естественно в таком месте уже встроилась очередь.

Открывал и закрывал дверь вооруженный сотрудник поезда, все пассажиры нашего вагона, тут не было граждан ни Беларуси, ни России, для которых все эти, так сказать, водные процедуры были бы бесплатны, для нас бесплатно было только пять минут на человека, дальше либо выходишь, либо на ближайшей станции тебя высадят из поезда, а там как хочешь. Хотя может насчёт последнего отец меня и обманул, но так сказал мне именно он, шутя или нет, я забыл потом спросить.

Какие-то люди стояли с бутылками, кто-то, как и мы с пустыми руками. Хоть и медленно, но очередь дошла до нас, подтянутый мужчина в синей форме и с каким-то почти агрессивным выражением лица открыл передо мной дверь, и на английском сказал, что у меня пять минут и время идёт с закрытия двери, тогда половину слов я не понял, но когда зашёл, то был почти в трансе. Отвернул кран и оттуда к моему удивлению полилась сильная, сильная, а не как у нас дома, струя воды, которая к тому же была чистой и что больше всего меня вводило в состояние близкое к эйфории — она была тёплой. Первым делом я начал пить, пил я кажется довольно долго, наверное, из пяти минут четыре, потом умыл лицо и дверь обратно в вагон открылась передо мной. Я смотрел на отца так будто в его власти было решать выходить мне или нет, но решать мог только тот человек с суровым лицом. Отец взял меня за мокрую руку и вытянул из туалета, сказал подождать его и никуда не ходить, что я и сделал.

Придя обратно, я стал рассказывать маме о своём походе в туалет, так будто это было главное развлечение в моей жизни, я был так рад помыть руки и лицо, стереть с него всё за это время, что кажется почти забыл, что совсем недавно я думал где бы взять сил, чтобы оторвать себя от полки на которой лежал.

Чуть позже, если это называть мытьём, то помыться сходила и мама, а мы стремительно приближались к Смоленску.

Когда наш поезд прибыл на вокзал, на улице уже была чёрная ночь, темноту которой разделяли на куски чёрные высокие фонари, они работали чередуясь, первый горит, второй нет, наверное, для экономии. По вагону прошёлся проводник оповещая всех, что поезд прибыл, а я через окно заметил людей в серой, такой она казалась тогда ночью, военной форме, у них были закрыты все части тела кроме глаз. За спинами они носили автоматы, и внимательно, не отводя взглядов, смотрели за поездом, будто он может передумать и резко поехать дальше.

Мы вышли из вагона и не успели ступить на землю, как маме по плечу постучал человек в форме, когда она испуганно посмотрела на него он указал на группу людей, таких же, как и мы, возможно я их даже видел раньше в поезде. Мы безропотно пошли туда, куда нам указали. Было видно главного человека, он единственный разговаривал здесь, не сказать, что как-то злобно, но настроен был явно недобродушно, его форма так же отличалась — была немного светлее, чем у остальных солдат или полицейских.

Спустя какое-то время, за которое я снова успел промёрзнуть до костей и начал кашлять, каждый раз испытывая всё новые оттенки боли в лёгких и в горле, нас развели по помещениям на подобие тех, что были на границе в Беларуси. Сюда вошёл, кажется тот же мужчина, что разговаривал возле поезда и рассказал почему мы находимся именно здесь и сколько будем находиться.

Оказалось, что тут будет проводиться повторное установление личности и, если у них не возникнет никаких подозрений — добро пожаловать в Россию. Было тепло и я заснул, проспал я кажется совсем чуть-чуть, вроде бы только закрыл глаза, как тут же отец разбудил меня и сказал, что нам надо идти, я спросил куда и уже не помню, что он мне ответил.

Как можно догадаться — нам разрешили окончательный въезд. Мы были вольны двигаться в любую сторону без ограничений. Но исходя из тех денег, что у нас были двигаться мы могли только по самому Смоленску.

Каким-то образом родители нашли нам жильё, вроде им подсказали такие же беженцы.

Я помню эти трущобы. Мы сняли одну маленькую комнату, которая, наверное, не сильно превышала размеры нашего купе в поезде. Стены были выкрашены тёмно-зелёной краской, которую можно было увидеть только днём, потому что никакого электричества тут не было, с наступлением темноты свет в нашем новом доме был разве что от редких уличных фонарей. Но это было совершенно не важно, главное, что тут была вода и какое-никакое отопление, создававшее небольшую положительную температуру внутри помещения. Отец сказал, что можем прожить тут минимум месяц, на те деньги, что есть. Сотню он уже успел потратить на пауэр-банк для телефона, с помощью которого и хотел узнать где можно найти работу и куда нам двигаться дальше. Потому что оставаться в Смоленске надолго было очень тяжело, этот город в который постоянно пребывали люди из других стран, как и во многие пограничные города России теперь. Цены вырастали каждый день, а поняв, что вы приезжий и русские, и такие же приезжие как мы, но чуть укоренившиеся, взвинчивали и без того завышенные цены на любой, без исключений, товар.

Отец всё-таки нашёл работу, он был кем-то вроде грузчика, если я ничего не путаю, мама тоже куда-то уходила на целый день, а я оставался один в нашей тёмно-зелёной комнате. Постоянно я испытывал какой-то необъяснимый для себя самого страх, днями я мог сидеть около окна выглядывая кого-то из своих родителей, но не увидев их глаза щипали слёзы. К тому же проблемы со здоровьем давали о себе знать, я кашлял всё громче и всё кажется страшнее, мама, приложив руку ко лбу сказала, что температура у меня точно есть и надо врач. Помню, как отец полез считать деньги, запрятанные в дебрях старой, покосившейся мебели, которая шла в дополнение к нашей квартире, и сказал, что тут вряд ли хватит на врача. Как обычно, что гражданам не стоило почти ничего, для таких как мы обходилось в целое состояние, но если учесть, что в другие страны попасть вообще нельзя или это могут сделать только очень богатые люди, то обижаться не на что.

Дни шли, я, то кажется, шёл на поправку, то заболевал снова, родители стали пропадать на ещё больше времени, а эта комната, из которой я не выходил с того дня как мы сюда приехали стала давить на меня ещё больше, буквально сводя с ума в те часы, когда я находился здесь один, особенно жутко мне становилось, когда я думал, что это вообще никогда не закончится, что я всю жизнь проведу в этих шести, а может четырёх квадратных метрах.

С едой дела более или менее наладились, я ел не самое плохое в мире, иногда несколько раз в день, изредка, может быть раз в месяц я даже мог помыться горячей водой и хоть и самым дешевым мылом, но меня устраивало. Мы бы, наверное, так и жили, но помню в одно утро я встал, сделал несколько шагов и будто перестав чувствовать ноги просто рухнул на пол.

Невероятным везением оказалось то, что буквально за несколько дней до этого отец нашёл работу на атомной станции, которую в то время как раз основательно ремонтировали, хорошо платили даже приезжим, проблема была только в том, что это всё находилось далеко на севере. Был бы я здоров отец вполне мог бы поехать один и присылать нам деньги, но врач, на которого родители потратили какую-то очень большую сумму сказал, что ждать тут нельзя. План состоял в том, что мы едем на север, на последние деньги накупив мне лекарства, а там, сразу же, продолжаем лечение, ведь на новой работе платить отцу должны были бы намного больше. Всё было бы хорошо, если бы я не заболел, мы, наверное, даже смогли бы жить как в Германии, через какое-то время конечно. Но, к сожалению, я не знал, как договориться со своей болезнью, именно тогда, я даже не знал, как она называется.

Глава 9

Мы стали собираться так же быстро, как недавно в Германии, точней сказать собирались родители, потому что стоило мне пройти несколько шагов, как в глазах начинало темнеть. Я пил много воды, много и потел, при этом мне постоянно было холодно и меня трясло целыми днями, не говоря уже о ежедневно усиливающемся кашле, заболел бы я чуть пораньше уже скорей всего умер, ведь наш путь из Германии, в таком состоянии не осилил бы и взрослый человек.

На все лекарства, которые были мне нужны не хватало денег, удивительно, что хватало хотя бы на что-то, но тем не менее имея несколько ампул с прозрачной бесцветной жидкостью, какие-то таблетки и разное множество, скорей всего, бесполезных трав для отваров мы отправились в новый путь.

Печора — это относительно новый город, потому что его построили в двадцатом веке, так сложилось, что тут всегда, можно сказать, добывали энергию, а сейчас во времена, когда мне было семь, там подошёл срок ремонта атомной станции, не понятно зачем существующей в безлюдном районе, но, наверное, для военных целей. Отец также, как и у нас дома должен был заниматься чем-то, связанным с транспортом, его прошлый опыт вроде бы как позволял это делать, он даже говорил, что мог быть занять место и повыше, но всех без гражданства могут нанять максимум помощниками инженеров, однако даже на такой работе он кажется должен был зарабатывать в два раза больше чем разнорабочий или грузчик.

Новый город заметно отличался от Смоленска. После того гула и суеты, которая стояла в приграничном населённом пункте, тут казалось, что люди отсутствуют совсем, мы приехали сюда днём и город прорезали зимние солнечные лучи. Старые русские дома из серого кирпича, которым уже скорей всего лет за сто, большое количество пустых мест, очень мало высоких домов и совсем немного машин, а ещё, что бросилось мне в глаза, так это то, что город был покрыт, почти полностью, магнитными дорогами, прямо как та, что проходила возле нашего дома в Германии, только ездить по ним было некому.

Здесь, во всей России, кажется кроме Москвы, в которой было миллионов двадцать людей, катастрофически не хватало жителей, поэтому получить сначала временное разрешение, а потом и гражданство вообще не было проблемой. Единственное требование, как я потом узнал — иммигрант никогда не должен был служить в армии или работать на неё, хоть в какой-нибудь роли, мой отец вообще скорей всего дезертир, я думаю так его должны были считать там, на родине, не должен был вызывать сомнений у русских, поэтому, видимо, нас не так долго мариновали по приезде в Смоленск.

Мы разместились в месте похожем на наше прежнее жилище, только стены были не зелёные, а вообще не крашенные, окно побольше, но что тут было просто из области фантастики, так это то, что у нас комнате температура стояла градусов пятнадцать или двадцать, я такой жары не ощущал всю жизнь, которую на тот момент помнил. В кране текла по-настоящему горячая вода, впервые за долгое время я выкупался, конечно мечтать об интернете было довольно глупо, потому что наше жильё всё-таки оставалось жильём для бедняков, но я к тому моменту вообще забыл о такой роскоши, да и что толку от интернета без компьютера.

Прошла неделя, отец работал, нам еле хватало на еду и на лекарства мне, мама ничего не могла найти в этом городе для себя, чтобы тоже подзаработать денег, поэтому сидела целыми днями со мной. На каких-то обрывках бумаги я помню, как решал примеры, писал диктанты, а она проверяла, я тогда даже думал, что немного счастлив, что тут даже лучше, чем дома, но всё равно таил надежду и мечтал, как же я обрадуюсь, когда мы, наконец-то, поедем обратно в Германию. Я не знал ни даты, ни времени, да мне и не было особенно нужно, родители уже обсуждали как отправят меня в местную школу, проблема в том, что я не знаю русского, но на математике он не сильно нужен, да и мол до осени может быть я немного подтяну свои знания по местному языку. Я ещё помню, как сказал, что мы же, наверное, вернёмся домой, что мол зачем вы думаете о каких-то там русских школах, отец, как всегда немного с улыбкой, сказал: «Ну так, на всякий случай».

К третьей неделе жизни в Печоре, я почти выздоровел. Мысли всё больше заполнялись детскими мечтаниями.

Я думал, что ещё немного подождать и кончится этот странный холодный год, наступит весна и всё само собой наладится. К тому же ещё и мама нашла работу за совсем небольшие деньги, но это в любом случае лучше, чем ничего. Можно было бы сказать, что всё налаживается, но как только у меня пропала температура, она появилась у отца. Теперь заболел он.

Похожий на мой кашель, появлялся у него уже давно, отец был бледным и немного непохожим на самого себя, я это замечал, но не сильно обращал внимание, думал, что это мне кажется, что с моим отцом точно ничего не может произойти. Не знаю откуда это взялось в моей голове, но так мне казалось. Тогда в семь лет я не знал, чем я переболел, теперь уже понимаю, что это было воспаление лёгких, не удивительно для ребёнка, сделавшего прогулку подобную моей. Отец какое-то время ходил на работу, приносил домой еду, но в один день уже не смог подняться.

— Нужны антибиотики, может осталось что-то? — спросил он, не смотря ни на кого, но скорей всего спрашивая маму, — мы же вроде купили немного больше.

— Всё ушло на Тобиаса, — сказала она так, будто я сам решил наслать на себя свою болезнь.

Я в это время молча сидел на полу, со своим дурацким видом, в какой-то меховой жилетке поверх свитера и протёртых на коленях штанах, невольно слушая этот разговор.

— А деньги? — спросил он снова прокашлявшись.

— Завтра куплю, что смогу, ты сейчас лежи спокойно, и завтра лежи, никуда не ходи, — сказала мама и поправила одеяло, которым был укрыт отец.

Отец отвечал что-то про работу, что завтра надо будет всё равно идти, а то его выгонят, а вылететь отсюда сейчас было бы совсем не кстати. Мама только качала головой, а я сидел и чувствовал вину за то, что он сейчас лежит и трясётся как недавно в Смоленске я. Мне никто тогда не говорил, что это я виноват, но я уже способен был и сам до такого догадаться.

На следующее утро он всё-таки встал и пошёл работать, вернувшись с половины дня без денег, даже за это отработанное время. Он рухнул на диван, и я не знаю, тёк ли это пот, может это были слёзы, но он молча лежал, смотря и на меня, и в никуда. А я в свою очередь сидел и не знал, что мне делать под этим взглядом, который будто впечатывал моё тело и всю мою судьбу в эту российскую вселенную, будто каждая секунда отсекала меня от дома в Германии, может быть он ждал, что я что-то скажу, но я не мог, я в те секунды будто выпал из собственного тела и тоже мог только смотреть на него.

Хлопнула дверь, это зашла мама. Того, что она заработала хватило на некоторые лекарства, но это была вроде бы только треть от необходимого количества, мы всё ещё являлись не гражданами и для нас цена была выше чем для остальных, гражданство давали, при определённых условиях, спустя год проживания в России. Она вколола отцу содержимое ампулы, такое же как недавно мне, он потрогал её за плечо и отвернулся, сказал, что может быть заснёт, может завтра станет лучше.

На завтра ему не стало лучше, но он провёл со мной день так, будто и не был больным, мы так же занимались математикой, он говорил, что если ещё поработает немного, ведь его не уволят за болезнь, разве что не будут платить, то через несколько месяцев мы купим компьютер и будет интернет. Всё как раньше, а там как он сказал: «Посмотрим по погоде», в ответ на мой самый популярный вопрос в то время — когда же мы поедем домой. У него всё так же потел лоб, и я видел, что он испытывает странный холод, как я, когда вроде бы тепло, но ты трясёшься, да ещё и через слово кашлял, но всё-таки говорил со мной, а не как вчера, когда мы провели несколько часов глядя друг на друга.

— А сколько ты ещё будешь болеть? — спросил я, когда он снова начав кашлять отошёл от меня, — я — три недели болел.

— Не знаю, Тобиас, мы тебя просто начали быстро лечить, а я вот брыкался до последнего, ты так не делай никогда, если есть проблема, то решай сразу, а то потом, как видишь, только, — он снова сделал паузу чтобы кашлять, одной рукой закрыв рот, а второй поднял, указательный палец вверх, как бы удерживая моё внимание, — потом только хуже. Теперь вон я сижу дома, а одна мама работает.

— Ты знаешь, что она делает на работе?

— Убирается в магазине, здесь не очень много работы вообще для людей, а чтобы она работала вместе со мной у неё мало опыта, к нам тут немного завышают требования.

— А почему так, потому что наши люди ничего не знают?

— Да нет, конечно, — отец улыбнулся, — просто мы сюда приехали из другой страны, сейчас такое время, что никому не нужны те, кто не может ничего, глупый или слабый, вон как я сейчас, русские просто не хотят кормить всяких лентяев зря, в лагерях для беженцев, хватает же таких хитрых, которые даже не собираются работать.

Снова приступ кашля, каждый раз у отца на глазах выступали непроизвольные слёзы, не такие, которыми плачут, а такие как когда сильно сжимаешь глаза или пытаешься поднять то, что тебе не под силу.

— Чего у русских, вместо людей, магазины не убирают машины тогда? — не знаю из какой логики я вывел такой вопрос, но так тогда подумалось.

Отец пожал плечами и ответил:

— Машина же тоже стоит денег, чтобы её купить и содержать, не знаю сколько, но можно платить человеку несколько лет эти же деньги, к тому же ещё заставить делать лишнее, делать усерднее, робот если не может куда-то залезть, то тут уже ничего не сделаешь, а человека можно вынудить лазить куда угодно.

Он сделал небольшую паузу, а потом сказал:

— Пойдёшь в школу, Тобиас, ты больше всего думай о том, кем тебе быть, чтобы твоя работа нужна была всегда, сейчас это, наверное, работа военного, они вон, видишь, что у нас, что в России живут лучше всех, может денег и немного, но зато если заболеешь, то больница — бесплатно…в общем следи за миром, а не витай в облаках.

Я конечно запомнил, но не сильно тогда понял, что он имел ввиду, тем не менее, понимающе кивнул.

Эти дни у меня путаются, и я не помню точно, сколько времени тогда прошло, но помню день, серый, почти чёрный, с такими же черными облаками в окне, от сильного ветра гнулись безлиственные деревья, скорей всего это было начало февраля 2093 года. Я проснулся от маминого плача, протяжного, будто не её голосом, стал крутить головой не понимая, что это вообще за звук и откуда он, но через несколько мгновений увидел маму и отца странно лежащего, удивительно безмятежного, это хорошо отпечаталось у меня в памяти: шерстяной свитер, чуть отросшие, отдающие синевой чёрные волосы, густая борода вокруг закрытого рта. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы всё понять — отец умер. А потом ещё несколько чтобы первая плеть самобичевания ударила прямо в цель, в моё сердце, или душу, не знаю куда там: «случилось это из-за меня», — словно удар хлыстом, полоснуло по душе в мыслях.

Глава 10

Где-то в середине дня пришли люди, двое мужчин, как обычно сильно укутанные одеждой, на лицах вязаные маски только лишь с прорезями для глаз, вокруг которых ещё не растаял иней. От мужчин в прямом смысле веяло холодом, мать пыталась о чем-то с ними говорить, но они не понимали ни немецкий, ни английский. Зато понимали своё предназначение: переложив тело отца в плохо сбитый деревянный ящик, я не могу назвать это по-другому, они подняли его и понесли так, будто нужно было спустить пустой шкаф на первый этаж, я быстро закутывался в свои ещё можно сказать новые, хоть и порядочно грязные вещи, потому что мы должны были спуститься с ними. Отца везли в крематорий.

К нашему дому было трудно подъехать, поэтому нам с мамой пришлось немного пройти до транспорта этих мужчин, к старой русской машине, конечно у неё было какое-то название, но никаких надписей, даже на русском не было, внутри она была того же цвета что и снаружи — тёмно-зелёного, такого цвета обычно трава поздней осенью. Никакой обивки на дверях, голый метал, мне даже трудно представить, когда сделали эту машину, наверное, лет семьдесят назад, конечно из механических частей тут все сменили несколько раз, но корпус точно был откуда-то из начала века.

Они завели мотор, и мы тронулись с места, после того как автомобиль издал такой дикий рык, что можно сравнить с каким-нибудь животным, попутно ещё выплеснув за собой черное облако отработанного газа. Ехать было не долго, минут пятнадцать максимум, там, в крематории они проделали всё тоже самое: взяли коробку, куда-то отнесли, через считанное время нам отдали небольшую урну с прахом. Она где-то и осталась в той квартире, что мы жили. Наверное, стоит там до сих пор, потому что мой печорский дом, скорей всего, давным-давно заброшен.

Я помню, что всё время молчал, всё время хотелось плакать, сам сильно не понимая от чего именно, от страха или от отчаяния, что в жизни дальше меня ждёт только плохое, потому что другого тогда, в семь лет, я не сильно и помнил.

Так и началась моя новая жизнь, немая, и тихая, потому что раньше я точно считал себя довольно весёлым парнем, мы с отцом часто смеялись над теми глупостями, что я делал в Германии, он смеялся с моих шуток, скорей всего они и смешными-то не были, его скорей веселило, что те вещи в принципе мне кажутся смешными, например меня до истерики доводило слово свинья, мне достаточно было просто услышать это и боль в животе от смеха обеспечена, а ещё когда кто-то смешно, или не обязательно смешно, но падал. Причём мне этого даже не нужно было видеть, достаточно было бы и рассказа вроде: «Шел мужик и упал» — это был почти запрещённый удар. И я думал, что всем смешно так же, как и мне, поэтому часто родителям приходилось слушать истории по-разному начинающиеся, но всегда заканчивающиеся падением.

А теперь это осталось где-то позади, будто и было не со мной. Да и сам я перестал на себя быть похожим, теперь у меня росли волосы, которые некому было брить, потому что раньше всегда это делал отец, я похудел настолько, что с меня сваливались все штаны, которые у меня были. Питались мы в основном, точней всегда, только консервами, потому что свежие овощи в нашем городе, наверное, даже и не продавались, они были настоящей роскошью, которую можно было привезти только из южной части планеты за какие-то невероятные деньги.

Прошло время, прошёл мой день рождения, точную дату которого я в те времена даже не знал. По календарю наступила весна. Только от того, что обычно называют весной было крайне мало. На улице потеплело до двадцати градусов мороза, а ветра стали менее сбивающими с ног, но в домах у людей по-прежнему было неплохо, была вода, а местные магазины были полны консервированной еды. Всё шло серо и скучно, я стал выходить на улицу, а мать стала пить, не водопроводную воду, а всякое дерьмо, которое тоже продавалось в избытке. Первое время я просто не понимал, что вообще с ней происходит, она как-то не так разговаривает, как-то вообще не так себя ведёт, я из своей детской наивности думал, что мне кажется. Но в один день всё же понял.

Как обычно её не было дома до поздней ночи, со своей работы она приходила как правило часов в шесть вечера, сегодня же уже был час ночи. Я почти спал, но услышал, как открывается дверной замок, потом, с противным скрипом, открылась и вся остальная дверь. Мать стояла и держалась за ручку, двигая дверью вперед-назад и пытаясь поймать равновесие, практически с омерзением глядя на меня, потом всё же нашла в себе силы отпустить дверь, а после завалилась в ванную, где был и унитаз, склонившись над ним она стала блевать. Извиваясь, пытаясь устоять на коленях и издавая разной мерзости звуки, она делала всё так будто меня там не было, или наоборот — будто бы ей хотелось, чтобы я на это посмотрел. А я и смотрел, испытывая какой-то хтонический ужас, опустошение, во мне всё рушилось, я знал, что такие люди бывают, видел их и в Германии, не говоря уже об интернете, но точно не думал, что это произойдёт со мной, мне было противно, от себя, или от неё, не знаю.

— Что смотришь? Ты не видишь, маме плохо, — она вытерла рвоту, оставшуюся около рта, — принеси что-нибудь мне попить. А вообще я хочу сцать.

И она стала карабкаться на унитаз, постоянно соскальзывая, падая будто всё было смазано маслом, не помню, чем закончился тот вечер, на следующий день, она пришла с работы и вела себя так, будто бы днём ранее ничего не случалось.

К лету, которое было не особенно теплей зимы, я уже на хорошем уровне знал русский язык, потому что как-то так вышло, что меня самого нашли русские дети, я ничего не понимал, потом до меня дошло, что они хотят, чтобы я повторял за ними слова, я и повторял, это конечно же были матерные слова. Тогда я думал, что же смешного и может быть мне вообще стоит обидеться, но их добродушные лица заставляли забывать о таких мыслях, через пару месяцев я уже понял, что это были за слова, и мне тоже стало смешно, и с их шутки надо мной и просто с тех слов. Сам стал более-менее, простыми предложениями говорить, к тому же большое количество слов из английского облегчало наше общение, интернет, телефон, комп, это всё было понятно для меня, хоть и осталось в моей другой жизни.

Дни текли один за другим, в конце августа я узнал, что мать даже устроила меня в местную школу. Я уже вполне мог её посещать и даже шёл сразу в третий класс, так как моих знаний в математике полученных от отца вполне хватало, за лето мой русский стал ещё чуть лучше, хоть грамматика и была ужасной, но прямо в моём классе были русские, которые писали не особенно лучше меня.

Часто мне приходилось слышать от детей, что мою мать видели пьяной, но это не было чем-то вроде издевательства, здесь у многих было так, это будто поговорить о погоде для взрослых, так для нищих детей обсудить, что вытворяли и как смешно вчера ходили-падали их пьяные родственники, кто где подрался и так далее. Это меня не трогало и тем более не пугало вообще.

Пугало немного другое: каждый раз как я шёл домой, я молился все богам, что знал в том возрасте, чтобы дома никого не было, мечтать о том, что мать будет трезвой было бы ужасной наглостью, хотя трезвой она и была дня три в неделю. Но кроме этого дома ещё и часто находились её друзья и подруги. А вот это уже был настоящий ад.

Каждый раз заходя домой я слышал чей-нибудь дебильный смех, я не мог просто пройти мимо, мне нужно было сделать радостное лицо и поздороваться, на меня при этом смотрели как на кусок дерьма и ничего не отвечая выдыхали сигаретный дым, а вот если я не поздороваюсь, то потом был бы скандал, мол я не уважаю друзей и знакомых моей матери. Эти животные с разбавленными спиртом мозгами, считали себя довольно крутыми личностями, ведь каждый из них имел какую-никакую, а работу и достаточное количество денег для продолжения своей пустой и воняющей водкой жизни.

В один день я зашёл домой, скинул своё пальто, ведь в «немецкую» куртку я уже не помещался, а носил вместо неё какие-то старые лохмотья, которые и называю пальто, и, уже раздевшись, попытался проскользнуть в комнату как услышал в след наглый и оскорбительный крик, мужским голосом:

— Э, — я остановился и обернувшись посмотрел на сидящих за столом троих людей, двое мужчин и моя мать, один из них, жирный, смотрел на меня сквозь коричневатые линзы очков, — ты что не здороваешься, дебильный?

Мать смотрела на меня пьяными глазами с отвращением, или с интересом, мол что же этот зверёк сделает. На её лице застыла глупая издевательская улыбка.

— Ну у него и рожа, — продолжил толстяк, подталкивая мать в бок, — такая тупая, чего ты такой-тупой-то? А? Всё, пшёл отсюда — с важным видом махнув ладонью в сторону комнаты сказал он.

Я смотрел на него ещё несколько секунд, а потом сказал, куда ему идти, это было одно из первых моих словосочетаний на русском, наверное, я сказал, даже без акцента. Жирный изменился в лице, второй мужчина засмеялся, а лицо моей матери теперь стало злым. Я же пошёл в свою комнату. Через несколько минут туда вбежала и мать.

— Пошёл и извинился, быстро! — стала кричать она. — Ты тупая скотина, как разговариваешь со взрослым, ублюдок.

— Я не пойду. — Ответил я, перебирая свои учебники, раскладывая их на полу будто гадалка карты, делая вид, что моё занятие имеет смысл, конечно же смысла в этом не было, я просто не хотел смотреть на мать и инстинктивно изображал важную деятельность.

Она подошла и влепила мне пощечину, я же просто смотрел на неё, никак не реагируя на жгучую боль в щеке, не прошло и нескольких секунд, как она схватила меня за волосы, и сильно потянув за них, приблизила моё лицо к своему. В нос ударил сильный и мерзкий запах спиртного.

— Я сказала, ты пойдёшь и извинишься, — и потянула меня так, чтобы мне всё же пришлось встать, — вставай урод, ты отца своего довёл и мне теперь жизнь портишь? Я тебя научу, сука.

Сам не помню, как так получилось, но что было сил я ударил ей по руке, и она отпустила мои волосы, и закричала так, будто я разрядил в неё обойму.

— Ты отца своего убил, и теперь на меня кидаешься, — повторяла она, — урод тупой, зачем вообще я тебя родила? — это был не вопрос.

— Ты пьяная! — почти сквозь слёзы, будто бы моей матери было не плевать, крикнул я, словно надеялся отрезвить её этим словом.

Она кажется разозлилась её сильнее, переходя на мерзкий визг стала трепать меня за одежду.

А я уже не мог себя контролировать. Когда я услышал, что это я убил отца, у меня брызнули слёзы, а все силы, которые только были в моём восьмилетнем теле собрались в кулак, которым я и ударил ей в лицо, у неё треснула губа и пошла кровь, прикрывая, если это можно так назвать, рану, она выбежала на кухню.

Через несколько мгновений вошёл толстый и сказал, что сейчас он меня научит уважать мать. Так сильно избит я, наверное, ещё не был, с утра я не мог и движения сделать, чтобы у меня чего-то не болело, при этом я не помню, что мне тогда было больно во время самого избиения, а потом ночью я засыпал, испытывая какое-то необъяснимое тепло по всему телу, тепло и обидно.

Мать же с утра вела себя как обычно, будто бы вчера вообще ничего не случилось.

Так и продолжалось это всё до даты, которую я уже точно запомнил и не забуду никогда.

В школе закончилась первая четверть, 31 октября был последний день, я учился очень хорошо, по всем предметам, кроме русского, по объективным причинам, я даже не знал, как писать некоторые буквы, но математика у меня шла просто на отлично.

Я как обычно зашёл после школы домой, не поздоровавшись, и уже никто меня не заставлял, прошёл в свою комнату. Заметил, что на кухне сидит какая-то женщина, вроде бы старше матери, а может быть просто дольше употребляющая алкоголь. Как обычно до поздней ночи стоял противных смех от глупых шуток и крики без какого-либо повода, табачный дым заполнил всю квартиру и комнату где я был в том числе. Где-то после часа ночи, я услышал, как они куда-то уходят, подумал, что, наверное, хотят достать ещё спиртного, это не было для меня новостью, они часто так делали, а я тогда ждал, когда же придёт мама, вдруг с ней что-то случится.

Ждал и в эту ночь, прошёл час, а потом два, потом я увидел, что уже больше четырёх часов утра, я не в силах бороться со сном сдался. Не пришла она и после моего пробуждения, как и в течение дня, как и в течение всех последующих лет. Не знаю куда она отправилась, может назад в Германию, а может просто уехала куда-то на юг, жива ли до сих пор. Это мне не известно, и я никогда, кроме первого же дня «пропажи» и не стремился узнать.

Часть 3. Глава 11

Мои первые настоящие школьные каникулы начались с того, что я проснулся в нашей квартире и сразу глянул на место, где спала мать, кровать была такой же нетронутой, как и ночью, домой явно никто не заходил, я же со всем упорством, что у меня было, надеялся, что в следующую секунду она откроет дверь и войдёт домой, может быть будет злая и будет ругать меня сам пока не знаю за что. Но эта секунда всё не наступала, никто не возвращался. Бывало во время пьянок я думал, что хорошо бы ей куда-нибудь исчезнуть, чтобы эти крики и вонь хотя бы ненадолго прекратились, она бывало и исчезала, но, когда я просыпался утром — всегда была дома. Сейчас же мне было стыдно за те мысли, если можно так сказать, я жалел, что мог так думать. Сердце начинало бешено колотиться, потому что какая-то часть меня догадывалась, что она уже не вернётся, а другая пресекала на корню эти мысли, хотя часы уже стояли далеко не утренние. Я натянул своё доисторическое пальто, внутри которого там, где пришиваются рукава, торчали куски синтепона, отыскал ботинки, которые мне где-то ещё добыл отец и пошёл на улицу. Я не знаю где я собирался найти свою мать, но я уже просто не мог сидеть в четырёх стенах, они сводили меня с ума, каждое мгновение увеличивая мой страх перед одиночеством, голодом и всем тем, что я думал, пока сидел дома один.

Я спустился вниз, с нашего пятого или шестого этажа, я уже не помню, и пошёл куда глядят глаза, дети, которые были на улице узнали меня по одежде, так как лица не было видно, окрикнули, но я не обратил никакого внимания, продолжая свой уверенный путь без какой-либо цели. С начала я думал, что пойду искать мать куда-то к её друзьям, но я не знал даже как их зовут, а не то чтобы где они жили, и мне не пришло ничего лучше в голову, чтобы пойти к ней на работу. Крупный магазин был у нас здесь всего лишь один, да и не очень далеко до дома, я добрался до него, как сейчас мне вспоминается где-то за час.

И вот я уже стою перед огромным серебристым ангаром, огромными белыми русскими буквами было на фасаде написано «Добро» или что-то в этом духе, я уже тогда понимал значение этого слова и мог прочитать, на парковке было почти пусто, несколько военных машин и несколько гражданских, людей пока не было видно вообще, это в общем-то и не удивительно, так как был будний день. Быстрыми шагами, потому что порядком уже замёрз, я пошёл внутрь.

За небольшим коридором начинался гипермаркет, залитые белым светом ламп стояли различные товары. Ожидаемо и внутри было пусто, туда-сюда медлительно плавали, не могу назвать их передвижение ходьбой, несколько продавцов, ни одного человека не в зелёной униформе этого магазина, то есть покупателя, пока не было видно. Похоже это сейчас главный клиент магазина — я.

В моей голове всё становилось ещё более сюрреалистичным, я впервые забрёл так далеко от дома, я собирался искать тут свою мать, продавцы постоянно пялились на меня, хотя это не удивительно, обычно субъекты, выглядящие как я приходили что-нибудь украсть, но точно не в такое мёртвое время.

Бродил по торговому залу, смотря между рядами, иногда бегал, в голове были мысли, что я уже не помню, как домой добраться, голод давал о себе знать, как бы скручивая мой желудок, как скручивают тряпку отжимая воду. Похоже эти поиски могли бы длиться до тех пор, пока я не свалился бы с ног, но тут кто-то строго прикрикнул на меня.

— Что ты здесь лазишь? — услышал я мужской голос и сразу повернулся.

В метрах пяти от меня стоял мужчина в зелёной жилетке, таких же зелёных штанах и белой рубашке, продавец, его лицо не выражало никаких эмоций он просто стоял и ждал ответа от меня.

— Ищу маму, — непринуждённо сказал я, попутно удивившись насколько без акцента это получилось.

— А когда она сюда пришла?

— Не знаю, — ответил я, — может быть утром.

— Пойдём, — сказал продавец и мотнул головой в неопределённом направлении.

Я повиновался. Через какую-нибудь минуту мы были у охранника, высокого и поджарого мужчины с лысиной, на вид ему было около лет сорока. Он начал задавать мне вопросы, я описал приметы матери как мог, оказалось, что всё что я помню так это то, что у неё коричневые волосы, какой рост, я не знал, цвет глаз не помнил. Они переглядывались думая, как такое возможно, а я удивлялся не меньше чем они. Кажется, даже, что сотрудники хотели меня просто выставить из магазина, решив, что я пришёл всё-таки что-нибудь украсть, как тут прозвучал самый полезный вопрос.

— Ладно, — на выдохе сказал охранник — как её зовут-то ты хоть помнишь? — без намёка на злость или издевательство спросил он.

— Лена, — сразу же ответил я.

— Это сужает круг, — покачал головой и с сарказмом сказал охранник, — а фамилия какая?

— Далал.

Так это эта, — выпалил продавец изрядно удивившись, а я подумал, что он заикается, — работает у нас. Твоя мама Лена Далал, немка, убирается здесь?

— Да.

— Так чего ты молчишь-то тогда, подошёл бы сразу спросил у работников, ну чего ты не подошёл-то?

Но это, в общем-то, был не вопрос, отвечать мне по крайней мере показалось не нужным.

Мы сразу отправились к следующему человеку, вроде бы именно начальнику матери, он посмотрел в свои таблицы на компьютере, новом и хорошем, монитор был большим, с одной стороны это был просто кусок чёрного стекла, прямоугольной формы, а с другой плыли данные о рабочих, такого я не видел у нас дома в Германии. Этот начальник и сообщил, что сегодня у Лены Далал выходной день и её тут и не должно было быть, говорил он как-то почти с отвращением, уж точно не хотя, точней хотел он только того, чтобы я вместе с продавцом скорее вышли из его комнаты без окон, с тёмно-серыми стенами, и стеллажами заваленными всяким барахлом для уборки.

Продавец сказал, что сегодня тут я свою маму не найду точно. Вокруг нас начинали кружить женщины в такой же зелёной форме, поглядывая, что же это за ребёнок, с которым ходит их старший сотрудник, он им конечно же рассказал, некоторые пожали плечами, так, что казалось почти ожидали меня тут увидеть. Из магазина меня никто не гнал, женщины покормили меня, как обычно консервами, но продавец тоже не та работа, чтобы позволить себе свежую еду, да её тут почти и не было, а в конце дня этот мужчина подвёз меня до дома на своей машине. То была русская машина, но новая, совсем не такая на которой везли отца, внутри всё красиво светилось, большую часть пути ей вообще никто не управлял, только уже перед моим домом, где кончилась карта, продавец всё взял в свои руки и остановился около подъезда.

Я сразу глянул с надеждой в свои окна, хотел увидеть включенный свет, но его там не оказалось, только чёрные стёкла слабо отражающие зимний закат и будто покрывающие своей чернотой детскую душу. Потом мой мозг придумал, что может быть мама уже легла спать.

— Ну она уже, наверное, дома, парень, — подпитал мужчина надежду во мне, — беги, если что, то ты заходи к нам.

— Хорошо, — ответил я уже стоя на улице и слегка надавил на дверь машины, а она закрылась.

Пока я поднимался по лестнице вспоминал этого продавца, он даже дал мне свой номер телефона, чтобы я не ходил пешком сюда, потому что как он сказал: «Погода не лётная», вообще не понял, что это значит, рассказывал мне и про Россию, и про магазин, спрашивал почему мы приехали именно сюда, а я только пожимал плечами, я последний человек, который знал, зачем нужно было ехать именно в эту морозильную камеру. Но в общем-то мне было чуть легче, что получилось с кем-то поговорить, если бы ещё и не было так страшно заходить в пустую квартиру.

В кармане своего пальто я сжимал номер телефона, только бы не потерять его, но что толку, когда звонить мне было неоткуда.

Надеясь, что дверь будет открыта я немного толкнул её, но нет, вставил ключ и повернул, вошёл домой, обуви никакой не стоит около входа, внутри мёртвая тишина, иногда только слышны шаги людей, живущих сверху и странное жужжание, это, наверное, звук тишины, я рванул в комнату и там никого не обнаружил.

Рухнув на матрас, на котором спал, стал плакать, это был плач не из жалости к себе, просто я не знал, что ещё делать, а так мне, кажется, легчало, а спустя какое-то время заснул.

На утро снова ничего не изменилось, но уже хотелось есть, на удивление в холодильнике, в который я заглянул первый раз со времени пропажи матери, было полно еды, полно было её и на столе.

Я собрал весь мусор, окурки и бутылки, что остались от последней попойки, которые предыдущие сутки никто не трогал как можно догадаться, и думал: вот я уберусь и мама придёт, вот я убрался, значит надо сделать ещё что-то и она придёт, это были глупые игры моего сознания со мной, дающие каждый раз немного надежды и позволяющие отвлечься, но никто, как можно догадаться, не приходил.

Каникулы кончились, кончилась и еда в холодильнике, а я пошёл в школу, не знаю на кого я был похож, но дети меня как-то сторонились, никто не мог знать, что у меня дома что-то случилось, но они будто чувствовали, мой страх, мою боль, и боялись, что я заражу их этим, есть хотелось, поэтому я выносил в столовой всё что мог выпросить у работниц из еды и вроде бы не так уж плохо себя чувствовал, но продукты — это очень ценная вещь, выпрашивать становилось всё трудней и я начал голодать. Учителя на это не сильно обращали внимания, я был беженцем, а все мы выглядели голодными и больными, все в лохмотьях, да и многие из русских не сильно от нас отличались, поэтому тревогу никто не бил из-за моего резкого похудания, может никто и не замечал, ведь худой я был всегда.

Не знаю сколько бы ещё так продолжалась эта жизнь, наверное, не долго, но в один день, я как обычно упал на свой матрас и смотря в окно пытался не думать о том, что хочется есть, к тому же я обпился тёплой воды, а это мне всегда немного помогало, как тут замок в двери повернулся. Дверь открылась, а в коридоре загорелся свет, я подорвался со своего места как напуганное животное, только вот я был неожиданно радостный, я думал, что наконец-то вернулась мама, но вылетев из комнаты опешил так же, как и стоящая в дверях женщина. Конечно, перед ней появился какой-то полутораметровый зверёк с длинными черными волосами, будто смазанными жиром, в ободранной кофте и штанах, да и с лицом скорей всего серым как асфальт. Недолго мы стояли и смотрели друг на друга. У неё были темно-коричневые, с прядями седины, короткие волосы, зачёсанные то ли на бок, то ли назад, телосложение для нынешних времён было на редкость тучным, а одежда хоть и выглядела старой, но была в хорошем состоянии, взгляд из удивлённого стал может не злобным, но строгим.

— Родители дома? — спросила она железным голосом.

Я покачал головой.

— А когда будут?

— Не знаю, мама давно ушла.

— В смысле, куда ушла?

Я молчал, если бы я знал куда — туда бы первым делом и пошёл.

Похоже по мне она всё поняла, поняла быстрей чем я, что никто уже сюда никогда не придёт.

Эта женщина оказалась хозяйкой квартиры, жила тут всегда в одном подъезде с нами, но я никогда её не замечал, ей было тяжеловато ходить, наверное, из-за веса, а может быть ещё каких-то болезней и невольно она всё время просиживала дома, а сегодня вот зашла забрать оплату, которую ей давно должны были принести мои родители, но никак не приносили. Она отнеслась ко мне как нормальные люди относятся к подброшенным животным: сразу смягчилась и позвала к себе домой, там я впервые за долгое время нормально поел, и уже собираясь идти домой она сказала, что-то мол, «Мыть за тебя будет Пушкин?», опять не понятные русские выражения, но я догадался, что должен вымыть посуду из которой ел. Я не был против на полный желудок я, казалось, готов вымыть хоть весь мир. А когда уже вымыл всё, она сказала, что я могу пойти в ту квартиру забрать свои учебники и оставаться тут. Мол денег ей хватает, а вот сил уже не очень. У меня кажется пропал дар речи, но было ясно, что я согласен. Поживу тут пока мама не придёт. Да-да.

Глава 12

Мою новую, можно даже сказать, хозяйку звали Светлана, ей было шестьдесят два года и жила она тем, что сдавала свои квартиры, накопившиеся от всяких родственников, или кого-то вроде этого. В первый же день я понял, что это не тот человек из стереотипов о бабушке: её характер напоминал характер военного, дисциплина и строгость стали её вечными спутниками и по отношению к себе и, естественно, ко мне.

Её жилище состояло из двух комнат, заваленных старинными вещами, которые были в удивительно хорошем состоянии, пыли не было нигде, на полу лежали ковры, возраст которых установить невозможно, лет по пятьдесят им было, наверное, белые стены во всём доме, холодильник и множество другой кухонной техники, которой в моём предыдущем жилище было совсем не в таком изобилии. Но самый главный предмет стоял в комнате Светланы: большой чёрный компьютер, в нём с обеих сторон отражались вещи, которые находились в комнате. Вот это действительно вдохнуло в меня жизнь. Не хочу показаться каким-то ненормальным, но в Германии это было чуть ли не единственным моим развлечением, так как всю сознательную жизнь я видел только отрицательную температуру, почерневшую траву и листья за окном.

Я сразу же бросил умоляющий взгляд на владелицу этого чуда света, но она резко ответила, что-то вроде: «Точно не сегодня». Не теряя бодрости духа из-за отказа, я завалился спать в настоящую кровать, этого я не делал уже больше года, те ощущения я помню как сейчас, не знаю, что тогда меня заставляло радоваться больше, сама кровать или запах постиранного постельного белья. Не смотря на то что, я хотел ещё помечтать о том, чем займусь, когда попаду за компьютер, уснулось мне в тот день необычно быстро. Наверное я засыпал с улыбкой.

Дни начали идти своим чередом, я был всегда сытый и всегда побитый, не так чтобы до полусмерти, но хозяйка квартиры никогда была не прочь, дать мне пару раз по спине какой-то алюминиевой палкой, деталью от давно сломанного и выброшенного пылесоса что ли. Чаще всего получал за то, что я забывал мыть посуду, или, например, за плохие оценки, русский язык мне давался всё с таким же трудом, как и в начале учебы в русской школе, особенно моя голова взрывалась от русского письма, я не видел никакой логики в том, почему звучат одни буквы, а писать надо другие, про вещи надо говорить в каком-то роде, мужском или женском, почему что-то вообще женское, а что-то мужское.

Моя работа у Светланы, заключалась в том, что я бегал и взымал оплаты за квартиры она обычно звонила и предупреждала, что я приду, и так эта схема работала безотказно, ещё бегал за лекарствами и едой. Где-то безвозвратно потерял номер того продавца, с работы матери, да и в общем-то если бы я позвонил с телефона моей хозяйки, то получил бы пару раз от её алюминиевого помощника. В те годы меня это страшно обижало и злило, я думал, что как только я окрепну я вырву из рук эту палку и влеплю Светлане хоть разок так же как она мне чуть ли не каждый день, не постоянно конечно эта мысль крутилась в голове, а только в особенно болезненные удары, сейчас мне это почти смешно вспоминать. Зато благодаря этой метровой серой палке я забыл, что такое жалость к себе, такое ощущение, наверное, самое полезное в мире, вряд ли бы я вообще остался жив в последующие годы, если бы в где-то в мыслях позволял себе опускание рук. Но тогда, в восемь лет я злился и огрызался, несколько раз пытался схватить это оружие, но в таком мелком возрасте, и своём субтильном теле ещё не мог.

Не знаю кем она была в молодости, но точно занималась какой-то работой требующей силы рук, потому что и пощёчины, и подзатыльники — всё отдавалось медным звоном в моей голове. А ещё она пила по вечерам, проблем с этим не было, так как ради такого ценного продукта она не ленилась на своих ногах пройти в магазин, правда в отличие от матери пила она тихо, если я попадался ей на глаза она могла пристать с какими-нибудь дурацкими расспросами про школу и так далее, а с утра просыпалась и начинала рьяно убираться дома.

Так и прошло несколько месяцев, я бегал по квартирам и всем остальным поручениям Светланы, параллельно учился в школе, невероятно, но алюминиевая палка действовала: на русском к концу года я действительно стал лучше писать, к тому же она часто заставляла читать старинные бумажные книги, напечатанные ещё в начале нашего века. Книги эти, вроде, передаются в их семье в течение трёх поколений, ей вот только некому передать. А такому дебилу как я, она так говорила, она бы не передала и свои засохшие сопли. Я тогда подумал, что такой дебилке как она, я бы передал пару раз по башке.

Иногда я видел, как Светлана что-то делает за компьютером, мне будто было достаточно просто смотреть, а она будто чувствовала и не разрешала даже этого, сразу прогоняя меня. Но в конце учебного года, когда я вернулся из школы, как обычно разделся, она позвала меня в свою комнату и сказала сесть. Я сел на диван, она включила компьютер, на чёрном глянцевом экране появились буквы, компьютер работал бесшумно, я сидел и не понимал, для чего же она это делает.

— Так, — она стала что-то писать в строке поисковика, сидя сбоку я не мог прочитать, — третий класс, Тобиас Далал, и что нас тут интересует? Нас интересует русский язык, итоговый уровень: выше среднего, семьдесят семь процентов заданий выполнено успешно.

Я всё ещё помалкивал и не понимал зачем она позвала меня сюда, мои оценки она и так проверяла постоянно, чем же ещё заниматься человеку, который еле ходит, как только не контролем всего подряд и жалобами на этот счёт. Но она продолжила:

— Неплохо, для такого ленивого придурка как ты, — она замолчала и смотрела на меня, кажется пытаясь нагнать страха своим взглядом, я научился смотреть так же, чем и отвечал ей, — за это, наверное, тебе можно будет немного посидеть за компом, если бы ты был менее ленивым тупицей, то я бы даже не ограничивала время.

Я не знал, что и сказать, неужели мне можно будет сидеть в интернете, а может быть даже играть, в школе я мог иногда посмотреть, что делают другие дети на своих телефонах, которые в последнее время стали редкостью.

Наши классы были маленькими, жили в городе вроде Печоры только те, кто не мог уехать в города получше, часто это были бедняки, алкоголики, их дети особо не получали обыденных благ цивилизации, разве что иногда попадалась парочка детей работников атомной станции и на переменах мы облипали их, чтобы посмотреть, как они играют во что-нибудь, а если у хозяина устройства было настроение — то и какие-нибудь смешные видео.

В общем я был очень рад дорваться до почти своего компьютера. Светлана разрешила мне просидеть в интернете два часа, игр на её компьютере не было, да и просить денег на какую-нибудь игру было и бесполезно, и опасно тем, что я мог бы встретиться со своим алюминиевым знакомым. Это время я потратил исключительно на развлечения, я смотрел те видео, которые раньше видел в школе не знаю зачем, но я так растерялся, что не знал, что же мне ещё делать, вроде бы даже Светлана пару раз усмехнулась, но может быть мне показалось. Два часа пролетели для меня не длиннее пяти минут. Раздался приказ встать и идти в свою комнату. Выполняю.

Зато в следующий раз, когда через месяц мне разрешили снова окунуться в мой океан радости я залез на свой сайт, который смотрел ещё в Германии, с новостями, ведь всё это время я был отрезан от мира, конечно краем уха слышал что-то о войне, которая проходит где-то в Европе, но кого в девять лет будет волновать, что там происходит в какой-то части мира, даже расположение которой на земном шаре ты можешь себе представить с большим трудом.

Но здесь я стал читать, немецкие слова, мои «немецкие» буквы текли какой-то рекой, почти грели мне душу, я читал, а в голове будто стоял чей-то голос и проговаривал всё мной прочитанное.

Тем не менее писали там не такие приятные вещи. Писали там о том, что войска «Объединённой Европы» вторглись в Беларусь и Украину, которые под «гнётом» России отказывались продавать свою воду, теперь жителей этих стран может ждать даже принудительное выселение, выход есть только один: чтобы избежать войны с последующей эвакуацией украинцам и белорусам нужно всего лишь обеспечить непрерывный доступ ко всем водным ресурсам своих стран европейским компаниям, которые готовы щедро платить.

Я сейчас пишу то, что примерно помню из тех статей.

Позже я читал, что об этом пишут русские. Здесь всё обстояло намного иначе, мол они и не обязаны продавать свою воду, есть правила въезда в наши страны общие для всех, и что мол приграничные страны России являются её союзниками, и она просто обязана вести себя таким образом, обеспечивая защиту своим соседям.

Но даже я в девять лет знал сколько людей живёт в Европе и знал, и видел сколько здесь — восемьдесят миллионов, ещё может несколько миллионов составляли мигранты, и пусть какое-то количество тех, кто проник сюда незаконным образом. Мобилизованная европейская армия, привлёкшая гражданских людей, была количественно больше всего населения, проживающего на всей территории России. Я видел своими глазами насколько мало здесь народу, сколько пустых домов по пути в школу, что из пятнадцати столов в нашем классе занято штук пять. К тому же огромная разреженность населения, ослабленная власть, это всё делало Россию бесконечно слабой по сравнению с той организованной и злобной армией, которая теперь ещё и имеет такой ресурс как белорусская и украинская вода и промышленность, многие тогда говорили, что за счёт двух стран не справиться с потребностями всего европейского населения, поэтому дальше под удар попадали более южные страны, Турция, страны востока, кроме тех, которые охраняет Китай, с ним связываться никто не хочет и сегодня. Но в общем теперь я понял о какой войне все говорят. Дальше, всё тот же русский сайт писал, что европейская армия обязательно двинется в сторону России и нашей родине необходимо готовиться защищать свои границы и население. Выселить всех приезжих из Смоленска, чтобы они тут не содействовали «своей» армии, а дальше провести подобную ревизию по всей стране, я решил, что так и будет и уже расстроился, что меня выбросят обратно в Германию, ведь тут я можно сказать, обжился, был сыт, одет, и даже вот с компьютером. Но статья была лишь чьим-то домыслом, как я теперь понимаю.

Читая тогда новости, можно было лишь догадываться, что за опасный поворот сделает судьба мира в марте 2095 года, тем более сам я даже не чувствовал, что меня уже захватил поток ветра от этого манёвра и понёс по известной только ему траектории.

Глава 13

Каждый раз дорываясь до компьютера я читал новости, потом придя в школу, совсем не мог сосредоточиться на том, что происходит на уроках, точней я вообще этого не слышал и находился будто в трансе, вспоминая и прокручивая в голове сюжеты о западной границе России.

Русские источники постоянно сообщали, что европейская армия готовится к нападению, а не напала до сих пор только потому, что ещё не полностью готова к длительному и однократному победному рывку, я даже спорил со своими одноклассниками, только их мало интересовала эта тема, и они, махнув рукой шли по своим делам, также как и Светлана, она говорила, что это всё выдумки и никто не осмелится нападать на нашу страну, мол ядерное оружие в России такое, что и сравниться не может никто.

В это я, в общем-то верил, я видел, как тут косятся и осыпаются оставленные дома, насколько всё старое, можно сказать старинное, всё что касалось обычных людей, это и дороги, и строения, и одежда. Я не знал, как выглядел мир раньше, но мне казалось, что Россия — это просто образец прошлого. Конечно я сравнивал с Германией, и она в моей памяти вырисовывалась наоборот чем-то идеальным, современным, хотя может это было не совсем так, проверить уже невозможно.

Но, что касается войны, тут похоже русские не жалели ни денег, ни людей, я постоянно видел что-то новое, какие-нибудь новые самолёты, новые ракеты, новые машины, новые автоматы у солдат, и так далее, сейчас у меня такое впечатление, что новости о военной технике тогда вообще появлялись каждый день. Поэтому то о чём говорила Светлана не было лишено смысла, может тут у нас в Печоре и не центр военной мощи, но и на такой большой территории, что занимала Россия можно было где угодно разместить всю ту технику, о которой писали новостные сайты. Иногда мне везло так, что я даже мог посмотреть видео и конечно же сразу смотрел про танки, самолёты, ракеты, да, меня они будоражили, один вид внушал какое-то уважение, или страх, скорей всего смесь этих ощущений.

Когда только начинался февраль, «Армия Объединённой Европы», или как про неё писали в русских новостях АОЕ уже контролировала практически всю территорию вокруг России, дойдя до Азербайджана их армия вроде бы как успокоилась. Обычно переживающее за демократию и свободу европейское население было не против такой экспансии, так как наконец-то закончились перебои с водой, её хоть и поставляли в недостаточных количествах, но всё же это было намного лучше, чем перед нападением на Беларусь, когда, судя по тому, что я читал — европейские улицы были завалены умершими, большинство от обезвоживания, да и голод тогда разгуливался очень сильный. Теперь же в Европе ситуация вроде бы как перестала быть критической, а угроза для России исчезла.

Но так только казалось. В захваченных странах постоянно происходили бунты, постоянные партизанские войны, европейцы были согласны щедро платить за то, что они отбирают у коренных жителей, но эти коренные жители отлично понимали, что наличие денег самих европейцев от жажды как-то не спасло, тогда захватчики отбирали силой то, что не получалось купить.

Частыми стали случаи, когда вода, уходившая в сторону Европы, приходила туда отравленной, не редко люди, не важно даже в какой стране, это было обыденно на всех захваченных землях, отравляли не только воду в трубах, но и сами источники, и ничто, ни технологии, ни деньги, ни строительство любых сооружений не могло остановить эту стальную хватку местных людей за самый важный для жизни ресурс.

Поэтому рано или поздно АОЕ пришлось бы напасть или на Китай, или на Россию, которые по неизвестным причинам всё же имели полноводные подземные источники, реки и озёра, хоть в последних двух она уже как пару лет была в виде льда.

В Африке проблемы с водой были такие же как в Европе, из плюсов было только то, что там было тепло, а нападать на какую-нибудь из Америк довольно проблематично и долго, да и людей там достаточно, чтобы оказывать сопротивление. Как и в Китае, в котором население ещё с двадцатого века самое многочисленное в мире, а благодаря их союзу с Австралийцами и созданию в том регионе ещё более крупного союза с другими странами, нападение становилось крайне глупой затеей. И таким образом, с растянутой и неповоротливой инфраструктурой, с маленьким населением, маленькой, хоть и современной армией и просто бесконечным по современным меркам запасам воды, для нападения оставалась одна цель — Россия.

Эту дату я тоже хорошо помню. Десятое февраля, пришёл в школу, но тут не было ни одного ученика, через какое-то время в класс вошёл учитель и с удивлением смотрел на меня, только удивлял его не я, а пустота, которая неожиданно образовалась.

— Никого нет что ли? — спросил учитель, обернувшись глянуть на висящие над классной доской часы.

Видимо подумал, что был выходной день, или может быть слишком рано, на улице в восемь утра в это время всегда ещё была глубокая ночь. Но все же и время на часах было правильное, и день был будний, и из учеников здесь был только я.

Наш учитель, молодой мужчина, худой и невысокий, не смотря на молодость уже где-то растерявший волосы достал из штанов необычно громко провибрировавший телефон. Его лицо и без того напряжённое, а сейчас брови опустились ещё ниже, казалось, что он перечитывает одно и тоже, как будто не может поверить в прочитанное.

— Что там? — не выдержал я, — мы зря пришли?

Он дернул рукой, наверное, это значило, что мне надо помолчать, а потом сказал несколько слов, которые мне больше всего нравились в русском, и больше всего меня веселили, я конечно же слегка засмеялся, учитель же странным взглядом смотрел на меня.

— Пойдём, — он указал головой на дверь, — отведу тебя домой, уроков похоже теперь долго не будет.

— Так, — я на пару секунд задумался, пытаясь найти ответ, но не смог — а почему?

— Долго объяснять. — Собирая свои вещи буркнул учитель.

Выйдя из школы, мы быстро пошли по городу до моего дома, стоял сильный ветер и проходя через то место, которое в Печоре называлось площадью я заметил очень странную картину: в серой форме, вооруженные автоматами, стояли люди, около них ходил мужчина, который, скорее всего, был самым главным и что-то кричал, их верхняя одежда, трепалась на ветру, лица за чёрным защитным стеклом шлемов были не видны. Позже выяснилось, что это были все кто способен служить, с начала призывали тех кому было от восемнадцати лет и здоровье проходящее по нормам для армии, а через несколько недель вообще всех, кому исполнилось шестнадцать. За ними стояло два огромных и заведённых грузовика, выпускающих чёрный дым.

Мы дошли до дома, учитель передал меня Светлане, и я сразу же спросил у неё, что случилось, почему в школе никого.

— Потому что твои напали на нас.

— Какие мои? — я искренне не понял.

— Ну немцы. — Пожав плечами ответила она.

Без разрешения я рванул к включенному компьютеру, Светлана сейчас и сама следила за новостями, шла трансляция, запущенная с камер, которые находились в приграничных зонах, трансляции вели и простые люди, и солдаты, найти можно было взгляд на войну из любой точки. Европейская армия вступила на территорию России по всей возможной протяженности, и судя по тому, что писали и говорили солдаты и местные жители — просто сметала всё на своём пути, за одни сутки был захвачен каждый приграничный город, а на следующие тоже самое планировалось сделать по новой оси из городов, но за прошедший день и русские войска пришли в готовность, теперь в небе я мог увидеть старые и новые самолёты, и если как выглядят старые мы знаем все и так, то новые, не мелькавшие в новостях, были невероятно огромными, чёрного или тёмно-серого цвета, такие же как форма русских солдат, они иногда со страшным гулом пролетали над Печорой.

Прошли недели, а европейская армия с трудом, и не так разительно, как она видимо планировала, но продвигалась всё дальше в глубь страны, у людей было ощущение полной беспомощности, мы в своём городе жили будто в другом мире, изредка замечая военную технику, не слыша ни взрывов, ни выстрелов, но тем не менее и тут новости из мест сражений вселяли в людей страх. В городе почти не осталось мужчин, и в это время, а дело шло к концу марта, стали появляться первые новости о перевесе в сторону Российских войск, это было настоящим чудом учитывая, что численность их раз в пять меньше вражеских. Но многое в итоге оказалось только слухами, по-моему, датой капитуляции России сейчас считается тридцатое марта, а вот уже на следующий день выяснилось, что сдаваться были готовы не все.

Тогдашний командующий российской армией, не достигший ещё и сорока лет, но уже совершенно седой и на видео казавшийся, очень крупным, человек с фамилией Мусаев, отдал приказ, тем частям армии, которые оставались на дальнем востоке нанести последний удар.

31 марта 2095 года, глубокой ночью из подземных шахт по всему дальнему востоку, а также с земель за уральским хребтом, вылетели ядерные ракеты, новейшие, обороны против которых не было ни у кого.

Ракеты были направлены на весь мир, но устремились только в одну его часть — в Европу, вполне может быть, что солдаты европейской армии видели их в небе, подумали, что это кометы, падающие звёзды. Вот только эти звёзды всего через несколько часов стали обрушаться на их дома, испепеляя всё что было создано человеком и природой. По понятным причинам случилась задержка связи между командованием европейской армии и её дивизиями, находящимися в России, однако много времени не понадобилось, чтобы солдаты и офицеры АОЕ всё узнали и осознали, это привело их в настоящее зверское состояние, но изменить ничего было нельзя. Они получили Россию, но навсегда утратили свои дома, семьи и родину.

Россию было принято сравнивать с медведем, мол сила и мощь, однако она оказалась пчелой, которая погибая использовала своё жало, не заботясь о последствиях.

Ни я, ни Светлана не спали в эту ночь, мы следили за тем, что происходит, оказалось, что и у нас в Печоре есть ядерные ракеты, кто-то даже рассказывал будто видел, как они вылетали из своих шахт, верится конечно слабо, но мало ли.

Похоже Светлана теперь не понимала, что делать и как жить, когда старый мир просто куда-то исчез. Кажется, я, когда проснулся и не увидел матери возле противоположной стены чувствовал тоже самое. Было ясно только, что, если мир с трудом удерживал равновесие последние года три, а может и больше, то в эту ночь он со всем грохотом рухнул, а теперь в нас полетят его железобетонные осколки, от которых уже нельзя будет укрыться.

Глава 14

Вместе с рассветом, так я называю время после восьми утра, потому что во всём мире уже светлеет даже зимой, а у нас ещё чернейшая ночь, я и Светлана отошли от монитора, она молча улеглась спать, даже не выгоняя меня в школу, а я остался предоставлен сам себе не зная, чем заняться. Весь тот день, скорей всего из-за того, что я не спал, прошёл как в тумане, притом время текло аномально быстро, мне казалось даже, что я будто только вышел на кухню, вернулся, а прошло часа три.

Ближе к вечеру моя хозяйка проснулась, и мы снова стали смотреть новости, только уже мало чего происходило, многие сайты о Европе, с европейскими серверами перестали работать, точнее не многие, а все, почему-то работало и очень мало русских сайтов, почти не было трансляций от солдат, только какие-то бредовые домыслы от некоторых местных людей, которые делали стримы, может даже из нашего дома. Мы почти не разговаривали, мне даже было как-то не по себе, что меня никто не обзывает, не заставляет делать какую-нибудь дурацкую работу или не бьёт, Светлана будто потеряла силы, но часть расстройства я в меру своего детского понимания переложил на то, что у неё больше не будет клиентов из Европы, и так хорошо, как раньше мы с ней уже жить не будем.

А раньше люди часто сменялись: одни финансово окрепнув на русском севере уезжали в более южные места России, где даже температура иногда была положительной, другим было нечем платить, и Светлана без раздумий выселяла их, точней люди всегда съезжали сами, не дожидаясь полиции. Полиции-то может у нас в городе уже и было мало, но, если бы вы ей попались — есть большие шансы отправиться на старую родину. А все, наверное, уезжали со старых мест точно не для того чтобы вернуться.

Мы провели так ещё несколько дней, в начале месяца я всегда ходил за деньгами к квартирантам, и тут как говорят русские: «Война войной, а обед по расписанию», поэтому и эти апрельские деньки не стали исключением. Обычно я справлялся за несколько часов, как всегда укутавшись в тряпье, которое кажется носили ещё первые славяне, заселившие эти земли, я пошёл выполнять свою работу, сходив в первую квартиру, и снова вернувшись на улицу я, кажется, первый раз в жизни подумал, что мне жарко, я знал это слово, но ещё не испытывал такого. Спина была мокрой, намокли волосы под шапкой, моя одежда казалась ужасно тяжелой, даже ноги потели, я думал, что снова заболел, потому что всё что я помнил о своей болезни в семь лет, так это то, что я постоянно потел, а тут было как-то не так, даже приятно, но это всё равно вызывало внутри необъяснимую тревогу.

Идя во вторую квартиру, к людям, которые были так же из Европы, но судя по их почти чистому языку, приехали задолго до моих родителей, мой путь пролегал через площадь с часами, на которых ещё и показывалась температура. Я даже остановился пересмотреть, то ли я вижу, или у меня уже миражи, как у умирающих от жажды в пустыне. Но действительно, температура была всего лишь минус семь градусов, даже летом всего пару раз теплело до минус десяти, а тут семь. На радостях, будто температуру поднял лично я, я размотал тряпки на своём лице, и чуть ли не бегом рванул дальше, придерживая карман, в котором были деньги. Может быть радость моя заключалась в том, что я застал такую теплоту, мол потом, в будущем, буду рассказывать людям, что я пережил день, когда было всего лишь семь градусов мороза.

А на улице становилось всё теплее, медленно, но постоянно, и чем больше было тепла, тем меньше было интернета. К середине апреля он перестал работать совсем, тогда мы не знали с чем это связано, но потом выяснилось, что европейские солдаты крушили на своём пути всё, и, если раньше я читал о том, что после такого мощного ядерного удара они ослабнут, мол никакой поддержки, ни оружия, ни продовольствия, то жизнь показала, что тот, кто об этом писал явно не учёл, что у них захвачено несколько крупных стран, где всего предостаточно, в добавок ещё и есть оружейные заводы. Правда несмотря на это от армии у европейцев уже оставалось только название: скорее это уже были миллионы мародёров, диких и яростных зверей, которые хотят только убивать. Что они и делали, да и их основная цель — добыть место и ресурсы для жизни потеряла значимость, так как добывать их не для кого.

Теперь я, как и весь наш город, питался только слухами о местоположении вторгшейся армии, и чем ближе она была к нам, тем больше было рассказов о их зверствах, говорили, что врываясь в город, они вешают всех русских, некоторых режут ножами, потому что у них проблемы с патронами, и мол в ход поэтому и идёт в основном холодное оружие, часто забивают до смерти, это такое развлечение, убивают хозяев квартир и говорят иностранцам-арендаторам, что теперь это их собственность, говорили, что даже некоторые группировки берут себе русских рабов, причём они вообще не понимают разницы между русским из России и русскоговорящим, как бы тот внешне не выглядел. Всё это было ничем не подтверждёнными слухами, но они тоже скорей всего взялись не из воздуха.

Так же слухи постоянно окружали и другую сторону этой войны — армию Мусаева, это уже не армия России, потому что России-то и нет. Главнокомандующий скрывался где-то за уральскими горами, и там сидит он мол потому, что собирает как можно более многочисленную армию. Прямо сейчас у него несколько сотен тысяч человек, но будет и больше, много техники, почти вся она там за Уралом, а также там почти все военные заводы, и как только он соберёт достаточно сил, он перейдёт к западу от гор и выбьет европейцев, которые теперь совсем не централизованы, действуют маленькими группами, размер которых редко превышает тысячу человек. Кто их видел? Кто их считал? Ну что же тут говорить, верили даже взрослые, а тем более я в свои десять лет.

Только не происходило совершенно ничего, я даже снова стал ходить в школу. Помимо того, что у Светланы больше не осталось квартирантов, уезжая съёмщики часто говорили мне, что будут ехать на захваченные южные земли, которые теперь принадлежат европейцам, одна семья, что жила во второй квартире даже звала меня с собой. В тот момент я почему-то уверенно ответил нет, и тогда в моей голове были какие-то очень веские доводы в пользу такого решения, но вспоминая позже я вообще не могу увидеть ни одной зацепки, почему я просто не уехал с теми людьми, молодыми, такими же нерусскими, как и я, причём ехать туда где тепло, где правят люди, можно сказать, из моей страны. Наверное, тогда я уже посчитал себя слишком русским, хотя в те времена скорей всего даже от акцента не избавился. К концу мая и слухи стали стихать, я закончил очередной школьный год, на каникулах Светлана собиралась отправить меня куда-то работать. Мол теперь моя очередь добывать деньги. Я не ныл и согласился, потому что был второй вариант: понныть, получить алюминиевой палкой и всё равно согласиться.

Я вышел из здания школы вместе с другими детьми из моего класса, мы даже не покинули школьного двора, как с неба посыпали огромные белые хлопья снега, для меня время точно остановилось, да и кажется все кто был на улице замерли, мы все смотрели на белое чудо, оно падало на лица, приятно тая на них, мы стали носиться так, будто на нас валится вся удача мира, пытаясь как можно больше вобрать её в себя, я помню как орал сам, совсем не понятно чего, просто оралось, да и вроде так делали все, то ли бешенство, то ли веселье нас захватило, но какая разница, кажется это был один из самых лучших моментов, что я могу вспомнить.

Помню я и следующий день, точнее на улице ещё было по ночному темно, солнце не поднялось до сих пор, я проснулся от того, что кто-то стучит в дверь так, будто мы со Светланой заняли его квартиру, я пошёл открывать, так, как только у меня здесь не было проблем с ногами и я был трезвым. Пока я открывал металлическую дверь, поворачивая два или три замка, которые были старыми и открывались по крайней мере для меня очень тяжело, в дверь всё били и били дергали за ручку. Светлана сама сказала открыть мне дверь, хотя я решил ей не повиноваться сначала, потому что не стоит открывать никому ночью, тем более тем, кто так ломится, в отличие от меня она понимала, что если не открыть, то эту дверь выбьют, а на новую у нас сейчас денег нет и вряд ли скоро появятся.

Наконец преодолев все препятствия, я открыл дверь, мой взгляд был пропитан яростью, потому что меня очень разозлило это наглое дёргание и стук, прошло мгновение, а моя ярость сменилась на страх.

— Хэллоу, — улыбнувшись, на английском сказал здоровенный мужчина в темно-зелёной военной форме, форме европейской армии.

А в следующую секунду я уже рухнул на ковёр, потому что солдат ударил меня прямо в голову, ощущение похожее на такое будто в комнате выключили свет. Вот у меня тогда он тоже выключился, а включился только поздно вечером, так как я проснулся, или снова обрёл своё сознание, когда за окном было намного чернее, чем тогда утром. Рядом сидела Светлана, по её лицу я понял, что она напугана и скорей всего плакала, мне даже стало жаль её, я растерялся, так как не думал, что два этих события когда-нибудь произойдут — жаль Светлану и она заплачет. А напротив нас сидел солдат, не тот, что ударил меня, лицо его чёрными волосами и глазами напоминало моё, даже кожа была такой же немного смугловатой, с кухни доносились слова, они все разговаривали на английском, я-то учил его в школе, но не знал почти ничего. Я даже осознавал, что и немецкий понемногу забываю. Было слышно воду — один из солдат мылся, в комнату вошёл тот что был на кухне, это он меня и ударил, он усмехаясь взглянул на меня и сжал кулак, как бы показывая, что может врезать ещё раз, наверное, думал, что мне будет страшно, но мне не было, битьё для меня такая же обыденность как морозы за окном, благодаря той, что сейчас сидит рядом со мной с заплаканными глазами. Только я стал думать, что нечего Светлане плакать, если её наверняка даже не били, как она сказала:

— Он из ваших, — кивая головой в мою сторону, — немец, я спасла его, так бы он с голоду подох и всё, но я спасла, Тобиас, скажи ты им.

Только я не понимал, что мне сказать, во-первых, не зная английского языка, а во-вторых я будто не мог себя переселить, чтобы сказать свою национальность, первое время я скрывал её от русских, хотя все и так понимали, но я испытывал почти стыд, не знаю почему, потом на нас напали европейцы, никто не трогал иностранцев за редкими случаями, но я опять боялся сказать людям откуда я, и сейчас в очередной раз какой-то ступор. Я честно не знаю, почему я тогда молчал. Светлана не сдавалась.

— Он из Германии, я спасла его.

— Кермании, — оживился тот, что сидел в комнате, когда я проснулся, смуглый здоровяк. — Are you from Germany? — вопросительно обратился он ко мне.

Смуглый что-то говорил, с тем, кто меня ударил, внешность его была настолько усреднённой, что я даже не запомнил черт его лица, и тут среди потока слов, я услышал знакомое имя: Мануэль, так звали одного ученика ещё в немецкой школе, я сразу же решил, что мне показалось и дальше не вслушивался в их разговоры, заодно отключившись от плачущих мольб Светланы, тот что ударил меня, как злая собака рявкнул на Светлану добавив к этому удар ногой куда-то в область её больных коленей. Старушка скорчилась от боли, но замолчала, я теперь стал смотреть на неё и мне было действительно сейчас её жаль, по и так больным ногам со всей силы въехали сапогом, я не держал на неё обиды за алюминиевую палку и сейчас не испытал ни капли радости от мести, мол наконец-то бьют злобную бабку.

Прошло ещё несколько минут, а в комнату вошёл третий солдат, на короткостриженой голове ещё не обсохли светлые волосы, рост и телосложение было таким же крупными как у двух других, его серые глаза вопросительно уставились на смуглого солдата, тот снова начал свой рассказ со слова Мануэль, теперь я был почти уверен, что это его имя, правда радоваться мне или бояться ещё больше я уже не знал, как тут словно гром прозвучал его вопрос, он то сказал его обычным голосом, а меня будто током ударило.

— Ты правда из Германии? — спросил он по-немецки, а я оживился будто собака услышавшая свист, — из какого города?

Через несколько мгновений я пришёл в себя.

— Мы жили около Берлина, — солдаты немного напряглись, особенно тот, что бил нас.

— А что ты тут тогда делаешь?

— Мы переехали три года назад.

— Кто мы?

— Я и мои родители.

— А где они тогда сейчас? Что ты вообще делаешь тут с этой старухой.

— Я работаю у неё, она забрала меня, когда родителей не стало.

— Их убили?

— Отец умер от болезни, а мать, — я подумал, что ответить и не нашёл, — не знаю.

Мануэль стал снова говорить на английском о чём-то с солдатами, Светлана сжимала в кулаке одеяло, пытаясь унять свою боль. Солдат тем временем снова обратился ко мне:

— Как тебя зовут и сколько тебе лет, кем ты работаешь у неё? — он, глядя на меня кивнул на Светлану.

— Забираю деньги за квартиры, хожу за едой, делаю всё что не может она, у неё больные ноги, — ответил я, — хожу в школу. Мне десять сейчас.

— Понятно, — ответил Мануэль.

И он снова произнёс пару реплик на английском.

— Что вы будете делать с нами? — спросил я без разрешения.

— Тебе повезло, а эту, — он теперь сам ударил, её уже по второй ноге, — повесим, зачем нам эта… — Мануэль будто не придумал оскорбление и так и оставил предложение незаконченным.

Моё сердце заколотилось, нет от страха за себя и не от радости, что мне «повезло», мне было страшно за Светлану, не знаю откуда у меня взялись эти мысли в голове, я почти каждый день думал, о том, что, когда она помрёт, моя жизнь улучшится в бесконечность раз, я так не боялся даже когда моя мать пропала, да и ещё почти чувствуя её боль, видя каких трудов ей стоит хотя бы от части скрыть её, я, наверное, переживал один из худших моментов в своей жизни. Получается, что разница между одним из лучших дней и одним из худших составила меньше суток.

Глава 15

— Не нужно, — сказал я по-немецки, выходящему из комнаты Мануэлю, — она никому не вредит.

Однако он сделал вид, что не слышал меня и пропустив вперед себя двух солдат, закрыл дверь тихо, будто думая о своих будничных делах, не знаю это искажение памяти или так и было, но кажется они даже посмеивались. Видимо за месяцы пути в Печору эти солдаты действительно вешали и резали ни в чём не виноватых людей, конечно, у них уничтожили дома и семьи, им больше некуда вернуться, но ни один из мирных жителей, не был в этом виноват. Может быть если бы так поступили со мной, если бы у меня была семья и дом, родина, свой город и друзья, может и я стал бы таким же. Но тогда, когда мне было десять, я сидел на диване, испытывая смесь отчаяния и ненависти, немного разбавленные жалостью. Из-за этого сами по себе из глаз полились слёзы, которые кажется текли только сильнее от того, что я пытался их сдержать, меня накрыло волной всех тех чувств, которые я гасил в своём сознании с тех пор как пропала мать, я не всхлипывал и не кричал, а только закрывал лицо от Светланы, лишь бы она не заметила моей слабости. Всё мне виделось крайне нечестным, я думал, что не сделал ничего плохого, чтобы со мной случалось столько происшествий, меня до потери речи злило, что мой соотечественник убивает того, что кто обеспечивал мою жизнь, хоть и не безвозмездно (мне безвозмездно и не нужно было), только из-за своей прихоти.

— Что случилось-то? — спросила необычно по-доброму Светлана, — домой тебя забирают? — как-то смогла пошутить она.

Я мог только мотать головой, не находя в себе сил остановить свои слёзы и начать нормально говорить.

— Что они тебе наговорили такого? — всё спрашивала Светлана, наверное, сильно смущаясь от моего необычного поведения.

— Они сказали, что они тебя, — и я не мог договорить, — тебя…

— Я знаю, что они сделают, Тобиас, — Светлана тяжело вздохнула, и будто бы опасаясь прикоснулась к моей голове, погладила, как гладят рычащих собак, чтобы те успокоились.

Солдаты забрали ключи и закрыв двери куда-то ушли, но нас из квартиры пока никто не выбрасывал, весь день их не было дома, я пытался уговорить Светлану сбежать куда-нибудь, может за горы, туда, где правит Мусаев, там же только русские, но она отказывалась, говорила, что на таких ногах, тем более избитых она даже из подъезда не выйдет. Я почти целый день просидел у окна смотря на освещённую солнцем улицу, а там происходили настоящие чудеса: многолетние лужи на дорогах оттаивали, таял нападавший недавно снег. Это было бы весьма прекрасное время, если бы не явившиеся к нам гости.

Под вечер они заявились обратно, почти все были пьяные, в сумках было полно еды и алкоголя, они шумели, курили, били посуду, тогда видимо я впервые испытал ностальгические чувства. Вряд ли люди часто говорят о ностальгии имея ввиду пьянки, но что поделать, тогда это меня даже немного рассмешило, я конечно не начал смеяться как в школе от чьего-нибудь неожиданного пердежа, но носом хмыкнул. В ту ночь я не мог заснуть и не хотел, я ждал пока они пойдут ложиться спать в другой комнате, у меня уже целый день был в голове план. Но похоже до рассвета они и не собирались ложиться, где-то в середине ночи солдаты зашли к нам в комнату и сказали Светлане встать.

— Она не может, — сообщил я Мануэлю по-немецки, он не мог сфокусировать нормально взгляд на мне и то говорил хихикая, то становился злым и понижал свой голос, — она давно уже плохо ходит, а сейчас совсем не может.

— Я сказал ей встать! — теперь рявкнуло «стандартное» лицо, он тоже оказался немцем, но почему-то не желал этого показывать в основном, общаясь на английском, — старая сука прикидывается, чего она такая жирная тогда, раз не может ходить, видимо, чтобы пожрать она пройтись может.

И им всем стало смешно, тут стандартный, отвесил ей пощёчину, щека мгновенно покраснела, я стал просить Светлану встать, хотя она догадывалась и без меня о чём её просят иностранными словами и международными жестами. Хозяйка слезла на край дивана и поставила ступни на пол, отталкиваясь руками и раскачиваясь она пыталась подняться на опухшие ноги, но ничего не получалось и за каждую неудачную попытку она получала пощёчину, но не переставала пытаться, боясь снова получить по ногам. Всё же она поднялась и стала выпрямившись. Стандартный смотрел на Светлану тяжело дыша, а она смотрела на пол с коричневым ковровым покрытием, держась за шатающуюся дверь пытался удержать равновесие Мануэль, а в кресле около дивана, похоже засыпая, сидел смуглый, слипающимися глазами он следил за тем, что же сделает Стандартный, а он замахнулся и носком ботинка врезал ей в ногу так, что она вскрикнула и повалилась на пол, этот удар будто в меня пришёлся, я вскочил со своего места, а через считанные секунды уже пытался вцепиться в этого урода своими руками-лапами, правда даже с помощью потока русского мата из моего рта, шума, который я издавал фыркая и злясь на всех их троих у меня ничего не вышло. Стандартный поймал меня за одежду, я не смог даже поцарапать своего врага, зато он вполне легко смог выбить из меня дух, но потом, поразмыслив, всё же стал избивать меня, видимо рассчитывая силу, а то может там бы моя жизнь и закончилась.

— Хватит, — сказал Мануэль, — он всё-таки наш, хоть и привык к этим русским кускам говна, это пройдёт.

— Эти ублюдки все одинаковые, — кричал Стандартный, — его воспитали эти суки, он такой же.

А избиение двадцати килограмм обтянутых кожей костей продолжались.

Когда они ушли я затянул Светлану на диван, не знаю, как мне только тогда хватило сил, а ночью украл нам немного еды, ещё тогда, когда жил с матерью в семь лет я понял, что пьяные не замечают ничего, частенько обворовывая друзей матери, я называл это штрафами.

Прошло несколько дней, может быть неделя как настал день вешаний, мне по крайней мере кажется, что они делали это в какой-то определенный день. Двое незнакомых солдат, без Мануэля, зашли в комнату, взяли и так еле живую Светлану и потянули из квартиры, а я бежал за ними расспрашивая на немецком, которого ни один, ни второй похоже не знали, куда они её тянут, ответ был очевиден и так, пытался им мешать, пока не получил по своему, совсем не зажившему от предыдущих побоев, лицу. Её выволокли на улицу и забросили в машину, я даже не замечал, что первый раз в жизни бегу по растаявшей грязи, как и не замечал плюсовой температуры на улице. Изо всех сил я рванул за чёрной военной машиной, угловатой с заклёпками и совсем маленькими окнами, лобового стекла вообще будто не было, солдаты видели куда ехать скорее всего только благодаря камерам.

Я бежал, волосы под шапкой потели, я снял её и чувствовал, как ручьи пота стекают по щекам и вниз по спине под одеждой. Естественно машина уехала, но я знал куда идти, площадь в Печоре только одна. Через какое-то время я добежал и туда.

Было полно народу, наверное, родственники тех, кого будут вешать, как и Светлану, толпа стояла так плотно, что я не мог протиснуться. Не смотря на такое количество людей, здесь была практически гробовая тишина, изредка можно было услышать, как солдаты переговариваются на английском. Когда не получилось пролезть сквозь, я стал обходить людей с боку, край толпы я видел, и тогда изо всех сил побежал к нему. Я и сейчас не знаю зачем это делал и что хотел увидеть, точней понятно, что, но ради чего.

Я бежал под ногами расплёскивались лужи, а вода затекала в старые дырявые ботинки, но это нисколько не могло меня затормозить. Не понятный для меня язык становился всё громче и напористей, но резко речь оборвалась, не было никаких звуков кроме, тех, что издавал приятный тёплый ветер, но эта тишина разорвалась от множества женских криков и плача, когда после выстрела в небо, видимо, людей повесили. Я заметил, что толпа двинулась в сторону где, предположительно стояли солдаты, но несколько автоматных очередей остановили их и тогда люди бросились в рассыпную. Мне повезло, что я был почти у края толпы и успел отбежать в бок, так бы меня затоптали, может я был бы и не против в тот день, но инстинкты решили иначе. Тем не менее бежал я в ту же сторону, что и все, так как выстрелы время от времени повторялись и ловить пулю у меня не было никакого желания.

Через какое-то время людей около меня стало меньше, и я потянулся к Светлане домой, потому что куда ещё я мог пойти. Двери не были закрыты, потому что когда я выходил мне было не до этого, дома никого не оказалось тоже, тишина давила на меня снова, и как когда-то в Смоленске я расплакался, от того, что не знал, что мне нужно делать, чтобы просто жить, потому что когда ушла мать, я наверное где-то внутри смирился с тем, что умру скоро, от голода или от болезни.

Со Светланой же я снова привык к жизни, чувствовал себя нужным, даже необходимым, бегая за деньгами и едой, а теперь я даже ума не мог приложить, что делать, даже в школу не нужно ходить больше, так как по объективным причинам уроки отменены. Настала ночь, никто из моих новых сожителей не возвращался, и какая-то неизвестная сила потянула меня обратно на площадь.

Картина открылась передо мной во всей красе. Работал только один фонарь, но всё было видно и вглубь этой картины, если можно так говорить. В лицо дул тёплый ветер, на улице не слышно ни одного звука, а на виселицах покачивались десятки людей, я тогда не считал, но количество их может быть доходило и до ста, я не замечал Светланы, я и не хотел её увидеть, так как знал, что ничего хорошего не почувствую, она тоже висела где-то там в темноте, там, где нельзя было рассмотреть лица. Среди повешенных в основном оказались мужчины, старики или подростки, которым ещё рано идти на фронт, и они как бы сторожили город пока не вернутся назад русские солдаты. Так ж как я бежал сюда днём, я побежал домой, иногда на пути были люди, которые почему-то сильно заостряли на мне внимание, но только не я на них. Пулей я влетел в подъезд, а потом на свой пятый или шестой этаж, немного отдышавшись я тихо повернул ручку входной двери — не хотелось будить солдат, ничего хорошего это бы мне не принесло. Так же тихо я прошёл в комнату, где мы жили последние дни со Светланой, в одежде, рухнул на её диван и лежал, давая бурлить внутри себя отчаянию, страху, ненависти и обиде. А потом мне в голову снова пришла мысль, которая один раз уже не успела воплотиться в жизнь.

Я встал и пошёл в комнату к солдатам, тихо отворив дверь, я заметил, что Мануэля нет, а в комнате спят только двое, в нос мне ударил мерзкий и почти невыносимый запах перегара, я тихо начал подкрадываться к кому-то из них, в темноте не получалось рассмотреть к кому именно, ведь все короткостриженые и крупные, подойдя ближе, я увидел, что стою возле Стандартного, стал толкать его в плечо, но он в эти моменты только сильнее храпел, тогда я начал так же тихо красться обратно.

В коридоре, в грязном белье я нашёл колготы или штаны Светланы. «Это подойдёт», — подумал я тогда. Так же тихо вернулся в комнату, аккуратно продел эти штаны через прутья на спинке кровати и медленно опустил на шею Стандартного, он спал так, будто ждал меня, откинув голову назад. Я делал спокойно каждое своё действие, ровно дыша, смотря прямо, тогда я не испытывал ни капли страха, даже подумать не мог, что зайдёт Мануэль или Смуглый проснётся. Я натянул штаны или колготы на шее солдата, свободные концы намотал на руки, потянул, медленно, но прилагая все силы что у меня были. Пьяный ублюдок настолько нажрался, что не просыпался, даже когда мне казалось, что сейчас эти штаны порвутся, я напрягся так, что сжимая зубы чувствовал в них боль, болели пальцы, я даже, наверное, издал какие-то звуки, но не останавливался. Наконец-то он похоже проснулся и стал выплевывать вместо слов какое-то сопение, кашлял и пытался стянуть свою удавку, но было поздно, жизнь выходила из него, как из меня выходила моя детская доброта, Смуглый всё так же спал, Мануэль не приходил, мы будто остались вдвоём, и если какие-то боги есть, то сейчас они давали мне силы, чтобы завершись начатое.

Через время сопение прекратилось, а я пошёл свою комнату, по пути выкинув те колготы или штаны обратно в ящик для грязного белья.

Глава 16

Мануэль зашёл домой только под утро, немного пошумев в коридоре, он двинулся комнату где расположились солдаты, я же лежал в другой и не мог заснуть, в течение ночи во мне росла тревога и страх, которых вообще не было в первое время после моего поступка. Я думал, что меня раскроют сразу и в лучшем случае повесят, хотя, думал я, за убийство солдата не вешают, а делают что-то похуже. Но тут стала слышаться ругань на немецком, встав со своей кровати натянув тряпки, выполнявшие роль одежды, на тело, я взъерошил волосы и держал глаза так, будто только что проснулся. Через мгновение стоя в проёме открытой двери, я мастерски изображал ничего не понимающего ребёнка. Мануэль что-то орал теперь уже на английском Смуглому, а тот похоже до сих пор был пьяным и мало что понимал.

— Кто приходил сюда? — рявкнул Мануэль на меня, — кто ещё тут был, кроме них?

— Никого не было, — копируя непонимание Смуглого ответил я.

Мануэль дал Смуглому пощёчину, это немного привело его в себя, потом похоже ещё пару ударов подействовали совсем уж целительно, и вместе с пониманием ситуации стал появляться испуг, а я всё так же стоял, смотря то на одного то на второго, Мануэль что-то орал, а Смуглый, похоже отнекивался, они примерно так и разговаривали несколько минут, пока Смуглый не кивнул на меня. Тут вот мне в грудь и ударил воображаемый разряд тока, наполнив каждую клетку моего тела зарядом страха.

— Он говорит, что ты его душил ночью, подумал, что ему снится и поэтому не вставал, — сказал Мануэль, — это ты?

— Как я его задушу? — оживлённо, трясущимся голосом ответил я.

— Он говорит, что какой-то тряпкой.

— Что, рот ему заткнул? — говорил я, сбиваясь, проглатывая слова.

— Нет, накинул сзади и душил.

— Я не понимаю, — почти заплакал я, по-настоящему, я уже думал, что моя жизнь подходит к концу, но какая бы она не была, мне не хотелось ещё её заканчивать.

Тут Мануэль подошёл ко мне, схватил за руку, и подтащил так, чтобы я стоял прямо перед Смуглым, вблизи его.

— Снимай одежду, кофту, майку, — сказал мне мой немецкоговорящий знакомый.

Я тут же повиновался и через секунду стоял с голым торсом, Мануэль же опять заговорил со вторым солдатом, показывая на меня, потом схватил мою руку и чуть не вырвав её из тела поднёс к его глазам, видимо показывал мускулы, точней их полное отсутствие, да и еда которую мы тут ели, консервы, мало способствовали здоровому виду, я был худым, с сероватым лицом и с длинными грязными волосами, которые только несколько раз в год получалось сбрить, когда было настроение у Светланы, теперь же видимо им суждено расти, пока я не заработаю на парикмахера.

— Вышел отсюда, — сказал мне Мануэль и я пошёл к себе.

Он ещё долго что-то орал, потом так хлопнул дверью, что даже предметы в моей комнате затряслись, зайдя ко мне наш старший солдат стал так, будто загораживал мне дорогу, хотя я сейчас никуда бежать и не пытался, долго на меня смотрел, я же, изображая дурачка что-то пел себе под нос и демонстрировал занятость, всячески избегая встречи глазами с Мануэлем. Резко схватив меня за волосы, он повернул мне голову так, чтобы я наконец-то уже посмотрел ему в глаза, что я и сделал.

— Что ты слышал? — спросил он.

Я не знал, что ответить, и молчал тяжело дыша, потому что сердце выскакивало из груди, тут он вмазал пощёчину и мне.

— Что ты слышал, я спрашиваю, они дрались? — и дёрнул мою голову так, что мне показалось что волосы, останутся у него в руке, а мозги разлетятся по комнате, но всё осталось на месте.

Горло сжал ком, я будто забыл, как разговаривать, всё же собравшись, выпалил:

— Да, — и сделав сильный вдох ждал, что теперь он точно со мной что-нибудь сделает, что будет похуже вырванных волос.

— Так я и думал, — он отпустил мою голову, встал и пошёл во вторую комнату.

Я же остался сидеть там, где сидел, понимая, что только что я убил второго человека, по крайней мере тогда я был уверен, что Мануэль сейчас его пристрелит, но никакого выстрела не раздалось, они вдвоём стали что-то орать, потом похоже была драка, а я всё так же боялся сдвинуться с места, к тому же теперь мне совсем не хотелось видеть Смуглого, я даже не знал его имени, и он, в общем-то, никогда ничего не делал ни мне, ни Светлане.

Я поступил очень подло, но тогда за меня думал не мой мозг, а только инстинкты и страх, правда горькое чувство презрения к себе всё равно разливалось по телу.

Через какое-то время Мануэль вывел Смуглого в коридор, откуда тот ворвался в мою комнату и схватил меня за горло, за ним влетел и Мануэль, и стал сразу оттаскивать от меня, он нанёс Смуглому несколько сильных ударов, а я казалось уже был на пути в другой мир, как тут снова смог вздохнуть. С усилием получилось сфокусировать зрение и взглянуть на своего душителя, его бешеные глаза лавиной изрыгали на меня ненависть, а его животный рык мог бы пробудить страх даже в каменной статуе. Я оцепенел ещё больше, а Мануэль посмотрев на вот эту картину, только кажется убедился, что нашёл убийцу,

Он увёл его, а пришёл только ночью и сильно пьяным, это был один из самых долгих дней в моей жизни, я решил не трогать Мануэля и не лезть сейчас со своими вопросами, как и ещё пару дней потом мне было страшно его о чем-либо спрашивать, но прошло дня три и страх выпустивший меня из своих оков позвонил задать вопрос:

— Ты убил его? — спросил я валяющегося на диване солдата.

Сначала он посмотрел на меня, так, что мне опять стало страшно, хотя после его взгляда так становилось каждый раз, но всё же ответил:

— Нет.

— А где он тогда?

— Он теперь будет рабочим.

Мануэль видимо посчитал этот ответ исчерпывающим, я же не очень понял, позже другие дети мне объяснили, что солдаты, провинившиеся по разным причинам, отправляются на принудительные работы. Там они делают всё что угодно, роют каналы или окопы, ямы для могил, чтобы не напрягать обычных солдат или технику, кого-то отправляют в шахты, если они где-то есть на местности, в общем-то работы для них хватало всякой, в основном туда отправлялись русские мужчины, пленные солдаты и просто мирные жители, если кому-то этого хотелось. Ходили слухи, что оттуда почти никто не возвращается, точней будешь ты там в любом случае до смерти, но вот прожить долго не получится, потому что еда в подобных заведениях — в лучшем случае что-то просроченное, то что уже не смог бы есть нормальный человек, но в основном это просто объедки и другие отходы, условия содержания такие же как еда: деревянные сараи, заброшенные многоэтажные дома без окон, дверей, а только с цепями, чтобы «рабочие» не могли никуда сбежать, про электроэнергию и отопление можно даже не заикаться.

Тогда, когда Мануэль ответил мне, что Смуглый остался жив, я опять впал в свой почти цепенеющий страх, только сейчас додумавшись до того, что он может вернуться и он будет, мягко говоря, очень разозлён на меня. После того, как я разузнал, куда именно попал Смуглый стало чуть спокойней. Я понял, что вроде бы его шансы вернуться не сильно большие, и через несколько дней боязни мой страх стал постепенно угасать, со временем пропав совсем, зато появилось какое-то чувство безнаказанности, один раз я даже чуть не рассказал своим редким друзьям во дворе, что я сделал. Тогда русские люди не особенно выпускали своих детей из домов, особенно боясь выпустить девочек, но всё же иногда получалось увидеть старых знакомых. Правда их родители старались позвать своих детей, как только замечали их со мной, я понимал, что это из-за того, что я приезжий, а сейчас ещё и живу с европейским солдатом в одной квартире.

Но всё же у меня хватило ума сохранить свой секрет.

Я несколько месяцев прожил с Мануэлем, в общем-то неплохо, конечно иногда он мог меня и избить, зато одежда и обувь у меня появились получше, как и наша еда, точней еда Мануэля, были получше, той, чем мы питались со Светланой. Я прекрасно понимал откуда это берётся. Отбирают у русских. Иногда Мануэль был пьяный, тогда он становился почти добрым, я расспрашивал его о Германии, он говорил, что тут в России один большой свинарник, и лучше было захватывать кого-нибудь другого, говорил, о том как было хорошо там, дома, я спрашивал как он попал в Печору, оказалось, что они были той частью, что заходила с самого севера, а потом через несколько дней после ядерного удара и метаний руководства их около тысячи человек пошло добывать пропитание, только получилось так, что вместо захвата магазинов, они захватили и опустошили город, а потом следующий, а потом и до Печоры добрались, и тут оказалось довольно пусто, что в плане женщин, что в плане еды или оружия, поэтому дальше на восток похоже пока нет смысла двигаться, может быть скоро они отправятся на юг. Он мне ещё много чего рассказывал, но не так уж часто я слушал пьяные россказни так же внимательно, как это изображал.

Как-то в один из осенних дней я бродил по своему двору, как и во многие те дни, школа не работала, был, наверное, октябрь, а может быть и ноябрь, тогда для меня дни слились воедино, я ждал весны, потому что Мануэль говорил, если в следующем году весна всё-таки наступит они уедут из «тухлого болота, которое тупые русские называют городом».

Прошедшим недавно летом не зацвели ни цветы, ни листьев не было на деревьях, но температура была такой, что я даже не надевал своё пальто, из которого порядком вырос, а нового Мануэль не приносил. Вот в такой же ничем не отличающийся от других день, я бродил в знакомых окрестностях, отойдя на пару дворов от своего, я уселся на остатках скамейки под ветвистым деревом без листьев и, наверное, изучал узоры, которые получались с помощью веток и неба.

— Ты здесь живёшь? — услышал я мужской голос впереди себя, а опустив голову заметил мужчину, протягивающего руку, чтобы поздороваться прям как со взрослым, чем к моему удивлению сразу расположил меня к себе.

Это тогда я в голове назвал его мужчиной, реально же ему было лет девятнадцать.

— А что такое? — почти весело спросил я в ответ.

— Да просто так, я может тут квартиру сниму. Мне говорили, что можно найти тебя и ты договоришься со Светланой. — Обыденно спросил он, будто Светлана не висела где-то на площади, а сидела дома, читала новости.

— Не договорюсь, — внутри помрачнев ответил я, не особо желая продолжать эту странную беседу.

— Почему это? — с улыбкой спросил он.

Я только глянул на него как на идиота, я конечно понимал, что он не знает, что Светлана может быть убита, но с какой стати я должен отвечать на эти вопросы.

— Так, а что с ней случилось что-то? — не отставал этот русский от меня.

— Повесили.

— Да, — слишком наигранно, что даже ребёнок разгадал бы это, удивился парень, — а кто?

Тут я уже окончательно решил, что это, кажется, самый глупый человек, что я видел в России, и чтобы избежать дальнейших гениальных вопросов, развернулся глядя на него и пошёл домой.

— Пока, — крикнул он мне вслед, — я ещё приду.

Следующие дни я выглядывал в грязные окна подъезда, чтобы выследить своего нового «друга» и не выходить на улицу, если вдруг он где-то там, иногда он был, но как правило нет. Как-то я забыл о нём выходя на очередную бессмысленную прогулку по нашему прекрасному двору, состоящему из асфальта с дырами и старинных машин, покрытых ржавчиной и грязью. В русских домах часто было две, идущие друг за другом, двери на входе, открыв первую я в полной тьме подъезда только и успел схватиться за ручку второй двери, как на плечо упала лёгкая рука, а дальше прозвучал уже знакомый голос.

— Не дёргайся, Тобиас.

Я, учтя этот «совет», не дёргался, но медленно обернулся назад будто что-то мог увидеть. А там стоял загадочный знакомый, внешность которого еле проступала из тьмы, так как входную дверь я всё же немного успел приоткрыть, не специально конечно.

На голове кепка, некоторые говорят бейсболка, черного цвета, такого же цвета были его борода и волосы, он мог быть похож на меня, если бы не голубые глаза, выдававшие в нём русского, высокий и худощавый, он довольно по-доброму стоял и смотрел на меня.

— Сейчас уйди куда-нибудь со двора, но медленно, чтобы ты оставался у меня в поле зрения, уйди туда, где тебя не будет видно из твоей квартиры, ты понял, друг? — спросил меня он, — ничего плохого не случится, я только задам тебе пару вопросов, но не здесь. Всё, иди.

И он подтолкнул меня в спину, а я, немного испугавшись, сам не зная зачем, пошёл, медленно и прочь со двора, как мне и сказали.

Часть 4. Глава 17

Пройдя несколько дворов, я остановился в таком, где каждый дом был оставленным, с выбитыми стёклами, вокруг припарковано пару старых и проржавевших до самого основания машин, всю дорогу я оглядывался и всю дорогу видел, как за мной примерно на одном и том же расстоянии следует мой новый знакомый.

Его одежда была довольно необычной, он как будто прибыл не из нашего времени, являясь человеком, который должен был бы жить лет сто назад: черные брюки заправлены в высокие ботинки до самого колена, черная водолазка и старый черный плащ, на голове не было ничего кроме кепки, хотя в то время ещё стояли холода. За спиной болтался рюкзак, а руки он постоянно держал в карманах. Посчитав место подходящим, я остановился. Сейчас трудно представить о чём я думал, слушаясь того, кого вижу можно сказать, второй раз в жизни, почему я вообще не побежал к Мануэлю, рассказать об этом придурке? Хотя он мне сказал не дёргаться, думаю если бы я тогда решил проверить что будет, то это был бы последний эксперимент в жизни.

Незнакомец был всё ближе ко мне, по пути тоже постоянно оглядываясь, а когда подошёл, то наклонился и посмотрев прямо в глаза сказал:

— Я ничего не сделаю тебе, иди за мной сейчас, не бойся, — его лицо было крайне серьёзным, не таким как в предыдущие разы.

После этих слов он пошёл уже впереди меня, а я шёл за ним, он завернул в подъезд, а я, да, это было очень тупо, последовал за ним. Но всё же древние инстинкты самосохранения проснулись перед самым входом, где осталась только неподвижная часть от металлической двери, на ней можно было бы набрать код, чтобы поболтать с жильцами, которых нет, чтобы они открыли нам дверь которой тоже нет. Я стал как вкопанный на самом входе в подъезд.

— Не стой, иди сюда, — немного раздраженно сказал он, и позвал меня рукой.

— Зачем? — неожиданно для себя, а уж тем более для него, спросил я.

— Да иди ты…, — прибавив очередное весёлое русское слово, — сюда, я ничего вообще тебе не сделаю, даже не дотронусь.

И я пошёл, тогда кстати в лет десять, я почему-то думал, что я довольно умный, но сейчас очевидно, что тогда я был до крайности тупым и то, что я не умер в промежуток с лет десяти до тринадцати это чистое везенье.

В подъезде резко стало тихо, не было никакого шума от уличного ветра, который часто высекал из глаз слёзы, как камни высекают искры, когда бьются друг об друга. Вот и сейчас я стёр воду с краёв обоих глаз и вопросительно посмотрел на этого странного человека.

— Меня зовут Максим, — начал он, — я тебе ещё раз скажу: можешь точно не бояться, потому что я тебе ничего не сделаю. Мне нужна одна услуга от тебя.

— Какая? — спросил я, совершенно не понимая, что может быть нужно от меня, этому взрослому, где-то восемнадцати или двадцатилетнему человеку.

— Если всё правильно, то ты же живёшь с солдатом из Европы, да?

В голове я срифмовал ответ так, что ему бы, наверное, не понравилось, но молчал, совершенно не понимая зачем он это спрашивает.

— А что такое? — немного позже спросил я встречно.

— И как? Тебе с ним нравится, может быть ты уйдёшь теперь с ним куда-то?

— Он не хочет меня брать, да и я не хочу идти с ним.

— Почему это? Ты ж его понимаешь, он вроде тоже немец, как и ты.

— Ну да, но он сказал повесить Светлану, — я сказал так, будто этот Максим, знал её так же хорошо, — я бы хотел, чтобы он ушёл, иногда пьяный он может меня побить, а его девки сильно орут по ночам.

— Ого, — задумался Максим, — он решает кого вешать, он, наверное, важный парень.

— Да. — подтвердил я, мне казалось, что важный.

Однако Мануэль был обычным рядовым, к тому же ещё и дезертиром, как и все, кто, здесь находится в Печоре. Так, сам того не желая, я ввёл этого жаждущего ответов человека в заблуждение.

— Ты хотел бы пойти в школу опять? — неожиданно сменив тему спросил он, — если хочешь мы отправимся за горы, там всё не так как здесь, и тоже кстати уйдём немного на юг, там будет для тебя и школа и еда получше той, что здесь, да и много друзей появится, но тебе нужно кое-что сделать.

— Что надо делать-то? — то ли обрадовавшись, то ли испугавшись спросил я.

— Украсть форму этого солдата, документы, что у него есть, оружие, короче всё, что только ты сможешь унести и я тебе обещаю, никаких пьяных побоев больше не будет, я увезу тебя очень далеко отсюда и там будет спокойная жизнь.

Я тогда не обратил на эти слова никакого внимания, мне они конечно понравилась, но выражения вроде «спокойная жизнь» звучали для меня полнейшим бредом, начиная с конца весны постоянно что-то происходит от чего моя жизнь становится менее спокойной почти каждый день, даже сейчас ко мне прилип незнакомый, странный русский, просящий обокрасть каким-то образом Мануэля. Не то чтобы это было сложно, нужно было лишь дождаться, когда тот будет пьяный, лишь бы при этом дома у нас не оказались какие-нибудь его подруги. Но сейчас я как-то не получил то, чего хотел, в плане мотивации, ради чего вообще вытворять подобные вещи.

— Я не буду, — ответил я.

— Подумай, я сейчас уйду и найду другого, кто это сделает, или сам где-нибудь пришью солдата и сниму с него форму, просто убитого солдата могут начать искать, рыскать тут по городу, это риск, хоть и не большой, — он пожал плечами, — а я люблю без риска, если он выбежит на улицу в трусах вряд ли кто-то отнесётся к нему серьёзно, понимаешь?

Нет не понимаю, но утвердительно кивнул.

А Максим продолжил:

— Ты не потеряешь ничего, если это сделаешь, а если не сделаешь можешь сгнить в этой дыре, что ты будешь делать, когда он уйдёт, где ты возьмёшь еду? Скорей тебя выбросят из квартиры те, кому она нужнее, ваш дом с отоплением, а есть же до сих пор люди, которые живут в домах вроде вот этого, — рукой он показал куда-то в сторону, — да и квартира не будет твоей проблемой, когда они уйдут, ты ж помнишь откуда ты пришёл и что сделали люди из твоей страны.

— А я здесь при чём? — спросил я так, как иногда я отвечал некоторым русским детям, которые меня винили во вторжении европейцев.

— Не причём, но я знаю, как тебя зовут и с кем ты живёшь, я ж не экстрасенс, — усмехнулся он, но я шутку не оценил так как не знал такого слова, — мне это всё рассказали люди из твоего же подъезда, тебя не очень рады видеть, я тебя уверяю, что твой сожитель уже наделал делов в подъезде и отобрал у людей достаточно, чтобы они ненавидели его, а ты это ел, может носишь на себе чью-то куртку или ботинки, есть у тебя дети твоего возраста в доме, а? Вот их родители первыми за тобой придут, потому что ближайшей зимой их детям понадобится твоя обувь, которая, вообще-то, принадлежит им.

В тот момент я и подумал, что действительно Мануэль мог приносить всё добро и не откуда-то там издалека, где-то героически добыв, а брать прямо у людей в нашем доме, поэтому, наверное, и друзья мои куда-то испарились, а кому повезло не видеть моего солдата-сожителя, ещё общались со мной, но их родители это быстро пресекали. Мне стало противно от себя, потому что я помню, что такое голод, а людям сейчас брать еду особо негде — всё всегда разворовывают солдаты.

Я вообще не очень понимал, как русские выживают, но на сытый желудок меня не сильно волновали другие, да и я почему-то решил, что всё, что у нас есть откуда-то из других городов. Звучит тупо, но в десять лет для меня это было нормальным объяснением.

Тогда я и решил согласиться на Максимову аферу. Потому что действительно, до весны-то я ещё поживу, а что будет когда Мануэль уйдёт не известно никому, может он меня конечно и забрал бы, но он был довольно неприятным человеком, если Светлана мне когда-то казалась чёрствой и злой, то этот вообще больше напоминал робота, который заправлялся алкоголем и женщинами, а я не вылетал из квартиры, только потому что стирал его шмотки, убирался и делал другую грязную работу, ну а так же, самое важное, почти не попадался на глаза, иногда он мог меня взять за волосы и вышвырнуть в подъезд, если резко нужна была вторая комната, например для его друга, я просто ждал тогда до утра на лестничной площадке, пока наши гостьи не захотят разъехаться по домам, а затем тихо пробирался к себе.

— Хорошо, — ответил я, — я попробую.

— Вот сюда же и подходи. Когда всё будет готово можешь позвонить мне, — он протянул мне маленький чёрный телефон, тот был не старым, как обычно всё, что есть в Печоре, очень тонкий, свёрнутый в трубочку, из плёнки, — спрячь как можно лучше, если не будешь пользоваться — хватит на неделю, вот и считай, что у тебя семь дней, чтобы выполнить то о чём мы договорились.

— Ага, — я взял телефон, а в голове уже была эйфория, такой новый и мой, до этого у меня не было ничего подобного, даже тот, что был у отца попадал в руки не часто, — хорошо.

— Если передумаешь — я сам приду и оторву тебе голову, — сказал мне Максим, и по его тону было понятно, что он говорит не в переносном значении, — когда ты всё сделаешь, то беги сюда, только позвони мне за час, чтобы я успел добраться, я буду ждать тебя в этих же дворах и чем раньше украдешь, тем лучше, ты меня понял?

— Понял, — улыбаясь как дурак ответил я.

Кажется, если бы я знал, что в конце будет такой приз, я бы не только украл форму, но и легко нажал бы на ядерную кнопку за Мусаева, зато у меня был бы телефон. Да, в десять лет я был настолько идиотом. Максим же совершенно не улыбаясь вышел из подъезда, а я стоял там, держа в кармане такой дорогой сердцу пластиковый свёрток. За несколько секунд отойдя от шока, из подъезда вышел и я, и пошёл к себе, оглянувшись я увидел, что и Максим издали смотрит на меня, его лицо снова стало весёлым, он подмигнул мне и пошёл куда-то более быстрым шагом.

Конечно же придя домой я проигнорировал намёк не пользоваться телефоном, и сразу стал изучать, что в нём есть, одно было видно, что он явно не рассчитан на десятилетнего ребёнка, ни игр, ни, конечно, интернета, однако это не мешало мне просадить за тот вечер половину заряда. Вот где-то на половине и проснулся здравый смысл, что посмотреть сто десятый раз настройки будет не так уж интересно и если в течение недели я не позвоню, то никто не будет слушать моих оправданий о том, как я скучал по какой-нибудь технике.

Мануэль не заставил долго себя ждать. Уже следующей ночью он зашёл домой и пытался говорить о чём-то на русском с женщиной, которую притянул с собой, она была кажется немного трезвей его, солдат рассказывал на немецком ей о том, что летом у него уже будут шлюхи получше чем она, а та слушала и улыбалась, скорей всего, не понимая ни слова, через пару часов начались стоны, я прекрасно знал, чем они там занимаются, а несколько раз даже видел, а когда звуки утихли, я полез в лохмотья Светланы, в которых прятал телефон и позвонил Максиму.

— Ну что? — сразу спросил он.

Мне показалось это ужасно громким, настолько, что сейчас Мануэль услышит и проснётся.

— Он заснул, — прошептал я, — скоро я всё сделаю.

— Хорошо, я еду.

Наш разговор прекратился, ни гудков, ничего, да и это скорей всего был какой-то военный канал, а не гражданская связь, которая, думаю, как и интернет, не работала. А я, предварительно полностью одевшись и обувшись так тихо, как только мог, и собрав уже прилично отросшие волосы в хвост, стал прокрадываться в комнату Мануэля.

Он похрапывал, а рядом спала женщина, казалось, что так же крепко. Мои ботинки создавали намного больше шума, чем если бы я шёл в носках, но я был готов в любую секунду побежать изо всех сил прочь из этой квартиры доверившись словам какого-то незнакомого человека по имени Максим.

В комнате стояла почти абсолютная темнота, ведь луна никогда не светила с нашей стороны, как и сегодня, а фонари на улице уже давным-давно не работали, но я всё же примерно знал где лежит форма Мануэля и довольно быстро нащупал её. Руками я стал немного хлопать по карманам — там нашлись и его документы, а пистолет и нож лежали около формы на столе. Моё сердце колотилось так, что отдавало даже в висках, он иногда всхрапывал и это меня чуть-чуть успокаивало. Кое-как всё собрав я пошёл к двери положив на форму и нож, и пистолет, ведь на всё моих детских рук не хватало, пришлось импровизировать. Я стал успокаивать себя, потому что внутри развивалось чувство похожее на эйфорию, я думал, что у меня всё получилось, я практически вышел из комнаты, как за спиной послышался сонный женский голос:

— Мануэль, — она, наверное, стала его толкать, чтобы разбудить, — Мануэль, тут кто-то есть, — сонно сказала женщина по-русски, в темноте было видно, как силуэт её головы будто сканирует комнату.

Этот немецкий бык, только что-то мычал в ответ, а я застыл на месте, а потом каким-то невероятным усилием, я заставил свои ноги идти вперёд, но женщина всё не сдавалась, и её усилия дали результаты.

— Это ты? — услышал я голос Мануэля, — что ты тут лазишь? — заговорил он на моём бывшем родном языке.

— Стирать буду, — со страху ответил я на русском, потом сразу всё же добавил на немецком эти же слова.

— М, — снова промычал солдат, соображая ещё меньше чем я из-за своего одурманенного состояния.

— Мануэль, — зачем-то раздраженно произнесла женщина.

Ей никто не ответил и даже я уже подумал, что опасность миновала, как я сам испортил все свои усилия: когда потянулся к дверной ручке, забыл, что этой же рукой я поддерживал пистолет, который неумолимо соскользнул со сложенной формы и полетел вниз громко ляпнул собой об пол, тут и до Мануэля дошло, что то, что надо стирать с таким звуком не падает и с глубоким вздохом начал вставать, а я каким-то чудом нагнулся и сразу нащупал этот пистолет, который похоже лишит меня жизни сегодня, теперь упал нож, но его не поднимать у меня уже хватило ума, и я рванул ко входной двери. Мануэль к этому моменту начал соображать намного лучше и более торопливо бросился за мной, включил свет, как раз тогда, когда я открывал дверной замой, чтобы вылететь в подъезд, одной рукой держа форму и пистолет, а второй скользил вспотевшими пальцами по ручке замка, который всё не удавалось повернуть.

— Что ты делаешь, ублюдок? — спросил меня удивлённый солдат.

В этот-то момент дверь и открылась, я рванул в подъезд, думая только о том, как не упасть, я бежал по лестнице вниз. А ещё я смеялся, как, наверное, смеётся дьявол, из-за того, что я додумался пнуть ботинки Мануэля из квартиры, думая, что этим обезоружил его, но нет, это не помешало ему бежать босиком за мной и орать на немецком, что он сделает, когда догонит меня. Но пока скорость была на моей стороне, я выбежал на улицу и сразу свернул направо, туда где должен ждать Максим, я будто не чувствовал усталости и бежал не оглядываясь, чтобы не терять время, да и Мануэль своими криками всё равно давал о себе знать, иногда в окнах зажигался свет, но на улицах не было никого. Я выбежал из нашего двора, ещё пару таких же, и я буду на своей спасительной заброшенной улице. Как раз и мой, казавшимся бесконечным, заряд на бег стал иссякать, в отличие от сил разъярённого, босого, в трусах и майке, Мануэля.

Я ворвался в тот пустой двор и опешил, не было ничего и никого, я ничего не мог рассмотреть, от усталости я дышал так, что почти стонал, меня захватила в тот момент такая злость, да и Мануэль бы от меня сейчас кажется метрах в тридцати. Я уже сообразил, что могу в него выстрелить, но он приближался так, что я цепенел. Резко обернувшись я увидел, как загорелись два красных огня — фары машины Максима, а потом два белых, и она двинулась в мою сторону, а я к ней. На ходу открылась задняя дверь и подсветка из салона проявила из тьмы разбитый асфальт, ноги уже почти немели, но я бежал. Сзади у этой машины не было сидений, прямо на полу сидел мой знакомый с как обычно радушным выражением лица и протянутой рукой, пальцами шевеля так, будто призывая меня ускориться. За рулём был кто-то другой. Мануэль подобрался уже совсем близком, а мои ноги с каждым шагом делались всё более ватными, я как-то инстинктивно протянул руку с пистолетом к Максиму, держа под мышкой форму, а Максим сумел схватить меня так, что резко затянул в машину, тот кто был на водительском месте переключил передачу, и мы рванули вперёд.

Мануэль в трусах, изрыгал как дракон огонь, пар из своего носа и рта, было видно, что он что-то кричал мне в след, ведь его лицо слабо подсвечивалось красным светом фар. Он был очень зол, а я всё ещё истерически посмеивался, Максим тоже, но, наверное, смеялся с меня. В машине было тепло, а этот длинный и весёлый русский мне почему-то нравился.

— Постричься тебе надо, — сказал он.

Глава 18

— А куда мы едем, — спросил я спустя некоторое время.

— На север, — ответил мне Максим, — первое время побудешь там, а потом вас весной отправят туда где потеплее, у тебя там, можно сказать, начнётся новая жизнь, всё что я обещал — всё правда.

— Так мы же уже на севере.

Максим улыбнулся и покачал головой.

— Ты карту видел? — риторически спросил он, повернувшись ко мне, а потом стал смотреть на дорогу, — над нами ещё пол России, хотя да, твоим там делать нечего, для них Печора это и так слишком северно, думают, наверное, что они образцы мужества и отваги, раз не остались на юге, как большинство.

Он продолжал и продолжал говорить, а я засыпал, почему-то я решил, что ехать нам очень долго, а какая-то необъяснимая расслабленность, которой я, кажется, в жизни не испытывал каждую секунду склеивала мои веки всё сильнее. Машина еле слышно гудела, Максим иногда покуривал, а дым мгновенно всасывался в отверстие, наверное, специально для этого и созданное, ведь табачным дымом внутри почти не воняло, всякие датчики и кнопки приятно подсвечивали темноту, которая царила здесь внутри. Так я и заснул, и проспал видимо часов шесть, раз, когда мы приехали на место, было абсолютно светло.

Я раскрыл глаза, а солнечный свет яростно бросился закрывать их обратно, повернулся на толкавшего меня в плечо Максима, который сказал, что мы уже прибыли, и мне надо выходить, я немного даже испугался, мол куда я пойду здесь, я даже не знаю где мы.

— Да не бойся ты, я сейчас отведу тебя куда надо, — сказал он, — там вот и перезимуешь.

Я вышел из машины, всё немного напоминало Печору, такой же разбитый асфальт, много брошенных ржавых машин, лужи уже намертво замерзшие, а людей казалось не было совсем. Всё что попадало в поле моего зрения выглядело абсолютно нежилым, из этого и вытек мой вопрос:

— Тут что, совсем никого нет?

— Да, братан, — улыбнулся непонятно чему Максим, — отсюда уже давно все уехали, вымерли, кому как больше нравится называть, зато для нас эти города — это просто прекрасно: ведь твои соотечественники уверены, что здесь натуральная пустыня, а поэтому, видимо, даже и не пытаются сюда залезть, ну мне кажется, что так они думают.

— Они не мои, — ответил я своему спутнику, вспоминая про Стандартного, — мой соотечественник был только Мануэль.

— Это тот от которого ты сегодня драпал со всей силы? Сразу видно двух земляков, — он усмехнулся, и смешок перешёл в кашель, позже он будто не знал, спросил меня, — а сам-то откуда?

— Из Германии. — В миллионный раз произнёс я, отделив себя от русских, хотя я уже забыл порядочное количество слов, и чтобы вспомнить как будет какой-нибудь предмет на немецком, приходилось напрягаться, — а ты откуда? — очень остроумно отзеркалив его вопрос, как мне казалось, спросил я.

— Ой ну я из России, если ты знаешь уже такой город, то из Хабаровска, это вообще на считай противоположный конец страны. Край мира, можно сказать.

Я конечно знал про такой город, правда не помнил где он находится, но на краю мира, так на краю, ничего не ответив, я пытался успевать за куда-то уверенно идущим Максимом.

Вокруг стояли дома с заколоченными окнами, видимо кто-то ещё рассчитывал вернуться, а рядом окна были раскрыты настежь, выбиты стёкла, фонари на высоких бетонных столбах давно лишились своих осветительных элементов, а сохранили только ржавые плафоны, которые проржавели насквозь в некоторых местах.

Наша машина казалась чужеродным организмом. Высокая коричневая трава будто обнимала дома и забытые автомобили, наверное, летом растительность прячет за собой вообще всё. Пока ещё есть что прятать, совсем скоро строения оставшиеся от исчезающей цивилизации окончательно рухнут.

Тем не менее мы подошли к нашей цели: ничем непримечательный дом, но общее состояние чуть лучше, чем у окружающих зданий с облезлой краской, осколками стекла, торчащими в окнах.

Наш путь, как оказалось, вёл в подвал. Как только мы туда спустились, стало немного не по себе из-за того, что вокруг было абсолютно темно, Максим ещё и зачем-то закрыл за собой дверь, лишив нас единственного источника света. Мы шли очень осторожно и медленно, я зачем-то пригнулся, хотя даже не видел потолка, до которого и не мог бы достать в силу своего роста. Тут за одной из дверей стал виднеться оранжевый свет, который сквозь отверстия попадал полосками на пол и на потолок. Максим без стука открыл её.

— Ну ты почти быстро, — произнёс мужской голос, — как там, провернул свои дела, не кинуло тебя немецкое дитё?

— Да не, — ответил Максим, сейчас я мог видеть только его, так как он стоял, не заходя внутрь помещения со светом, — у меня даже пушка теперь есть.

Он расстегнул свою чёрную куртку и достал из-под кофты немецкую форму, а пистолет был вынут из-за пояса сзади, протянул всё это добро, словно дары, мужчине внутри помещения.

— Ого, всё это школьник какой-нибудь добыл? — мужчина рассмеялся, — я думал ты там достанешь себе только побольше проблем, а так совсем, совсем неплохо.

— Да, школьник, — Максим вздохнул, но голос его оставался как обычно бодрым, — тут кое-что пошло не так.

И он посмотрел на меня, потом взял за плечо и подтянул к свету, я увидел того мужчину, довольно подтянутого, с когда-то чёрными, а теперь почти полностью поседевшими короткими волосами, среднего роста, большим носом и в этом освещении казавшимся смуглым. Его густые чёрные брови сдвинулись, тяжело вздохнув и переведя взгляд на Максима спросил:

— И что мне делать с ним, — он снова посмотрел на меня, — ты по-нашему то хоть понимаешь, а?

— Я всё понимаю, — немного с промедлением ответил я.

Теперь я уже злился на себя и свою глупость, я даже не подумал о таком варианте, что меня используют, а потом просто выбросят куда-нибудь. Идти мне было некуда, а ещё я помнил, что попал даже северней, чем Печора, и невозможно ни понять, ни объяснить себе зачем эти двое людей оказались здесь.

— Пусть будет с пацанами, — то ли спросил, то ли определил мою судьбу Максим, — а весной отправится в лагеря, он ещё малой и никаких у него планов по захвату нашей страны нет, посмотри, он не опасней чем помойный кот.

— У меня не хватит еды, чтобы кормить ещё одного.

— Да куда мне его деть, я смог провернуть всё это только благодаря ему. А теперь что, отвезти с завязанными глазами куда-то? Или в речке утопить?

Мужчина снова вздохнул. Покачал головой, положил руки на колени и с кряхтением встал, и тут неожиданно, для меня по крайней мере, сильно выругался, причём там были и такие слова, что я ещё никогда не слышал. Несколько раз покачал указательным пальцем в сторону Максима, а потом всё же сказал:

— Кормить этого вот сам будешь, понял?

— Хорошо, — пожал плечами Максим.

Мужчина повёл меня за собой, по дороге расспрашивая, как меня зовут, сколько мне лет, откуда приехал сюда и как давно, а я на всё послушно отвечал, довольно быстро мы оказались у закрытой двери, долго пытаясь попасть ключом в замок, мой проводник открыл скрипучую дверь. Я почувствовал, что мужчина отходит от меня, а через несколько секунд характерный звук зажигалки и характерные слова солдата, когда что-то не получается. Мгновение и тусклый оранжевый свет разлился по всем четырём стенам, полу и потолку, в небольшой комнатке лежали три матраса, всякое барахло, была даже одна пара ботинок моего размера, а также столик на котором стояла свеча. Здесь явно кто-то жил.

— Вот тут будешь спать, сегодня, уж извините, на полу, — прохрипел своим низким голосом мужчина, — тут ещё пацаны есть, придут — познакомишься. А сейчас пошли, со мной посидишь, что тебе тут одному делать.

Мы вернулись в ту, первую комнату, мужчина жестом мне сказал, наверное, подождать чего-то, я взглянул на Максима, сидящего там и из кружки попивая что-то горячее, видимо в моих глазах был испуг или вся грусть нашего мира, и от этого ему стало смешно.

— Да не бойся ты Толика, — необычно высоким голосом сказал он, — это он только с виду такой злой, а так нормальный дядька.

Сказал это он, натягивая на уши чёрную шапку и оставив пол кружки своего отвара ушёл куда-то, а я остался с Толиком, когда он говорил посидеть, это, оказывается, означало что угодно, кроме сидеть, я точил пилу первый раз в жизни, точил ножи, и передал ещё множество заданий, получая подзатыльники, за то, что у меня «руки из жопы», как тогда говорил мой новый опекун. Это и не удивительно, за всю жизнь я только посуду разве что мыл и убирался дома, дал бы он мне что-нибудь постирать, вот тогда бы я мог показать себя во всей красе. Жаль здесь такие ценные навыки оказались не нужны.

Вечером пришли те, кого они называли «пацаны», трое подростков, примерно моего возраста, один был крупнее, тогда я решил, что и старше, а ещё два такого же как я и роста, и телосложения, разве что их волосы были абсолютно белыми, как и брови, такое я и раньше видел в русской школе. Вообще это довольно редкий цвет волос здесь, вечно на этих белобрысых я обращал внимание. Часто дети были похожи на меня, с чёрными или коричневыми волосами, а вот глаза почти у всех были или серыми, или зелёными, реже голубыми. И вот и здесь меня встретило сразу двое обладателей от природы белых волос и голубых глаз. Как и Толик, они были не очень рады, может быть конечно они это пытались скрыть, но выражения их лиц оставляли мне не слишком много места для вариантов.

— Пацаны, — обратился ко всем троим Толик, — это Тобиас, ваш сосед новый.

— Как его зовут? — удивительно хриплым для ребёнка голосом спросил один из обладателей белых волос, — это что, фамилия такая?

— Нет, это его так зовут, он не из России просто.

— А откуда тогда? — спросил тот же.

— Говорит, что из Германии, — ответил Толик.

— И что ты, потерялся? — уже ко мне обратился белобрысый, — мама летела на самолёте, а ты выпал прямо к нам сюда?

Я растерялся и не знал, что ответить, обычно никто такими нападками не занимался.

— Где вы его отрыли, Анатолий Андреевич, у нас что много еды слишком стало, будем этому животному вонючему скармливать?

— Вася, — Толик стал строгим, — я еду, если что, то у тебя отберу, ты как себя ведёшь? Пацан, что виноват, что таким родился? Ему десять лет, он думаешь предводитель армии или что?

Теперь стало ясно как зовут одного, в тот же вечер я узнал, как зовут и двоих оставшихся, высокого и крупного парня звали Сергей, ему было четырнадцать, лоб покрывали прыщи, а голос грубел, он почти не говорил со мной, как и с остальными, без проблем, когда надо командовал нами, а сам исполнял только команды Толика, а второго звали Саша, это был родной брат Василия, их родителей убили солдаты европейской армии, как я потом узнал, и вдвоём они сбежали из своего города, пока не наткнулись на Толика где-то на севере, точно их историю не знаю, потому что забыл, да и в подробностях мне никто не рассказывал.

В тот первый день я скрутился на полу ощущая запах разогретых консервов, которыми со мной никто не собирался делиться, в общем-то если еды было действительно мало, то и не стоило, так я думал в тот день, в животе урчало, а я не мог заснуть на холодном бетонном полу, на меня рявкнул своим вечно хриплым голосом Вася, чтобы я перестал крутиться, а я, почему-то не желая его злить, повиновался и замер на полу. Через какое-то время Толик добыл мне матрас, на котором я и спал и вообще жизнь пошла в более спокойном ритме.

Тот город назывался Истра и наши дни проходили похожими один на другой, но тем не менее каждый был довольно интересным, Толик, будто персонаж какой-то игры, каждый день давал нам задания, то наловить какое-то количество рыбы, то найти какие-нибудь запчасти для машины, и мы ходили по городу и деревням до которых могли добраться, иногда приезжал Максим, бросал мне пару слов и потрепав за плечо уезжал снова. Потом стали появляться ещё русские солдаты, оказалась, что та форма, которую я украл нужна была, чтобы без подозрений пробираться внутрь той группировки из европейских дезертиров, там уже Максим делал всякое: воровал оружие, еду, иногда убивал солдат и воровал форму снова, эту форму раздавал новоприбывшим солдатам, которые уже ехали в Печору с ним, чтобы проделывать тоже самое.

Максим продолжал всё делать тихо и в тёмное время суток, потому что появись он там днём, даже в форме его просто-напросто рассекретили бы по лицу, а вот ночью военная форма была хорошим подспорьем. Дело к тому же облегчало то, что от этих отрядов европейских дезертиров постоянно отделялись ещё более мелкие группы и уходили на свои хлеба. То есть пропажи солдат как правило объяснялись внутри не убийствами, а побегом. Чем и пользовался Максим, если он не врал мне тогда, то пока европейские солдаты дождались весны, он и сотня его товарищей «оприходовала» около трети тысячного отряда.

Как те солдаты, весны ждал и я.

Хоть и жил на нескольких квадратных метрах с теми русскими детьми, правда Сергей был уже почти не ребёнком, я так и не смог сдружиться ни с кем из них, часто дрался с Василием, первое время, если честно, то вообще терпел побои, не понятно чего боясь, ведь меня уже и так били, а в один день сорвавшись и хорошо разукрасив бледное лицо своего врага-соседа, на пару дней его успокаивал, но потом он начинал задирать меня опять, если Толик это видел, то мог крикнуть на него, но ничего никогда не делал и с тех пор наши драки происходили раз в несколько дней точно, и часто сильнее был я, это кажется в основном и бесило его.

Так день за днём, по температуре я понял, что наступила весна, а значит скоро Максим увезёт меня куда-то. Он обещал.

Глава 19

Был уже вечер и небо почти стало чёрным, кроме тонкой красной полоски около горизонта, которая, кажется, и подкрашивала в кровавый цвет окружающую природу. Мы как обычно вчетвером возвращались с озера, где словили приличное количество рыбы — хватило бы на нас с Толиком и ещё на пару дней осталось. Пацаны говорили, что это потому, что тут лет пятнадцать уже нет людей, а если бы не зима, то и зверей в этих лесах было бы столько, что просто промазать стало невозможно, а так они то передохли, то ушли на юг.

Подходя к нашему жилищу, мы переглянусь, потому что услышали необычный шум, Саша, брат того, что вечно не давал мне спокойно жить, сказал, что-то вроде: «Нас нашли», и резко остановился. Я и сам на секунду испугался, и уже даже придумал, как я буду говорить на немецком, прикидываясь валенком и мол по-русски не понимаю ни слова. Если честно, то я уже давно придумал множество историй, на тот случай, если нас обнаружат европейцы: все эти русские убили моих родителей, а я тут у них хуже раба, да, сказать такое было бы подло, зато безопасно, ещё я думал, что отличная идея сказать о том, что я потерялся, и ещё множество вариантов, хорошо, что этого ни разу не понадобилось применить — сейчас мне очень стыдно за свою трусость и подлость.

Тогда не пришлось говорить на немецком потому что мы услышали русскую речь и стало понятно, что это свои солдаты, но всё равно, гул стоял необычный, мы побежали вперёд, а приближаясь увидели неописуемо большое количество солдат. Раньше Максим тут появлялся, самое большее, с пятью людьми, а тут была где-то сотня, в общем их количество кроме недоумения ничего у нас не вызвало.

Мы пошли искать кого-нибудь из знакомых, Максима или Толика, но нигде не было видно ни одного, ни второго, я уже потерял и своих друзей, если можно так их назвать, и слонялся между солдатами, которые не без удивления на меня смотрели, мол откуда тут ребёнок. Хотя ребёнком я себя уже давно не считал. Иногда на глаза попадались женщины, часто так же коротко постриженные, как и мужчины, по головам я и старался заметить Максима, потому что только у него были хоть и не очень длинные, но всё же в один-два сантиметра, такие же черные как борода, волосы. И уже почти решив идти в свой подвал, так как Толик точно пришёл бы туда во время темноты, наконец заметил Максима. Сразу же пошёл к нему.

— Здорова, — начал я, стукнув его по спине и ждал пока он повернётся, — что это тут такое?

— Ой, — повернулся он ко мне лицом, — пойдём отхватим себе Печору обратно, жаль, что зимой не получилось, чтобы твои крысы перемёрзли, ну ничего, это ещё всё равно надолго.

— Что надолго? — не до конца понял я, о чём именно говорит Максим.

— Братаны твои немецкие тут ещё надолго, — он улыбнулся, — нас всего-то сотня, а в городе там, скорее всего, человек шестьсот, если была тысяча, то около ста мы убили, кто сам подох, кто сбежал, но сегодня нам надо будет уже с этим закончить.

— А почему тогда только сто людей? Если их шестьсот.

— Да нам должно хватить, — он закурил и не доставая сигарету изо рта продолжил, — тут твоих миллионов десять разбросано, по всей России, а у нас, наверное, и миллиона солдат не наберётся, но зато я знаю, что уже во многих городах действуют группы вроде нашей, правда на юге, где больше всего вражин — у нас солдат меньше всего, но если всё делать правильно, то всё не так уж и пропало.

— Понятно, — я, наверное, оборвал его речь, — когда вы поедете?

— Да сегодня, после двенадцати, — теперь он взял сигарету пальцами так, чтобы спрятать от ветра тлеющий табак внутрь ладони, — ты далеко не уходи, поедешь тоже.

— Я не хочу, — сразу ответил я, даже не раздумывая — лучше пойду спать.

— Не, дружок, надо, — сказал Максим покачивая головой, — надо посмотреть где у тебя свои, а где чужие, ты же хочешь на юг поехать, а там знаешь, не очень любят теперь твоих, только наших любят, а я не знаю наш ты или не наш.

Он как обычно добродушно улыбался, но мне становилось жутковато от этой улыбки. До выезда оставалось пару часов, через какое-то время солдаты ушли в ближайшие дома и вышли обратно уже все облаченные в форму европейской армии. Я сидел на остатках скамейки и надеялся, что Максим передумает меня брать, я бы мог конечно спрятаться где-нибудь здесь и никуда не ехать, но рано или поздно пришлось бы всё-таки вылезать, после этого меня уж точно никто не принимал бы за своего, игнорирование это самоё лёгкое, что со мной произошло бы. Не хочу конечно наговаривать на человека, но скорее всего Максим после такого фокуса с прятками, сам бы взял меня за шиворот отвёз ещё дальше и там бы и выбросил.

Пока я оценивал варианты, то уже и услышал приглашение последовать в машину, со вздохом я встал и пошёл к той, на которую указал Максим.

— Ну вы подвиньтесь там, кабаны, — сказал он сидящим внутри машины солдатам, — пусть пацан сядет.

Они его сразу же послушались и на заднем сиденье чёрной русской военной машины появилось немного места. Выбросив окурок в сторону, за руль сел сам Максим, мы поехали. Что уж тут говорить, поездка выдалась крайне весёлой, так как мы половину дороги проехали по полям, на которых уже давно ничего кроме высокой травы не росло, но в течение зимы лишенная подпитки от земли, трава легко ломалась и мешала нам ехать только тем, что скрывала ямы.

Я заметил трубы атомной электростанции, наверное, единственного места где работал каждый фонарь. Максим заглушил мотор, солдаты стали выходить из машины, с ними и я, сразу рванул к своему единственному знакомому.

— Правильно, — сказал он, — и не отходи, и вот, бери, — он дал мне нож, — сегодня очень даже может пригодиться.

Конечно же я его молча взял, и мы пошли в сторону города, который виднелся только высокими бетонными зданиями, а они, в свою очередь этой безлунной ночью казались абсолютно чёрными. Пройти нужно было чуть больше километра, пока что я видел всех пятерых людей, что ехали в машине, где остальные сто было не очень понятно, но я сейчас не решался о чём-либо спрашивать Максима. Мы прошли несколько дворов, почему-то прокрадываясь, будто боялись, что нас кто-то обнаружит. Какой-то бред, зачем тогда форма. Максим нарушил ход моих мыслей жестами показав всем на один из многочисленных пустых подъездов. Солдаты и он сам пошли туда. Когда мы зашли внутрь зазвучал голос Максима:

— Следующий дом будет с солдатами, каждый пусть смотрит внимательно, даже сегодня нас никто не должен видеть, они тут все и так на взводе, один придурок поднимет крик — прибегут остальные и всё, — он переводил взгляд с одного солдата на другого, — я не знаю мы выберемся сегодня или нет, но надо постараться убить их как можно больше, с телами сегодня ничего не делаем, сегодня мы не добываем форму или оружие, сегодня мы только чистим город.

Он продолжил, стал рассказывать какие подъезды и квартиры здесь с солдатами, всё эти сведения дали ему местные жители, он говорил, про этажи, как действовать после того как всё сделано, все солдаты кивали головами, а потом мы пошли, солдаты рассыпались по своим подъездам, а я пошёл за Максимом.

Всё, мы в подъезде с солдатами, я пытаюсь справиться с дрожью.

Дверь была заперта, но взяв отмычки, Максим практически без шума открыл замок, сразу после щелчка подмигнул мне. Мы вошли в квартиру, тихо пройдя коридор открыли дверь, за которой, как казалось моему командиру, и должны были находиться враги. Он всунул голову во внутрь, работал компьютер, и вся комната была залита голубоватым светом дисплея, все трое кажется крепко спали, Максим двинулся в комнату, а я хотел за ним, но он остановил меня, жестами показав не идти, а только смотреть.

Я смотрел. Он подошёл к первому воткнул нож в горло и сразу вытянул, вставив его второму, который лежал у противоположной стены, третий европейский солдат уже успел проснуться от шума и кряхтения двух других, они пытались заткнуть раны, но тут уже явно всё было бесполезно. Третий даже не успел полностью оторвать спину от кровати, как и в его шею вонзилось острое лезвие. Забрав оружие, хозяева которого сегодня вряд ли ждали таких гостей и оставили автоматы валяться на полу, Максим ни слова не произнося и став пугающе собранным, будто робот, вышел из квартиры и пошёл по лестнице вверх, а я за ним.

— Сколько тут ещё? — спросил я, — много?

— В этом подъезде ещё две квартиры, друг на против друга, если что пойдёт не так, не знаю успеем ли мы что-нибудь сделать.

Я ничего не ответил, мне сейчас вообще было сложно думать, так как было страшно, пространство будто сузилось, и я почти автоматически просто шёл за Максимом, но часто оглядывался, думая, что сейчас нас обязательно начнут преследовать. Мы так же тихо вошли и в следующую квартиру, а потом и в ту, что была напротив, всегда схема была одна и та же, он входит в комнату, а я смотрю.

Наша работа пошла, я не видел остальных солдат, и это, наверное, означало, что всё идёт по плану, их скорей всего никто не видит, из рассказа Максима я понял, что наша сотня солдат окружила город, и теперь каждый из них делает то же, что и мы, ну и немного применив математику, я понял, что каждому нужно убить по шесть врагов, но это как обычно, всего лишь теория. Мы шли дом за домом, и я уже сбился со счёта после первых десяти, надоело считать, и всё шло хорошо, я понимал, что мы приближаемся к центру Печоры. Прошли площадь где всех вешали, чёрные силуэты людей находились там до сих пор, не знаю те же, что видел я когда-то или это уже новые, мне не хотелось заострять внимание на подобных мыслях.

Максим резко остановился и сказал:

— Я надеюсь это наш последний дом, наши парни должны быть где-то здесь, сейчас будет сложно, если раньше солдаты были разбросаны, то в этом доме живёт человек двадцать, тут главари, у них уже не просто пистолеты и автоматы, у них всё оружие хранится, плюс там много наших, много девок, понимаешь? — спросил он, трогая меня за плечо кровавой рукой, — сейчас иди впереди меня, там всё освещено, я тебя может пару раз ударю, хромай так, будто я тебе молотком ногу ломал или будто сейчас обосрёшься, это важно, вымажь лицо кровью и щурься, — я провел его рукавом себе по лицу, оно было измазано, — тебе ставили фингалы?

— Да, — коротко ответил я.

— Вот сейчас сделай глаза примерно так же, будто я тебя избил, всё, если я тебя сильно пну, то вставай и иди дальше, вон, — он показал пальцем на дверь, — в тот подъезд, внутри разберёмся.

Мы вышли на освещённый двор из-за угла дома, я переваливался с ноги на ногу, так будто мне очень хочется в туалет по-большому, и щурил один глаз, действительно, возле нескольких подъездов стояли женщины, кто-то из них был скорей девочкой, многие курили, когда они обратили внимание на нас, Максим пнул меня так, что я неожиданно для себя повалился на землю, попутно стерев кожу с носа об асфальт. Кровь пошла моментально и уже своей, я стал заляпывать капля за каплей одежду. Понимая, что изображаю пленного русского мальчика и понимая для чего я имитирую такую походку, мол Максим изнасиловал меня и сейчас будет ещё раз, я отчаянно взглянул на женщин, а они отвернулись, смотря кто куда, резко заговорив, хотя до того молчали и только смотрели на меня. За одно и Максим, что-то крикнул им на английском, они быстро пошли в своей подъезд, бросив на землю недокуренные сигареты.

Через несколько мгновений в другой подъезд вошли и мы.

— Ты сильно ударился, — смеясь и шепотом спросил мой спутник, — покажи?

— Только носом, — промакивая рукавом кровь ответил я.

— Где нож?

Я достал его из кармана и стал держать наготове, надеясь, что пользоваться им сегодня всё-таки и не придётся. Мы пошли в первую квартиру. Всё как всегда, так и ещё несколько жилищ прошло, но вот уже поднявшись на четвёртый этаж, убив уже и здесь солдат пять, мы стали перед неплотно закрытой дверью, Максим осторожно толкнул её, а она без труда поддалась и отворилась внутрь квартиры. Максим переступил порог, и испуганно оглянулся на меня, свет горел везде, он потянулся за своим пистолетом, ещё у него за спиной болтался автомат, один пистолет у меня в куртке и просто куча оружия в рюкзаках и сумках за углом дома — то что мы насобирали за сегодняшнюю ночь.

Положив палец на курок, он снова на секунду отвернулся на меня и головой показал, что нужно войти в квартиру, я тихо, как только мог вошёл.

— Достань свой пистолет, — прошептал он, — и направляй куда и я.

Я так и сделал, а он, быстро высунул голову за угол коридора, чтобы посмотреть в другую комнату, где тоже горел свет, вот тут-то и прозвучал громом выстрел, вызвав нестерпимый писк у меня в ушах, я невольно опустил пистолет и прижал ухо к плечу, чтобы хоть как-то усмирить этот мерзкий звук. Мне хватило силы воли открыть один глаз, и я увидел, как Максим вытаскивает свой автомат и выпускает очередь громких выстрелов за дверь, из-за которой в нас стреляли, бежит вперёд, я же стою на месте, потому что у меня спуталось всё, ворвавшись в комнату он снова выпускает очередь, и почти сбивая меня с ног выбегает из квартиры, что-то крикнул мне, и я побежал за ним, чуть ли, не падая на лестнице, мы неслись вниз.

— Давай быстрей, малой, — говорил он, перепрыгивая пролёты со ступеньками, — сверху человек пятнадцать.

И тут уже я стал слышать нерусскую речь, крики, слышать, как за нами бегут, кто-то пытался стрелять вниз, с верхних этажей. Мы вырвались на улицу, Максим сразу прижал меня к стене и вдоль неё мы поползли за угол дома, мы не прошли и трети пути, как из подъезда выбежал солдат и направил на нас автомат, я за ту секунду уже простился с жизнью, но чей-то выстрел в этот же миг умертвил уже его. Стреляли наши солдаты, но и вражеских выбежало ещё несколько человек, правда и их тут же пристрелили, только после этого враги сделали правильный вывод, и перестали так подставляться.

— Мы тут, наверное, всё — крикнули нам из темноты, — давай через окна!

— Здесь ещё много людей, — ответил Максим, — смотрите за всем домом, пока не лезьте.

И мы быстро побежали за угол, под звуки разбивающихся стекол из которых стали стрелять по русским солдатам, скорей всего даже не видя их. Просто наугад. Через несколько секунд мы были в относительной безопасности — с этой стороны дома не было ни одного окна, и такая же безоконная стена была напротив.

— Фу, сука, — быстро дыша сказал Максим, — ну мы тут сейчас намучаемся, их во всём доме здесь человек пятьдесят походу, больше чем я думал, тут уже настоящие солдаты, не гражданские дебилы, как раньше.

Послышался чей-то голос, с явным русским акцентом с улицы.

— Что он там орёт? — так же запыхаясь спросил я

— Предлагает им сдаться, что они окружены, а нас больше и так далее.

— А мы что делать будем? — уже раздражая Максима я задал свой вопрос.

— Что, что, полезем сейчас обратно.

Максим резко остановился и начал улыбаться, как мне казалось, что совсем без причины, а выяснилось, что мы и правда полезем обратно, только вот уже не через подъезд, а через пожарную лестницу, ведущую на крышу.

— Сейчас мы будем сверху, — улыбался он, — я тебя подсажу, лезь первый.

Глава 20

И я полез вверх, не найдя перчаток в карманах, пришлось карабкаться без них, железная лестница немного примерзала к ладоням, но это вызывало только лёгкие неприятные ощущения, мороз к утру сильно ослабел. Максим подгонял меня, но я всё равно не торопился, с каждым метром мне становилось страшнее и почему-то так и тянуло постоянно поглядывать вниз. Наверное, прошло несколько минут, как мы оба стояли на крыше. Я глянул вперёд, туда где сейчас вставало красное солнце, тёмно-синие облака ползли почти по самой земле, ветер слабый, но достаточно холодный, скользил по лицу, Максим стал рядом и рукой показал солдатам внизу подниматься сюда, к нам.

В моей голове возник вопрос, который я уже почти задал, по поводу того, зачем вообще мы сюда полезли, каждую секунду становится светлее, нам надо просто ждать пока эти человек пятьдесят внутри сдадутся сами, да и днём уже будет намного проще их выловить.

— Раз мы додумались, то и они тоже, — сказал Максим, кивая на пока ещё закрытые двери выходов на крышу, — смотри скоро полезут отсюда, надеюсь кто-нибудь придёт на помощь, а то я один все три выхода не удержу.

Тогда, до меня дошло для чего это надо, лезть сюда. Если европейцы окажутся на крыше, то мы для них будем как на ладони, а они для нас практически неуязвимы. Я стал поглядывать вниз, высматривая бежит ли кто-то к нам на помощь, и пока никто не поднялся мы услышали выстрел, он был точно откуда-то из тех выходов. Максим упал на землю и потянул меня за собой, мы стали отползать чтобы спрятаться за какой-нибудь из труб. Пока мы уподоблялись змеям, за краем крыши показалось лицо нашего солдата — он поднимался по той же лестнице, показал Максиму пять пальцев, через несколько мгновений я понял — это значит, что всего их сюда поднимается пятеро. Все они разделили между собой выходы, обходя их так, чтобы быть вне прицелов врагов, взяв по гранате примерно одновременно забросили внутрь, через секунды последовали взрывы и больше ничего: ни криков, ни выбегающих солдат, ни вообще какого-либо ещё шума. Дверные проёмы задымились, а Максим крикнул:

— Нужно спускаться, будем занимать этажи, — он хотел продолжить, но его перебил солдат.

— По одному? — прозвучал где-то возмущенный голос, — они там только нас и ждут.

— Ладно, да, — Максим повернулся ко мне, — покажи вниз, что нам нужно ещё хотя бы десять человек, вот как он показывал.

Я встал и пошёл к краю крыши, так как уже можно было не валяться здесь и сделал всё что мне сказали, солдаты внизу снова зашевелились, и на этот раз загремели выстрелы с одной и, с другой стороны. Снова понадобилось около минуты, чтобы десять человек было здесь, итого нас вышло шестнадцать, по пять в каждый вход.

— Если не хочешь, можешь не идти, сейчас уже я ничего не контролирую, это не ночь, никто не спит, там вооружен весь дом, — сказал мне Максим, — ничего, если ты боишься, такое обычно делают с четырнадцати, просто хотелось посмотреть расхныкаешься ли ты.

— Я пойду, — почему-то ответил я.

— Ну смотри, это не игра, если в тебя попадут, то хватит и одного раза, я-то и тогда тебя не запускал в комнаты, чтобы ты мог побежать если что, а сейчас уже не важно, ты где не стой — везде в опасности. Может останешься здесь?

— Нет, я пойду туда.

— Нужно было оставить тебя внизу, — будто только догадался Максим и пальцами с усилием помассировал себе лоб, — тогда пошли, но только попробуй нарушить то, что делают наши солдаты, повторяй всё, и идёшь ты самый последний, ты понял?

— Да. — Коротко ответил я.

Сейчас уже понятно, что во мне резко стал бить фонтан адреналина где-то в середине этой яркой ночи, а здесь на крыше похоже он обрёл вторую силу, мне было одновременно и страшно, и хорошо, что-то около эйфории, я был уверен, что никакие пули в меня не попадут, что сегодня как бы не складывались события — я останусь живым и невредимым. Это как обычно было глупостью, которую мне получилось осознать только лет через пятнадцать, не знаю рискнул бы я сейчас, оказавшись в такой же ситуации. Что-то мне подсказывает, что нет.

Тем временем солдаты пошли вниз, в дымящиеся выходы на крышу, которые для нас теперь стали входами, я шёл последним, повторяя за солдатами каждое движение, как мне сказал Максим, на чердаке, абсолютно тёмном, кажется без единого отверстия для дневного света, кроме тех выходов, не было никого, видимо тот, кто стрелял в нас побежал обратно, может решил, что нас и так слишком много дня него, а так получится убить хотя бы одного.

Так же просто мы спустились и в подъезд, солдаты сразу прижались к стене, я, естественно, тоже. Двое пошли вниз, а другие четверо стояли около дверей, которые с обеих сторон были закрыты. Секунда и двери с помощью солдатской ноги открылись, так же по двое они влетели внутрь — никого, мы пошли вниз, на пятый этаж — снова пусто.

Перед тем как спуститься на третий Максим сказал, что возможно они рассредоточены по всему первому этажу и смотрят за нашими людьми контролируя вход в подъезд, поэтому, если это так, внизу нас ждёт «самый сок», как он сказал. Солдаты спустились, следом, самым последним как обычно я, снова выламывание дверей, но вот на этот раз меня передёрнуло от неожиданных звуков выстрелов, которые разорвали почти идеальную тишину. В одного из наших солдат уже разрядилась очередь, он рухнул на пол, а тонкие струйки крови стали быстро стекать по бетонным ступеням лестницы. В это же мгновение Максим забросил гранату в квартиру и все трое взрослых, что остались в живых отбежали за стену, взрыв, русские солдаты вбегают в квартиру ещё несколько выстрелов, они выходят обратно.

— Уходи выше, — необычно строго бросил мне Максим.

Я бы и ушёл, но что-то удерживало меня на этом месте, а ему уже больше некогда было меня уговаривать. Мы услышали шаги, кто-то поднимался снизу, Максим бросил гранату вниз, она и разорвалась где-то на первом этаже вряд ли причинив вред кому-то кроме стен подъезда. Русские солдаты побежали обратно в квартиру, чтобы занять более выгодное положение, а я, не понимая, что делаю, сам побежал за ними, вместо того, чтобы бежать на крышу, как мотылёк летит на свет, видя там самое тёмное место, так и я устремился к Максиму, почему-то думая, что с ним мне будет безопасней всего. Чудом успев забежать внутрь, я кажется даже краем глаза увидел поднимающегося солдата европейской армии. Максим схватил меня за шиворот и со всей силы бросил в глубину квартиры, одарив попутно таким взглядом, чтобы мне точно было понятно, как он недоволен тем, что я его не слушаю.

Опять прогремели выстрелы, а на пол рядом с нами приземлилась граната, и не русская выпала у кого-то из рук, а это был подарок от врагов, один из наших солдат не растерялся и пнул её обратно, солдаты ушли в ещё большую глубь, чтобы укрыться от взрыва. Громкий холопок, у меня в ушах страшно зазвенело, такое уже было не раз за сегодняшнюю ночь, я уже почти привык, но в этот раз стало нестерпимо больно, рот открылся сам собой, а комната плыла, я даже не понимал стою я или лежу, но скорей всего я валялся и был похож на рыбу, которая сама не знает, как очутилась на берегу, а сейчас судорожно открывает рот и шевелит плавниками. В комнату вбегали солдаты и даже в этом состоянии я понимал, что они не русские, где делись все наши, в смысле русские?

Я помню, как уже стоял и своей бессознательной походкой побрёл куда-то, меня толкали, швыряли, а я вставал и шёл. Квартира казалась бесконечным коридором каждый раз с новой дверью, никакого шума. Заболела голова, а стены стали становиться на место, сознание вернулось и первое, что я увидел — это Максим, который пытается не дать здоровяку, раза в два больше чем он сам, пристрелить его. Максим сидел прижатый к шкафу, а здоровяк к нему спиной, пытался вывернуть пистолет так, чтобы выстрелить в него, это было бы смешно, если бы не было так страшно. Одной рукой Максим душил европейца, а второй отводил от себя пистолет стараясь направить его в голову нашего врага.

— Нож на полу, — рычал Максим, удерживая этого большого мужчину, — убей его пока я держу.

Я смотрел везде, но не видел ножа, они вдвоём орали, что не помогало мне искать, я наконец-то заметил, то что нужно было, тело ещё плохо слушалось, но всё же я подобрал нож и пошёл в самый эпицентр драки. Окровавленное лицо Максима искажалось в гримасе не хуже, чем лицо, европейского солдата, у меня же голова немного кружилась, а руки мгновенно потеряли все силы, я будто был не состоянии даже поднять их, будто бы их привязали невидимыми верёвками к полу. Это было всего лишь мгновение, когда Максим, бросив борьбу за пистолет, второй рукой схватил его за волосы и потянул их так, что подставил мне горло того солдата под удар, из-за того, что-то мои руки были «привязаны» к полу, моё лицо скривилось так же как у них обоих, я замычал, когда рвал эти невидимые канаты, но воткнул нож в горло солдата. Это всё происходило в считанные секунды, а вспоминается так, будто мы возились там час. Прошло совсем немного времени до того, как европеец стал терять силы, выронил из рук пистолет, а его огромное тело обмякло в руках Максима. Я стоял и смотрел то на одного, то на второго. Понемногу возвращался слух, вместо бесконечного писка и будто приглушенных голосов, я стал слышать всё четче, правда везде вокруг только гремели автоматы и взрывы гранат.

— Это наши всё-таки штурмуют, — улыбнулся Максим и ударил меня в плечо, — нормально ты своих шинкуешь.

Я ничего не отвечал, мне сейчас было противно смотреть на него, да, я сам захотел сюда пойти, потом ещё и второй раз не послушал, но тогда в моей душе бушевало что-то вроде отвращения к нему, которое я никак не мог объяснить себе. Я услышал шаги за спиной, резко обернулся, думая, что это вторая волна, но это был русский солдат.

— Да не бойся ты, школьник, — с улыбкой сказал он мне, — тут уже всё чисто.

Он помог Максиму встать и повёл его вниз, они зачистили последний дом, пока спускались вниз, солдат рассказал, что пока не известно, но человек десять при штурме они потеряли, кое-кто ранен, но жить будут. Максим не наступал на одну ногу — в неё как оказалось попал осколок гранаты. Видимо я ему всё-таки оказался нужен, потому что ещё несколько минут и сила бы в руках кончилась, а на одной ноге далеко не убежишь, и если он мне пообещал почти что спасение когда-то в будущем, то я спас его жизнь, получается уже сейчас.

Тучи расплылись по небу в разные стороны света, оставив его светло-голубым, солнце отогревало весеннюю Печору, растапливая в лужах грязный лёд, на улицу выходили люди и благодарили солдат, лица были в каждом застеклённом окне, кто улыбался, кто плакал, через несколько часов, но, чтобы не допускать хаоса солдаты первыми разделились по периметру так, чтобы контролировать гражданских, многие хотели вернуть назад своё, а может и нет, имущество, которое забрал тот или иной пришлый солдат. Русским же военным нужна была форма, оружие, часть продуктов наши солдаты забрали себе, часть раздали обратно людям.

Солдаты кстати удивлялись отсутствию связи в городе, им приходилось общаться жестами всю ночь. От пленного мы узнали, что связь европейцы обрубили сами, а мастер этих дел скорее всего погиб, и русским надо будет ждать своего человека из основной армии, чтобы всё это восстановить.

Из домов вытаскивали трупы солдат и складывали в грузовики, хватило всего лишь нескольких, куда их отвозили я не знаю, но вроде бы где-то сжигали. Разломали площадь с повешенными людьми, узнать которых уже было невозможно, все выглядели примерно одинаково. Ещё я краем уха слышал, что в одном из домов нашли человек двадцать, которые похоже были рабами, некоторые из них не говорят по-русски, все на грани жизни и смерти. Тогда я даже и не подумал, что среди них может быть Смуглый, эта мысль меня осенила только через много лет.

Сам не помню, как я добрёл до одной из машин, сел внутрь и сидел, я уже понял, как здесь включать тепло, что в общем-то сразу и сделал, а потом удачно заснул. Проснулся же в какой-то незнакомой квартире, явно бедной, но зато тёплой. В комнате немного пахло едой. Я с интересом пошёл туда откуда предположительно шёл запах, солдат разогревал тушенку и варил макароны, самое частое блюдо здесь — то что никогда не портится, то чего в достатке в любом магазине, пооставалось из прошлой жизни. Он предложил мне поесть, а я и не отказывался. Вечером пришёл Максим, точней сказать, что он шёл было бы слишком громко, а вот ковылял на костылях — это в самый раз.

— Ну что, едешь на юг, — сказал он, подавая мне руку, которую я не сразу, но додумался пожать, — как я тебе и говорил.

— А ты? — всё моё отвращение снова куда-то испарилось, тогда, наверное, от страха была какая-то случайность, — ты тоже уезжаешь?

— Нет, дружок, Печора теперь мой город, за которым мне нужно следить, сюда ещё не один раз придут чужие солдаты, не буду говорить, что твои, своих надеюсь ты так кромсать не будешь, — он слегка засмеялся, — ладно, — он выдохнул, — завтра за тобой заедет Анатолий, и вы отправляетесь.

— Это слишком далеко отсюда?

— На нашем языке тут лучше сказать не «слишком», а «очень», а так да, друг, это другой конец России.

Мы ещё говорили о чём-то, пока я снова не заснул. А с утра за мной и правда зашёл Толик.

Я сел в машину, русский древний фургон, который был далеко не так хорош, как военная машина Максима, в нём было холодно, а часть в которой сидел я и те трое парней, не имела ничего кроме пары тряпок, подстеленных Толиком, чтобы мы совсем не отбили себе задницы, пока ехали. А ехать нужно было в Тюмень, причём через север, так как никто не знал где можно напороться на европейских солдат. Вася как всегда смотрел на меня с ненавистью, но это уже вызывало во мне скуку, после недавней ночки у него не было никаких шансов даже слегка напугать меня. И мы ехали, очень долго, кажется почти неделю. Но так или иначе и у этого путешествия должен был быть конец, который и произошёл в одном из лесов, где находился один из множества лагерей для детей.

В этих лагерях с любого возраста, начиная с семи лет принимали всех, кто проходит по состоянию здоровья и готовили к войне. Идея принадлежала Мусаеву, и в течение месяца её воплотили в жизнь, конкретно мой лагерь располагался в заброшенной деревне, тут не было ни электричества, ни водопровода, только покосившиеся деревянные дома, очень старые, но всё ещё кое-как стоявшие. Детей здесь находилось около пяти сотен, а солдат может человек двадцать. В этом заведении дети, по задумке, должны находиться до шестнадцати лет, а потом закончив обучение, обязаны присоединиться к армии. Как только нас привезли, то первым делом спросили имена, возраст, где родители, ряд других вопросов, взвешивали, мерили рост и так далее. Потом расселили по домам, к моему «огромному сожалению», мне пришлось расстаться с Василием, он достал меня за эти несколько дней так, что я только и ждал достаточной темноты, чтобы где-нибудь придушить его. Это просто мистика, что Саша был можно сказать золотым человеком, которому похоже было крайне стыдно за брата. Сергей же держался как всегда обособленно, только иногда разговаривая с Толиком.

Когда меня привели в дом, в котором предстоит теперь жить несколько лет, меня встретили глаза девятнадцати детей, жадно впившиеся в незнакомое им туловище. А я так же молча и безэмоционально смотрел на них. Первую ночь было немного тревожно, да и потом день прошёл одиноко, а потом каким-то образом, я стал дружить со всеми, кто там жил, это были русские дети, кроме пары таких же как и я детей беженцев, по вечерам мы смеялись с ерунды, произошедшей в течение очередного дня. Подъём происходил на рассвете и до заката мы были всегда заняты, то охотой, то рыбалкой, то военной подготовкой, это самое трудное. Учились по «школьным» предметам мы как правило хорошо, потому что эти жалкие часы учёбы, не надо было бегать, отжиматься, и самое моё не любимое драться как на военной подготовке. Дрались мы всегда с теми, кто старше, только в виде исключения с детьми своего возраста. Всё под присмотром солдат, которые тоже не стеснялись вмазать кому-нибудь по своему желанию, я уже не говорю про оскорбления, на которые никто не обращал внимания, для нас они стали естественными звуками природы.

Время шло, для кого-то уже и мы стали старшими и дрались с новыми детьми, это было чаще всего смешно, потому такая резкая смена противника делала бой слишком лёгким, тем не менее сегодня бьёшь ты, а завтра бьёт тебя какой-нибудь тринадцатилетний взрослый мужик, пока ты тут в свои двенадцать раскидываешь одиннадцатилетних детей-сопляков пачками.

Так мне и стукнуло тринадцать лет, на теле стали совсем уж заметно расти волосы, а голос похоже начинал ломаться, в этом бы не было ничего страшного, если бы гормоны не ломали мозги, и если мне они их повредили не сильно, то некоторым они нанесли критический урон, доведя своих обладателей до кретинизма.

Часть 5. Глава 21

Наступил сентябрь 2098 года, нас, тех кто достиг тринадцати лет переводили в город, практически в настоящую армию, это было чуть получше деревни, но изоляция от внешнего мира была примерно на таком же уровне. Такой железный занавес не являлся чем-то специально сделанным, просто в тех условиях обеспечивать нас телефонами или компьютерами было не необходимо, а важные новости иногда рассказывали офицеры, которые теперь руководили нами. В основном они говорили, о том, что наши отряды, отряды русских, отвоевали какой-нибудь город, местонахождение которого я, как правило, даже приблизительно не представлял, а кроме самой войны происходило не мало интересного.

После ядерного удара по Европе, там осталось большое количество выживших, тем не менее условий для существования просто не было, множество людей, которых никто не считал, а теперь называется цифра в пятьдесят миллионов, пошли на восток.

Люди двинулись туда, где ещё жить можно, то есть в Россию, она была ближе всего, да и в общем-то единственным местом, куда можно прийти пешком, но не всё оказалось так просто: из-за ветров, радиация распространилась гораздо дальше мест поражения бомбами и, что в Беларуси, что в Украине зашкаливал её уровень, через какое-то время отток населения начался и там. Жители этих стран стали покидать свои дома. Неожиданная крупная миграция людей явилась контрольным выстрелом в европейскую армию: и та и другая страна могла бы обеспечить их оружием, едой, людьми, если бы люди зачем-то понадобились, а теперь медленно, но верно и Беларусь, и Украина превращались в пустыни, пригодными для жизни там оставалась только малая часть восточных районов. Эти данные как всегда не точные, даже сейчас, но за несколько лет Россию пополнили около сорока миллионов пришлых людей, белорусов там было не более шести миллионов, а украинцев не более двадцати, остальное — европейцы, которые составили четырнадцать или пятнадцать миллионов, из тех предполагаемых пятидесяти, что отправились в путь. Я думаю эти цифры даже немного завышены. Так или иначе вся та лавина медленно осела в западной части России, учитывая, что и весна, и лето теперь были теплее каждый год, кто-то начал заниматься натуральным хозяйством выращивая себе что-то на земле, втридорога покупая кур у тех, кто мог их продать, или других мелких животных, ни коров, ни лошадей, ни даже свиней не держал никто, крупные сельскохозяйственные животные оставались слишком дорогими даже в южных, довольно сытых, по сравнению с северной Россией районах.

Европейская армия при этом разваливалась на части всё больше: постоянно появлялись новые генералы, ещё чаще сбегали солдаты, сформировывая свои подразделения, только не для войны, а для грабежа, ублюдки стали объединяться с ублюдками, не взирая на национальность, веру или что-либо ещё, не стеснялись грабить, ни пришедших гражданских европейцев, которые и так выживали здесь только каким-то чудом, ни коренных местных. Состояли такие группировки теперь уже и из европейцев, и из русских.

Ходили слухи, что всё-таки где-то остаётся костяк европейской армии, в несколько миллионов человек, но и это было ошибкой. Всё это я читал уже намного позже тех событий. Действительно было два объединения солдат, но их численность не превышала трех миллионов, а остальные шесть, большая часть из которых бывшие гражданские разбрелась по всей России, чтобы сеять насилие и смерти, ради какого-нибудь барахла или еды на один вечер, а иногда и просто для развлечения.

Жизнь же по нашу сторону гор была чуть спокойней, потому что ходил слух о страшной армии Мусаева, которая на западной стороне России, то и дело вырезала и расстреливала европейских солдат, как правило ночью, не оставляя в живых никого и никого не брала в плен. На самом деле предатели находились и здесь, сбегая из армии, так же грабя местное население, насилуя, убивая, дезертиры подкашивали веру людей в то, что безопасность есть хотя бы где-то. Для местного населения такая апатия Мусаева, что по отношению к европейцам, что по отношению к своим предателям оптимизма не добавляла, как и народной любви. Даже у нас в деревне ходил слушок, о том, что откололась крупная часть русских солдат, которая сформировала чуть ли не вторую армию, и теперь охраняет обычных людей от бандитов, или от того, что вдруг могут неожиданно явиться европейцы. При этом сама действует чуть ли не хуже бандитов. Короче говоря, это было просто объедение мародёров. Я в это не верил тогда, потому что плести можно всякое, откуда мол тут знать таким же отрубленным от мира как я, что там снаружи происходит.

Зато вот настоящей правдой было то, что сама Россия стала делиться по-новому, почти что на другие государства, которые пытались создать свою армию защитить себя от захватчиков, некоторые из таких «государств» даже набирали рабов, обычно это были пришлые европейцы, особенно если по-русски они не понимали, детям ещё могло повезти, а вот мужчин как правило выбор не особо мучил: тут либо работать в поле под автоматом, либо сейчас этот автомат продемонстрирует на вашем теле, что умеет.

Тогда в тринадцать лет, я не знал ничего из сказанного выше, думая, как и в первый день в России, что здесь неделимое и единое государство, а нас готовят к тому, чтобы сделать профессиональными солдатами, которые быстро разберутся с многочисленными врагами. Правда думать тогда мне особенно было некогда, мы вставали в пять утра и начиналось обучение, на котором нас учили управлять автомобилями, а потом и другой техникой, смотря кто куда хотел и какие в ком видели способности офицеры. Мне суждено, видимо, стать водителем, так как с машиной получалось почти всё с первого раза, когда остальные еле сдвигались с места, я без проблем ехал, носился на скорости, офицеры смеялись, показывая меня как экспонат и прося что-нибудь исполнить на автомобиле.

После обучения, в которое так же входили математика, история, русский язык и программирование нас ждало обучение бою. Это была не просто драка, как в деревне, это был рукопашный бой, до смешного доходило из-за того, что мы все понимали какие ошибки делали раньше и как легко было бы победить в той или иной ситуации, знали бы мы эти приёмы. Вот тут правда уже мои способности подводили, я не был самым слабым, но всегда был на своём стабильно низком уровне. Такой же уровень я поддерживал и в русском языке, математика и программирование у меня получались хорошо, без особенных усилий, а вот настоящей страстью стала история. В нашем городке, Нариманове, который действительно был на юге России, правда погода оказалась не такой южной, как я рассчитывал, была библиотека, в которой можно проводить все свободные часы вычитывая про древних людей и первые цивилизации, про викингов и индейцев, в голове рисовались прекрасные картины их жизни, пейзажи, некоторые офицеры, зная про эту мою страсть могли, например, за что-нибудь, отпустить меня туда на пару часов раньше. И в общем-то всё было бы ничего, но всё заметней подросткам в голову били гормоны, которые могли полностью изменить того, кто ещё вчера был совсем неплохим парнем.

Здесь у нас учились и девочки, их было намного меньше. Стригли их тоже коротко, конечно не на лысо как нас, но длины их волос не хватало даже, чтобы закрыть уши, например, разве что сверху им разрешалось оставлять немного длиннее. Они жили отдельно от парней, но иногда наши миры пересекались и юные самцы, старались показать им свою силу, показывали они конечно же на тех, кто послабее, обзывая, начиная драки. Перепадало и мне, правда мне всегда было плевать на размеры обидчика, и я бросался как бешеный, на него, но худоба и не самый большой рост давали о себе знать — на следующие несколько недель у меня был естественный макияж на глазах, постепенно меняющий цвет с фиолетового на желтый.

И это не самые плохие люди, от этих прямолинейных и тупых я хотя бы знал, что ожидать. А вот от подлых, просто гнилых, которые делали что-то мерзкое кажется просто потому что могли, я не переносил на дух сам, то и дело попадая в передряги. Как-то раз меня избили только потому что один из таких подгнивших уродов придумал, что я оскорбляю всех, с кем учусь за их спинами, считаю себя самым сильным, и вообще мол я немец, а они все русские свиньи, тупые русские животные, которые мне противны. Думаю, бессмысленно говорить о том, что это было вранье, зачем он это сделал я не знаю. Но влетело мне нормально. Потом всё как-то забылось, а вот в пятнадцать лет начался ад.

Лицо этого выродка, было одарено типичными русскими чертами: большие голубые глаза, светло-русые волосы, бледная кожа, физиономия походила на ангельскую, если у нас что-то преподавали женщины, они всегда ему ставили оценки выше чем он заслуживал, вообще настолько тупых людей я не знал ни до школы, ни после. Он так же нравился и другим парням, за то, что всегда был готов изображать идиота, хотя он им и был, прислуживать, и делать комплименты местным силачам. И самое обидное, что сначала, когда его привели в наш класс, он был самый забитый и загноблённый, но почему-то прибился ко мне, а я не был из тех, кто сильно переживает из-за общественного мнения, стал с ним дружить. К тому же моё происхождение и так отталкивало от меня людей. Естественно от меня сторонились не открытую и не так уж часто, но моя национальность тут была чем-то вроде вшей или какой-то болезни: человек я нормальный, но дружить не стоит, чтобы не случилось чего-нибудь. Меня никто не бил и не оскорблял, но и с собой никогда никуда не звали и началось это вот всё как раз после лет тринадцати. В общем я был единственным, кто не пнул его хотя бы раз, не оскорбил. Со временем, конечно он влился в коллектив, а вот я попал в опалу. Это слово я как раз прочитал тогда в книге о средневековой Руси. Оно означает что-то вроде проклятия, только которое к тебе применяют в реальном времени и вполне физическими методами. Опала выражалась в том, что уже он, новенький, часто любил задеть меня, ради того, чтобы повеселить наших альфа-самцов, потом начались разные слухи, о том, что и про кого я говорю, меня, естественно не спрашивали правда ли это, а сразу били.

А своего пика травля достигла тогда, когда я нашёл на улице щенка. Он был белым, с чёрными пятнами, худой и дрожащий, и уже довольно подросший, зверёк лез мне под ноги, когда я шёл откуда-то в сумерках. На улице тогда моросил дождь, и не знаю, что случилось, я и раньше видел и котов, и собак, но жалости у меня они особенно не вызывали, а этот кобель вызвал, я взял его на руки и понёс в один из пустующих домов, держа на руках, я ждал пока он перестанет трястись и заснёт, после, в этом же здании нашёл каких-то тряпок, это не сложно, и сделал ему что-то напоминающее кровать, он спал, а я пошёл обратно к себе. На следующий день я уже принёс ему своей еды, что насобирал за день, и так будучи худым я рисковал истощиться совсем, но ради этой собаки мне было ничего не жалко. Я её подкармливал, она росла, прошёл где-то год и придя в школу я увидел на своём стуле картину, написанную с помощью синей ручки: там был плохо и примитивно изображен человек совокупляющийся с собакой, все будто следили за мной, чтобы я точно заметил рисунок, а когда это случилось стали бешено смеяться. Меня не сильно это расстроило, я подумал это одноразовая дурость. Однако дурости не прекращались. Потом и на парте, и в тетрадях мне писали: «Хватит трахать собак», мне в след свистели, и прицмокивали так, как когда зовут щенков. В комнате где я спал со всеми мою кровать просто отодвинули на самый край, подальше от всех. Время от времени я замечал, что по ней ходят в обуви, или вытирают свои ботинки моей простыней, мне стало влетать от офицеров за грязь на одежде, на которой тоже топтались или протирали свою обувь пока меня не было. А всё только из-за того, что этот гнилой ублюдок придумал историю о том, что я кормлю свою собаку не просто так, а за секс, не важно, что это даже физически не было возможным, когда большинство из наших одноклассников были тупыми, а ещё часть их жила, чтобы подчиняться и выслуживаться сильнейшим, то получилось, что получилось. И я дрался, уходил куда-нибудь, меня возвращали обратно офицеры, которым я не хотел ничего объяснять, считая всё это бредом, в который никто не поверит, да и жаловаться им было одним из самых больших позоров. Перед кем я боялся опозориться только, я не знаю.

Если со мной поступали мерзко, то я оказался ещё более мерзким, с начала я перестал кормить собаку, но через время она стала подходить сама, видимо выискивая меня, с меня конечно смеялись и в один из дней, как обычно услышав за спиной смех я пнул пса, чтобы показать им, что всё о чём они думают — вранье, что я жестокий и никакой привязанности не испытываю. Собака же заскулила и посмотрела на меня не понимая, что я делаю, а я сделал это ещё раз, и мой единственный настоящий друг, который так же думал и про меня, убежал. Правда через несколько дней вернулся снова, а я опять, чтобы доказать, что-то ублюдкам, размахнулся и ударил существо, которое бы и под пытками не сделало мне ничего плохого. Я смачно выругивался на бедного пса, а он скулил, но не убегал и тут я подобрал с земли палку и ударил рядом по земле, потом взял камень, бросил в него и попал куда-то по хребту, он тогда даже не дернулся, чтобы увернуться, просто не веря, что я способен на это. Но я был таким ублюдком, который способен. Собака заскулила и хромая, почти волоча по земле заднюю часть стала уползать, его скулёж как стрелами пронзил моё сердце. Я чувствовал себя так, будто грязнее и дерьмовее меня нет никого. В общем-то так и было. Но моей низости и слабости хватило на то, чтобы повернуться к остальным и что-то ещё пошутить про собаку. Показывая, как мне всё равно. Они же молча смотрели на меня.

Через несколько дней, я снова, уже не помню откуда, возвращался домой, а мой пёс выполз из каких-то кустов, измученный, неспособный ходить, он просто хотел, чтобы хотя бы сейчас я его погладил, но тупость и моё душевное уродство напели мне другие мысли: идти дальше, вдруг кто-то видит, ещё подумают что-нибудь, и я пошёл, будто бы не замечая собаки. Ещё через пару дней я шёл и думал о том, что небо какое-то странно жёлтое, а на улице ужасно тихо, внутри было противно, так как был обычный день, в котором мне плевали на спину, пинали, называли сучкой, раз мой возлюбленный — кобель, и мол, я нашёл себе получше, аж этого замочил, в те дни я просто хотел подохнуть, я даже не знаю, как описать своё состояние, но это было худшее время в жизни. А тот день, наверное, худшим днём, и из такого желтого и низкого неба повалил снег, огромный и такой, что почти ничего не было видно, но я видел: увидел скрученный труп пса, животного которое любило меня, а я тепло относился к нему, но из-за своей зависимости от мнения и желания быть в стаде, довёл его до смерти, заставив мучиться физически и ещё больше душевно, постаравшись, чтобы он прочувствовал что такое предательство каждой клеткой тела, в прямом и переносном смысле. На этот раз я уже подошёл к нему, но что толку, когда он уже умер. Я стал плакать, теперь-то сознавая, каким ублюдком являюсь сам, какую боль испытало это животное, не имея никого кроме меня, заботливо накрывая лохмотьями это невинное существо, а я развернулся и хлюпая носом пошёл в школу, чтобы взять лопату.

Земля промёрзла, но я долбил её, слёзы текли по носу и капали с кончика на землю, рукавом я вытирал сопли и слюни, и одновременно выл, не знаю от чего больше: что сам такой урод или что заставил кого-то принять такие страдания, не то что без повода, а за то, что он ко мне привязался. Отрыв яму, я похоронил друга. И поплёлся домой.

Одетый я рухнул в свою кровать со следами от ботинок, сегодня я даже не вытряхивал её, я пытался сдерживать слёзы, чтобы никто не видел, но не получалось, я плакал и хлюпал ртом, пока не заснул. А на следующее утро будто мир перевернулся: я шёл по школе и мне никто ничего не говорил, целый день никто не издевался надо мной, меня будто просто не замечали, я даже не верил в это, думая, что вот-вот начнётся то, что длилось целый год, кто-то посвистит в след, в меня что-то бросят и скажут апорт, или тряпкой накинут как бы ошейник и будут таскать, смеясь и давая команды как собаке, но ничего не происходило, до восьмого января.

К этому времени, недели за три я превратился во что-то, что больше похоже на призрака или зомби, я плохо спал и плохо ел, оценки и наказания мне стали безразличны, а в душе нарастала злоба, не направленная ни на кого, я просто ощущал, как внутри будто физически растёт ком ярости, или ещё точней сказать, газ, который не находил выхода, и только и ждал момента взорваться сам по себе, но восьмого января один из идиотов поднёс спичку, повернувшись резко ко мне, когда мы шли в столовую и сказал:

— Чего ты туда идёшь, там собачью еду не дают, — засмеялся и в поисках одобрения посмотрел на людей вокруг, кто-то хихикнул.

А вот у меня в груди будто произошёл ядерный взрыв, который разлил по венам жгучее тепло, оно больно выжигало во мне остатки разума. Мгновение и я набросился на него, хоть последние недели я почти и не ел сил во мне было полно, он упал на спину и стал кричать чтобы меня убрали, но нас заключили в плотное кольцо, да и офицеров не было поблизости, я душил его, но не получалось, тогда я поднял его голову от земли и ударил об пол, удар мне показался до смешного слабым, а этот урод, кажется стал просить меня успокоиться, я стал смеяться как сумасшедший, но тогда рассудок видимо и правда оставил меня, я это не сильно помню, мне рассказали позже. Я стал бить его в лицо, из его носа потекла кровь и это ничуть меня не останавливало, я смеялся и орал, в секунду меняя своё «настроение», потом он ослабел, и перестал сопротивляться, но я как кот, который продолжает мучать мёртвую мышь, пытался поднять своего врага, чтобы продолжить избивать, поднял и бросил его обмякшее тело на батареи, которые только начинали греть, не на шутку перепугав наблюдавших за моим безумием, я разогнался и ударил ногой по его лицу. И каждый раз мне казалось, что я не могу ударить как следует, я орал, и повторял удары куда попало снова и снова, а потом прибежали офицеры, и стали заламывать меня, а я вырывался так, будто меня ведут убивать, говорят я даже укусил одного из них до крови, только вот про собаку уже никто не пошутил. Им все же удалось заломать мне руки и когда меня уводили с того коридора, я кажется пришёл в себя, потому что до сих пор помню перепуганное лицо того, урода из моего класса, который положил начало всему этому, думаю мой взгляд давал ясно ему понять, кто следующий меня интересует.

Меня бросили во что-то вроде изолятора, где солдат-охранник среди ночи, в которую я не мог заснуть, потому что на деревянной койке это было крайне неудобно, обратился ко мне с неожиданным предложением:

— Я попрошу за тебя, если ты мне кое-что пообещаешь, после школы, в следующем году. Говорят, ты нормально там подрался, тот малой скорей всего инвалид теперь, а ты мудохал его всего минут десять. Короче есть к тебе разговор.

— Какой? — спросил я, с настоящей заинтересованностью, да и остаться тут неизвестно на сколько не хотелось, а раз он может помочь, то чего бы и нет.

— Все уйдут сейчас, — сказал он мне негромко, — и я расскажу.

Глава 22

Была глубокая ночь. В том помещении, что я находился, импровизированной тюрьме, недвижимым туманом стоял сигаретный дым, испущенный одним единственным солдатом, который охранял меня и всё никак не начинал рассказывать, о том секретном деле. Не сказать, чтобы мне было очень интересно, да и рука которая к этому времени начала сильно болеть, неплохо меня отвлекала.

Думаю, стоит описать мою «тюрьму»: это была обычная квартира, одна комната была большая, относительно второй комнатки, в которой я и находился, дверь между помещениями заменена на сваренные друг с другом трубы в виде решетки, и в моей комнате, и в комнате с солдатом на черном проводе болталось по одной лампочке, я лежал на разбросанном тряпье и смотрел в окно, в котором отражалось сегодняшнее жилище. Тишину нарушили шорохи, я повернул голову в сторону дверей, возле них стоял тот самый солдат, просунув сквозь прутья руку с сигаретой на мою территорию.

— Любишь людей побить значит? — ухмыльнувшись спросил меня он, но видимо ответа не ожидал и продолжил, — Ты куда хочешь отправиться после школы? Ты ж заканчиваешь в следующем году получается.

— Да в этом скорее, — нехотя ответил я, — поеду обратно на север.

Я думал, что отправлюсь к Максиму, хоть за эти годы ни разу его не видел, но был уверен, что он жив и мне без проблем помогут его найти, хотя всё, что я знал — его имя. Ну и конечно же год и день, когда он командовал в Печоре.

— А что на севере? — затянувшись сигаретой снова спросил солдат.

— А что такое? — спросил я, не желая отвечать на вопросы.

— Ничего, просто интересно, все едут обычно на юг, а ты вон зачем-то хочешь на север, — он снова улыбнулся, но это не вызывало доверия, — ладно, я тебе немного не это хотел предложить. Есть, так сказать, работка, ничего сложного, но иногда надо помахаться, как ты любишь.

— Я не люблю.

— Подумай, ты как бы и армии поможешь и предателей накажешь, дело конечно твоё, но отказываться, — он помедлил затянувшись, — зря.

— Я даже не понимаю, что нужно делать, — раздраженно ответил я, — поехать убивать европейскую армию в твоём отряде или что?

Я подумал, что он мне предлагает учавствовать в чём-то, что делал Максим, маленькими группами нападать на такие же группы или побольше, наших врагов, отбирать оружие и так далее.

— Ну можно и так сказать, ты если согласен, так говори, мне надо будет предупредить людей о тебе, мы действуем немного в тайне от офицеров, хотя нами командует тоже офицер, так что ты не переживай, найдёшь себе ещё и крышу заодно, на экзаменах весной поможет тебе, один плюсы.

— Если одни плюсы, то что ты так долго меня уговариваешь, — уже усмехнулся я, — у вас так круто и нет людей?

— Много, просто таких шизиков видишь не каждый день.

— Мне всё равно не надо, — пожав плечами сказал я.

Солдат поднял брови и посмотрел на меня будто я идиот, отказавшийся от рая на земле, потом вздохнул и сказал:

— На всё-таки адрес, — он достал из кармана листок бумаги, — скажешь, что ты от Андрея, если когда-нибудь сообразишь прийти.

Листок я взял и положил в свои штаны, он пошёл на своё место, а я заснул, на следующий день меня выпустили. Если бы тот, кого я избил остался в сознании, он бы сидел здесь же, только драться бы нам уже не хотелось — офицеры гоняют провинившихся до такой степени, что потом хочется только лежать. А вчера мне наказание почему-то отсрочили, значит всё веселье перенеслось на сегодняшний день. Мне предстояло бегать и отжиматься, получать удары за то, что я с чем-то не справляюсь, а чем дальше, тем больше я не справлялся, к вечеру того дня, изрядно побитый я вошёл в свой дом, где были ещё человек десять. Никто не обращал на меня внимания, будто я вышел пять минут назад, и вот вернулся, я видел, что изредка на меня поглядывают, но никто не шептался, и не посмеивался, если бы я был немного уверенней в себе, то я бы подумал, что они меня даже боятся. Я в общем-то так и подумал, но меньше чем за мгновение отмёл от себя эту мысль.

Со мной неожиданно стали здороваться в школе, звать куда-то с собой, как будто раньше ничего не было, будто мне вообще снилось, что последние два года меня тут не принимали, а потом и вообще откровенно стали травить, я всё никак не мог привыкнуть к этому, думал, что это какая-то временная акция. Но к лету уже обзавёлся друзьями, конечно же не из своего класса, но тем не менее, раньше я не мог и мечтать о таком, желая либо сбежать, либо поскорей закончить школу и отправиться хоть обратно на север, хоть в любую сторону света лишь бы быть подальше от этих людей.

Прошли осень и зима, изредка я видел того солдата, который охранял меня во время ареста. Он мог то толкнуть меня в плечо, то крикнуть что-нибудь неприятное, но как бы по-дружески, но меньше от этого меня такое поведение не бесило. И вроде бы это был апрель, когда мы после школы находились на улице, а он подошёл ко мне и моим друзьям, начал рассказывать какие-то истории, предлагать сигареты, шутить над людьми, они смеялись, но я понимал, как он их напрягает.

— Пошли отойдём, — внезапно сказал он, только что пошутив по поводу чьего-то лица.

— Да говори тут, — вроде бы дружелюбно сказал я.

— Пошли, — совсем не дружелюбно повторил он, — я тебя тут уговаривать должен ещё что ли?

И я пошёл. Оказалось, нужно было поагитировать меня снова, хотя за всё это время я не дрался ни разу, да и были другие люди, которые влетали за это постоянно, но он прилип почему-то именно ко мне.

— Тебе надоело, что с тобой говорят нормально? — спросил он, — ты хочешь опять пёсиком стать? Я это могу устроить, ты если не понял, так в тот день это я поболтал с пацанами у тебя дома и сказал, что если тебя кто тронет, то я приду ещё раз. Наш офицер считает тебя подходящим на все сто для нашего дела, только поэтому тебя ещё не затравили по второму кругу, потому что он охраняет тебя. Всё ждёт, что ты явишься к нам.

— Ты даже нормально не можешь сказать, что делать нужно, а я не буду соглашаться на неизвестно что, — разозлившись и почти крикнув, я привлёк внимание к нам, — что за офицер, может это вообще проверка на что-нибудь, соглашусь сейчас, а меня выкинут потом или убьют, за то, что я не верный армии.

— Рассказать может только офицер, — сказал солдат оглядываясь, и явно заволновавшись от того, что услышали другие, — но ты же, придурок не приходишь.

— Ну так и не пойду.

Солдат ничего не ответил, а просто развернулся и ушёл. Я уже ждал, что на следующее утро на меня польётся поток дерьма, причём с многократно увеличенной силой, ведь меня не трогали и не обзывали только из-за страха, а теперь, наверное, врата, закрытые тем солдатом или офицером, распахнутся вновь.

Однако ничего не произошло, а почему — меня уже не интересовало.

И похоже я бы так спокойно и закончил школу и скорей всего даже отправился на север или туда где был бы Максим, если бы в тёплый майский день, к нам не ворвалась пулей новость о том, что Мусаев мёртв, и теперь кто-то должен быть новым командующим русской армией, его сыну сейчас было лет двадцать, и я даже слышал, как кто-то говорил о том, что именно сын унаследует армию, а потом я узнал, что его сына никто не может найти, и ещё несколько сотен солдат в одной из частей просто пропали к утру. Тогда-то и заговорили о том, что Мусаева убили, а потом устранили его сына и всяких приближенных, позже, конечно, стало ясно, что вместе с сыном Мусаева пропали шестнадцатилетние парни и девушки, которые в силу возраста не могли быть приближены к командованию. Однако никто никогда и не пытался их искать, что-то не важное куда-то запропастилось, ну и ладно. Такое складывалось ощущение со слов наших офицеров.

Смерть Мусаева словно невидимый ураган смела половину порядка в нашей школе, престали выставляться отряды из разведчиков, которые постоянно, каждую день и ночь отходили километров на десять от нашего местоположения, и ждали пока их сменят, чтобы следить за окрестностями и дать нам знать о появлении врагов, нам же в свою очередь надо было успеть скрыться в лесах.

Половина наших офицеров уехала в ставку Мусаева, их туда для чего-то вызвали, вторая половина просто не успевала командовать нами, школу отменили и так, последние дни всё равно, а экзамены перенесли на неопределённый срок. Мы слонялись, ожидая сами не зная чего, но тут смысл жить появился сам собой, кто-то заметил в нескольких километрах от лагеря небольшой отряд европейской армии. И те парни, что были в лесу уверяли, что они идут в нашу сторону, вооруженные, но без машин. Это значило то, что они осели где-то здесь за те дни, пока никто не следил за местностью вокруг, а теперь рыскают по лесам то ли охотясь на зверей, то ли в надежде найти деревню, а лучше городок, в котором можно будет грабить или сделать ещё что-нибудь такое.

Выходило, что остались считанные часы, а может быть и меньше, до того, как европейцы нас обнаружат, бежать было бессмысленно, нужно оборонять наш лагерь, а потом уже можно думать над побегом. Ближайшему крупному отряду солдат до нас часов пять быстрой езды, конечно можно было попытаться и самим рвануть туда, но офицеры решили по-другому. Приказы обсуждаются только после выполнения, поэтому я лежал на крыше с автоматом, в линии со своими одногодками и ждал пока мне разрешат открыть огонь. Вглядывался в густой лес за полем, на крыше, где мы и разместились воняло тающим от жары рубероидом, этот запах приятно въедался в ноздри, почти заставлял концентрироваться, однако в прицеле никто не появлялся.

— Скорей всего они уже смотрят на нас, — сказал лежащий рядом офицер, — ждите пацаны, ждите.

Через какое-то время всё же появилось шевеление среди деревьев, я напрягся ещё сильней, пытаясь заметить чёрную форму на фоне такого же чёрного леса и даже показалось, что что-то увидел, как тут прозвучал крик, что они справа, резко повернув автомат туда я увидел человек десять, которые пригнувшись шли по высокой траве. Нам дали команду стрелять, и мы начали. В той десятке получилось уничтожить несколько человек, остальные залегли так, что их стало не видно, и больше не шевелились. Эти солдаты вообще оказались не такими как были в Печоре, сейчас работали профессионалы, они окружили нас, это мы поняли только по звукам выстрелов на противоположной стороне нашего городка, офицер взял меня и ещё несколько завтрашних солдат с собой, и мы побежали на звук, и чем ближе подходили, тем медленней пробирались, внимательно осматривая каждый последующий метр своего пути. Всё же заглянув за угол очередного дома, я буквально в метрах десяти от себя увидел двоих солдат, которые не успели ничего и подумать, как я прострелил их головы, не то что бы я такой собранный и готовый убивать, мне просто было до того страшно, что я даже сам не понимал, что делал, увидел и выстрелил, может быть если бы там стояли русские мой палец дёрнулся бы точно так же, потому что сказать, о том, что мне было страшно это не сказать ничего.

Офицер произнёс что-то о моей меткости, я даже не понял, что именно, и мы продолжили продвигаться, спрашивать где наша конечная точка сейчас было не время, мне так казалось, хотя это довольно глупо: если бы офицер погиб — нам оставалось только бежать в противоположную сторону. Однако в моменты страха за свою жизнь мозг работает немного не так — ты просто делаешь вещи, чтобы выжить, какими бы дурацкими они не казались.

Очередной заворот за дом и наш офицер убит, тогда-то я уже перестал соображать окончательно, и просто рванул оттуда, ещё и выбросив автомат, кажется тогда я поставил пару рекордов по скорости, я бежал пока не увидел своего знакомого солдата-охранника. Он садился в машину, как-то необычно спокойно, будто вокруг не разрывают уши звуки выстрелов:

— Стой, — крикнул я ему не своим голосом, — стой!

Он спокойно повернулся, смотря на меня, сел в машину, завёл её и не захлопывая дверь рванул вперёд, я в этот момент осыпал его всеми проклятиями, которыми успел в то мгновение, однако он резко развернул машину и поехал в мою сторону, я и на этот раз не подумал ничего хорошего, решив, что он хочет меня сбить, но прямо перед моим, готовым принять смерть телом, он немного вильнул в сторону, остановившись поднял пыль, а я тут же открыл дверь и запрыгнул внутрь. Мотор заревел, а мы помчались куда-то, в неизвестном мне направлении.

— Сука, — орал солдат, — все офицеры убиты, сука, — он ещё повторял и повторял матерные слова, изредка вставляя между ними обычные, — второй раз уже спасаю твою жопу, тупорылое ты говно.

По дороге мы подобрали ещё пару парней разного возраста, я оказался здесь самый старший и какое-то время мчались на всей скорости в сторону ближайшей военной части, как позже нам объяснил солдат, у всех были автоматы кроме меня, это я заметил только когда мы приехали на место, но больше меня стало волновать, что случилось с теми, кто не попал на нашу спасательную шлюпку. Скорей всего большая часть будет мертва, кто-то может успел так же сесть на машину и уехать.

Если бы всё шло нормально, то нам оставалось подождать всего-то несколько дней, и мы бы разъехались по нашим распределительным местам. А получилось так, что сейчас нас распределит полковник Случайность.

Глава 23

На большой скорости мы неслись к ближайшей военной базе русских, по крайней мере каждый из нас был уверен, что мы едем именно туда, да и сам водитель сказал что-то похожее на наши догадки, к тому же на горизонте начали казаться соответствующие здания.

— Уже приехали? — спросил я солдата.

— Да нет, ещё где-то только половина.

— Так вот же часть, — я показал рукой вперёд, — мы же сюда?

— Я не говорил, что именно в эту часть, — пожал плечами солдат, — вы теперь поедете служить другому хозяину, не хотите — я вас повыкидываю где-нибудь, да и все дела.

— Какому другому? Европейской армии? — совсем не понял я.

— Ну ты странный, — он посмотрел на меня, — я бы от них тогда, наверное, не уезжал сейчас, если бы работал на них, вы ребятки там в своей школе пропускаете всё что в мире происходит. Раньше служили Мусаеву, а теперь Мусаева нет, никого нет, хотя вон добрые люди остались, раз вас, инвалидов, берут к себе.

Мы действительно не знали о многом, что происходило вне нашей деревни и то, что нас готовили как солдат для русской армии было не так уж точно, уже при жизни Мусаева. От его монолитной армии отваливались куски, а с его смертью вся эта глыба в одночасье раскололась окончательно.

На запад и к югу от уральских гор, в европейской части России уже образовалось несколько государств, у одной столица была в Казани, это государство контролировалось европейской армией, хотя государствами я это называю только для удобства, это была просто огромная тюрьма с рабами, причём национальность их была не только русской, туда попадали как гражданские, те кто бежал от радиации из Беларуси, Украины и самой Европы, так и солдаты европейской армии за какие-нибудь проступки.

Они лишались права грабить наравне с остальными и шли работать на земле, а также на каких-нибудь производствах и так далее.

Это всё информация из китайских источников, которую я узнавал сильно позже чем происходят события, которые описываются мной сейчас.

Южнее смешанные европейско-русские войска владели Самарой и областью, ну и третья крупная опорная точка — Пермь, вот в этом треугольнике сейчас находилось самое большое количество и солдат и людей, не считая мелкие группы мародёров, до тысячи человек, которые бродили по всей России. Когда-то такие группировки успешно устраняли отряды подобные отряду Максима, а как сейчас — я уже знать не мог, я даже не знал жив ли мой знакомый и за кого он сейчас. Поняв это, я немного расстроился, ведь до последнего надеялся, что вот-вот и меня отправят к нему и только сейчас смирился с тем, что этого не случится, похоже, никогда.

Что же касаемо части нашего мира, потому что в тот момент Россия и являлась для меня и для всех ехавших в той машине, целым миром, то тут уже начинала складываться похожая ситуация. Нашлось достаточное количество ублюдочных генералов из тех, что ушли с Мусаевым «за горы».

Довольно быстро после его смерти они сообразили сделать такими же верховным главнокомандующими себя. Только им не нужно было соперничать между собой: примерно половина увела свои части, на «свои» земли, то есть те, на которых они так же, как и европейцы решили поработить население, хотя конечно в намного менее жесткой манере, но платить «за защиту» теперь не мог отказаться никто, а гарантий этой самой защиты не было никакой.

Оставшаяся же часть армии, причём большая, стала с ними бороться, налетая, как и в западном направлении на европейских мародёров, так и на своих предателей за Уралом. А ещё ходили слухи о сыне Мусаева, на тот момент, двадцатилетнем парне, который набрал школьников вроде меня, несколько сотен, и ушёл никому не известно куда, но является, чтобы кошмарить тех, кого считает своими врагами.

Я же направлялся в район Новосибирска, служить своему новому генералу. Изначально что за место ещё никто не озвучивал, но откуда-то я знал, что это будет крупный город, на несколько миллионов человек и завидев на указателях название этого населённого пункта я был уверен, что наша остановка именно там. Больше людей — больше добычи, да и деревни около города были довольно крупными, особенно по сравнению с теми, что я видел раньше, когда из нескольких десятков домов жилыми оставалась лишь пара-тройка, тут же заселённость зданий была куда плотнее. Не видел я кстати и такого количества солдат никогда раньше. Их можно было заметить куда бы не ты не посмотрел.

Военный вёзший нас заглушил двигатель и сказал идти за ним, мы слушались. Я осматривал бетонные дома, где-то вдали виднелись стеклянные небоскрёбы, количество народу меня одновременно и пугало и завораживало, куча собак и котов, машины и шум, все куда-то то шли, то бежали, а посреди этой толпы двигались мы. Войдя во двор, заключенный между четырьмя высотными домами, я увидел подъезд с какой-то красной табличкой, мы к ней и направились, по ней стало понятно, что тут находится кто-то из командования, или может быть заседают офицеры, преданные этому генералу или генералам. Внутри плохо работало освещение, стены давно не крашены, это в общем-то нормально, заниматься ремонтом во время войны — слегка неблагодарное занятие. Солдат сопровождавший нас постучал, потянул дверь на себя и немного приоткрыл её, в коридор брызнул белый дневной свет, солдат всунул голову в образовавшийся проём.

— Здравствуйте, — он сделал паузу, — можно к вам, не заняты?

Из комнаты ничего не ответили, но тем не менее солдат открыл дверь полностью и жестами указал нам, что нужно быстрее зайти. Мы вошли. За столом, с довольно добродушным выражением лица сидел офицер в русской, темно-серой форме, его волосы были длинней чем разрешалось военным, хотя виски и, насколько я помню, затылок выбриты, сверху шевелюра была отросшей сантиметров на десять, вне кабинета она, наверное, пряталась под шапку. Но сейчас русые волосы свисали вниз, немного отброшенные на бок, он начал разговор с того, что поправил свою причёску, рукой перебросив копну волос на другую сторону.

— Ого, Антоша, — он улыбался и смотрел на каждого из нас, кого здесь зовут Антон, понять было сложно, — вот это ты нормально припер. И какой это вы класс?

— Вот этот чернявый уже закончил школу, это тот зверь, что чуть не убил пацана, я вам говорил, — он положил мне руку на плечо, — бодался до последнего, верный будет, говорил, что не знает, что мы делаем, не может так просто пойти. — Антоша рассмеялся, — но вот пришёл, надо было только пострелять возле него.

Офицер без эмоций на лице покивал.

— Ну ладно, — офицер встал и посмотрел на меня, наши взгляды встретились — ещё молодой, через лет пять будешь вообще кремень. Такие свирепые нам тут нужны. Как раз заменишь мне вот этого тупицу, — он кивнул на Антона.

Антон в свою очередь услужливо захихикал. Я же не реагировал никак.

— Как тебя зовут, солдат? — продолжил офицер.

— Тобиас Далал.

— Ого. Ты к нам приехал откуда-то, я так понимаю? — догадался он.

— Когда мне было семь родители переехали из Германии. Потом попал в военный лагерь.

— А родители что? — подумав, он переформулировал вопрос, — это они тебя отдали в лагерь?

— Родителей нет с семи лет.

— Ну нет так нет. А дети?

Я улыбнулся и ответил вопросом:

— У меня?

— Ну да, у нас тут отцов выше крыши твоего возраста. А ты что девок не тискаешь, сейчас самое то, или ты у нас любитель парней?

— Нет, — я покраснел, стесняясь того, что женщины у меня были только в мечтах, — детей нет.

Даже те короткостриженые дамы, которых я видел только пару раз в неделю и то издалека казались мне аномальными красотками, что уж говорить, когда в Новосибирске я уже увидел сотни женщин, с длинными и чистыми волосами, чистыми лицами и в женской одежде, по дороге в общем-то я только об этом и думал. А этим вопросом меня будто подловили.

— Запиши их вес и рост, Антоша, ну ты знаешь, надо дать одежду, обувь. Расселишь куда-нибудь.

Через несколько минут мы уже получили новую военную форму, хоть стояло лето и жаркая погода, нам уже выдали и зимний комплект, я спросил у Антона про оружие, он сказал, что дадут тогда, когда надо и больше ничего. Форма, которую мы получили немного отличалась от обычной формы русской армии: полностью чёрная, обувью были не сапоги, а что-то подобное кроссовкам, вместо шинелей — кожаные куртки, с тёплыми воротниками, шлемы, такие же в общем-то как обычные, со стеклом, защищающим лицо от грязи, пыли и осколков, но такие же угольно-черные, а также чёрные майки и толстовки на холодное время, на зиму была такая же кожаная куртка, но длинней и наполненная искусственным мехом. Так же мне вручили мой сегодняшний ужин: консервы из мяса и из фруктов и литровую бутылку воды. Это в общем-то очень даже хорошо. В школе такое мы видели только по праздникам.

— А к осени, пацан, — он многозначительно вздохнул, — у нас будут свежие фрукты, свежее мясо, есть ради чего постараться.

Я только сейчас нормально рассмотрел его, раньше то было темно, то я сам неадекватный. Это был высокий человек, выше меня на голову, а я вырос до 178 сантиметров к шестнадцати годам, (да и к двадцати шести тоже), на голове у него было необычно мало волос для его возраста, ведь казалось ему не больше двадцати лет. Густая рыжая борода смягчала острые скулы на обтянутом тонкой кожей черепе. Близко посаженные карие глаза, немного пугали своей напористостью, а из тонких губ вырывался тонкий голосок, тем не менее он себя считал грозной силой в этой армии, прикрытой ещё более серьёзной силой в виде того офицера.

— Что ты вылупился, — он серьёзно посмотрел на меня.

— А? — я в эту же секунду отвёл взгляд, пытаясь сделать вид, что не смотрел на него вообще, а куда-то вдаль.

— Пошли, покажу где будешь жить, конечно не собственный дворец, но получше ваших бараков.

И я, прижимая к себе еду и одежду, пошёл следом за ним в свой новый дом. Вроде бы всё хорошо, а на душе почему-то противно.

Через несколько минут мы подошли к старому панельному дому, который открыл передо мной не виданую ранее картину — все окна были на месте. Двор заполнен военными и гражданскими машинами.

— Ну вот и пришли, — сказал Антон, — ладно, заведу тебя уже в хату.

В хате, как он выразился, жило пятеро солдат — по два в каждой комнате. Но рассчитана квартира на шесть жильцов. Сейчас здесь не было всех жителей, так мне рассказал мой новый сосед, его звали Дима, ему было семнадцать и в отличие от меня он присоединился к этому отряду сам, где-то уже три месяца находится здесь. У него были зелёные глаза и тёмные волосы, а рост как у меня — чуть меньше 180 сантиметров. Когда я вошёл он лежал на своей кровати и смотрел в окно, пока он лениво поворачивался в нашу сторону, я успел рассмотреть бежевые обои и подобие ковра на полу, так же на полу лежали все вещи Дмитрия, обувь, зимняя одежда, снова не было оружия, раньше автоматы или хотя бы пистолеты всегда находились около военных, здесь почему-то нет. Антон ушёл, мы остались вдвоём. В тот день я долго с ним говорил, и он оказался в общем-то весёлым парнем, остальных в квартире так и не появлялось.

— А что вообще нужно делать? — спросил я, до сих пор не понимая зачем столько солдат в этом городе, — и почему никому не дают оружия.

— Так оружия нет только у нас, у охранных отрядов, нам дают только когда мы охраняем людей, где-то раз в месяц ездим это делать.

— В смысле? — мне стало почти смешно, — как вы их охраняете?

— От врагов охраняем…ну мне пока ещё не приходилось, — он улыбнулся и пожал плечами, — пока мы только берём за это плату, вот нападут какие-нибудь враги, туда отправят опытных военных, а мы только для сбора всяких разных вещей. Деньги-то кому уже здесь нужны, только жрачка, да всякое.

Оказалось, что раз в месяц вот такие отряды по шесть человек отправляются в окрестные деревни, чтобы отбирать у людей то, что они произвели, украли, заработали, в основном это еда и одежда, для всего есть относительная цена, мне её потом, мол, предстоит выучить, как оценивать продукты и сколько у кого забирать, там, оказывается, целая система. Когда будет мой первый выезд никто не сказал, но я в общем-то и не торопился. В ту ночь я понял почему мне противно, я понял, что попал в огромный мародёрский отряд, который по сути будет грабить людей, потому что охранять их тут просто не от кого, европейские солдаты не доберутся до сюда, может только какая-то случайная мелкая группировка. Я бы, наверное, мог сбежать, но где мне искать силы оставшиеся верными плану Мусаева, я даже не мог представить.

На следующее утро я увидел остальных людей нашего отряда. Все в общем-то были обычными парнями, никто не имел ко мне никаких претензий, никого не удивляло моё имя, к тому же тут, говорят уже есть несколько десятков перебежавших солдат из европейской армии. Ни по моему акценту, точней по его отсутствию, ни по моему имени, никто не подозревал во мне иностранца, все считали, что родители просто как-то странно меня назвали, но я точно русский, а где родился никто и не спрашивал. Зато вопросы возникли у лидера нашего отряда, высокий и мускулистый, с красными щеками, но желтыми зубами, он был, как здесь таких называют, быдлом, но сильным, поэтому его лидерство никто и не оспаривал, как никто в общем-то и не назначал, его просто слушались все жители этой квартиры, главный прихвостень, мелкий и худощавый солдат жил с ним в одной комнате, его тоже звали Дима, как и моего соседа, но все называли Малой, в первую очередь так его называл наш «главный», по имени Сергей, в первый же день он впился в меня своими маленькими и не наполненными никакими мыслями глазами, я сделал тоже самое. А такие, кто по поведению ближе к животным, такого не любят. Кто ж знал.

Глава 24

Первый месяц прошёл практически никак, большую часть времени я просто просидел дома, а когда вылезал на улицу, то не находил себе там никакого занятия, общественный транспорт по понятным причинам не работал, всё-таки война, а пешком на далёкие расстояния сильно не отойдёшь.

После первой недели я уже стал прям считать дни до двадцать девятого числа месяца: в этот день отряды всегда разъезжались за сбором дани, ну хоть что-то интересное. По вечерам разговаривал обо всём с соседом Димой, время от времени встречался взглядами с Сергеем, который вот примерно после семи дней моего пребывания в квартире стал говорить со мной так же как со всеми. То есть в основном перечислять оскорбления, никто ему не отвечал, и я подумал, что мне тоже не надо, да и его габариты не вызывали у меня желания подраться. К тому же Дима рассказал о том, что бывает при неподчинении, если говорить коротко, то ничего хорошего, вплоть до убийства без разбирательств. Так мол поддерживается дисциплина.

Была где-то середина месяца, типичный бесполезный день, я оделся и пошёл на улицу, как обычно шлялся всё утро в районе своего дома, вряд ли отойдя хотя бы несколько километров от него. Уже практически решил идти домой, а так как времени у меня было много, то я тратил его даже на обдумывание таких вещей, но резко на глаза попала следующая картина: какая-то девушка пыталась вырвать свою руку из цепкого солдатского хвата, выражения их лиц при этом говорили о противоположном — у неё играла ненависть, отвращение, призрение, а он будто увидел какое-то древнее и грозное божество и сейчас взглядом молил о пощаде. Тем не менее факты остаются фактами: девушка хочет уйти, а солдат держит её. Быстро обрисовав картину того каким героем и смельчаком смогу себя считать, да ещё и поражу в самое сердце эту девушку, я крикнул:

— Эй, что делаешь? — и резко встал со скамейки, на которой всё это и наблюдал, — что ты её держишь?

Ко мне быстро повернулись два лица, солдат был выше меня, но очень худой, мы вдвоём понимали кто скорей всего сильнее, тем не менее он продолжал её держать, и с тем же жалостливым лицом, после вздоха сказал:

— Брат, давай не сейчас, — он покачал головой из стороны в сторону, — не лезь, пожалуйста.

В его словах не было ни намёка на злость, однако меня и ещё больше мои гормоны взбесила эта наглость и я пошёл в его сторону, попутно сжимая кулак и выбрасывая из головы все разумные мысли.

— Отпусти, ублюдок, — сказал я и шёл, как мне тогда казалось, «крутой» походкой, — чего тебе нужно повторять по десять раз?

Когда мне оставалось несколько шагов, он всё же выпустил её, а я тем не менее не останавливался и пёр как сумасшедший бык, сжав руку в кулак я замахнулся и ударил его в лицо, я думал он хотя бы выставит руку, но ничего. Мой кулак влетел в его голову и это выбило землю из-под того несчастного солдата, отшатнувшись он упал и держась за голову одной рукой, где-то в районе уха смотрел на меня. Всё так же без ненависти, просто как-то разочарованно, опустошенно. На секунду мне стало стыдно, но потом моя тупость, как танк, растоптала маленький росток совести.

Девушка взяла меня за локоть и отвела от того солдата, бросив ему в конце что-то вроде, что только так он и способен понять, и чтобы больше этот неудачник не появлялся в её жизни. Во мне бурлила смесь адреналина и половых гормонов. К тому же первый раз в жизни до меня вообще дотронулась женщина, не просто дотронулась, а куда-то целенаправленно тянула. Мы зашли за дом, тот солдат побрёл в другую сторону, она остановилась, посмотрела на меня и сказала:

— Спасибо, — на лице появилась полуулыбка, — он мне уже пройти нигде не давал, какой-то ненормальный и не знаю, как я так с ним… вот так ошибёшься раз, а потом не отделаешься от идиотов.

— Да ничего, — улыбаясь буркнул я, смотря в землю или куда-нибудь ещё, только не в глаза ей, и куда делся мой запас смелости, который пару минут назад казался бесконечным, — просто это выглядело как-то плохо.

Она слегка засмеялась.

— А ты у нас такой защитник? Как тебя зовут?

— Тобиас, — после небольшой паузы сказал я, подумывая о новом русском имени, а то это слишком неудобное.

Я вздохнул. Она же снова немного засмеялась.

— М, а на самом деле какое имя?

— Так такое и на самом деле, я не русский, — я пожал плечами, — просто так получилось, что живу тут давно, ну, не конкретно тут, Новосибирске я только недели две.

— А, понятно тогда, а меня Наташа зовут, и я тут в Новосибирске живут только лет пятнадцать, как родилась, так и осталась. Ты далеко отсюда живёшь?

— Не очень, в квартире с ещё пятью людьми.

— А я вот далековато, если хочешь можешь провести меня.

Я посмотрел в её синие глаза и знал, что уже не откажусь, тогда она мне показалась очень красивой, не знаю видел ли я когда-нибудь красивей женщин, так мне думалось, и конечно же я проводил бы её куда угодно, хоть за горы. В шестнадцать лет человеческое существо и так очень тупое, а когда разум затмевает зов природы, который кричит в оба твои уха о размножении, то логично ли тебе уходить за три часа от своего дома, не зная города, не имея телефона, карты — не важно, голос говорит идти, и я иду.

Её русые волосы были выстрижены на висках, а сантиметров на пятнадцать копна сверху была уложена назад — самая распространённая причёска женщин в то время. Длинные волосы по всей голове могли себе позволить разве что очень богатые дамы, чьи-то жены или военные чиновницы, гражданским же или простым солдатам не до такого, ни по времени, ни горячей воды особо не было у простых смертных. Тонкие, но ярко-красные от природы губы оттягивали на себя внимание, и я шёл, делая вид, что слушаю её рассказы, рассказывал что-то сам, то придумывая, то вспоминая какие-нибудь смешные случаи со школы. К сожалению, конечно же для неё, смешно мне было, например, от того как кто-нибудь неожиданно пердел в тишине на уроке. Особенно мне было смешно, с истории, как в четырнадцать лет я и ещё несколько ребят после уроков пошли за яблоками, но при этом нам надо было уйти на несколько километров от лагеря. Что, естественно, было запрещено, по крайней мере без ведома офицеров. Но в те годы мы были уже слишком взрослыми, чтобы докладывать этим туповатым мужикам куда мы отлучаемся по своим важным делам.

Вскоре мы, набрав яблок, груш, ещё и каких-то ягод, в импровизированные сумки из своих маек, облюбовали здание, полуразрушенные, с дырами, где должны быть окна и двери, сидели и пожирали всё чем нас одарила природа, бегали, бросались огрызками друг в друга и даже не заметили, как начало темнеть, а это значило только одно: скоро офицеры будут делать обход и проверять количество людей на местах. Коллективно мы решили бежать изо всех сил домой, но в наш план вмешались высшие силы, которые подло «скрутили» живот одному парню, и ему резко приспичило по-большому. Не бросать же его, мы стали ждать внизу пока он доделает свои дела. Ничего не подозревая, думая, что через несколько минут рванём, мы заметили выходящих из-за угла того здания двоих офицеров. Резко развернувшись, мы намеревались побежать обратно в здание, но нас остановил крик, нарушивший вечернюю тишину.

— Стоять, — как гром прозвучал низкий голос офицера, — на месте.

Мы конечно замерли. Двое военных подошли к нам, мне сразу влетел подзатыльник.

— Ну и где ещё один, — спросил второй офицер, — вас же вроде семеро убежало.

Кто-то ответил, что ещё один на втором этаже, офицеры пошли туда, а мы за ними, через несколько секунд перед нами открылась картина, которая как ветром сдула с меня страх, и заставила сдерживать смех: тот парень сидел на корточках сильно сжимая глаза и кряхтя, выпрямленные руки локтями упирались в колени, а в ладонях было зажато несколько яблок и груш, будто дар кому-то. Услышав шаги и поняв, что кто-то зашёл в помещение, тот парень, не открывая глаз выдавил из себя слова:

— Ой, — тут парочка ругательств, — не получается.

— Сейчас получится, — ответил офицер.

Парень открыл глаза на всю широту, а на лбу выступил пот, а самое главное — получилось. Но это было не важно, груши и яблоки покатились по полу, а он подорвался и стал одевать штаны, что конечно же было совсем не легко. Кого-то из нас окончательно прорвало на смех, и мы уже не могли остановиться, тот бедолага умудрился ещё и поскользнуться на собственных продуктах жизнедеятельности. Тут мне уже казалось, что смерть моя случится сегодня от разрыва пуза, которое казалось вот-вот лопнет. Однако я героически пережил этот день. Мы долго драили туалеты, по-моему, шесть или семь месяцев, такое было наше наказание. Однако мне и сейчас смешно это вспомнить.

Да, наверное, это не лучшая история для первого дня знакомства, но моя спутница смеялась. А мне казалось тогда это тем более смешным, я вообще еле рассказал, захлёбываясь смехом и показывая, как всё было. Чтобы наглядней.

Не заметив, как мы прошли весь город, она сказала, что пришла, и живёт здесь, дальше не нужно идти, я уверил её, что дальше и не пойду, она тем не менее сама почему-то стояла, никуда не шла и улыбалась.

— Что? — усмехнувшись сказал я, не понимая почему она стоит на месте, — ты же сказала мне не идти больше.

— Больше и не надо, — ответила она, держа себя за локоть, — но если хочешь можем ещё так пройтись.

Да конечно я хочу.

Она сказала, когда ещё придёт в тот район и я снова смогу её провести, у неё там есть дела, не так уж часто, но всё равно. И ушла, а я долго смотрел ей в след, а когда её силуэт завернул за угол очередного дома, я развернулся сам и совершенно не представляя где же осталось моё жилище, принял единственное логичное решение — идти вперёд. За несколько часов я смог вернуться, просто каким-то чудом, хотя конечно если знать дорогу сделать это можно было в три раза быстрее, тем не менее отыскал свою квартиру. Поднялся на этаж и завалился в комнату к Диме.

— И где столько можно было шляться? — спросил он, — я думал ты уже решил нас покинуть.

— Сам не знаю где шлялся, — улыбаясь ответил я и сел на свою кровать, — но денёк хороший.

Ночью фантазия разыгралась так, что был только один способ её успокоить и я пошёл в туалет, пользоваться обычным способом, чтобы заснуть.

Наташа появлялась возле моего дома несколько раз в неделю, на третий раз я, как-то набравшись смелости поцеловал её, а она была не против, и так в общем-то у меня и появилась моя первая женщина, а за одно и моя первая любовь, в шестнадцать я был уверен, что она же и последняя. Дни, которые наполнены хорошим самочувствием текут намного быстрее обычных и внезапно наступил день сборов.

Часа в четыре, днём, мы сели в нашу черную машину и отправились работать. Сергей сидел с боку от водителя, я с Димой в самом конце, он мне рассказывал, что можно, что нельзя, например, нельзя допускать непослушания, люди должны отдать то, что ты посчитаешь нужным, но у них должна быть оставлена «необходимость» как он это называл, то есть нельзя отбирать последнее. А что считать последним уже дело моё, например, последние два куска мяса, или же один? А может кому-то можно оставить сто последних килограмм зерна? Или всё же один последний килограмм. Вообще люди всё подготавливали заранее и даже сносили в определённое место, но иногда можно отправиться «дособирать». Сергей никогда так ещё не делал, его всегда устраивало, что приносили жители закреплённых за нами сёл. В первую ночь всё и правда оказалось, как и рассказывал сосед: люди собрали всё на местную деревенскую площадь, а мы только погрузили ящики с продуктами в свои машины и грузовики и поехали домой, наслаждаясь запахами мяса и овощей. Нам пришлось сильно уплотниться, чтобы влезть обратно в кузов, но это было даже смешно. И в общем-то жизнь казалась мне неплохой, в течение следующего месяца, разве что я заметил, что Сергей ненавидит меня немного больше чем остальных, а моя возлюбленная начала терять свои чувства ко мне, и тут всё было связано, я переживал так из-за неё, что не заметил, как «старший» стал относиться ко мне хуже, чем к дерьму, называя всех по именам, а меня педиком, пиная и разбрасывая мою одежду, отталкивая меня с прохода, где я ему и так не мешал пройти.

А я в это время всё бегал на другой конец города, выучив его от и до, зная короткие пути, но не мог увидеть человека, из-за которого ещё буквально пару недель назад считал себя счастливым. Я внезапно вспомнил солдата, которого ударил чуть больше месяца назад, возможно он был в такой же ситуации как я? Когда настроение нашей подруги, а может вкусы на мужчин, резко изменились? Да нет, он-то мудак, в отличие от меня, конечно же.

В один день, в конце лета, как всегда провожая подругу, я держал над ней зонт, она сказала мне больше за ней не бегать. Я просто не мог в это поверить, как и почему и почему она не может сказать, что же я сделал не так. Наталья вырвала зонтик и пошла, я не хватал её за руку, помня, что было с последним сделавшим это, а просто шёл за ней, в один миг она резко развернулась и с таким отвращением, будто увидела самое омерзительное в своей жизни сказала мне «отвалить». Внутри будто что-то оборвалось, я замер на месте, глядя в землю, а затем пошёл домой. В тот же день я подрался с Сергеем, когда он в очередной раз попытался впечатать меня в стену, я отбросил его руку, он даже, наверное, не поверил своим глазам и моей наглости. Однако на большее меня не хватило, этот бык умел драться и быстро справился со мной, в драке на кулаках у меня изначально не было шансов. С того дня мои побои увеличились, я мог пожаловаться офицеру, но как обычно, это было не принято, уже даже сосед Дима, сказал мне не бесить нашего командира. Я тогда взорвался и выругался на друга, потому что я не делал ничего, чтобы бесить неофициального сержанта, а тот меня просто ненавидел и любил издеваться, приходилось терпеть, ведь как я сказал раньше — жаловаться офицерам считалось куда более худшим и унизительным. Тем более перед своей подругой я продолжил унижаться ещё больше, бегая за ней и умоляя поговорить, рассказать, где же я совершил ошибку, из-за которой она стала так себя вести.

Глава 25

Посреди лета я обнаружил в себе новый талант: грабеж. Не то что бы мне не хватало пропитания, которое нам выдавали или какие-либо мои предметы сильно изнашивались, но с тех пор как я стал снабжать барахлом свою королеву, она ко мне заметно подобрела, а в наших отношениях мы заметно продвинулись вперёд, как мне тогда казалось — всё становится только лучше и лучше. На самом деле я катился, набирая скорость, к тому, чтобы стать таким же скотом как мой ненавистный сержант: без чувств и жалости, который отбирает, что хочет у любого, кто слабее его, да и оправдание было у меня отличное, я же не для себя, а для неё. Я был уверен, что за такой криминал на меня даже обижаться было бы как-то некрасиво, например, той девушке у которой я отобрал кроссовки, а до этого, подойдя сзади, вырубил какого-то мужчину, примерно моего роста и телосложения, чтобы добыть гражданскую одежду, ведь денег нам не платили, купить-то я не могу, так что какие обиды, мужик. Слава богу, что в моей туповатой голове было достаточно ума, чтобы никому не рассказывать о своих деяниях, даже своему соседу Диме.

Эта деятельность проходила в свободные от мародёрства для нашей «армии» дни, я мародёрствовал для своей повелительницы, относил ей дары и шёл обратно домой. Иногда она приглашала меня к себе, так в общем-то я и стал мужчиной, как говорят некоторые, и в тот момент мне казалось, что меня наградили чем-то неземным, чего я точно не заслуживаю. Правда я и не заслуживал, но не из-за божественности своей подруги, а из-за того, что я идиот. И не знаю сколько бы продолжалось вот это индивидуальное служение, если бы не следующие события.

Ночью, когда мы спокойно спали, зазвучал мерзкий звук военной сирены, он означал, что всем гражданским нужно засесть в своих домах, военным распределяться по позициям, а солдатам вроде нас, бежать получать шлемы и оружие. В течение нескольких часов на город должно быть совершено нападение одной из вражеских армий. Я даже не догадывался, что существует ещё «страна» вроде нашей, нам никто тогда ни о чём подобном не рассказывал, а средства массовой информации из-за некоторых трудностей не работали уже лет пять, если не больше.

Я и Димон быстро подорвались и оделись, далее все обитатели нашей квартиры, вшестером выбежали плотным строем на лестничную площадку, а потом такой же колонной, совместно с другими солдатами из подъезда, начали спускаться вниз. Данный манёвр мы тренировали неоднократно, разве что без сирены, чтобы, когда она зазвучит не нашлось никого, кто бы нарушил гармонию нашего механизма из человеческих тел.

Получать оружие надо было на складе, который находился не более чем в ста метрах от нашего дома, не могу предположить, что в том здании, одноэтажном из белого кирпича находилось ранее, но теперь тут хранились боеприпасы для солдат низшего звена. Стандартные автоматы, шлемы с наушником и микрофоном, две гранаты и нож — это всё что нам выдавали, в принципе, достаточно. Стрелять и пользоваться всем этим арсеналом умел каждый из нас, почти все либо служили раньше, либо были из военной школы как я, каждого привели сюда по рекомендации уже попавшего внутрь армии солдата. К тому же к оружию нам добавили ещё и нашивку, флаг нашего, так сказать «государства», которое даже не все здесь знали, как называлось, точней почти все говорили на него Новосибирск, но оказалось, что мы будем сражаться за Центральную Российскую Республику, флаг которой был примерно, как французский, только вместо синей и красной части были две чёрные. Я тут же и прилепил эту нашивку к специальному месту на рукаве, чуть ниже плеча.

Рядом со мной стоял сосед и мы оба искали глазами Сергея, так как он командир низшего ранга, на его плече располагались лишь одна полоска белой ткани, по лицу его найти было невозможно, так как мы все теперь стояли в шлемах и отражались на защитных стёклах друг друга. Всё же кто-то заметил его, потому что далеко от своего отряда командующий не отходил.

— Так, все пять здесь, отзовитесь мои, — Сергей, необычно вежливо для него, чуть ли не попросил нас, — и все за мной.

Каждый из пятёрки, сказал, что он здесь, назвав своё имя, жестом командир показал следовать за ним.

— К нам движется большая колонна с севера, может они проедут мимо, пока что они километров за пятьдесят отсюда и едут по бездорожью, — говорил на бегу Сергей, — но надо быть готовыми, это тоже русские, по крайней мере процентов девяносто девять там русские, северяне.

Мы всё молча слушали и бежали за Сергеем, побрякивая железом автоматов.

— Все добытчицкие отряды, как наш, — продолжал он, — брошены на пехоту, так что ни одного выстрела по технике, мы атакуем только живую силу, я приказываю вам, а мне приказывают сверху, так что никакой самодеятельности. Увидели солдата — докладываете мне, а я уже разрешу или дам команду атаковать всех подряд, если понадобится. Ваши автоматы не справятся с броней даже машин, поэтому не тратьте пули зря. Всем ясно?

Мы все подтвердили, что нам всё крайне ясно. Он ещё что-то болтал странным тоном голоса, будто не своим, я уже вообще начал думать, что мы перепутали командира, но, наверное, так на нём сказывался настоящий страх, перед реальным противником, а не каким-то обычными сельскими людьми, которых он видел здесь последние месяцы и отбирал у них еду. Незаметно, непривычно быстро мы добрались до окраины города, где нам необходимо было занять окна третьего этажа, потому что этажи выше уже были заняты солдатами, прибывшими раньше нас.

Всё это немного напомнило мне ту же ситуацию, что была в последний день в школе, похожие позиции, такое же напряжение и всматривание в далекий горизонт, ожидание хотя бы какого-то движения там.

Сергей смотрел в бинокль, а я отвлёкся от своих обязанностей и глянул на светлеющее небо и по красной полоске внизу него, понял, что начинается рассвет. Вокруг стояла мёртвая тишина, мне, как и другим, даже дышать хотелось, как можно тише. Всем телом я пытался уловить хоть какой-то звук.

Но ничего, хотя если бы они двигались на машинах и танках, то в такой беззвучной среде они должны были выдать себя километров за десять от нас, по расчётам где-то столько и должно было оставаться до наших позиций. Однако — тишина. Конечно танки они могли и отменить, ведь чтобы оставить как можно больше населения в живых им придётся действовать исключительно пехотой, это теперь я понимаю, или мне только кажется, что понимаю, а тогда я как робот только делал, что скажут, нас туда высунули как мясо, чтобы затормозить врагов и дать настоящим солдатам продумать реальный план обороны города, исходя уже из точных данных, полученных прямо здесь и сейчас. Потому всё что знали разведчики, это данные полученные с дронов, которые из-за плохих камер ночью были почти бесполезны. Сколько там и кого, можно только предполагать, да и как правило, вражеские военные тоже не дураки и заметив что-то такое летающее рядом с собой без проблем избавляются от лишних «глаз».

— Приготовиться, — в ушах раздался голос Сергея, вырвавший меня из своих мыслей, — на одиннадцать часов, возможно большая группа людей, направить оружие туда, ждать команды.

Почти до самых наших позиций рос молодой лес, который сейчас летом, своей пышной листвой мог прикрыть кого угодно, поэтому увидеть врагов можно было только в бинокль с тепловизором, который сейчас в руках держал Сергей, рядовых солдат таким не снабжали.

Мы все развернули автоматы на одиннадцать часов, через секунду послышался слабый шорох. Моё сердце билось сильно быстрее обычного, но я держал себя под контролем самоотверженно выставляя свою голову как мишень в окно и выглядывая в низкие, но густые деревья, пытаясь заметить хотя бы какое-то движение, каждую минуту волнение становилось всё сильнее, а потом Сергей поддал паники:

— Их не видно, — голос был разозлённый, похожий на его обычный, — просто пропали гондоны, всем ждать команды.

Он замолчал, а мы всё так же не моргая таращились в даль, хотя за эти минуты тысячи солдат должны были сильно приблизиться к нам.

— Отойти от окон, — снова голос Сергея, — я иду искать место откуда можно вести огонь, всем контролировать входы и вы…

Он не успел договорить, потому что в нескольких окнах от нас прямо в голову солдата прилетела пуля, что заставило всех обратить своё внимание туда, следом прямо возле меня упала граната, но вовремя проснувшийся инстинкт заставил швырнуть её обратно. Глухой взрыв произошёл ещё в воздухе, вряд ли кого-то задев. Все быстро ринулись от окон, я понимал, что сейчас они просто освободили себе путь и пройти через несколько тысяч наших солдат, которые тут растянуты на пару километров будет не трудно, потому что мы сами себя загнали максимально неудобно. Командование довольно быстро смекнуло, что к чему и нам приказали спускаться и встречать атакующих на земле. Надо сказать, что я находился на наименее важном участке, ведь и топливо, и оружие, и наша жемчужина — оружейный завод, находились в другой части города, которую сейчас возможно и атакуют.

Как всегда, никто не стал ждать пока мы перегруппируемся, и встреча с врагами состоялась не выходя из дома, нескольких солдат прошили пулями как только они сошли с лестницы заброшенного подъезда, а кто-то из наших кинул гранату в предполагаемое местоположение противников и угадал: крики, наверное из-за оторванных рук или ног, да и когда в тебя вонзаются осколки, приятного мало, выдали их, а мы как сумасшедшие стали стрелять туда откуда доносились голоса. Всё затихло. Сергей тут же скомандовал идти в расчищенный лес, я хотел возразить, ведь это было довольно глупо, так как они могут быть по обе стороны от нас, и заключить отряд в кольцо будет проще простого, однако сегодня нам везло. Количество людей нашей Центральной Республики оказалось достаточным, чтобы в кольцо заключали их мы, а на открытой площадке у врагов не было бы и шанса, но даже в этом лесу, мы побеждали их и не то чтобы со сложностями. Так можно сказать сейчас. А тогда я не знаю какими силами я заставил свои ноги идти в тот лес, потому что как не глянь с моей стороны это казалось самым глупым вариантом.

Вот, мы уже рыскаем в лесу.

— Я опять их вижу, — звучал злой, но почти смеющийся голос Сергея, — всем по левую руку, медленно, за мной.

Я понял где он находится мы повернулись и еле слышно, особым шагом, двигались за командиром. Через несколько минут мы следили за удаляющимися от нас, в метрах тридцати, солдатами, за спинами прошли свои, чтобы взять этих ничего не подозревающих бедолаг в окружение, свои шли так же, как и мы — ставя пятку потом носок, чтобы шума было как можно меньше, однако Сергей уже поднял руку вверх, что было призывом прицелиться, а потом махнул ей вниз, выпуская из дул наши пули, а вместе с ними смерть для сегодняшних врагов, с которыми ещё месяц назад были на одной стороне. Хоть и условно, на бумаге.

По приказу мы снова стали двигаться в сторону города, где-то послышались выстрелы, а нам приказали ускориться, так как видимо, кто-то из врагов остался незамеченным, и теперь открыл огонь по нашему флангу, я находился далековато от зоны поражения, но страшно было всё равно, хотя умом понимал, что те, кто стреляет на таком расстоянии меня-то уж точно не видят.

Вскоре мы выбежали на открытый участок, оказалось большая группа врагов уже прорвалась в город, сейчас нельзя было дать им разбежаться, потому что дальше им останется только натянуть нашу форму, а потом вырезать кого будет удобно или вообще проникнуть к командованию. Такая мысль первой пришла мне в голову.

Солнце полностью поднялось и стало пригревать, принося этим некоторые неудобства, так как стекло перед лицом запотевало от жара тела. Не оставить своих солдат в строениях было явным просчётом и теперь пришлось играться в прятки: мы как дураки бегали по земле, а противники занимали места на этажах, видя нас как на ладони они делали по паре выстрелов и скрывались где-то в домах.

Вот тут-то я стал нервничать по-настоящему, потому что укрыться негде, от страха даже ноги становятся будто чужими, хотя сейчас мне они крайне нужны, ненавижу такой страх, он не мобилизует, а только сковывает как тяжелая стальная цепь. Однако я бежал, уже почти не слушая, что там говорит командир, заметил участок между домами, куда не смотрят никакие окна, и только забежал за его угол, как тут уже прямо передо мной оказался солдат, в старой русской военной форме серого цвета, он удивился на долю секунды, а я ещё меньше, поэтому что через долю секунды он уже лежал мёртвый, а я наконец-то пришёл более-менее в себя, глаза расширились, и я побежал вперёд, две гранаты утяжеляли бедро, но вот я увидел как кто-то пробежал в пустом окне заброшенного дома, одна граната тут же улетела туда, во время её полёта я подумал: «А вдруг это наши», но наши не могли ещё попасть внутрь, слишком мало времени для взятия дома, похоже я бежал первым. Прозвучал взрыв, но никакого крика не последовало — наверно граната разорвалась зря.

Сергей сказал, что командование перебросило силы и сколько-то там солдат движутся с востока сюда, чтобы отогнать ворвавшуюся в город тысячу врагов, всем быть внимательными, не дать отступить никому, по возможности брать пленных. Я выругался про себя, только что была отличная возможность взять пленного и может занять место Сергея за такие заслуги или стать боевым солдатом, ведь это бы меня вывело из-под его контроля, да и поставило бы выше, даже если я там окажусь таким же простым рядовым, любой из боевой армии важнее чем хоть самый главный командир мародёрских отрядов. Понимая, что осталось несколько минут до того, как враги побегут из города или сдадутся, так как наши уже их в любом случае вытеснят, потому что из кольца-то деваться некуда, я стал спиной вперёд отходить к своим, заметив в окне одного из домов солдата в чёрной ЦРР-ской форме, он жестом позвал меня к ним на этаж, второй или третий, туда я и рванул. Через минут десять стали греметь выстрелы и тут уже заслышался рёв моторов, наших солдат было намного больше, может быть в сумме тысяч пять, а в город вошла максимум тысяча, хоть они и засели в домах, выкурить их оказалось не сложно, как и потом расстреливать этих бегущих бедняг.

Многие из них поднимали руки и бросали оружие на землю — пленные, их уже не трогали, их уже ждала лотерея, кого-то могли и в нашу армию взять, а кого или бы убили сразу или отправляли в «свинарники», такие специальные заведения, для врагов, предателей и жестких нарушителей закона, там находились люди для черновой работы, чистить дерьмо в стоках, убирать улицы, быть чьим-то слугой или вообще чем-то вроде раба. Я там, кстати, уже должен был бы оказаться, за те фокусы, что я проворачивал для своей любимой, но всё никак не попадался.

Мы победили, кто-то пошёл брать пленных, а наш отряд отправился за город искать вражеский транспорт, если тут было две тысячи людей, то там должно быть очень много машин, целый автопарк, однако ничего такого мы не обнаружили, видимо в машинах осталось по водителю и они оперативно скрылись. Ну что ж, наверное, в следующем месяце наш ход.

Я выспался и не слушая новостей о том, кто же были нападавшие на нас, рванул к подруге, теперь это было проще, потому что я нашёл велик, или украл, но в общем он стоял прислонённый к дереву, и я решил, что он мой. Преодолев привычный путь в три раза быстрее я взлетел по лестнице к ней на этаж, дверь как всегда не закрыта на замок, я нажал на ручку и вошёл, и тут будто невидимая пуля попала мне прямо в грудь: она стояла ко мне спиной и хоть я совсем не хотел верить своим глазам, явно целовала какого-то солдата, когда на шум созданный мной она обернулась, я первым делом заметил две полоски, красные, пришитые к форме на плече, это реальный военный, не мародёр как я, высокий, с короткими коричневыми волосами и бородой, ему кажется уже больше лет тридцати, плюс это ещё и командир второго уровня, конечно не пятый, но явно поважней меня. Я, наверное, выпучил свои глаза, и забыл, как разговаривать, на её же лице не изменилось вообще ничего.

— Боец, — обратился ко мне военный, — ты этаж перепутал?

Он улыбнулся, она коротко глянула на него и тоже растянула губы в лёгкой улыбке

Глава 26

Они будто ждали от меня какой-то реакции, явно не той, которую я сейчас демонстрировал, мыча какие-то бессвязные слова, я от своей природной тупости, смешанной с гормонами, считал, что у нас с Наташей это всё навсегда, и то что я достаю где-то вещи, которые она сама не могла купить даёт мне право так думать.

Офицер отошёл от Натальи и пошёл в мою сторону, лицо его сохраняло всё тоже доброе выражение, но моя недавняя любовь поняла, что сейчас я получу побои и тоже поспешила ко мне, взяла за локоть и потянула за двери, а я как ослик на привязи молча повиновался, смотря то на неё, то на её нового, а может и старого мужчину.

— Его, наверное, контузило ночью, что-то бредит, — обратилась она не ко мне, — что-то путает.

Наталья не наигранно хихикала, так же естественно делала вид, что видит меня впервые, она закрыла за собой дверь и потянула меня вниз по лестнице, спустившись на один пролёт, она изменила выражение своего лица, так же незаметно, как незаметно огонь меняет форму своих языков.

— Больше не надо ходить сюда, я уже не знала, как тебе намекнуть, чтобы ты отвалил, господи, мне просто неприятно находиться с тобой, неужели так сложно понять, — она отпустила мой локоть, — и не трогай меня.

Хотя я сейчас и не трогал, а она продолжила:

— У меня будет ребёнок, не лезь пожалуйста, ты ничего ему не дашь, а он настоящий воин, у него помимо обеспечения и деньги есть, сам подумай, без тебя будет лучше. Ты же ничтожный мародёр, всё что ты можешь — наворовать. Я вообще не думала, что это так надолго затянется, с тобой.

— Извини, — со щенячьими глазами произнёс я, жалея о том, что принёс столько вреда, — я буду делать всё, что нужно, чтобы было хорошо.

— Хорошо будет, если ты тут больше не появишься.

— Да неделю назад же было всё нормально, что случилось-то?

— У меня не было нормально, если ты не понимаешь, то что мне тут ещё сказать. Уходи.

— Я не понимаю, дай мне шанс пожалуйста, — я сам себя не узнавал, — всё будет по-другому.

— Я сейчас позову Артура, если ты его тронешь, то сгниёшь в свинарнике, всё, иди уже и не лезь ко мне.

Она пошла наверх, в свою квартиру, а я собирался идти за ней, но дверь открылась и из-за неё показался Артур, я хотя бы тогда трезво оценил шансы и всё-таки направился вниз. Сейчас я вообще не понимаю из-за чего были эти страдания, она мне даже не нравилась внешне, это всё звучит как бред, но тогда моё сердце разрывалось на части. Как на зло, на улице сильно похолодало, а небо снабжало землю маленькими, еле чувствующимися каплями дождя, которые ветер разносил по округе. В расстройстве я даже забыл «свой» велосипед, и шёл пешком, потом я за ним вернулся, но он, судя по всему, успел обрести нового хозяина.

Когда я поднялся к себе, оказалось, что сегодня объявлено что-то вроде праздника и всем участникам обороны полагается дополнительный паек, да ещё и изрядная доза спиртного, водки, так как изготовление пива ещё не было налажено, а из Китая его пока никто не таскал.

Вообще тут у нас была в самом деле оживающая страна, с оружейным заводом, отлично работающей канализацией, местные жители стали наполнять город товарами, которые везли из мирных частей света вроде того же Китая, точно так же у нас понемногу стали ходить китайские деньги, как средство оплаты. В общем жизнь за долгое время начинала напоминать нормальную. Только из-за моего разбитого сердца мне казалось, что всё рушится и катится в бездну.

Сосед Дима ответственно сберёг мою дополнительную еду и бутылку водки, вроде ей полагается глушить свою боль, ну только такое я как правило о ней и слышал, что это просто лучшее лекарство в мире от всех проблем. Этим я сразу и занялся, при том, что не пил никогда раньше. В тот же день я ещё и курить стал, чуть ли не больше всех остальных. Какое-то облегчение и правда наступило, правда на душе было так же мерзко и грустно, но появились силы изображать веселье, а я выпил всего лишь несколько рюмок, довольно быстро добрался до половины бутылки. Я уже почти не мог ходить, получалось только с помощью стен. На удивление Сергей сейчас так сильно не бесил меня, а я видимо его, не помню, что я вытворял в точности, но это было животное поведение: я орал, что-то ломал, прыгал. Водка со временем становилась всё более лёгкой для питья, первые разы передёргивало всё тело, а теперь она была чуть горьковатой водой и уже совсем не пекла в груди.

Закинув Диме на плечо руку, я таким образом держал своё тело в горизонтальном полоении, потом он, не предупредив меня, решил куда-то пойти и оставшись без опоры, тут же с грохотом я повалился на пол, а встать уже не смог. Прямо сейчас, по всем законам подлости, ко горлу подступило всё съеденное за сегодня, ну и конечно желудок стал извергать это из себя, кто-то из соседей поднял меня за живот и дотянул до унитаза, там я продолжил процесс извлечения еды. В те секунды я уже ненавидел спиртное и думал, что это больше никогда не повторится.

Не помню сколько времени я провёл возле унитаза, но точно недостаточно, потому что, кое-как доползя до своей комнаты я вскарабкался на кровать, мне сейчас хотелось только побыстрее заснуть, но у организма были другие планы, моя голова будто жила отдельной жизнью и казалось, что крутилась вокруг своей оси, я промычал что-то матерное, Дима засмеялся и сказал, что это «вертолёты». Ничего общего с ними. Я понял, что остатки еды снова хотят вырваться наружу, и как мог быстро пошёл к туалету, он был занят, как и ванная, раковина в кухне была завалена посудой, бутылками, всяким хламом, пьяный мозг не придумал ничего лучше, чем избавиться от блевотины, которая уже разрывала мои щёки изнутри, через окно. Спустя мгновение на каких-то прохожих летели полупереваренные консервы, картошка, и всё что я ел в тот день, но ещё не успел обратить в энергию. «Извините», — всё что я смог мыкнуть себе под нос, надеясь, что они услышат.

На следующее утро меня ожидал сюрприз не меньший чем вчерашняя рвота. Похмелье. Это что-то необъяснимое, когда ты ходишь с головной болью, которая может резко обостриться в любой момент, при одной мысли о чём-то содержащем спирт тянет блевануть ещё раз, да и мои соседи вокруг говорили, что надо только выпить ещё разок и всё пройдёт. Но это было выше моих сил. В тот день я уже железно решил больше не пить никогда.

Я стал плыть по течению с большим безразличием чем прежде, подошло к концу лето, я время от времени бегал к своей возлюбленной, в надежде увидеть её, но она будто переехала, потому что иногда я мог прокружить целый день где-нибудь около её подъезда, но так и не встретив Наталью. Как мне казалось, я просто хотел поговорить и больше ничего, чтобы узнать, что я сделал не так. Но дни шли, а мне становилось всё больше плевать на неё и что же я такого сделал, у меня стали появляться и другие женщины, некоторым из них я даже казался крутым воякой, а когда доставал, то есть отбирал у других людей, для них что-то, что стоило денег, вроде пальто, телефонов и так далее, они вообще впадали в экстаз. В отличие от Натальи которая разве что могла улыбнуться.

Я уже тогда начал понимать свой идиотизм, из-за которого я бегал за ней, думая, что это лучшее, что может со мной случиться.

С одной из тех многих женщин у меня даже что-то более-менее серьёзное завязалось, она была очень красивой, тогда мне казалось, что никого красивей я не видел в жизни и вряд ли такое вообще возможно, коричневые глаза, резко выделялись на белом лице, которое обрамляли вьющиеся чёрные волосы, маленький нос, пухлые губы, про неё конечно рассказывали всякое, что мол она тут доступна любому боевому офицеру, но меня это мало волновало. Её внешность действительно пленила меня. А я, кажется, нравился ей, и кто знает, как бы сложились наши жизни, если бы выйдя 29 сентября, в день поборов, из подъезда я не увидел Наталью, ищущую кого-то взглядом, меня, наверное, через несколько секунд она и нашла. Вид у неё был как у выброшенного на улицу котёнка, невинностью, исходящей от неё можно было очистить совесть нескольких страшных предателей.

Она побежала ко мне, вспомнив, что Наталья ждёт ребёнка, я обратил внимание на живот, который пока ещё не было видно, возможно из-за мешковатой одежды, вскоре моя бывшая возлюбленная уже висела у меня на шее, а я в это время стоял и ничего не понимал, по привычке держа руку возле ножа.

Оказалось, что тот солдат, как говорится, поматросил и бросил, а ребёнка на самом деле она ждёт от меня, к моему горлу подступил хохот, который я там же и сдержал, потому что звучало всё очень уж глупо и нагло, если она надеялась так меня обмануть, к тому же теперь я видел какая разница между ней и Валентиной, моей новой подругой, той красивой. Теперь уже я сказал ей не приходить сюда, потому что не мои проблемы, кто её там бросил и оказался козлом, а Наталья говорила, как она ошибалась и так далее. Она с таким же невинным видом стала удаляться вдаль от моего дома. В тот день я ещё подумал, что если бы сейчас снимали кино, то она была бы отличной актрисой.

Но она пришла ещё, а потом ещё, около двух месяцев, каждые несколько дней бывшая любовь появлялась у меня, за это время она сильно истощилась, волосы отросли и были грязноватыми, и всё чаще она плакала, падала на колени, и я сам не знаю, как я стал с ней нормально разговаривать, а ещё через какое-то время поцеловал. Валентину пришлось огорчить, хотя она только пожала плечами и что-то буркнула себе под нос, её то, как раз, я больше никогда и не видел, после того дня, но внутри было спокойно за неё, она бы не пропала ни в какой стране и не при каком строе.

Я рассказал Диме, что я снова вернулся к той своей подруге, он никак не отреагировал, хотя по его глазам было видно, что он разочаровался во мне что ли, так как несколько месяцев назад, я говорил, как ненавижу её и ненавижу себя за то, что делал для неё, да и он сам говорил, что даже хорошо, что расстался с этой потаскухой, это он про Наталью. Сейчас же он сделал вид, что ему всё равно, и мол если мне так хочется, то значит так и надо.

Ещё до нового года мы поженились, тогда-то и стал заметен её живот, а в феврале она родила, сразу после рождения ребёнка она снова изменилась, я уже догадывался, что это связано с каким-нибудь офицером или боевым солдатом, которым я возможно скоро тоже стал бы, потому что наша Центральная Российская Республика, готовилась к нападению на Сибирскую Республику, именно она налетела на нас в начале лета и так до сих пор за это не поплатилась. Даже мародёров усиленно готовили к нападению, поэтому я особенно не расстраивался из-за любовных дел, хотя не сказать, что мне было плевать, к тому же у нас теперь был ребёнок, которого она захотела назвать Михаэль, ведь я немец, только есть нюанс: я всю сознательную жизнь провёл в России, воюю за русскую армию и уже напрочь забыл немецкий. Захотела и назвала, я подумал, что буду называть его Миша и никто не заметит этой явной глупости. А документы тут у нас никто не спрашивает, разве что в школе будут заострять на этом внимание, но до школы ещё долговато.

Я, увлёкшись будущей войной и не заметил, как та, что недавно на коленях просила с ней поговорить уже снова ненавидит меня, а заодно и нашего сына. В глубине души я уже даже начинал хотеть, чтобы она куда-нибудь делась, я не знал, как я буду с ребёнком, которому даже не исполнилось ещё и двух месяцев он родился в конце февраля, двадцать восьмого числа. И вот уже с середины мая я не знал, как угодить его матери, чтобы она перестала жаловаться на меня хотя бы на одну минуту, и говорить, что я ничтожный урод.

В общем-то всё и оказалось исполнено по старой схеме, она нашла какого-то офицера и просто не знала на каких условиях можно будет к нему свалить от нас с сыном. Но жизнь немного затормозила для неё поиски новой любви, потому что наступил конец весны и день, когда нам нужно было ехать в область и собирать «урожай».

Глава 27

Когда случилось нападение на Новосибирск не за горами был тот день, когда нас всех, мародёров, как нас называли гражданские, да и мы сами, начали бы готовить к наступлению. Я будто снова вернулся в школу, только на этот раз уже было намного серьёзней, так как любое непослушание каралось крайне жестко, от обычных побоев, до «свинарника», так его не стеснялись называть даже офицеры, хотя официально это называлось изолятором. Мне туда не хотелось, а ещё больше хотелось выжить после того дня, когда нас отправят на реальную войну.

Здание, в котором нас готовили когда-то было настоящей школой, это можно понять, по огромным окнам, просторным коридорам и примерно одинаковым помещениям, в которых находились классы. Мебель была более-менее новой, краска на стенах отслаивалась и падала на пол, как и побелка на потолке. Но сейчас никому не было до этого дела, было бы странно заниматься ремонтом временных зданий, когда на нашу новоиспечённую страну напали и она уже ввергнута в войну.

Вскоре нам показали карты, на которых можно было увидеть и себя и наших врагов. Оказалось, что миллионная армия Мусаева распалась на три части, которые организовали неполноценные государственные образования, однако эта неполноценность не помешала им выдумать названия и к северу от нас располагалась Сибирская Республика, которая на наших картах тянулась вверх до самого моря, с одной стороны её подпирали уральские горы, с другой, чёткой границы на востоке данная страна не имела, в общем они заняли приблизительно бывшую территорию тюменской области. На востоке от нас находилась Байкальская Республика, с городами вокруг, естественно, Байкала и со столицей в Иркутске, это были наши союзники, правда изначально все три «страны» должны были быть союзниками. Но получилось так как получилось.

Основные же враги, оставленные, так сказать на потом, располагались на западе за горами и на юге России, выходит европейцы немного сменили места своего обитания. Офицеры условно разделили их на земли ЮА и СА — южную европейскую армию и северную, по их словам, деление условно, так как сами они там государств не создавали, а сейчас там образовано что-то подобное на рабовладельческий строй. Русских людей угнетают и вынуждают работать, чтобы снабжать свои армии и самих себя. Кого-то мне это напоминает, но вмешиваться в ход урока я не стал. И вот чтобы нам восстановить Россию, говорят офицеры-учителя, надо побороть предателей на севере, которые вероломно, вместо наведения порядка на своём участке напали на южных соседей, то есть на нашу ЦРР.

В общем-то по той информации, что нам давали, эта операция не должна была быть сложной, так как численность Сибирской армии раза в три меньше нашей, как и населения, а не один их город не сравнится по количеству людей, инфраструктуре и прочему с нашими городами, а тем более Новосибирском. У них было преимущество в наличии авиации, которой у нас не было совсем, но применить её невозможно, так как наша армия равномерно распределена между мирным населением, которое бомбить не решился бы никто, во-первых, это будущие кормильцы, а во-вторых какое бы мнение сложилось о тех, кто убивает своих же граждан.

Тренировки по стрельбе, по рукопашному бою, тактике войны, рассказ о лицах руководящих Сибирской Республикой, все это составляло учебные будни.

Нашего же генерала и руководителя звали Андрей Леонидович Гронский, один из самых свирепых соратников Мусаева, по крайней мере по рассказам наших офицеров, чуть ли не единственный продолжатель его дела, который под давлением пошёл на этот сговор с разделением армии и созданием новых государств на территории России, генерала Байкальской Республики звали Котов Александр Александрович, не менее приверженный идеям Мусаева человек, на этой почве у наших республик и сложился вечный союз. А вот Лукин Владимир, оказался предателем. И теперь нам было необходимо взять Сибирскую Республику, которой он руководил, под свой контроль.

Не каждый из мародёров попал в ряды армии, нас посоветовали командиры отрядов, то есть конкретно меня посоветовал Сергей, не за мою боевую доблесть или потому что он видел во мне страшную угрозу для врагов. Всё проще — очень большие шансы, что я, никогда не участвовавший в атаке, тем более в штурме города, просто не вернусь назад, а погибну там один из первых.

Нападение было намечено на начало июля, количество боевых солдат вместе с офицерами у Сибирской Республики не должно было превышать ста тысяч человек, против наших трёхсот, и это только боевых солдат, с мародёрами может быть тысяч четыреста составляла численность нашей армии. Естественно никто не хотел брать и бросать все силы туда. По тому, что сообщали офицеры, СР испытывала огромные проблемы с техникой и оружием, это не мудрено, так как весь трафик оружия уж точно контролировали мы, а множество танков и самолётов, осталось в европейской части России, сейчас ни у кого их не было много, запустить же заводы, которые находились в глубине Сибири и далее на восток сейчас не представлялось возможным, слишком много чего понадобилось бы купить в Китае, а денег на это никаких не было. Правда потом окажется, что Китай может и без денег предоставить военную технику, но на особых условиях, об этом позже. Сейчас же нас ждала битва на миномётах, автоматах, ножах и гранатах, хотя и парочка танков имелась, но рисковать ими никто не хотел.

Позже стало известно, что армия, которая будет нападать на Нижневартовск и Сургут составит около ста тысяч человек, учитывая наше преимущество в боеприпасах и то, что часть их армии вполне вероятно перейдёт к нам, некоторые офицеры говорили о том, что данное количество можно сократить вдвое, но спасибо судьбе, что их никто не послушал.

Я выступал по-прежнему в роли рядового, но это был уникальный шанс подняться в армию боевых солдат навсегда, если какой-то офицер тебя посоветует за особенную отвагу, мне нравилась эта перспектива, потому что моя обеспеченность возрастёт в разы, я даже буду получать небольшие деньги, Наталья снова станет радостной, и я навсегда забуду про грабёж гражданских, хотя в общем-то несколько месяцев я уже не занимался этим, ну или чуть меньше. Конечно же каждый раз как мы выезжали в деревни, я испытывал чувство стыда за то, что делаю, так как люди довольно тяжелым, чуть ли не первобытным трудом добывали себе еду, а мы успешно каждый раз что-то отбирали, хотя я понимал, что если не отбирать, то отдавать просто так, по своей воле никто ничего не будет, а питаться нам надо. Правда следом я думал о том, что наша армия медленно, но постоянно растёт, пополняясь теми, кто всласть намародёрствовал на европейской части России, иногда к нам прибивались даже солдаты Европейской Армии, за эти годы подтянув уровень русского языка до высокого и уставшие от раздрая в собственной новой стране.

И наступление случилось, рассказывать тут к сожалению, а может быть к счастью нечего, потому что мы его с треском проиграли, за их армию бились даже простые люди, это было то, чего мы никак не ожидали, а также, в отличие от нас они готовились к нападению ещё до того, как мы его задумали: заминированные дороги, засады, очень развитая разведка. Но наши генералы не сдавались, и отправляли туда людей снова и снова, а я снова и снова выживал, каждый раз мы пробирались всё ближе к городам, хоть за них и сражались гражданские, но они не могут тягаться с профессионалами, к которым я уже мог относить и себя, потому что офицер, его звали Георгий Шляпников, рекомендовал меня к зачислению в боевую армию, это было просто прекрасно, но туда же попал и Сергей, который оказывается не только отправил меня на войну, но с удовольствием пошёл и сам, и мы оказались в том же положении, что и будучи мародёрами, он сержант, а я, соответственно, рядовой.

Воюя и видя почти каждый месяц как погибают мои знакомые, которые на войне особенно быстро становятся друзьями, я до сих пор не знал, как выглядит наш главнокомандующий, генерал Гронский, в кабинетах офицеров не было его фотографий, а сам он руководил действиями наших армий удалённо, в общем-то он и не должен был расхаживать где попало, чтобы мы не него посмотрели.

В одной из подобных вылазок я пропустил первый день рождения сына, Наталья уже открыто ненавидела меня и почти проговаривалась за что: что я могу погибнуть там, а ей не на кого будет опереться, и как она будет жить с ребёнком в этом мире, мне было стыдно и я испытывал вину перед сыном, зная, что только одна пуля может обречь его на нищенскую и голодную жизнь. Даже мне тогда-то было восемь лет, когда я остался без родителей, а ему только-только исполнился год, он только пытается что-то произнести и сейчас беззащитней новорождённого щенка. Но солдат не может выбирать, я конечно мог бы вернуться в мародёры, тогда бы жизнь была бы ненамного сытей, чем если я просто погиб на войне. В этом случае кстати, её будет обеспечивать армия, скудно, но лучше, чем никак. А этому парню, кажется, что нужно много еды, потому что он был очень крупным уже в детстве, я видел других детей его возраста и он был заметно больше, я не понимал, что это за аномалия, потому что мой рост не дотягивает даже до ста восьмидесяти сантиметров, а Наталья ещё ниже, сын же, похоже, решил суммировать наши с ней размеры.

Зима подходила к концу и теперь прошёл очередной бой за Сургут, в котором я сумел схватить солдата-сибиряка, мы их называли сибиряками, со временем и прониклись огромным уважением, потому что они могли просто перейти к нам и жить лучше, но они оставались верны своему генералу или своей земле. Этот солдат был типичным представителем сибирской армии: худой и грязный, с сильно отросшими волосами, которые уже закрывали уши, цвет волос из-за грязи было трудно определить, бедняга служил разведчиком, который из-за сильного ветра не услышал меня, а я уже целился в его спину, ему пришлось только слушаться. Я, после того как привязал его к машине и убедился, что он ничего не сможет мне сделать, заговорил:

— Как тебя зовут? — спросил я.

Он молчал. Тогда я назвал своё имя, оно, кажется, на мгновение его заинтересовало. Я это уловил и стал дальше задавать ему вопросы, прошло может минут пятнадцать, как он ответил:

— Вот же ты сука, ты предал своих, перебежал к этим уродам в Центральную, а теперь ещё и тут русских убиваешь, чего вам мразям дома не сиделось, кончилась вода у вас там, да? Поэтому надо русских уничтожить?

Солдат смотрел на меня наполненными ненавистью глазами, его трясло, и эта дрожь расходилась по вымокшей военной форме. Темно-серая, такая же как была у солдат Мусаева. А этот парень был таким же рядовым, как и я.

— Так вообще-то вы на нас напали, это, во-первых, а во-вторых я никогда не воевал за европейскую армию.

— А ты прям не понимаешь, чего на вас нападали? — он улыбнулся, но в эта улыбка искрила отвращением.

— Города наши нужны, оружейные заводы.

Его пробрал смешок, беззвучный, такой будто меня тут нигде не было, смех, который показывал, что он меня не боится ни капли, потом, всё ещё улыбаясь он посмотрел на меня, его глаза назвали меня идиотом. Он покачал головой из стороны в сторону и вздохнул.

— У вас люди — рабы, это что вот такая вот армия для народа? Вы чем-то лучше ЕА? Они действуют по такой же схеме, как и вы, скоты, что нам оставалось? Тогда ребята не смогли вывести даже тысячу гражданских, вы по границам охраняете их так будто это какие-то животные, а не люди, лишь бы никто из сельских не перешёл к нам. Из-за этой вечной охраны своего стада вы и засекли нас довольно рано. Да уж, наверное, от европейцев сбежать легче. Ты уже отбирал у наших людей еду, ты ж мародёр, да?

— Нет, — отрезал я, но в душе стало противно.

За последний год, когда появился сын, я довольно быстро повзрослел сам, но над своим прошлым у меня особо не находилось времени думать и уж тем более разгадывать почему люди терпят постоянные поборы, такому дебилу как я тогда, было некогда. Ну а теперь картинка вырисовывалась, но всё же не хотелось считать себя частью чего-то подлого, о том, что это рабство как раз и держится на мне и на мне подобных. Из этого родился глупый и детский вопрос, который тут же вылетел из моего рта:

— А вы что не так? У вас еда сама собой появляется?

Я был очень зол на себя, но думал, что на этого несчастного солдата.

— Нет не так, мы работаем наравне с людьми и достаем людей из новой Европы за Уралом, пытаемся уводить их из вашей Центральной и Байкальской Республики. А многие и идти не хотят, говорят, что у нас там ужас, рабство ещё хуже. Тут-то Гронский обирает, но охраняет и вообще он второй Мусаев, не хотел всего этого. А на самом деле только Лукин был против этого разделения, с Лукиным остались те, кто хочет сохранить Россию, а у ваших цель…ай, — он попытался махнуть связанными руками, но нейлоновый жгут натянулся и не дал ему сделать этого.

Я услышал, как идут солдаты, это были наши конечно же, один из бойцов забрал пленного и увёл куда-то, хотя я знал, когда им предлагали перейти на нашу сторону, почти все отказывались, после этого случиться могло только одно — выстрел в голову, для физически крепких — свинарник. Не думаю, что мой собеседник согласился служить Центральной Российской Республике, да и здоровяка он не напоминал. Я же давно согласился служить ей и пошёл исполнять свои обязанности, в тот день мы взяли Сургут, оставался только Нижневартовск, в котором находился и Владимир Лукин, их генерал, не скажу, что я раньше с особенным рвением воевал против сибиряков, но теперь этот запал совсем затух, то что внутри меня ещё вчера только немного щекотало и говорило, что это настоящее рабство, это унижает людей, заставляет их голодать, пока мы не делаем ничего, но отмахивался внутри себя, говоря словами офицеров, что на севере предатели, что по-другому нельзя. Оказалось, можно, но к этому моменту я своими руками разрушил половину хорошей республики, а скоро не заезжая домой отправлюсь добивать вторую часть, тогда мы получим несколько миллионов новых рабов. Точней людей, нуждающихся в нашей защите, как говорят офицеры.

Глава 28

Боевых солдат обеспечивали телефонами, старыми, тормозящими, мне достался даже с треснутым дисплеем, но смысл был в экстренной связи со своим командованием, если ты вдруг находил группу шпионов, вражеских солдат, или подозреваешь своего солдата в предательстве, а добраться до офицера нет сейчас никакой возможности… хотя зачем я объясняю для чего придуманы телефоны. Так вот и у меня было это чудо техники, которому вполне может быть, что уже стукнуло лет двадцать-двадцать пять. И как известно звонить могут и тебе, и мне позвонила Наташа. Ей я добыл вещь намного новее чем у себя, кто-то выложил в Китае за него такую сумму, что можно было и не самую древнюю машину купить, но к их сожалению им повстречался я. Теперь уже и к моему сожалению тоже, стыд и вину, я стал ощущать позже своих преступлений на несколько лет, но преследуют они меня до сих пор. Иногда я рассказываю об этом людям, а они с меня только смеются, мол это было в семнадцать лет, какая уже разница, но мне от этого не легчает, да и не ничего не обязано легчать.

Это было совсем ранее утро, практически ещё ночь, а точнее часа четыре утра, скоро на небе планировался рассвет, телефон зазвонил, разбудив пару человек, что сегодня спали со мной в одной квартире. Я даже не смотрел на экран, потому что он сильно слепил глаза, пальцем смахнул зелёную иконку с белой трубкой в сторону и прилагая сумасшедшие усилия выдавил:

— Да.

— Вы же сегодня же продолжаете дальше? — это был голос Натальи.

Я молчал.

— Ало, я не слышу тебя, — сказала после паузы она, — ответь что-нибудь.

— Что такое? — наконец-то я подал голос, слабо понимая, что она там говорит и зачем, — я слышу, говори.

— Когда ты приедешь домой, меня и Михаэля уже здесь не будет, не ищи нас, я не могу так ждать постоянно, вернёшься ты или нет, каждый раз так переживать я не хочу.

Я снова впал в ступор, потому что она конечно психовала последнее время, назвала меня всеми оскорбительными словами и обвиняла во всех бедах, но это мне уже казалось привычным фоном, как и вечно упадочное настроение, желание угодить ей, но абсолютное незнание как, и тут снова, ровно так же, как и когда-то, нашёлся человек богаче, влиятельней меня, раз ему даже не надо напрямую участвовать в войне. Отбросив эти мысли, я понял, что мне вообще не хочется с ней разговаривать и что-то выяснять и куда отправится лично она мне не важно. Я волновался за кое-кого другого. После своего ступора, первое, что я произнёс было:

— Ты не можешь просто забрать моего сына.

— Ему без тебя будет намного лучше, не надо было вообще к тебе тогда возвращаться, я думала, что всё будет не так, — её тон перестал быть вежливым.

— Скажи мне куда ты едешь, это для сына, не для тебя, ты живи где хочешь, — у меня в груди начинало что-то закипать, обжигая рёбра изнутри, я становился злее, переставал контролировать себя, — ты сука, успокойся, я боевой солдат, я где угодно тебя найду.

— Он один из главных лиц в Байкальский Республике, ты по сравнению с ним — ничто.

— Да мне насрать из каких он лиц, я тебя найду, — не успел я договорить как она бросила трубку, я пытался перезванивать, но безрезультатно, потом она и вовсе выключила телефон.

Меня брала злость от её двуличия, от того как она была готова унижаться, когда это было нужно и насколько всё менялось, когда только появлялся кто-то более статусный чем я, и она видимо месяцами терпела меня, пока с тем, вторым мужчиной не будет всё окончательно ясно. Но это была только малая часть моей злости. Я был привязан к сыну, в отличие от неё, она его кажется даже иногда ленилась кормить, но всегда кривилась от грязных пелёнок, и в этом не было какого-то юмора, она испытывала отвращение к этому ребёнку, даже кажется в этом немецком имени была издёвка и надо мной, и над ним, и не был бы я военным с множеством документов и баз где моё имя внесено с семи лет, то давно бы сменил его вместе с фамилией. Потому что не сильно дружелюбно относятся люди к тем, кто захватил их страну и пытается поработить. И вроде все понимают, что это случайность и я не выбирал где мне рождаться, но часто проскакивало, что есть я, а есть они, и мы никогда не будем чем-то единым, с того момента как я произношу своё имя — становлюсь для всех чужаком. По крайней мере мне так кажется. Зачем обрекать на это сына и не назвать его любым другим именем, я не знаю. Меня просто сводила с ума мысль о том, какая жизнь его ждёт с ней, и том, что я действительно ничто по сравнению с тем из Байкальской Республики, хотя она вполне может и врать.

А ещё недавно я поругался с соседом Димой, я как обычно жаловался на жизнь и на свою женщину, как он сказал, что я заслуживаю всего, что со мной происходит, за одно только воровство у гражданских, я заслуживаю свинарника, что по человеческим законам, что по законам ЦРР, да и сама бытность мародёром карму не улучшает, я только сказал, мол ты ничем не лучше меня, а он был полностью согласен. Только вот он не ждёт от жизни благосклонности, как я и не ноет каждый раз как с ним всё несправедливо. Тогда я его послал куда подальше и раздраженности моей не было предела, но только потому, что мой друг был полностью прав, да и я давно уже сам это всё понимал, просто признаться себе в открытую не хватало духа. В том, что я бандит, предатель и вор и делаю это не ради других, а ради себя и оправданий тут быть не может.

Я даже не заметил, как мы расселись по машинам и отправились к Нижневартовску — последнему посту сибиряков, там оставались совсем небольшие осколки их стотысячного войска, может быть треть, однако каждый из нас знал, что этот бой не будет лёгким, потому что те, кто остался уже пережили не одну схватку, это были лучшие солдаты, те кто умеет выживать и действовать в проигрышном положении так, чтобы выиграть. И это тоже было довольно мерзко, они всё равно были обречены, ведь даже если сегодня они уложат наши пятьдесят тысяч, то завтра нас заменят и может даже ещё большим войском. Самое разумное для них было бы присоединиться с к нам, по крайней мере все остались бы живы.

Как обычно нас уже ждали, через грязное автомобильное стекло я увидел, как подорвались и подлетели в воздух несколько машин, однако остановиться сейчас нельзя ни при каких условиях, потому что мы тут на прицеле и не на одном, надо доехать до какого-нибудь укрытия, лучше всего до леса, он в последние годы всегда образовывается вокруг города, заселяя пустующие дома.

Сломав молодые деревья, мы ввалились в лес и не успели выйти, как раздались звуки выстрелов и самое противное — понимать, что нас видели и знали, как действовать наиболее эффективно, а мы были как слепые котята, ориентируясь по слуху и пытаясь спрятаться за машинами, которые получали всё больше и больше дыр в корпусе. Я бы с радостью подождал подкрепления с севера или от тех, кто атакует с востока, но нас рано или поздно бы прижали. Не сразу осозналось, что я не одел шлем и уже думал, что нашего командира шлёпнули первым же выстрелом, чего это не слышно команд, а когда осенило кое-как залез в машину и наконец-то нахлобучил на себя эту чёрную матовую каску с таким же чёрным, но глянцевым стеклом спереди.

Мы бы действительно все здесь и остались гнить в молодом лесу, но всё-таки, когда наша «южная» часть войска прибыла полностью мы стали понемногу оттеснять сибиряков к городу, а они всё слабее снабжали нас пулями. У них-то оружейного завода на территории не имеется. Для меня весь тот бой проходил вообще, как в тумане и как-то мучительно долго, он и правда длился до глубокой ночи, и меня не убили, наверное, только потому что это был самый удачливый день в моей жизни. Мне ни о чём кроме сына не думалось и лишь изредка я вылезал из своих мыслей, чтобы пострелять. Но в меня не попадали или может я уже походил на безумного и в такого стрелять не интересно, я раз десять сам понимал насколько глупо я раскрылся перед врагом, и скольких раз ещё и не заметил. В общем для меня до сих пор загадка почему никто не продырявил меня в тот день.

Где-то часов в двенадцать ночи в ушах раздался голос командира, не Сергея, к моей радости, он теперь был командиром у кого-то другого. Голос сообщил, что Лукина взяли и либо он сейчас предложит сдаться всей их армии, либо его расстреляют и выбросят как мусор куда-нибудь гнить. Для меня и солдат из отряда от этого события война не останавливалась, но потом выстрелы из темноты резко затихли. А потом сообщили и нам, что он отозвал свою армию. Солдаты Сибирской Республики стали разоружаться прямо там, где стояли: из окон стали вылетать автоматы, а из пустых дверных проёмов подъездов стали вытекать ручейки людей с поднятыми руками. Они становились на колени и клали руки за голову, я смотрел на них с высоты, из разбитого окна и в сердце щемило: завтра им предложат быть в нашей армии, кто не согласится в лучшем случае попадёт в «свинарник», остальных ждёт пуля в голову. Как всегда.

В дали можно было ещё слышать выстрелы — те, кто отказался сдаваться, некоторые пытались бежать и их пристреливали тоже, кто-то хотел отсидеться и не выходил. Нам же приказали прочесать дома и отловить всех, кто прячется, доставить их на улицу и там уже сержанты укажут, что делать дальше.

Я отправился прочесывать, надеясь, что никого не встречу, не потому что страшно, а потому что отвести человека своими руками на смерть, беззащитного, признавшего поражение, это совсем не тоже самое, что бой, где или ты, или тебя. Нас было двое, так было надежней, но я попросил второго парня о том, чтобы пойти в подъезды по одному, разделиться, что-то придумав о том, что так будет быстрее, врагов-то тут вообще нет скорей всего.

И действительно: я прошёл почти все этажи, но на последнем, пятом, я услышал шорох в квартире, она точно не была жилой и поэтому решил войти внутрь. Завернул за угол направляя в комнату автомат, а на меня автомат направляли тоже. Солдат стоял спиной к окну, поэтому лунный свет хорошо освещал меня, а от него оставил только чёрную фигуру, я не знал, что делать, но просто не мог заставить себя выстрелить, хотя это было бы самым логичным — сдаваться же он не собирается. И тогда мой рот, будто объявив независимость от меня сказал:

— Я не хочу стрелять, — произнёс я хрипловатым голосом, от того, что много орал сегодня, — просто положи автомат, я выведу тебя, только не стреляй, будет выстрел — сюда прибегут десять других.

— Как тебя зовут? — неожиданно спросил он.

— Ложи автомат, — злобно прошипел я, я ему спасаю жизнь, а он про какое-то имя, — быстро.

Я услышал что-то похожее на смешок. Но тем не менее через несколько секунд солдат медленно положил автомат на пол, и так же медленно выпрямился, подняв руки вверх. Подойдя к нему сзади, я отвёл своё оружие за спину, взял его руки и заломав их повёл вперёд, солдат, наверное, был уверен, что я сейчас его сдам куда и остальных, но я уже знал — сегодня у него везучий день.

Пока мы спускались свет всё так же попадал только на меня, а этот мужчина вряд ли намного старше, может лет на пять-восемь, всё пытался что-то рассмотреть в моём лице. Я повёл его по улице, а как только заметил неосвещённое луной и редкими фонарями место между домами завёл его туда.

— Ты знаешь куда бежать? — быстро прошептал я. Лицо солдата было таким, будто я говорил не на русском, — не тупи ты, я не поведу тебя ко всем, беги.

Спустя несколько мгновений он вернулся в наше измерение и опять задал мне свой первый вопрос, всё так же пристально вглядываясь в моё лицо:

— Как тебя зовут-то?

— Да какая тебе, — у меня вырвалось несколько ругательств, — разница?

Я развернул его и дал очень сильный удар под задницу, у него аж выгнулась спина, я стал говорить, чтобы он бежал быстрее, и он всё же побежал. А я пошёл обратно, тоже испытывая некоторое чувство любопытства, его голос мне казался до жути знакомым, немного выше меня, худой, глаза казались абсолютно-чёрными, хотя в той темноте всё бы казалось черным. Но голос мучил меня ещё несколько минут, я бы уверен, что где-то слышал его, хотя в Нижневартовске я не бывал. Бред какой-то, как раз из подъезда вышел мой напарник, который покачал головой, сообщая этим, что никого не нашёл. «Да я тоже», — ответил я и развёл руками. Мы пошли дальше.

Прошёл может быть час хождения по городу, мы уже сильно халтурили, не поднимаясь на этажи, просто кричали снизу спрашивая есть ли кто там, будто нам обязательно ответили бы. А вот проходя мимо очередного дома мы услышали громкий женский крик, и тут же я и мой напарник чьего имени я так и не узнал, рванули наверх, пролетев несколько лестничных пролётов, мы вошли в квартиру с открытой дверью и картина которая передо мной предстала на долю секунды обездвижила меня: на полу лежал мужчина, возрастом, может быть около сорока лет, скорей всего мёртвый, потому что из большой раны на голове на пол вытекала кровь, а в этой крови топтался Сергей, мой бывший командир, пытаясь удержать за руки какую-то девушку, которой вряд ли исполнилось хотя бы пятнадцать лет, к вспотевшему от попыток вырваться лицу прилипли волосы.

Я не придумал ничего лучше, чем включить свет, это было очень тупо, и вообще не нужно, от луны я тоже неплохо видел, что здесь происходит.

— Отпусти её, — Сергей обратил внимание на меня, — тебе шлюх мало или что?

— А, это ты, говно, — сказал он, кряхтя, — сейчас мы твоему папе добавим компанию, чтобы он не скучал, — обратился он к девушке и отбросил её в сторону.

Она одной рукой убрала русые волосы с лица, а второй схватилась за свою порванную рубашку чтобы прикрыть голую грудь и пока я отвлёкся на неё, мне в голову прилетел удар, но я был довольно заведённым ещё с вечера и поэтому быстро смахнул автомат с плеча и ударил Сергея прикладом в нос, он попятился на несколько шагов, из носа по губам потекла кровь. Он улыбнулся и сказал в подобие рации на плече: «Нападение на сержанта, юго-восточная часть», потом назвал какой-то адрес, я уже знал, что осталось минут десять до того, как сюда придёт подмога, а Сергей снова двинулся на меня, на этот раз я выстрелил ему в живот, слишком поздно подумав, что сделал это зря.

Он опешил, точно не ожидая, что я осмелюсь на такое. Из его рта хлынула кровь, а я решил «работать» кулаками, Сергей же продолжал дышать и почти был в сознании, я же выбился из сил. А может этих самых сил реально не было, ведь за день я нормально отбегал. Мой бывший сержант, наверное, если выжил, то думал, что я заступаюсь за девушку, а я всего лишь сорвался за себя самого, мстил за оскорбления, унижения, побои.

Второй солдат тем временем только наблюдал. Я отлично понимал, что после такого меня ждёт свинарник, поэтому я не придумал ничего лучше, чем бежать, лишь обронив в конце просьбу своему напарнику, чтобы ничего не придумывал, а всё говорил, как было, имея ввиду, что не нужно меня выгораживать или ухудшать положение.

Он, наверное, понял. А я уже, спотыкаясь бежал вниз по лестнице, во дворе было пусто, и я побежал в самое тёмное место. Откуда должно прибыть подкрепление понять было невозможно поэтому я не выбирал путей, а бежал самым коротким. Мне повезло, я пересёк несколько дворов и перед глазами возник лес, а за спиной звук машины — моя форма сигнализирует о том, где я, однако сейчас не до раздевания, на ходу я выбросил шлем, в «свинарнике» он не понадобится, тем более с разбитым стеклом и забежал в деревья, на которые уже светил слабый свет фар.

Меня ещё не было видно, однако этот момент был не за горами. Я выбросил и автомат, всё чтобы облегчить этот бег по грязи, машина тут бы не проехала, поэтому им только и оставалось, что ехать в обход, а я просто нёсся прямо, на улице при этом уже светало, впереди меня разрасталось красное солнце, немного просвечивая между веток. Взбивая грязь под ногами, я всё же вылетел из леска. Сейчас я понимал, что зря пристрастился к водке, после рождения сына я, конечно, пил меньше, однако мне только дай повод и я уже заливал в себя пол литра, потом проблёвываясь клялся себе, что это последний раз, однако потом был следующий последний раз.

Ноги начинали заплетаться, а гул мотора становился всё громче, значит преследователи всё ближе, я почти не мог бежать, да и это была изначально глупая затея. Выстрелы в воздух, я остановился и рухнул на колени, а потом ещё опёрся на руки, следующая очередь направилась бы прямиком в меня. Через секунд десять машина резко затормозила, из неё вышло четверо солдат, один сразу ударил ногой в живот, от чего я повалился на землю всем телом, ну а после этого удары посыпались один за одним, да так, что в какой-то момент всё просто почернело, я будто провалился в сон, только намного быстрее.

Не знаю через сколько времени, но я проснулся в «свинарнике», одетый в драную и грязную одежду, такие же драные были и ботинки, подошва которых еле-еле крепилась к верхней части, всё тело болело, а на шее был ошейник, с цепью может в метров пять. Я не был просто арестованным, а это здание даже когда-то не было свинарником в прямом смысле: обычный дом, в котором когда-то жили люди, только вот без мебели и стекол в окнах. По сути все арестованные были помещены в карцерах, так как находились по одному в комнате. Говорить мы не могли, а попытки быстро пресекались солдатами.

Первые дни меня не трогали, я просто валялся, иногда пытался встать на ноги, но не получалось. Еда, которую тут давали — обычные отходы, иногда везло и мы получали что-то просроченное, оно может даже и воняло, но зато это в любом случае лучше отходов и различных объедков, правда из-за голода со временем и отходы уже неплохо шли, через пару недель я более-менее поправился, и меня бросили на работы. Более везучие просто занимались уборкой, кто-то был личным слугой, но с моим преступлением это невозможно, мне суждено было тут сгнить, однако внутри сохранялась какая-то необъяснимая вера, что это не ещё конец.

Я чистил городские стоки от человеческого дерьма, погружаясь туда иногда в полный рост, и если это кажется не таким уже страшным, то отмыться получалось не всегда, а одежда у меня была одна и та же, иногда я упрашивал солдата пустить и меня «постираться» и стирал свою одежду в больших лужах, сперва помывшись сам. Я был голый, и такой же голый шёл домой, солдатам было плевать, не я один так делал, и они уже привыкли.

Спустя месяц на коже стало появляться что-то белое, похожее на плесень, с начала на локтях, от постоянного спания на бетоне я простудился и из-за этого болело горло, мне правда уже было плевать, после очередных работ с дерьмом, я просто скручивался на полу и пытался сдержать раздирающий горло кашель. Одно было хорошо, что эта весна выдалась тёплой и теплело каждый день. Я не видел себя в зеркале, но на ощупь понимал, что сильно похудел, а на лице выросла внушительная борода, которую раньше я всегда сбривал при первых же проявлениях, в армии так положено.

К концу второго месяца я уже еле волочил ноги, какая-то кожная инфекция покрыла все руки, не знаю сколько градусов у меня была температура, но чувствуя холод, я одновременно обливался потом, в тот день меня даже никуда не погнали, посчитали, что к сегодняшнему вечеру я подохну, даже мою еду сказали отдать кому-нибудь ещё, мол мне уже не надо.

Похоже действительно приходит мой конец, тогда я валялся и думал, что это закономерный итог всей моей жизни, я здесь совершенно справедливо, меня предала мать? Я предал собаку гораздо хуже. Предал своего сына, бросившись на сержанта и совсем не думая о последствиях, в конце концов я, что был мародёром по профессии, что продолжал эти заниматься в свободное от работы время. Ума не приложу почему я себя считал достойным чего-то лучшего, каждое моё действие вело меня сюда, и я ещё долго продержался на свободе. Где-то ещё звучал слабенький голосок, что если я выживу, то я изменюсь, но следом я понимал, что это очередная жалость к себе. Меня сюда отправили не просто так, даже не беря в расчёт того, что я сделал с Сергеем. В справедливом самоуничижении я ждал того, что тут случается со временем со всеми.

Кое-как развернувшись к жёлтому весеннему небу, на меня тёплым светлом лилось солнце, я лежал и ждал, когда же в эту комнату зайдёт смерть, не впасть бы в сон, который с каждой секундой брал надо мной верх, даже боль кажется немного прошла. Я услышал какой-то неразборчивый крик нашего охранника, подумал, что уже это уже галлюцинации, чего ему орать-то. Не от того же, что я умираю, а я был уверен, что умираю.

Часть 6. Глава 29

Свет от голубого неба больно врезался в глаза, и от этого света сосновые и еловые ветки казались чернее, чем они есть на самом деле. Какое-то время я лежал, даже и не помышляя о том, чтобы встать, я не хотел даже просто пошевелиться, и кажется ни одна мысль не посещала мою голову в те долгие минуты. Я просто лежал и смотрел как от слабого ветра колыхаются хвойные верхушки. Но всё же под это колыхание мне подумалось, что это новый, загробный мир, стало немного смешно от того, что пока он уж очень похож на наш и почему тут елки, а не что-то более экзотичное. Позже я попытался встать, но понял, что не имею никаких сил на это, а только лишь дернувшись, в добавок понял, что земная боль преследует меня и здесь, этот факт тоже несколько насмешил меня. И тут я услышал, будто бы из ниоткуда, женский крик:

— Осторожно! — прозвучало где-то вдалеке.

Но похоже, что она не успела и в мою райскую койку врезался какой-то неуклюжий ангел, тем самым опрокинув на землю обездвиженное тело, хорошо, что за много лет на почву насыпался толстый слой иголок, которые сильно смягчили моё падение, однако оказалось, что это всё же вещь не из приятных, и я неожиданно услышал свой собственный голос. В эту же секунду я стал подозревать, что я всё-таки немного ещё задержался в нашем мире, видимо какие-то божества решили, что я ещё должен пожить.

— Что ты стал? — прозвучал тот же, низковатый, но всё-таки женский голос, — поднимай его, придурок, куда ты несешься вообще здесь?

— Вызвали, — ответил молодой парень, которому было лет четырнадцать и его голос только начинал ломаться.

Не очень сильными руками он подхватил меня за плечи и так перевернул на спину, я увидел его обычное, ничем не примечательное лицо, над верхней губой пробивались усы, а взгляд был немного напуганным. Я услышал, как он ставит назад койку, потом схватив меня за подмышки, попытался положить на исходное место, но я закряхтел от боли так, что парень резко выпустил меня, а я снова грохнулся на землю. Я к тому же ещё и не мог понять, что за вонь здесь стоит, хотя эта была моя личная вонь, от моей гниющей кожи, из моего рта, просто меня судя по всему помыли и запах дерьма, в котором я обычно колупался отступил, обнажив все остальные.

— Все, иди, — раздраженно сказала женщина, подойдя к нам, — я сама.

Она появилась в поле моего зрения, и стало ясно, что это не женщина, а девушка точно не старше меня, отсюда, с земли, она казалась мне высокой и стройной.

Посмотрев на меня и тяжело вздохнув, она наклонилась и сам не знаю как, подхватила моё тело, прижав себе и постанывая от моего веса всё вернула на место. Я испытывал стыд за то, что людям необходимо так из-за меня напрягаться. Но кажется для неё здесь не было ничего необычного. Я не мог сказать слов благодарности, но их никто и не ждал — она сразу побежала куда-то ещё. После я долго думал о её странном лице, голосе и то, и то вроде бы было красивым, а вроде и нет, и эта неясность долго не выходила из головы.

А следующей мыслью была мысль о сыне и что с ним, я кажется вообще забыл о нем, пока меня держали в свинарнике, упиваясь жалостью к себе. А тут воспоминание о нем врезалось как тупой нож, и меня начало злить всё, а больше всего то, что я почти не мог шевелиться, да даже говорить. Наступила ночь, а меня стало колотить и знобить, я пытался подняться, но тут темноту разрезал луч яркого света. Снова этот женский голос.

— Муса, это лихорадка? Просто мне с утра колоть его, может лучше не тратить лекарства, если он помрет через день.

— Если не колоть, то и помрет, мне его передал командир и сказал следить, может его в здание всё-таки — ответил мужчина с типичным европейским акцентом, — что у него, что лежит он отдельно?

— По всей коже инфекция, как у вас была, но вас так не колотило, — ответила девушка.

Я стал пытаться сказать им, что хочу встать, но получалось только мычать и судорожно дергаться, тут мужчина по имени Муса всё понял:

— Может в себя пришёл, наверное, ничего не понимает, — посмеявшись не ясно почему, он положил руку мне на лоб, — успокойся, парень, мы тебе ввели кое-что чтобы ты спал, оно к сожалению, парализует, но это тебе на пользу, успокойся.

Однако это меня не успокаивало, я почувствовал ещё укол и заснул, проиграв этот бой с транквилизаторами.

На следующей день меня перебинтовывали и меняли повязки, уколы повторялись, мой страх за сына усиливался, представлялось как моя дорогая женушка выбрасывает его в окно, чтобы угодить своему новому любовнику, да и вещи похуже предоставлял тоже. Каждый день было стыдно за то, что женщины, и особенно та, первая девушка, видели меня голым, а я не мог им слова произнести, только стонать от болей при замене бинтов.

В очередную из таких помывок она, намазав меня чем-то ещё более вонючим чем я, и уже наматывая бинты сказала:

— Завтра не будем тебя колоть, будет больно первые дни, намного больней чем сейчас, так что будь готов, мы так уже лечили не одного человека, а Муса, если ты помнишь, на нем вообще места не было живого, но видишь выжил, главный медик у нас здесь.

Она закончила мои процедуры, и уже собиралась позвать каких-нибудь парней, чтобы уложить меня на койку, но резко остановилась и сказала:

— Меня Аня зовут, если что.

Я не понял к чему это, но моргнул — единственный способ общения, кроме стонов и кряхтения. Она ушла.

Действительно, на следующий день меня перестали колоть, а мазать себя мазями должен был теперь сам, как и кормить себя, и всё остальное, что за меня делали какие-то пацаны и женщины, в последние дни, а может недели, я не представлял сколько я тут нахожусь. И прошло ещё пару дней как я встал на ноги, каждой клеткой тела ощущал свою слабость, опираясь на найденную кривую палку попытался пройтись, но рухнул на землю, а я ещё как-то собирался идти за сыном. Я был абсолютно уверен, что через пару дней смогу за сутки бегать по двадцать километров как раньше и ещё носить на себе по двадцать килограмм снаряжения. Однако реальность была иной, заметив мои жалкие попытки казаться здоровым ко мне подошел высокий и хорошо сложенный, смуглый мужчина, это был тот самый Муса.

— Ты ещё слабоват для такого, — сказал он, поднимая меня, — сейчас тебе разве что сидеть.

Акцент у него был совсем лёгкий, но не южный, под стать внешности, а оставшийся явно после европейского языка. Чуть применив силу, он отвел меня к моей койке, над которой стоял всё ещё не убранный навес от дождя. Уложил на кровать и сказал:

— Не торопись парень, всему своё время, куда тебе лететь так?

Я хотел было рассказать, но язык не слушался меня и это бесило ещё больше. Я с отчаянием смотрел на усыпанное шрамами лицо Мусы, а он добрыми, почти черными глазами на меня:

— Ну что там? Девка у тебя? Подождет, дохлый, среди леса, ты её точно не обрадуешь, — сказал он, а я протестующе мычал, он каким-то образом понимал меня, — а что тогда, мать там осталась?

Я только вздохнул, смирившись с тем, что ничего не получится объяснить, осторожно покрутился в кровати, ища положение поудобней, а Муса ушёл.

Через несколько дней внятная речь стала возвращаться ко мне, как и способность более-менее долго ходить и не стонать при каждом изменении положения тела. Я стал бродить по лагерю, желая найти Анну или Мусу, но нигде здесь не видел их, да и ещё подметил, что зрение за время плена сильно ухудшилось. Может я просто не замечал своих новых знакомых, с метров пяти для меня все лица выглядели одинаково размыто. Тем не менее во время поисков я стал ходить и рассматривать всё здесь вокруг: это была давно заброшенная деревня, со всех сторон которой и даже внутри вырос лес, крыши нескольких деревянных домов были застелены хвойными ветками, в одном, очень большом строении, судя по кресту на двери была больница. Были же и такие строения, у которых через окна и крыши уже пробились молодые деревья. Вообще это всё напоминало, будто какой-то великан взял дома и швырнул их в этот лес, а они все почему более-менее ровно упали, лишь стекла разбились в некоторых.

Я заметил как Муса выходит из того большого дома, который я посчитал за больницу, решив не тратить силы на крик, я целенаправленно, как мог быстро, поковылял к нему, а когда нагнал, то хриплым и тихим голосом сказал:

— Извините, — он обернулся, а я почему-то растерялся, — мне надо поговорить.

— Давай попозже, не сейчас, да и со дня на день будет командир, он лично хотел поговорить с тобой, а нас попросил не трепаться до его приезда.

— Мой сын, — прервал его я резко прорезавшимся голосам, — мне срочно нужно в Новосибирск, как мне отправиться туда?

Его веселый тон чуть сменился, он покачал головой из стороны в сторону, а потом сказал то, что чуть не свалило меня на землю:

— Ты в ничейной земле, знаешь где это, да? — он увидел по мне, что знаю, — Новосибирск сейчас и не в приоритете, да и ты слаб, чтобы отпускать тебя за почти шестьсот километров, машину, извини, дать не можем.

— Вы дезертиры что ли, что это за место вообще и на ничейной земле, я подумал, что это эвакуация была, я слышал там шум какой-то, перед тем как очнулся здесь, — выпуливал я и сам слабо понимал смысл того, что говорю.

— Тебе все расскажет капитан, но могу тебя заверить, что единственные не дезертиры оставшиеся верными изначальной цели, защищать граждан России — это мы.

Он резко развернулся и ушёл куда-то, а я, не зная, что мне делать, побрел обратно на свою койку, в тот день я встретил ещё и Анну, она разносила еду, очень удивилась, когда я с ней почти нормально поздоровался, усевшись рядом она решила поболтать:

— Ну здравствуй, может терпеть скажешь, как тебя зовут?

— Тобиас, — грустно ответил я, — рядовой боевой армии ЦРР. А вы кто такие?

— Тоже боевая армия, — улыбнулась Анна, головой забрасывая косу ржаного цвета назад и отдавая мне тарелку.

— Чья боевая армия?

— Ну России конечно, — так же полусмеясь отвечала она.

Вот это конечно удивительно, а я уже почти подумал, что Франции, но только подумал и ничего не ответил ей, вместо этого задал ещё один вопрос:

— Вам тоже запретили со мной говорить?

— Не говорить, а отвечать на вопросы про это место, помимо этого, что хочешь спрашивай.

— Скажите, кто ваш командир и почему мне нельзя ничего рассказывать, — я почему-то обращался к ней на «вы», хотя она похоже была на пару лет младше меня, Анна же говорила на ты, имела право, после всего что ей пришлось для меня делать.

— Потому что он сам с тобой хочет побеседовать и всё рассказать. — Анна опять улыбнулась, а я только сейчас заметил, что она сидит на стуле рядом, а не стоит надо мной

— А когда меня в дом поселят?

— Муса говорит, что у тебя и инфекция не прошла и ты слишком слаб от антибиотиков, можешь там подцепить новых болезней, — она уперлась в свои колени и так встала, и не в тему продолжила, — самое, большее командир будет через пять дней. Ну я пойду, а ты ешь, это лучшее, что восстановит тебя сейчас, пока.

И Анна ушла, а я хлебал суп, довольно скудный, но после отходов свинарника казался мне блюдом, которым с нами поделились боги. И до приезда этого командира я считал минуты, даже не зная, как он выглядит и что это за человек, он был для меня самым желанным на Земле, помимо сына, только разве что его я мечтал увидеть больше, но тут одно без другого было невозможно. Именно командир мог отправить меня туда, чтобы забрать единственное существо, которое нуждается именно во мне, как-то раз я уже предал одно такое, а горечь от предательства осталась до сих пор.

Глава 30

Я понемногу набирался сил, разговаривал с людьми, но все были отлично предупреждены о том, что не стоит мне сильно растолковывать о нашем местоположении и том, кто же всё-таки этот загадочный командир, чьё имя нельзя называть. Анна была занята, Мусу я вообще не видел за это время, естественно и все мои попытки договориться с теми, кто водил машины о том, что меня нужно доставить в Новосибирск проваливались. Я всё списывал на то, что мне пока не доверяют и если я сбегу вдруг, то чтобы не мог сказать откуда же именно я пришёл, естественно отвезти меня самостоятельно в таких условиях было бы очень большой глупостью. Но тогда у меня сердце билось с такой скоростью, что за день, наверное, выдавало месячную норму ударов. А за пару дней до приезда командира в лагере снова как из ниоткуда появился Муса, который смотрел на меня так, будто он тут всю жизнь ждал меня, мне даже неловко было посмотреть встречно, его взгляд просто на просто пугал меня, но ответить какой-либо грубостью человеку, который тебя вырвал из лап смерти было ещё более неудобно. Ближе к вечеру он всё же подошёл ко мне:

— Пошли сядем где-нибудь, где потише, — сказал он, оглядываясь в поисках места, как бы смотря сквозь меня.

— Пойдём, — пожав плечами ответил я и поковылял за ним.

Мы дошли до одного из многих заброшенных домов, ещё не захваченного лесом, дверей не было, как и окон, но до остальных людей было далековато.

— Анна как-то рассказывала о тебе, называет тебя Тобиасом, мол ты ей рассказывал, что ты не в России родился, приехал сюда, а родители померли потом. — как-то боясь говорил Муса, — ты не подумай, просто мне надо всё уточнить у тебя, правильно ли она говорит.

— Ну да, меня зовут Тобиас, и я родился не в России, и родители уже давно умерли.

— И это я своими руками тянул тебя из свинарника, своими руками колол лекарства, следил за тобой, — вздыхая и будто не веря своим словами говорил он, — Анне там командовал, чтобы поаккуратней с тобой.

— Я не так что-то сделал? — спросил я, не понимая к чему он клонит, — я тут уже несколько недель, сам не помню и не знаю ничего, я никак вас подвести не мог, если бы даже хотел.

— А в какой город вы приехали с родителями, когда из своей страны прибыли?

— Из Германии мы в Смоленск поехали, — не понимая зачем Мусе это, отвечал я, видя, как ему важны эти ответы, — отец там работу долго не мог найти.

— А, если в Смоленск, может тогда… — Муса опять задумался.

— Потом отец нашёл работу на атомной станции в Печоре, ну и там же они…, — тут уже Муса не дал договорить мне.

— В Печоре? И что ты не помнишь меня?

Я не понял почему я вдруг должен его помнить, я подумал, что никогда в жизни не видел этого седого смуглого деда, и вот слово смуглый как-то громом прозвучало в голове, а шум от этого грома отозвался в сердце, которое резко стало выскакивать из груди. Теперь уже я, потеряв дар речи пялился на него, а он видимо понял, что я его узнал, растерялся не меньше моего. Он стоял и глубоко дышал и пытаясь уравновесить своё дыхание длинными и глубокими вдохами пошёл на меня. Зрелище не из самых умиротворяющих, и был бы я здоров на все сто, я бы пулей вылетел из этого дома, но дверной проём закрывал сам Муса, а окна были слишком высоко от земли, чтобы я безболезненно выпрыгнул в них.

— Узнаёшь? — спросил он.

Я молчал, не зная куда мне скрыться от этого Смуглого, чью жизнь я собственноручно отправил туда, откуда он меня вытянул пару месяцев назад. Между нами было всего несколько метров расстояния, которое он преодолевал, как мне казалось час, но всё же неминуемо Муса приблизился ко мне, его глаза наполняли слёзы и это не удивительно, потому что какой бы свинарник не был в Печоре, он вряд ли был лучше моего, расположенного где-то в новосибирской области. Это он, тот Смуглый, который был с Мануэлем и ещё одним ублюдочным типом, который стал первым, кого я прикончил своими руками, а вину за это убийство как раз и свалил на Мусу.

Я был уверен, он собирается нанести мне вред, но не понимал, как, да и от шока я просто оцепенел, со стороны это длилось секунды, для меня там всё происходило вечность. Через мгновение Муса как бы рухнул на меня, обняв всё тело так, что казалось он переродился в огромного удава, тяжелое и частое дыхание заставляло думать, что возможно старик даже плачет, но это конечно вряд ли.

Я должен был что-то сказать, но ничего не приходило в голову, чтобы могло не прозвучать по-идиотски в этой ситуации. Потом всё же Муса отпустил меня и глядя прямо в глаза сказал:

— Когда меня в Печоре освободили, я ещё долго брыкался, не понимая, что эти русские делают, думая, что они там уничтожили мою семью, которая осталась в Англии, и теперь я убью столько русских сколько захочу, — он бешено вдыхал воздух, — вон наш третий и тебя убить хотел, но Мануэль не давал, говорил, что вы с ним оба немцы, не стоит, да и какой от тебя вред. Пьянки, гулянки, ну ты помнишь сам, и кто-то задушил Уэйна.

Он не договорил, потому что я сказал.

— Я задушил, взял в ванной штаны и задушил, вы были настолько пьяные, что я мог бы и тебя задушить следующего, но он изводил меня больше, а ты почти не трогал.

Муса немного опешил от такой информации.

— Я просто не мог поверить, что это сделал такой как ты, ты же там весил пятнадцать килограмм на вид.

Я пожал плечами, а Муса продолжил:

— Потом Мануэль прицепился ко мне и сказал, что это сделал я, и отправил меня в печорский свинарник, там было человек десять, а грязной работы, как у тебя, было меньше, но нас приводили показывать перед солдатами, как предателей, нарушителей дисциплины, каждый мог нас избить, плюнуть, да хоть заставить жрать своё дерьмо, я устал считать дни которые там провёл, к концу месяца я мечтал только о смерти, но ускорить процесс не хватало смелости, а потом в одно морозное утро к нам ворвался солдат в нашей же форме, но говорил по-русски.

— Ну да, так тогда работали в Печоре военные, я был там в тот день, когда в город вошли русские.

— Оказалось, что всех солдат вырезали, до единого, лишь небольшая потасовка на рассвете случилась, но дом был окружен и шансов у ЕА не было никаких всё равно.

— Я украл форму у Мануэля, отдал русскому солдату, а он таким образом, ночами, доставал формы других солдат, и когда они добыли штук сто этих форм, тогда и было нападение, это было красиво.

Муса усмехнулся, он вёл себя достаточно спокойно, но я всё равно побаивался, что он сейчас откуда-то выхватит нож и всадит мне его в глотку, а я не успею даже заметить блеска лезвия.

— Ты, Тобиас, ты меня спас, — грустно сказал он, — если бы не свинарник, меня бы зарезали вместе со всеми остальными, я не сразу это понял, а потом мне рассказали, как работают такие отряды, первый год, я думал, что посвящу жизнь тому, чтобы найти тебя и убить, ещё в свинарнике, каждый раз, когда меня таскали голого, когда избивали и прочие вещи, я думал только о тебе. Да и после освобождения, я подумал, что это высшие силы так подстроили, чтобы я избавил землю от такого урода как ты. Но если бы не ты, то высшие силы избавились бы от меня.

Я не мог решиться сказать это или нет, но всё же не сильно большой ум приказал признаться:

— Но и это я сказал Мануэлю, что ты убийца этого Уэйна, — никогда не знал его имени, помню его как Стандартного, — он орал на меня, а я боялся и ляпнул хоть что-то.

— Да я знаю, что это ты сказал, кто ж ещё то, но ты косвенно спас меня, а я напрямую спас тебя.

Я кивнул, мы ещё долго говорили о всяком, вспоминая наши свинарники, оказалось, что со времён Мусы есть небольшие изменения, например, теперь предателей и преступников держат не для издевательств, а для грязной работы, не желая рисковать солдатами, ведь их придётся лечить, если что случится. Я рассказал о своей жене и о сыне, порассказывал и том, как складывалась моя жизнь в Печоре. Была уже глубокая ночь, а мы пошли домой, я пытался расспросить Мусу про Анну по дороге, но он ничего толком не говорил, ну и ладно.

Всю ночь я не мог уснуть, лишь только под утро отрубившись в крепком сне. Проснулся я как обычно от рассветного холода, подумал, что это спание на улице надо заканчивать, пошёл к домику, где жила Анна и стал ждать, когда она появится, чтобы успеть снова поговорить, до того, как ей надо будет заниматься больными. От холода меня немного потрясывало, солнце, вроде бы яркое пробивалось сквозь еловые ветки и туман, но почти не отдавало тепла, хотя по идее уже наступило лето.

Сбоку я услышал шаги, человек явно старался не шуметь, а это значило, что он либо идёт кого-нибудь здесь убить, а может и меня лично, либо это настолько вежливый солдат, что не понятно, как он переместился сюда из девятнадцатого века. Я так же медленно стал поворачивать голову, жалея о том, что у меня нет вообще никакого оружия. Боковым зрением я начал замечать мужчину, который застыл в позе делающего шаг, с одной ногой навесу. Я так же медленно перевернул тело полностью и уже глядел на этого странного чужака прямым взглядом.

Это был очень высокий человек, с грязным лицом и такими же грязными руками, плутоватые светло-голубые глаза из-под густых чёрных бровей издевательски смотрели на меня, а рот расплывался в такой же, улыбке, он будто хотел без слов хотел сказать мне, что знает мой самый грязный секрет, хоть такого и не было, то кажется ещё пару минут этого взгляда и секрет появился бы. Чёрная длинная борода спускалась сантиметров на десять от нижней губы, голова же отдавала синевой от недавно сбритых волос. Я прямо чувствовал, что знаю его, что уже видел тысячу раз, но мне мог вспомнить где это было, а тут он дал ещё одну подсказку голосом:

— Ну Тобасик, ну ты что? — весело спросил он. — Я вот тебя сразу узнал, ещё в Нижневартовске, ты дурачок — отпустил одного из самых разыскиваемых людей, никто правда не знает моего лица, но за информацию о такой группировке как моя можно было бы стать богатым человеком.

Он засмеялся, а я уже терял голову от того, что я точно его знаю, но кто это?

— Ты что не помнишь, что в Нижневартовске отпустил вражину, у тебя что, склероз в таком раннем возрасте?

— Я помню, что отпустил солдата, но там не видно было даже лица.

— Солдата? — он смеялся, — ой, да ты такой же юморист, как и в десять лет был.

И вот тут до меня дошло, что это тот, у кого я хотел служить с самого окончания школы, меня будто какая-то сила подняла со скамейки возле дома Анны, это был Максим, за эти годы его изрядно потрепало, по годам ему должно было быть около тридцати, но выглядел он как человек, которому около сорока, в гражданской одежде, с чёрными руками и такими же чёрными грязевыми пятнами на лице.

— О, это наш командир, Тобиас, — послышался голос Анны за спиной, — он так вас ждал, — обратилась она к Максиму.

Глава 31

На следующий день Максим уже уехал, даже не рассказав куда, однако до своего отъезда действительно прояснил мне всю картину. Оказалось, что я нахожусь на нейтральной территории, чуть севернее Байкальской Республики, и теперь их отряды будут «грабить» именно её, а в мою ЦРР пока не планируется наведываться. К слову, весь грабёж заключался в том, что они нападали на свинарники вроде моего, чтобы вызволить оттуда пленников, а потом восстанавливать их здоровье, как сказал Максим, такие люди уже точно никогда не захотят служить тем, кто их туда отправил, мол Муса вон уже почти десять лет с ними, я немного напрягся от его имени, хотя знал, что этот Смуглый ничего плохого мне делать не собирается.

А дальше оказалось ещё интересней: Максим был как обычно на задании, где-то за уральскими горами, после Печоры он всё углублялся и углублялся в сторону Москвы, как тут его огорошили новостью о смерти Мусаева, в те годы прямым руководителем Максима как раз и был Анатолий Лукин, бывший руководитель Сибирской Республики, которую я и захватывал, видимо для того, чтобы оказаться в свинарнике.

Отряд Максима отозвали обратно, как и все подобные формирования.

По дороге назад он получает звонок с новыми указаниями и просьбой держать этот разговор в секрете. Разговор с самим Лукиным.

Тогда Лукин и рассказал, что Мусаева убили заговорщики, чтобы поделить власть, а его сын Иосиф сейчас скрывается в нейтральной территории с небольшим отрядом солдат, там помимо Иосифа все школьники, ни одного офицера и Максиму нужно ехать по определённым координатам, он мне даже на карте показывал куда именно, но сейчас я это место назвать не могу, забыл, в общем, нужно ехать туда и найти парня. На тот момент Иосиф был немного старше меня, Максим сказал, что он совсем не похож на свой возраст, выглядит так будто ему можно набросить лет десять.

Он отыскал Иосифа Мусаева, который примерно месяц прожил, скрываясь в заброшенных деревнях, чтобы усложнить поиски себя от врагов, но при этом предусмотрительно крутился в одном районе, чтобы и свои могли найти, Лукин пообещал отправить за ним, и парень ему верил. А позже начались нападения на Сибирскую Республику, Максим стал одним из главных людей, которые добывают человеческие ресурсы, именно он когда-то увёл часть гражданских из моей ЦРР, он же устраивал засады в лесах и полях когда мы захватывали города сибиряков, а Иосиф при этом проявлял какое-то нечеловеческое мастерство, он помимо того, что выглядел на лет двадцать пять, так ещё и будто все эти двадцать пять лет не переставая стрелял и метал ножи, а так же учился ходить настолько тихо, что даже такие опытные как Максим могут его упустить. Из-за улыбки рассказчика, я не понимал, это шутливое преувеличение или он на самом деле такой.

После почти года непрерывного изматывания от ЦРР, сибиряки больше не могли сопротивляться, и в тот день, что я, сам того не зная, поймал Максима, помешал ему осуществить его «подлые» планы. Он собирался отсидеться где-нибудь в этих заброшенных окраинах, чтобы потом изрядно нам подпортить жизнь. Где-то заминировать, где-то набросать шашек с отравляющим газом. Он просто был уверен, что никто из нашей армии не отдаст приказа зачищать и так пройденные территории, а кто-то взял и додумался.

Но случилось то, что случилось, солдаты армии Сибирский Республики по приказу их главнокомандующего сложили оружие, а дальше им был предоставлен личный выбор, естественно люди, настолько преданные своему делу как, правило отказывались служить Центральной Республике, тем более лично Гронскому, и тут же становились трупами. Были и те, кто соглашался сменить сторону, их было немного, но их и не могло не быть совсем.

Максим не убежал куда-то бесцельно, спасая себя, как я подумал, когда отпустил его в тот день. Он отправился искать Иосифа по городу, узнать, что с ним, будет ли он жив или окажется среди этих принявших гордую смерть. Но Иосиф оказался ещё сложней, не подчинившись командованию он остался в доме, как и Максим, собираясь заняться тем же самым, что и он: подрывом, отравлениями, убийствами. Они просто чудом нашли друг друга и сбежали, как и ещё несколько тысяч солдат из других городов Сибирской Республики, все они были разведчиками, как Максим. Несколько недель сибиряки прятались лесах ничейных земель, а потом Муса предложил освобождать пленных из свинарников.

— И что первым был именно мой? — спросил я Максима про место своего заключения.

— Нет конечно, — ответил он, — в основном мы грабили за горами, там, где командуют европейцы, там людей намного больше, а значит и пленных, сейчас у нас отряд по всей стране разбросан примерно на тысяч десять человек, правда пленников там очень маленькая часть, но это пока.

— Это же ничто, — вздохнул я, — что бодаться с моими и Байкальской, когда у них там около миллиона солдат.

— С той стороны тоже русские люди, даже среди боевых офицеров не все так верны Гронскому и Котову, когда они узнают, что Иосиф жив да ещё и заправляет такой вот мини-армией, найдутся те, кто присоединится к нам приведя с собой солдат.

— Иосиф самый главный? — удивился я, — в двадцать лет или сколько там ему должно быть.

— А что такого-то, он рос в армии, его воспитывал только отец, да и ты его не видел, для него война как вода для рыбы, настолько хладнокровных и расчётливых людей я пока не встречал.

— Ладно, к вам присоединятся, ну пусть будет армия в сто тысяч, это всё равно ничто.

— Нам сто и не надо, можно в два раза меньше.

— Я не понимаю.

— Я сам толком не понимаю, но Иосиф как-то убедил китайцев оказать нам помощь, давать нам технику, топливо оружие.

— Взамен на что? — спросил я, точно же не просто так.

— Я не знаю, Тобасик, но мы возьмём любой город имея пятьдесят тысяч солдат, особенно на новейшей технике.

Я ничего не ответил, потому что мне нужно было обдумать, то что я сегодня услышал.

Мы ещё поговорили о всякой ерунде, а на следующий день Максим уехал, попросив меня поскорее поправиться, я и к нему пристал с проблемой, которая волновала меня сейчас куда больше судьбы России: мой сын был в руках неадекватной женщины, которая ради собственной выгоды могла раскрутить его за ногу и бросить в стену. Ладно, это может быть я преувеличиваю, но тогда мне примерно так и казалось. Командир сказал, что подумает, и мол это не должно быть сложно, теперь мы будем долбать Байкальскую Республику с разных сторон, пытаясь выкрасть пленных, чтобы про нас немного позабыли за горами. Я правда ничуть от этого не успокоился, но деваться было некуда.

Анна каким-то образом понимала моё беспокойство, которым я уже сам себя бесил, зная, что всё равно ничего не могу сделать, переживал и не находил себе места целыми днями. Она же пыталась меня отвлечь разговорами и у неё получалось, иногда после дней, когда я обычно слонялся туда-сюда или валялся, а она носилась между солдатами, нуждающимися в помощи, она всё же приходила в дом, который я облюбовал для себя и мы подолгу разговаривали о всякой ерунде, причём меня ещё надо было завлечь, потому что первые минуты я разве что злился на неё, не знаю, как она это всё могла стерпеть. А главное зачем.

Через несколько недель Максим появился снова, узнал у Анны кто из солдат готов вернуться в бой, она перечислила ему их, указав и на меня, и действительно, помимо немного подорванного здоровья, которое теперь можно было восстановить разве что хорошим питанием и сном, я был в полном порядке, твёрдо стоял на ногах и так же твёрдо шёл. Был в своём сознании. В общем вполне нормальный солдатский экземпляр. Максим кивнул, а вечером подошёл и сказал, будто бы не желая, чтобы слышали другие:

— Я узнал, — почти прошептал он, наклоняясь ко мне.

— О чём? — не понял я.

— О сыне твоём, или тебе уже не надо?

Я немного опешил, потому что тогда я даже не поверил, что о нём можно что-то узнать, и стал расспрашивать подробнее, а Максим охотно рассказывал: оказалось, что Наталья не врала, и действительно перебралась в Байкальскую Республику, а её новым мужем стал один из младших офицеров, командующий второго уровня. У меня аж брови поднялись, она-то говорила о каком-то влиятельном человеке, я подумал, что это приближенный Котова, генерала Байкальской Республики, чуть ли не второе лицо в их «государстве», а оказалось, что это всего лишь второй уровень. Ну естественно это бесконечно круче рядового вроде меня, но не так круто, как она рассказывала.

— Подарок тебе будет: через неделю поедем в этот городок, так что не забывай мою доброту.

— Я не забуду, — ответил я, когда немного отошёл от шока.

— С утра поднимаемся рано, и ты уезжаешь со мной, а теперь иди отдыхай, а мне ещё надо переговорить с Мусой или Анной.

Следующим утром мы встали вместе с рассветом, точней Максим, казавшийся очень бодрым, встал и разбудил меня. Я быстро оделся в свой единственный на то время наряд из лохмотьев, нам предстояло пройти километров десять до нашей цели, такие большие расстояния были не случайны, ведь давали возможность сбегать, да и идти столько лесами мало кому хотелось бы. Вряд ли кому-то в голову пришло бы искать тут поселения. Я подумал попрощаться с Анной, но Максим сказал не будить её, она мол и так устаёт, я принял эти аргументы.

Через несколько часов мы прибыли на место. Это был лесной лагерь наподобие нашей больницы, только здесь уже все были здоровы. Максим сказал, что тут около тысячи солдат и нам в общем-то будет несложно что-нибудь повытворять помимо захвата пленников, мол гражданских больше уводить некуда, я же захватил Сибирь, заставил людей страдать. Это была шутка, но мне стало жутковато, я-то винил себя в этом не на шутку, а можно было просто бесконечно промахиваться, лениться, тупить и делать всё, чтобы воевать намного хуже, чем я это делал. Но все умные задним умом, там конечно, в момент битвы ты не думаешь ни о чём, кроме как о том, чтобы выжить сегодня. Я спросил про Иосифа, оказалось, что его пока здесь нет, зато «моя жонка», — как сказал Максим, точно будет в Братске, а Иосиф присоединится к нам уже там.

Мне нашли одежду, естественно гражданскую, больше мы как бы и не армия, а простые люди, несмотря на тёплую погоду дали куртку — чёрный потасканный бомбер, под который я должен был прятать автомат, и что меня удивило так это он: невероятно лёгкий, настолько удобный, что мне уже не терпелось пострелять, Максим покивал с улыбкой, понимая мои ощущения, видимо он когда-то подумал тоже самое, так же мне дали пистолет и нож, такие же — новые и китайские. А вот с обувью и штанами повезло поменьше, может они тоже и были китайскими, но всё же очень старыми, грязными, дырявыми, мужчина, который их выдавал сказал мне:

— У нас старая коллекция пацан, весна-лето десятилетней давности.

— Если бы десятилетней, то дырок было бы в два раза меньше, — ответил я.

Мужчина усмехнулся в ответ.

Через несколько дней мы выезжали в Братск, наконец-то я дождался этого.

Глава 32

В оранжевом летнем тумане, проглядывался ещё спящий маленький и типичный русский городок: пустые, поросшие лесом окраины и редкий свет где-то подальше, в высотных домах. Я брёл в своем новом прикиде, первый раз за очень много лет он был гражданским, кроссовки на удивление оставались внутри сухими, хоть я и шёл по мокрой траве, боковым зрением я видел своих людей, и сейчас мы продвигались к местному свинарнику, где было человек шесть нарушителей, а всего в городе около ста мародёров, солдат низшего ранга, которые в общем-то и солдатами не считаются, они заняты отъёмом еды у населения, ну и не только еды конечно, так же тут было пару офицеров и не больше десятка боевых солдат. Максим говорит, что это его любимые города, тут можно вырезать всех и в таких маленьких точках обычно нет офицеров высокого ранга, поэтому контроль намного слабее: никто не отгребёт за сон на посту, пьянство, превышение своих полномочий, часто солдаты просто на просто напивались вместе с офицерами, у нас в Новосибирске нельзя было про такое и подумать, пить только с разрешения высшего руководства, если кого унюхают, то за это конечно не свинарник, но проступок серьёзный.

Сегодня солдаты в слежке не спали, но я даже особо не успел сообразить, как они глотки были сняты, классически, ударом ножом в почки, кем-то из наших, я был примерно в пятидесяти метрах от поста и наблюдал, сегодня мне разрешили только наблюдать, смотреть и учиться, ну что ж: я был удивлён, потому что будто какой-то призрак подобрался к тем бедолагам и заставил неестественно корячиться, зажимая рот грязной рукой. Может это был сам легендарный Иосиф? Он тоже здесь, смогу спросить у него лично, ему всего-то двадцать с небольшим, а говорят про него все как про великого полководца, я про самого Мусаева не слышал столько уважительных отзывов, сколько про сына, который не так давно просто военную школу окончил.

Вскоре мы уже передвигались в пустом городе, появившийся туман сильно мешал мне видеть хоть что-то, а не то чтобы своих людей, хотя в это время, около пяти утра, все должны были бы спать, и если бы мне и повстречался какой-нибудь подтянутый мужчина или женщина с ищущим что-то взглядом, то вариант тут только один — это наши. Мы не могли говорить друг с другом напрямую, на тот случай, если какой-то вражеский солдат стал следить за нами, Максим в наушнике подсказывал как продвинуться к свинарнику, я же хотел совсем в другое место, но мне, наверное, специально, не сказали где найти сына, чтобы я вдруг не сорвался с цепи и не испортил тут людям важную операцию.

Здание с пленниками-преступниками наконец-то обнаружено, туда вошёл всего лишь один человек, через время второй, мне было приказано стоять и следить не будут ли идти солдаты, я подумал, что я очень подозрительно выгляжу возле этого заведения и прикинулся пьяным, упал на землю и посматривал перекатываясь из стороны в сторону, не знаю было ли это лучше чем стоять, но тогда мне показалось, что если вдруг враги меня увидят, то не пожелают мараться об пьяницу, пару раз я заметил слегка улыбавшихся парней, которые стояли в разных точках улицы, наблюдая за свинарником, они были в нескольких десятках метров от меня, в окнах заброшенных домов, не знаю вообще улыбались ли, но мне казалось, что их смешило моё представление.

Откуда-то видел меня и Максим, сказал, что так уже можно и не переигрывать, перевернувшись в очередной раз я заметил, как на себе выносят таких же молодых парней, которые, как и я когда-то не угодили уже единой стране под названием ЦРР, ведь она поглотила Байкальскую и завоевала Сибирскую, против которой я воевал и чуть не пришил Максима. А Максим прямо сейчас сказал, что с востока движется солдат, нужно чтобы первый кто заметит убил его тихо, через пару минут кто-то доложил, что дело сделано. Нашей целью было наблюдать за движением вражеских бойцов, и не дать никому заметить пропажу в свинарнике, единственным способом — убийством.

Через примерно одинаковые промежутки времени Максим докладывал сколько осталось нашим людям до безопасной зоны, нам надо было дождаться известия о том, что они поехали, то есть пленники в машинах и они уже мчат в наши лагеря разбросанные по всему востоку России, кто-то даже попадёт к Анне, я даже немного жалел, что стал полностью здоровым и теперь она не будет интересоваться мной, да и похоже если сегодня мне что-нибудь не прострелят, то увижу я её совсем не скоро, а жаль.

В ушах раздался голос, сказавший: «Шесть новых солдат погружены, оставайтесь в своих группах и зачищайте свои зоны, по возможности без стрельбы», я встал и отправился в определённую точку города, которую заранее оговорили, это тоже было для меня чем-то новеньким: раньше мне надо было просто стрелять в людей в другой военной форме и идти вперёд, больше ничего, отступать если прикажут или нападать, тут же у нас было несколько сценариев, а когда мы сюда ехали, то солдаты рассказывали, что это ещё лёгкий, маленький городок, а бывает там где тысяча боевых солдат и пятьдесят, а то и сто офицеров, там вообще каждый метр в расчёт берётся, командует исключительно Иосиф, то есть не лазит вместе с солдатами, а руководит откуда-то. Сегодня же он в полях вместе со всеми. Я спросил, как же брать Новосибирск с его-то армией, но в машине не оказалось тех, кто принимал бы участие в похожих боях.

Спустя несколько минут я вбежал в заранее установленное место, мне и ещё пятерым парням нужно было зачистить подъезд, на который указала светловолосая девушка, лет на пять старше меня, она оказалась главной на данный момент, я честно говоря, немного удивился, но никак не показал этого, разве что задержал на ней свой взгляд чуть дольше чем надо: она была обладательницей совсем уж типичной русской внешности, которая непременно включала в себя зелёные глаза и почти белые волосы, необычной для военной женщины длины, то есть они были значительно ниже плеч. Но она всё же заметила моё лёгкое торможение, и в ответ на это только улыбнулась, показав белоснежные зубы. Я смутился и стал смотреть туда, куда она изначально указала — на дверь подъезда, девушка же, не убирая красивой улыбки пошла туда и открыла дверь немного скрипнув ей. Мы поднялись на несколько этажей, видимо ниже солдат не жило, а она позвонила в дверь, защёлкали замки и дверь открылась так, что мы были спрятаны за ней, а нашей светловолосой командующей кто-то сказал:

— Я шлюх не вызывал, — произнёс сонный голос изнутри квартиры, — иди отсюда куда-нибудь ещё.

— Я и не шлюха, — спокойно сказала девушка.

Мгновение молчания и солдат понял кто она, думаю она улыбалась ему так же как мне, он попытался закрыть дверь, но её за ручку держал я, да и ногой подпирала девушка. В общем ещё через мгновение он валялся, отдавши душу на полу, а мы тихо пробирались к квартиру, чтобы вырезать остальных, меня это немного удивляло и беспокоило одновременно: может эти солдаты как и я были бы не против присоединиться к нашей армии, чего их убивать так, будто они не просто попавшие в обстоятельства люди, а действительно желающие смерти всем нам враги, я же сам недавно был боевым солдатом и не собирался вроде как ничего с этим делать, по крайней мере четкого плана у меня не было. Особенно после падения Сибирской республики. Но потом мне конечно же объяснили, что сейчас я не понимаю кого надо убить, а кого нет, да и меньше чем через пару минут светловолосая девушка вышла из второй комнаты двухкомнатной квартиры, посмотрела на нас, немного ошалевших, и вытирая окровавленное лезвие о чужую одежду сказала:

— Вы тут все первый раз что ли?

— Я — да, — ответил я, остальные покивали, — вы уже всё? — спросил я её про успехи в той комнате.

— Ага, — она, покачивая головой из стороны глубоко вздохнула, — он просто шутит надо мной, ладно пойдём дальше.

И мы пошли, думаю не стоит описывать как она одна справилась со всем подъездом, тихо и быстро, такого я не видел раньше никогда, я даже не мог подумать, что можно так, я помню, что Максим когда-то передвигался как призрак, но она это какой-то другой уровень.

Мы уже спускались вниз, как в ушах раздался голос Максима, который сообщил, что в одном из районов, около центра, кому-то из наших пришлось открыть стрельбу, и нам всем нужно передвигаться туда. Выбежав на улицу, мы увидели такой туман, что на секунду растерялась даже светловолосая девушка: «Доставайте автоматы, и смотрите, вы двое следите за верхом, ты и ты — за низом и по сторонам, ты — поглядывай назад и всем двигаться за мной, если видите — называете время, ну вы знаете», она решила не давать нам полный инструктаж, который каждый из нас знал ещё со школы, правильное решение. Не было видно никого из наших, зато в один прекрасный момент стали слышны выстрелы, девушка жестом притормозила нас, на бегу она собрала растрепавшиеся волосы в хвост, теперь её лицо казалось каким-то ещё более острым, даже режущим, она была красивой, но будто несла в себе опасность, как хищный зверь, решивший, что не будет убивать тебя, но это только пока ему не захочется.

— На шесть часов, — крикнул один из наших парней, девушка быстро обернулась

— Не стрелять, — резко выдала она и развернула свой взгляд обратно.

Мы все ничего не поняли, потому что каждый уже посмотрел и увидел человек пять во вражеской форме, ну не стрелять так не стрелять, но это какой-то бред, потом эти несколько человек забежали за дома и пропали из нашего взора. Что вообще здесь происходит, по какому принципу кому-то вскрывают глотку, а в кого-то не стрелять, когда стрельба самое очевидно решение. Но бесить эту даму вопросами мне не очень хотелось.

Она снова рукой позвала нас идти за собой, через несколько улиц мы добрались до того дома, где и была вся стрельба. Максим сказал, что наши рассредоточены так, чтобы враги не могли сомкнуть кольцо вокруг нас, но человек тридцать ещё движется на помощь оставшимся вражеским офицерам и боевым солдатам, нас же в городе осталось человек двадцать, изначально то было тридцать, шестеро уехали с пленниками, кто-то мог погибнуть, шесть человек в доме, где идёт стрельба, шестеро нас, то есть где-то в этом районе может быть разбросано двенадцать солдат, которые следят за тридцаткой врагов, которые тоже могут двигаться разбросанно и давно уже выследить нас.

— Иосиф там, — сообщила нам девушка, глядя на дом, — надо пробиваться внутрь, нас должны прикрыть, если вдруг где-то напротив сидят центровые.

«Центровые» — это, она так солдат Центральной Российской Республики назвала.

И наша бравая шестёрка рванула, по нам тут же открыли огонь, этим враги дали обнаружить себя и как из ниоткуда повалили ответные выстрелы — нас прикрывали. Метров двадцать до подъезда казались километром, но мы всё же прошли это расстояние. Кто-то предусмотрительно подпёр дверь кирпичом, девушка глянула на него и подняла брови, быстро побежала на верх, где всё шумело, а мы за ней, она и тут быстро пришивала солдат выбегающих из дверей, я не успевал даже целиться, здесь было человека четыре и не было Иосифа.

Через крышу мы забежали в следующие подъезды, на этот раз разделившись по двое, я с ещё одним солдатом отправился в самый крайний, предусмотрительно я расстрелял дверь, и оказался прав, за ней нас уже ждал боевой солдат, жаль не офицер, вдвоём мы вихрем пронеслись по подъезду и прикончили ещё пару бойцов, видимо все офицеры собрались в одном месте и теперь отбивались как загнанные звери от Иосифа, который тоже не понятно где находился, мы вроде прочесали весь дом, а в ушах не было никаких команд, только звон от постоянных громких звуков, я расстрелял уже подъездную дверь и толкнул её ногой, на улице всё было в тумане и пыли, не видно было и на пять метров и только лишь когда писк в ушах немного усмирился я понял, что никто не стреляет.

— Куда нам теперь? — спросил я у парня, который только что бился бок о бок со мной.

В ответ он кивнул на центр двора, я взглянул туда, и в тумане увидел фигуру огромных размеров, может конечно она так искажалась из-за воздуха, но этот человек казался больше двух метров ростом, а в ширину был как два немаленьких мужика. Я обернулся на парня с вопросом в глазах.

— Мусаев, — ответил он, — Иосиф.

И я пошёл к Иосифу, постепенно приближаясь, я всё четче видел, что на руках он держит кого-то, смотрит так будто гипнотизирует, а ребёнок сидевший у него на руках как парализованный удавом кролик замер и не производит не звука. Было видно не адекватно мускулистое тело, особенно для его двадцати лет, на голове были короткие белые волосы, которые в этом пронизанном солнцем тумане и пыли образовывали что-то похожее на нимб, и когда мне оставалось буквально метра три до него он обратил на меня свои голубые глаза, единственное что могло напомнить о том, что ему где-то двадцать, а не тридцать шесть, и молча смотрел как я приближаюсь. У него на руках был мой Миша, мой сын, от волнения даже во рту пересохло, не знаю, как я в тот момент выглядел, но, наверное, очень жалким.

— Это ты — Тобиас? — обратился он ко мне голосом взрослого мужика, — нормально мне попотеть пришлось.

Он растянул рот в улыбке, от которой зашевелилась густая, светло-русая борода.

— Да, это я — Тобиас Далал, — ответил почему-то дурацкой фразой я, — мой сын, Михаил.

И Михаил, обратил на меня внимание тоже, и что я никак не ожидал тоже улыбнулся, глядя на меня, ему ещё не было двух и последние три месяца он меня не видел, но помнил, я даже не могу описать как я был рад снова держать его на руках, я испытывал и страх опять потерять его, и какое-то вселенское умиротворение, по всему телу бегали мурашки, а я боялся, что прижму его к себе слишком сильно.

— Пойдём, Тобиас, за нами уже выехали, — Иосиф, который мне казался на пол метра выше меня и на метр шире, положил свою медвежью лапу мне на плечо, — скажешь спасибо Максиму, он уговорил нас сюда поехать.

— Спасибо и тебе, — ответил я, наверное, напоминая благодарную собаку.

— Да я сам хотел порезвиться с офицерами, а то давненько не разминался что-то, — он вздохнул и сказал, — пришлось только какую-то бабу пришить, она всё не давала мне добить офицера, схватила пистолет, но я женщин обычно не трогаю.

Я кажется догадался, что эта за «баба» была, которая защищала своего возлюбленного, а не сына. Не могу сказать, что у меня в тот момент что-то ёкнуло в душе, я конечно же уже не злился на Наталью как в тот день, когда она по телефону решила сообщить, что уходит к более влиятельному военному ещё и в Байкальской республике, мне было плевать на неё, так я и ответил:

— Ну пришлось, так пришлось, — пожал плечами я.

Глава 33

Из рассеивающейся пыли появилась всё та же светловолосая девушка, которая явно шла к нам, но смотрела только на Иосифа, я стоял и смотрел на неё всё ещё не понимая, что это за воительница, которая ещё к тому же так нагло пялится на главного человека в нашей армии.

— Ты опять полез один? — с недовольным тоном и лицом спросила она Иосифа, — ты хочешь, чтобы тебя где-нибудь пристрелили побыстрее? А если бы я не могла подойти ближе?

— Ну, я как-нибудь тогда сам, — искренне ответил Иосиф.

— Сам ты, — она пару раз ругнулась, обзывая нашего главнокомандующего, — обделаться только можешь.

— Это да, — почесав лоб, согласился он.

У меня вырвался смешок, Иосиф кажется усмехнулся тоже и покачал головой смотря на меня.

— Ты сегодня целый день будешь говорить, как дебил? — фыркнула девушка, — и сколько можно мне давать этих вот без опыта, что в этом смешного? Без обид, парень, — она глянула на меня, — просто этот придурок постоянно сует мне каких-то школьников и приходится всегда всё делать одной.

— Так это Максим, — оправдывался за «школьников» Иосиф.

В ответ она только срифмовала его имя с половым органом. Я отлично понимаю эти нервишки после боя, а ещё видимо это не чужая Иосифу женщина, может его старшая сестра? Пока я думал, предполагаемая сестра в это время уже куда-то стремительно уходила, мы втроём, я Иосиф и мой сын смотрели ей вслед.

— Что будет, когда она вырастет? — не обращаясь ни к кому спросил Иосиф.

— Так уже выросла кажется, — ответил я.

Мы пошли к выходу из города, в окна на нас смотрели люди, данный населённый пункт полностью зачищен, но рано или поздно сюда снова пришлют солдат ЦРР, которых нам похоже рано или поздно придётся убивать.

Позже Максим рассказал, что нам просто некуда увести людей, раньше планировалось, что таким местом станет Сибирская Республика, но теперь у нас нет ничего кроме оставленных давно деревень в нейтральных землях, без электричества, водопровода, всё это есть в городе, но деревни дают преимущество в мобильности. Просто ведь наступит момент, когда у нас будет тысяч десять освобожденных людей, такой толпой мобильно не попередвигаешься. Да и ещё всё чаще люди видят рыскающих по лесам незнакомцев, очевидно, что это не какие-то случайные путешественники, это разведчики ЦРР ищут нас, а может уже составляют карту наших деревень. Пойманных разведчиков после допроса всегда убивают.

Я и сам не помню, как оказался в машине, просто помню, что ехал, а рядом сидел Максим.

— Как ты меня видишь? В ЦРР, за нами следили с помощью шлемов, которые показывали местоположение каждого солдата, — начал я свой вопрос, — но мне говорил кто-то, что без спутника это всё работает на очень маленьком расстоянии и командование должно двигаться с основной массой солдат.

— Так и у нас всё делается без спутника, — ответил Максим, — если бы он был, так я бы вообще мог хоть за сто километров отсюда сидеть, а так я тоже в одном из домов, но я правда с дронов вас всех вижу, это немного сложнее, но привыкаешь?

— С дронов? Я что-то ничего такого не замечал.

— Так они совсем маленькие, — он открыл алюмиевый чемодан, лежащий у него на коленях, и взял в руку одну из чёрных точек, — вот, похоже на муху, но видно всё отлично.

— Это всё из Китая?

— Да, — ответил Максим закрывая чемодан.

Я решил переменить тему разговора, всё равно не знал куда мы сейчас направляемся, да и ехать нужно было ещё долго, короткие расстояния мы обычно преодолевали пешком. Интересно, солдаты ЦРР уже обнаружили что мы сделали? Может Сергей выжил и стоит в одном из подъездов, где ходил и я. А может он уже бесшумно передвигается по лесу и следит за какой-нибудь деревней. Подумал, что это бредовые мысли, отогнал их и спросил Максима опять:

— Откуда ты знаешь Иосифа, когда я тебя видел последний раз, ты же вроде даже офицером не был? Тогда, восемь лет назад.

— Мы в то время продвигались на юг, это было за Уралом, в европейской части, как всегда, изучение города, ночью налёт. Мы зачищали города, где точно знали, что очень мало профессиональных военных, да их в общем-то почти нигде нет в областях, в основном все теперь после потепления в Москве, в других крупных городах. Тогда как раз вроде их армия раскололась на две, но сейчас не об этом, это ж было уже почти лето, мы мыкались возле какого-то маленького городка, вроде бы даже без свинарника, просто чтобы немного убить врагов.

И дальше он стал рассказывать, что начал звонить телефон, он просто увидел свечение в кармане сквозь дырявую ткань штанов и сильно удивился этому звонку, вроде бы тот городок был согласован, он ничего не нарушал, но звонило командование, Максим снял трубку, а там сообщили, что Мусаев мёртв, и мол после завершения операции ему нужно прибыть в Сургут, а там определят его новые обязанности и под чьё командование он попадёт. И по началу Максим хотел просто выполнить приказ, как и обычно, но по дороге в место назначения всё узнавал и узнавал детали о смерти Мусаева, точней о последствиях, про разделение России зачем-то на три зоны, что Лукин, который был раньше его основным заместителем, вторым лицом после Мусаева, получил меньше всего солдат, и самую в общем-то малонаселённую и стратегически не важную северную Сибирь, без работающих заводов, почти без плодородной земли. Всё это выглядело странным, к тому же ещё и оказалось, что сын Мусаева исчез, вместе почти со всеми школьниками, зачем ему куда-то сбегать, если ничего не угрожает?

Не добравшись до обозначенного места, Максим принимает звонок от Лукина, который просит его нарушить приказ, полученный им ранее и описав некоторые детали отправляет его искать сына Мусаева.

Максим говорил, что Иосифа просто никто не считал достаточно сильным, чтобы выжить в лесах, да и к тому же ходили слухи, что он намного глупее даже самого Мусаева, его честность и желание отца Иосифа отстаивать Россию другие генералы называли наивностью. А теперь мол ещё и глуповатый сынок набрал команду школьников, в человек двести и они там поиграются во взрослую армию и вернутся изголодавшись.

Только вот Иосиф оказался не так туп и не так слаб, как его считали Гронский и Котов, руководители теперь уже единой ЦРР, Максим же в это время поехал собирать своих людей, в общем-то за несколько дней около тысячи солдат разведчиков уже были под командованием Максима, и они отправились на поиски сына Мусаева.

Этим людям было не сложно вычислить где находится Иосиф, они всю жизнь посвятили поиску следов и знали, как нужно прятаться, чтобы не нашли, следовательно, и чужие ошибки в этом деле замечали, около двух недель ушло чтобы напасть на след группировки Мусаева младшего, и ещё около недели люди Максима догоняли его, он постоянно менял местоположения, но когда у тебя около двухсот людей в одном месте, то нельзя быть незаметным, особенно когда это сплошь дети. Так они и встретились, ночью, когда эта куча школьников пряталась в заброшенной деревне от сильного дождя, вооруженные, грязные и слабые. Максим говорит, что его не убили только из любопытства мол, интересно было, кому и зачем нужно лазить по обесточенным и обезвоженным деревням с гниющими домами.

— Я не знал, как он выглядит, — вспоминал тогда Максим, — захожу в избу с дырявой крышей, стоит полная тишина, фонарь не включаю, чтобы совсем уж себя не обнаружить, потому что с закрытой дверью и меня не видно. Но чувствую, что на меня смотрит очень много глаз, это даже как-то мешало двигаться, взгляды будто сковывали.

По крыше колотит сильный ливень, а он пытается хоть что-то рассмотреть в этой непроглядной темноте, как тут свет больно ударяет в глаза, через пару секунд Максим все же привык. Начал говорить, что он пришёл не делать что-то плохое, что он ищет Иосифа, чтобы помочь, и тут его спросил голос какого довольно взрослого мужика:

— Мы ждём помощь от других.

— Может это и есть я? — спросил в ответ щурящийся Максим.

— Нет, положи оружие и вещи на землю, руки поднять.

Максиму пришлось повиноваться, потому что скорей всего на него была наставлена каждая пушка, что имелась в этом доме. Его руки связали и отобрали то, что было из еды, было слышно, что они стали есть. А вокруг него всё ходил какой-то высокий и крепкосложенный парень, который выпытывал и выпытывал как они их нашли и сколько ещё групп придёт сюда за ним, никто не перебивал и не отвлекал этого быка, все обращались с уважением, сразу даже Максим подумал, что это школьный учитель решил сопровождать учеников, но это был Иосиф, который и рассказал Максиму, что его сюда направил сам Лукин, потому что оставаться в новой стране, Сибирской Республике, сыну Мусаева очень опасно, и никакого Максима они не ждали, за ними придут люди Лукина, когда всё более-менее уляжется.

И всё он это рассказывал только потому что Максим «и так уже труп», но всё-таки несколько сотен разведчиков-убийц — это куда лучше, чем самые подготовленные и стойкие школьники. Прошло всего лишь несколько дней как их окружили и всё-таки вынудили сдаться. Чтобы никто не натворил глупостей. Так банду Иосифа и привели за несколько сотен километров обратно, естественно не пешком, по мере добирания до цивилизации рассаживали по машинам. Максим всё время находился около Иосифа, который теперь молчал, не подавая своего взрослого голоса, кажется всю дорогу он ненавидел себя, из-за того, что дал своей спеси верх над собой, ради обычных понтов он выдал всё этому ненавистному чернобородому человеку. Но чем ближе они приближались к Сибирской Республике, тем больше было непонимания в его глазах: он думал, что его точно теперь отвезут куда-то на юг, к Гронскому, чтобы тот его посадил в свинарник или может быть убил сразу, чтобы и следов от Мусаева не осталось, но они ехали туда, где Иосиф ходил в школу последние четыре года.

Не стоит забывать, что у поисков Иосифа было две версии, одна между Лукиным и Максимом, который «дезертировал», но на самом деле искал Мусаева-младшего, а вторая между Лукиным и остальными, это нужно было, чтобы предатели, которые могли быть и среди сибиряков не нашли Иосифа раньше и не сдали Гронскому.

Иосиф сказал, что он останется в районе Сургута, искать его больше не надо, как и афишировать, что он здесь, в лицо его никто не знает, он будет просто солдатом, а своим помощником, неожиданно для самого Максима, Иосиф выбрал его. Через какое-то время они и начали действовать так, как действуют до сих пор: маленькими отрядами нападают на такие же маленькие города, хотя там может быть и в несколько раз больше вражеских солдат, устраняют их, забирают пленных, раньше забирали мирных жителей, если была возможность, и отводят их в безопасное место.

— Поэтому вы так долго долбились, превышая нас числом, — сказал Максим, — мы привыкли биться в меньшинстве, а никто из пленных, не хочет обратно в плен, они настолько свирепые, что это даже немного пугает. Но Иосиф не такой, у него какой-то дар к лишению жизни и к избеганию смерти, да даже сегодня, он один попёрся в дом, забитый офицерами и вышел живым, там, что меня, что тебя пришлёпнули бы за секунду, а он вот без царапины, но это не только природный талант, он в любое свободное время тренируется, всё пытается ходить тише, доставать нож быстрее, стрелять точнее, всегда, посмотришь сам.

— А что это за девка белобрысая, которая командовала? — спросил я, — она с ним говорила так, будто он школьник до сих пор, это старшая сестра что ли?

— Нет, это его девка, Женя, она на год младше его кстати.

— Младше? — удивился я, — выглядит она не так.

— Она с его школы, прибилась вроде бы, когда её оба родители умерли от голода, всё старались ей жизнь сохранить, а в итоге сами померли, и вот не знаю, как она жила, но вроде бы почти год одна, ей тогда было лет одиннадцать, Иосиф говорит, что она, когда появилась в школе была похожа на щенка, истерзанного жизнью, худая, грязная, одежда на столько рваная, что даже те тряпки, что ей дали были царским нарядом, да и по-русски тогда говорила плохо.

— В смысле? А на каком она хорошо говорила?

— На французском, что думаешь только твои родители сюда приехали? У неё вот тоже, её тогда звали Жизель, но, чтобы избегать вопросов она себе сообразила русское имя, а ты, дурачок, до сих пор Тобиас.

— Будто у вас тут одни Иваны ходят, — усмехнулся я.

— Вот Тобиасов, кроме тебя, ещё не видел, — так же усмехнулся в ответ Максим.

— В общем так у Иосифа и Жизели как-то закрутилось, она сбежала с ним тогда в леса, но вроде всё позже началось, он постоянно просит меня отправлять её так, чтобы её не убили, но каждый раз с неопытными пацанами, чтобы они её тормозили, и она не могла физически залезть в слишком опасное место. Подруга бесится конечно, зато живая.

— Ну да, я видел, он сказал, что это ты решаешь, с кем она идёт.

— Во паскуда, — улыбаясь сказал Максим.

— Я тебе ничего не говорил, — на всякий случай внёс замечание я, — если что. За что кстати китайцы помогают самым слабым, почему не ЦРР, чтобы они добили нас до конца?

— Это уже к Иосифу, Тобиас, если он пожелает нужным объяснить, он объяснит, я понимаю зачем он это делает и поверь, китайцы тоже не глупцы и потом получат свою выгоду.

— И в чём будет выгода?

— Вот в нём, например, — он кивнул на Мишу, который спал у меня на руках, — и миллионе других детей, и многих миллионах стариков, подростков, женщин и мужиков.

Глава 34

После того как я забрал обратно сына себе, в душе появился какой-то покой, но и разгорелся страх снова потерять его или умереть самому, зная, что в этом мире он не будет нужен никому, в таком возрасте он никак о себе не позаботится. Миша уже кое-как разговаривал, но я не мог быть рядом сколько хотелось бы — меня постоянно брали на задания, в этой армии у нас бои занимали намного больше времени, раньше-то меня только доставляли на передовую и потом увозили домой, здесь же нам приходилось очень много времени проводить в разведке. Надо было знать точно, как можно подъехать, в каких местах войти в город, в какое время, даже за небольшими населёнными пунктами, где было человек сто солдат надо было следить месяц.

За Мишей в основном следила Анна, он был единственным ребёнком в лагере для больных, а я не знал никого из солдат с детьми, чтобы попросить их жену последить за моим сыном, поэтому пришлось просить Анну. Она согласилась без расспросов, была даже рада, я только раз в месяц примерно имел возможность напомнить ему о себе, чтобы он вообще не забыл, что у него есть отец. И каким-то образом за эти визиты я смог сблизиться с Анной, она стала моей женщиной, примерно, когда Мише было два года, а его голова уже покрылась чёрными, но немного прямее чем мои, волосами, разговаривать он уже научился, не испытывая никаких проблем, а ещё через год от Анны у меня появилась дочь. В двадцать один год у меня было двое детей, я кажется вообще был уникальным человеком в нашем войске, потому что редко у кого был хотя бы один ребёнок, а тут сразу двое.

Теперь к двадцати одному году я наконец-то разбирался в окружающей меня ситуации, до этого я кажется был как слепой, не понимая вообще, что происходит, всё что я думал, так это то, что раз я солдат, то я должен воевать, а за кого, за что, вообще меня не касалось. Но не теперь. Теперь я знал, что я воюю за людей, и, хотя мы слабо продвинулись в плане отвоёванных территорий, у Иосифа был план, китайцы не торопили нас, поэтому мы действовали методично и спокойно, полностью слушаясь нашего главнокомандующего, за всё время ни разу не видел, чтобы кто-то усомнился в его решении, задавали вопросы, уточняли, но никто не спорил. И даже если казалось, что теперь-то Иосиф ошибается, но опять он оказывался прав, как например в том, что многие рвались в большие города, просили его об этом, но он раз за разом отправлял отряды на городки с сотней или около того солдат. Про земли за Уральскими горами он вообще будто забыл, хотя главный враг там, но он знал, что делал, и объяснял это нам, никогда не ленясь.

Тогда же он объяснял и мне, что мы не убиваем тех, кто не против присоединиться к нам. Всегда находится человек у нас, который знает кого-то из армии ЦРР, он с ним связывается и не выдавая себя предлагает перейти на нашу сторону, это конечно огромный риск каждый раз, но что нам делать? Тот «друг» из ЦРР проводит такую же работу среди тех, кому доверяет сам, это риск ещё больший, ведь мы предупреждаем их о том, когда придём в город, нас может заложить любой из доверенных лиц. Конечно иногда случалось и такое, но крысу быстро вычисляли свои же, а постовые и все хоть и были в боевой готовности, особо нам задачу не усложняли, разве что шума больше. Мы ведь не мародёры, а настоящие военные. Правда я пока себя в душе не мог отнести к военным.

На данный момент к нам перешло примерно двести солдат, при этом чуть более двух тысяч мы убили, пленных освободили под сотню, Иосиф, который до боя и во время его был сама собранность, говорил, что это только медленно начинается, скоро мы начнём нападать на города с тысячами солдат, при этом к нам будут переходить почти все. Как? Оказалось, что китайцы предоставят нам грузовые дроны, а с них мы начнём бомбардировать города листовками с предложением переходить на нашу сторону, но кроме листовок они так же эффективно могут доставлять и взрывчатку. Что ж так и случилось на самом деле. Сложность заключалась в том, что чем больше вреда мы наносим Центральной Республике, тем сильней она хочет уничтожить нас, они начали предпринимать серьёзные меры по поиску наших расположений. Иногда им получалось настигнуть и окружить наших людей, тогда все расстреливались на месте, а с телами, чтобы устрашить, делали такое, что не сделал бы дикий зверь в самой страшной своей ярости, но правда эти меры давали обратный эффект: те, кто выживал после налётов ЦРР, друзья, родственники, жены или мужья, все пропитывались неистовой ненавистью. Что и говорить о солдатах, которые видели повешенных и изуродованных товарищей, женщин, стариков.

Однако бомбардировки агитацией (возможно в купе с минами) дали свои плоды: к нам переходило до девятисот солдат из тысячи, они просто сдавались, сдаваться нужно было особым образом — либо быть раздетым, чтобы мы видели, что человек безоружен, либо выбросить оружие изначально. Но наши враги не дремали, например, они перестали носить форму, было невозможно понять кого убивать. Иногда заманивали в ловушку, вот таким «сдающимся солдатом», наши невольно попадали в поле поражения, а дальше вражеские снайперы делали своё дело, однако технологии от китайцев помогали и здесь: небольшими дронами, такими же, как мне показывал Максим, но немного с другой функцией, сканировались городские здания, командиры могли подсказать есть ли где-то снайпер или засада.

Однажды я спросил у Иосифа, сидя с ним в машине, за что вся эта помощь, бензин, техника, оружие, он ответил, что за людей, я тогда ухмыльнулся, сказал, что-то вроде того, что в Китае их и так не мало.

— Не в плане количества, — ответил он, — наши люди — это всё что осталось от Европы. Есть только мы, а дальше пустота. Но в этой пустоте много металла, дерева, в общем ресурсов, которые только возьми и переработай.

— Но в Европе всё в радиации, — не понял китайской выгоды я, — что можно сделать с такой загаженной землей, да и если им так надо туда выйти, то почему не в обход?

— Потому что им будут мешать и очень сильно, как только они вернут к жизни те территории, сейчас никто не заселит Европу, как ты понимаешь, а радиация больше для них не проблема, они знают, как ускорять распад частиц, для меня это слишком сложно, но они хотят с начала облагородить земли здесь, потом двинуться в Европу.

— Зачем облагораживать здесь, а не просто захватить?

— За тем, что они сразу предлагали свою помощь европейцам, которые теперь в Москве, но они затребовали какие-то слишком наглые условия, только лишь за то, что они не будут мешать китайскому управлению, предлагали вроде бы, как и Гронскому — тоже самое. Потом на них вышел Лукин, сам, он не выдвигал условий, он просто просил технику и оружие, предложил меня своим как бы наследником. Короче, их главное условие — это мир и их руководительская роль.

— Лукин? Он же вроде был с твоим отцом, — удивился я, — а тут он предлагает китайцам воевать за них?

— А мы за китайцев воюем? По-моему, наша цель вытащить людей из рабства, в которое вогнали их предатели, мой отец никогда не хотел этого, он мечтал выпнуть отсюда тех, кто пришёл и строить нашу страну заново, как уже строили не один раз, и конечно ни о какой помощи из вне не было и речи. Предстояли бы тяжелые годы войны, а потом тяжелые годы восстановления, но Гронский, его дружок Котов решили иначе. Решили быть королями здесь и сейчас. Лукина никогда не интересовала личная выгода. Единственный кто мог бы дать оружие, чтобы освободить наших людей от прислуживания этим уродам оказался Китай, вот он и вышел на них, какой-то вес ведь он имел, глава одной из трёх частей России как-никак.

— И что они получат, когда мы победим?

— Нашу страну, конечно это останется Россией, но управление будет из Китая, их законы, их порядки, к тому же я пообещал, что строить за загрязнённых территориях поедут мои люди, ведь очистительные сооружения не с неба свалятся на Европу, кто-то их построит.

— А ты уверен, что люди пойдут туда? Это же верная смерть.

— Я уже не смогу развернуться назад, да, они будут умирать, но ни одну женщину не будут трахать против её воли какие-то выродки, как сейчас, не будет рабов, не будет тех, кому надо кланяться как сейчас, это всего лишь несколько процентов уродов, которые сидят в командовании, Гронский и его окружение, ты же видишь, как солдаты переходят к нам, сколько их, да почти все. Поэтому, когда придёт время, я буду вынуждать их идти туда, меня возненавидят, и я буду мучителем, а не спасителем, тот кто отправил в радиационный ад столько людей.

— Думаю люди понимают, что ты себе оружие не с помощью магии делаешь.

— Понимают, но если бы твоего сына заставили ехать строить установку от радиации, ты бы отнесся с пониманием? Вот-вот, я только надеюсь, что их дети поймут, что это была цена, за то чтобы они не гнули спины в полях, будто сейчас средневековье, что ими не владеют будто вещами и все остальные прелести жизни при захватчиках.

Я сказал, что лучше, наверное, гнуть спину живым, чем просто быть мёртвым. Иосиф ответил, что в Европу поедут не все, а малая часть, добровольцы и как правило военные преступники, пленники.

— А вода? Люди изначально бежали из Европы, потому что там в этом плане нет условий для жизни.

— Настроят установок, которые перерабатывают океаническую воду, у них в основном так её и добывают.

— А ты конкретно, что получишь, будешь главным в России?

— Нет, Тобиас, я так и останусь командовать армией, дальше будет Африка, в которой что-то очень похожее на нас, горстка бесящихся с жиру идиотов, порабощает людей и вгоняет их в десятый век, силой, оружием, им этого достаточно чтобы получать женщин, еду.

— Технологии?

— Для той жизни, что они ведут, достаточно тех технологий, что есть, им же не надо от радиации избавляться, людей лечить, им то что, у них и так всё в порядке.

— Значит поедем в Африку. — без весёлости улыбнулся я, и не помню о чём говорил дальше.

В итоге настал такой день, когда мы стали готовиться к нападению на Иркутск, столицу существовавшей и то не долго, Байкальской Республики. Бесконечные отсидки в лесах, бесконечная стрельба, грязь и кровь, я не видел сына так долго, что замечал, как он вырос и изменился с последнего раза, да и с дочерью тоже самое, Анна решила назвать её Лена, как звали мою мать, только тогда я о ней и вспомнил, когда моя жена, хотя мы и не женились как это положено, сказала мне о имени дочери. Они оба были похожи на меня, такие же черноглазые, черноволосые, только кожа была белее, Анна относилась к Мише как к своему, а он никогда не жаловался на неё.

Прошло семь лет с тех пор как я попал в «Лесную армию», мне почти нечего писать про эти годы, это всё была рутина войны, смерти, раны, взрывы, лица моих детей, всё что я могу вспомнить об этом периоде, мы то бежим, то нападаем, на рассвете или ночью. Наша армия насчитывала под сотню тысяч человек, армия же объединённой ЦРР, теперь была не более трехсот тысяч людей, к тому же на них нападали Европейцы, которым по зарез нужна была нефть, чтобы драться друг с другом. У нас в общем-то и своя область появилась — Якутия. А наша столица была в Якутске, однако с обретением земли теряешь мобильность, и за это приходится платить, когда одна часть армии была занята подходом к Новосибирску, вторая изучала как нам лучше воевать после перехода Уральских гор, мы бы их не переходили в буквальном смысле слова, но называли наше перемещение на «европейские» земли, «переходом за Урал».

В общем, уйдя в разработку нападения на два фронта, наша оборона ослабилась. На нас совершили почти что средневековый набег, пока не ясным образом отыскав один из городков для раненых. Я был вместе с Максимом около Новосибирска, мы провели там месяц, как пришло известие об уничтожении одной из больничных деревушек. Я испытал страх не сравнимый ни с чем, казалось, что по телу пускают разряды тока, которые не дают мне находиться в адекватном состоянии. Я знал, что в городке, ну или деревне, были Анна, дети, всё то, что помогало мне жить в грязи, смертях, гное и боли, моей и чужой. Часть войска сорвалась назад, чтобы найти тех, кто напал на нас, да и просто оставаться для защиты, с этой частью был и я. Ехал за рулём сам и летел на машине на пределе её возможностей. Думал о том, как погряз в этой войне, как не любил ещё вчера это время, считал его плохим, а сегодня вчерашний день кажется райским. Думал, что всё одно и тоже, каждый день, но вот жизнь внесла краски, как же мне было жаль, что сегодняшний день не прошёл как вчерашний.

К утру я был в больничном поселении.

Часть 7. Глава 35

В рассветном тумане передо мной стояла картина, которая заставила меня желать раствориться в воздухе, провалиться сквозь землю, просто не существовать, голову будто сжимали тиски, не давая ни одной мысли проскочить в мой мозг, я просто остолбенел, все кто были здесь, женщины, раненые солдаты, дети, все были повешены на деревьях. Похоже состояние подобное моему ощущали и остальные солдаты, стояла тишина, и только лёгкий ветер просачивающийся между старыми елями издавал звук в этом месте. Где-то в глубине души я понимал, что среди этих людей, где-то моя жена и дети, но просто не мог, боялся сдвинуться с места, чтобы пойти и отыскать их, чуть ли, не отворачиваясь от тел, в страхе увидеть там своих Мишу и Лену. Моё оцепенение прервал голос одного из солдат:

— Тобиас, — я повернулся на звук, — тут твои.

Солдат стоял на входе в избу, глядя на меня то ли испуганными, то ли грустными глазами, я пошёл, а потом перешёл на бег, ноги будто немели, и не хотели пускать меня туда, но всё же я вошёл внутрь строения: Анна лежала на кровати, скрутившись и отвернувшись к стене, дочери не было видно, а сын с испачканной кровью головой валялся на полу. Я увидел, как от дыхания шевелится грудь у обоих, по спине пробежались мурашки, но я заставил себя думать, что показалось, потому что допустить мысль о том, что они живы, а потом понять, что нет, в течение нескольких секунд — это бы точно раздавило меня.

Подойдя к лежащему на полу сыну, я дотронулся до той области, где сердце — оно размеренно билось, и мне это не показалось, видимо ему влетело в голову, просто так или заступался за мать, можно будет спросить потом. Анна же не плакала, не спала, просто лежала, я дотронулся до её плеча сзади, сказал, что это я, но не последовало никакой реакции, сел рядом на кровать, в это время солдат вышел из дома.

— А где Лена? — пытался я спросить, как можно мягче, понимая всё то, что она видела здесь, — с Мишей всё хорошо, немного дали в качан ему, но бояться нечего, с такой-то матерью.

В шкафу что-то зашуршало, а позже открылась дверь, моя дочь вылезла из одежды, будто запутавшийся в сети зверёк, её взгляд был такой же напуганный, показалось, что она даже меня испугалась, но потом бросилась ко мне, ничего не говорила, только плакала.

— Да что вы вдвоём сразу начинаете, — пытался успокоить как умел я своих женщин, — всё уже кончилось, не бойтесь, больше такого никто не допустит, к тому же скоро мы переедем в город, там будет много солдат, тёплой воды, теплых домов, много людей, у вас друзья будут, а у мамы много работы появится, она у нас тут самый важный человек, спасает людей. Да, мама?

Я легонько толкнул Анну в бок, но она никак не реагировала на меня, и я решил действовать решительней, просто взял её за плечи и перевернул на спину, аккуратно, чтобы подбодрить её, но всё что она сделала, это закрыла побитое лицо ладонями и заплакала, а я убрал свои руки. Дочь попыталась мне объяснить, что случилось:

— Они били маму.

— Тут было много людей? — пытаясь сохранять внешнее спокойствие, спросил я.

— Да, наверное, десять, — она уже умела считать, и плоховато, но читала, в пять лет, — и говорили не понятно, только один.

— Говорил на русском?

— Да, он первый начал бить маму, потом сказал её держать, снял ей штаны, — и тут Анна не дала ей договорить, а Лена только домычала свой ответ.

И тут до меня дошло полностью, что случилось, что её изнасиловали, и уже здесь я снова растерялся внутри себя, но пытался этого не показывать, показать я сейчас пытался только то, что Анне нечего бояться, я не считаю её «грязной» или что-то в этом духе, что на себя сами часто навешивают женщины после таких случаев. Но дочь вырвалась из рук Анны и продолжила:

— Они все менялись, папа, Миша выскочил из шкафа и бросился на них, но какой-то солдат ударил его пистолетом в голову, и он вот тут лежит, прости меня, я боялась вылезти помочь им, — и она разревелась, в это же время на полу сделал пару движений сын, а потом неуклюже попробовал оглядеться.

Я не знал, кого мне успокоить первым, дочь или жену, да и сын похоже первый раз в жизни почувствовал такую головную боль, потому что смотрел вокруг себя и ничего не понимал, вид у него, по крайней мере, был именно такой.

— Он сказал, — продолжила дочь, — чтобы мама сказала тебе спасибо, что если бы она не была твоей женой, то всё было бы хорошо, а мелкий урод пусть живёт и расскажет тебе, что тут было.

— Лена, ты не рассмотрела его?

— Он обычный, но у него было очень красное лицо и красные глаза, и зубы жёлтые, и голос не как у тебя, а какой-то женский, но все другие солдаты его слушались.

Это описание навело меня только на одного человека, на Сергея, моего командующего в мародёрском отряде, но солдаты не знающие русского и он, какая вообще связь и как он нас нашёл, за нами конечно постоянно бегали, охотились, иногда были стычки в лесу, но в основном угрозы для нас не представлял никто, слишком далеко мы прятали свои госпитали от ЦРР, я сказал несколько слов детям, поговорил с Мишей, он мужественно сказал, что чувствует себя нормально, хотя это было не так, а я вышел поговорить с солдатами, мало ли кто-нибудь ещё выжил.

Оказалось, что нет, со мной тут был так же как и я, офицер четвёртого уровня, Алексей Лотарев, я рассказал ему всё, что передала мне дочь, он был в таком же непонимании как я, но разбираться было некогда, нам нужно было как можно скорей свалить отсюда, я отнёс Анну в машину и мы поехали в лагерь около Новосибирска, в который должны были войти уже следующим утром, это была самая крупная операция для Иосифа и самая долгая по подготовке, разведка, перепроверки, кое-как в город влезли даже минёры, да и до этого целый месяц мы изучали расписание караулов, и знали, можно сказать, в лицо тех, кто заступит на охрану границ города в тот или иной день.

Наше войско достигало ста тысяч человек и с таким количеством атака могла быть только лобовой, к тому же мы знали, что враги сейчас много солдат перевели в Иркутск, так как именно вокруг этого города мы активничали больше всего. Иосиф рассчитывал именно на это, что нас будут ждать в Иркутске. А брать мы планировали Новосибирск и сами перебрасывали силы именно туда.

У нас будет около десяти часов, чтобы взять город, который охраняется примерно тремя сотнями тысяч солдат и при этом как всегда минимум около десяти процентов перейдут за нас, это очень солидное пополнение.

Мы вернулись обратно около двенадцати ночи, Иосиф не спал как и перед любым другим сражением, всё смотрел на план города, в той деревеньке, что мы прибыли царил переполох, но это не удивительно, был слышен смех солдат, возмущение обувью, которая не подходит чтобы идти по мокрой ночной траве, туда-сюда сновали машины и новые для нас виды транспорта — грузовики, ещё один подарок от китайцев, в них помещалось намного больше людей, их самих нужно было меньше, а вот их электрические двигатели были проблемой, так как в Новосибирске могли легко отследить нас по потреблению энергии, приходилось рассредоточивать машины по всей области. Так же вместо телефонов у нас появились намного более удобные рации, работающие через китайский спутник, как и телефоны раньше, но почти все из телефонов недолго работали, экраны были разбиты, а заряда хватало на пару часов, в общем это было не надёжно.

Я чётко знал, своё задание на сегодняшний рассвет и какую группу солдат я веду и по какому маршруту, к Иосифу я зашёл рассказать, в чём было дело в лагере, наш главнокомандующий всё принял к сведению, ему было всего двадцать пять лет, но на вид это был сформировавшийся взрослый мужик ближе к сорока. Иосиф хотел сказать что-то про Максима, который сейчас находился внутри Новосибирска, но наш разговор прервала та самая новая рация: разведчики доложили, что по дорогам, в нашем направлении, то есть направлении ничейных земель, едет по машине, внутри предположительно два человека, звания установить не удаётся, но у формы характерные черты офицерской одежды. Человек докладывающий информацию попросил распоряжений, что делать с этими автомобилями, дать ехать или расстрелять подальше от города.

Мне-то конечно казалось, что для большей безопасности нужно расстрелять, но Иосиф покачал головой и разрешил им ехать дальше, наши посты докладывали о том, что машины мчатся на огромной скорости к границе ЦРР, тогда я не понимал, что это был за манёвр, но через несколько часов мы узнали, что это.

Уже другой разведчик докладывал, что машина остановилась на границе ЦРР, то есть формально конечно на границе Байкальский Республики и ничейных территорий и через громкоговорители, сидящие внутри люди стали просить о переговорах. Картина была, наверное, странная: посреди поля стоит автомобиль и через хрипящие динамики вещает мужчина, обращаться вроде бы не к кому, но видимо сидящие внутри офицеры или солдаты знали, что их слышат.

Наших людей на границе хватало. Не видно пограничника, а он есть.

— Сколько сейчас времени? — спросил меня Иосиф, — сколько часов до начала?

— Мы планировали в семь, поэтому ещё четыре часа.

— Нужно, чтобы ты поехал на ближайший пункт с ними, если это переговоры, то возможно к нам перейдут не тридцать тысяч, а побольше.

— А если это только уловка?

— Если это только уловка, они всё равно не знают где мы находимся, не видели ни разу наших парней, бери гражданскую машину и езжай.

Я не сопротивлялся, тут у нас правило, что приказы обсуждаются после выполнения, тем более бодаться сейчас с Иосифом намного опасней, чем зайти голым в Новосибирск и сказать, то ты из «лесной» армии.

Что ж, я выжимал из той старой развалюхи, что нашёл в нашей деревне всё что мог, и через несколько часов уже был на границе, машины ЦРР, ещё не было в поле зрения, парни докладывали, что мне осталось буквально пару километров, которые я проехал, казалось, за считанные секунды и резко затормозил перед стоящей на обочине военной машиной.

Проделав мастерский трюк, в результате которого перегородил своим предполагаемым врагам путь вперед, тем что поставил свою машину посреди дороги, я, пригнувшись, чтобы меня не было видно в окнах, вылез, с другой стороны. Так можно было и не делать, и я, и они знали, что офицерам отсюда не уехать, если хотя бы намёк будет на агрессию в мою сторону. Они были на десятках прицелов.

ЦРР-цы вышли из своих автомобилей с поднятыми руками, а я следил в укрытии, всё ещё не показываясь им. Но вопрос прозвучал именно от них:

— Кто вы?

— Вы же хотели переговоров, в чём предмет переговоров? И да, я не советую сейчас вам хвататься за оружие, возможно нас не слышат, но точно видят, стволов десять сейчас на тебя направлено. — я сделал паузу, — у вас есть связь с остальными в Иркутске?

Я поднялся и вышел из укромного местечка, где в меня было трудно попасть, стал смотреть на них, сейчас тут двое, но ещё кто-то сидит в машине.

Открыв заднюю дверь вышел худой, поседевший, с лицом, заштрихованным морщинами, офицер шестого уровня.

— Не надо стволов, молодой человек, — сказал он, обойдя свой автомобиль, встал с идеально ровной спиной напротив меня, — с кем имею честь разговаривать?

— Это не важно, важнее, что вы предлагаете и что это за представление?

— У нас тоже есть разведка и мы знаем, что какое-то количество солдат хочет сегодня войти в Новосибирск, мы хотим избежать ненужных жертв.

— Тогда придётся рассказать побольше, ведь раз вы знаете про нас, то как так вышло, что половина армии ЦРР сейчас в Иркутске, вы же знаете о нападении.

— Именно поэтому, мы надеемся договориться.

— Спрошу ещё раз, у вас есть связь с остальными машинами и с вашим городом.

— С машинами да, до города уже далеко.

— Сдайте оружие, все — наверное слишком деловито начал я, — двое, отошли, полковник, собирай пушки и клади в мою машину без резких движений пожалуйста.

Старик, тот самый офицер, повиновался, далее я заставил их раздеться до трусов, форму их залил бензином из их же бака и поджег, мало ли там какие-нибудь приспособления для слежки.

— Вы говорите о том, что хотите мира? Чьё это решение Гронского? Или это Котов не знает под кого постелиться, он может перешёл уже к европейцам, а то появились отряды под командованием русских, но состоят явно не из наших.

— Да, — вздохнул офицер, — решение высшего офицерского совета, а знаешь, что ещё решил совет? Расстрелять Гронского и Котова, как врагов русского народа.

Я немного не понял о чём он, неужели руководители ЦРР мертвы, но офицер продолжил:

— Сейчас наше войско не превышает трёхсот тысяч, думаю ты знаешь, а был миллион, этот заговор зрел давно, но не знаю, когда бы мы его воплотили в жизнь, но тут оказалось, что Иосиф жив, я помню его ребёнком, ваши листовки, я понимал, что рано или поздно многие перейдут к вам, так как наши командующие ничего не хотели менять, ни систему управления, ни принципы устройства нашей армии, мы, офицеры, были одурачены тем, что вот это рабство — это временно, однако как говорится: «нет ничего более постоянного, чем временное», — усмехнулся военный, — они опускали гражданских людей во всё большее скотство, к нам перестали бежать с европейской части, стали бежать от нас, я слышал, что китайцы предлагали Котову военную помощь, но он сказал, что ему это ни к чему, всё и так под контролем. Под контролем! Ты понимаешь? За Уралом, люди подыхают, чтобы кормить захватчиков, живут хуже скота, у нас русские солдаты грабят гражданских, чтобы было что жрать, люди работают только под автоматами, «под контролем» он говорит!

— И вам надо было столько лет, чтобы это понять?

— Где ты раньше служил, сынок?

— До Иосифа я служил ЦРР.

— Не так уж быстро нам было найти друг друга в той атмосфере, да? Где каждый боится за свою шкуру, если бы я сказал не тому человеку про то, что не согласен с Гронским мне бы всадили пулю в тот же день.

Он будто ещё что-то хотел добавить, но у меня не особенно было настроение слушать пафосные речи двойных предателей, нет оправдания трусости и подлости, знаю по себе. Я жестом остановил его и сказал:

— Эти двое должны вернуться назад, — я указал автоматом, — вы едете со мной, нам нужны тела Гронского и Котова, пусть привезут их по полученным координатам, а то я не могу поверить просто со слов. Вы, полковник, едете со мной, увидитесь с Иосифом в ближайшие часы, раз вы его так ждали.

Он одарил меня смиренной улыбкой, отдал приказы остальным, отправил солдата в город, а мы поехали к Иосифу.

Глава 36

Если опустить ненужные подробности, то действительно нам предоставили доказательства убийства Гронского и Котова, Иосиф ещё опасался, что это двойники, но через день мы поняли, что нет. Тут и выяснилась первая ошибка Иосифа на моей памяти: он готовился к настоящей бойне и пытался спланировать действия чуть ли не поминутно и на каждом сантиметре, а оказалось так: когда под гарантии и со своими людьми, я и он пришли в Новосибирск, в сопровождении того офицера, то заметили, что нас, точнее Иосифа тут будто ждали, никто не знал его в лицо, но по нашему сопровождающему все понимали кто это. Слух о сыне, даже о внешности потомка Мусаева шёл впереди него, поэтому никто не думал, что это я руководитель «Лесной армии», низкорослый особенно рядом с Иосифом, хромоватый, черноглазый зверёк.

Я узнавал эти улицы, Иосиф же видел их первый раз не на карте, а в глаза бросалось то, что офицеры сновавшие время от времени перед нами, были одеты в парадную форму, я такой никогда не видел на них раньше.

Мы двигались в бывший дом Гронского, как оказалось роскошнейший особняк недалеко от центра Новосибирска. Уже внутри дома, после знакомства с другими высшими чинами армии ЦРР Иосиф сидя рядом со мной и с офицером спросил его:

— Сколько вы уже служите? — обратился Мусаев-младший к офицеру, сопровождавшему нас.

— Начинал ещё сержантом, то есть давно, ваш отец упразднил старые звания и ввёл ранги во всей армии, по-старому я считался бы полковником, мне сейчас сорок шесть, считай с восемнадцати, — он вздохнул, — сколько это? Двадцать восемь лет.

— А есть ли кто-то, кто пришёл в армию и дослужился до высокого звания уже после смерти отца в ваших республиках?

— Да нет, максимум мы могли поднять до первого уровня, то есть до младшего лейтенанта по-старому, выше никто не рос.

— Видишь Тобиас, правильно сменил компанию, у них тут никакого карьерного роста, — обратился он ко мне, а потом снова к офицеру, — ладно, я вижу, что тут никакой провокации на меня не готовится, они бы так не расфуфыривались, не такой уж и праздник меня пристрелить, что дальше, офицер?

— Если вы готовы, то я могу выйти на связь с остальными и начнём процедуру присяги.

— Присяги?

— Конечно, это старо и может глуповато, но только так можно выразить нашу преданность вашему командованию.

— И мне будут подчиняться люди вашего возраста, которые повоевали за Уралом, мне всего лишь двадцать пять, да и официально я даже не рядовой.

— Вы показали свои умения в реальных боях, да и какой у нас уже выбор, я так понимаю мы окружены, — улыбнулся он, — и, если вы погибнете будет кому занять ваше место, и продолжить с той же силой напор на нас.

Они беседовали о чём-то, я уже не помню о чём именно, да и эти разговоры не были сильно содержательными, присягу должны были принимать прямо в этом доме, с картинами, с чистотой, со складами еды, дорогой мебелью, которой похоже было уже лет двести, если не больше. Чуть позже приехал Максим и мы осматривали то, как жил главный человек Центральной Российской Республики, когда вокруг царил голод и нищета, когда через несколько дней езды китайская граница, за которой нет голода даже у самых бедных, хотя там и были свои нюансы, но всё же не сравнится с этой жизнью, где дети рождались быть рабами, они жили так же, как те, кто остался в «европейской» части: бесправными рабочими скотами, которые существуют, чтобы обслуживать правителя, только там правитель был пришлым врагом, а тут вроде бы и свой, но от этого вряд ли легче видеть умирающих от примитивных болезней детей, потому что не можешь купить лекарства у тех, кто тащит сюда товары с юга.

На следующий день съехалось множество офицеров, представляющих свои армии, там было около человек восьми, два офицера десятого ранга, о чём указывала цифра «10» на плече, до пятого уровня на плечах были просто полосы разных цветов. До реформы это называлось генерал-полковник, я не сильно всматривался в их чины, а больше вглядывался в огромный зал, который вместил в себя несколько тысяч военных, они подписывали документы, некоторые выступали и говорили о том, что они забыли, что служат народу, а стали служителями личных прихотей, но теперь идут под командование Иосифа Мусаева, и что с этой секунды он может командовать что угодно, а они отдадут все силы, чтобы это исполнить, большинству из них было уже около пятидесяти лет, многим ещё больше.

Военные, которые прожили в ожидании войны, даже не дёрнувшись в сторону реального врага, во мне было чувство презрения к ним, но я, может, действительного многого не знаю и не понимаю. Мне казалось, что дело тут не в том, что офицеры стали волноваться за русский народ, а в том, что солдатам жрать нечего, почти все из них ненавидят мародёрство и разговоров об этом среди них было всё больше. Ещё поддавало жару, что они почти бессильны перед нами, «лесными», наверное, волнения и начались снизу, сам полковник говорил, что армия сокращается, солдаты бегут. Вот командование и решило принести в жертву Гронского и Котова, чтобы не дожидаться, пока мы их всех устраним. Но приходилось верить в их слова, потому что верил им и Иосиф.

Правда вера его была очень специфической, он отдал приказ где-то тысяче людей постоянно следить за ним и при любых подозрительных действиях сообщать ему, и если будет совершено какое-то покушение, то весь офицерский состав должен быть уничтожен — о таком он предупредил всех после завершения присяги. Я не возражал, что это возможно не справедливо, не могут же быть все заговорщиками, но в той ситуации надо было избавиться от рисков, задушить нашу идею по освобождению народа, только потому что офицеры бы обиделись, что им не доверяют было бы глупо.

Новый главнокомандующий Армии России, стал отдавать приказы в тот же день, совершенно разного толка, например отправил всех мародёров, а их оказалось около двухсот тысяч, они не входили в счёт солдат, работать на фермы, туда где они непосредственно отнимали хлеб, распорядился полностью отозвать боевых солдат с Байкальской Республики сюда, рассредоточив их по границе, так же он вывел и всех из Сибирской Республики, вместе с гражданскими, так как почва для земледелия там была крайне плохой, а добывать ископаемые уже не было технической возможности. Домов же здесь всем хватило бы выше крыши. Первое время были стычки бывших мародёров с фермерами, да это и не удивительно — они годами отнимали еду и имущество у этих бедных работяг, но со временем всё устаканилось.

Выяснилось, что после смерти Гронского и Котова из теперь уже нашей армии сбежало около двух тысяч солдат туда, к европейцам, там же оказался и тот, кого бы я так хотел найти и принести его голову Анне, чтобы она знала, что ей ничего не грозит, потому что она была сама не своя даже по прошествии многих лет с тех событий, до сих пор нелюдимая и молчаливая.

Я носился по южной части земель Европейской Армии, готовил наступление на Самару, их столицу, под моим командованием должно было стать около пятидесяти тысяч человек, Иосиф отныне был слишком занят управлением тем механизмом, что оказался у него в руках, контролируя возведения больниц, школ. Теперь в бывшей ЦРР стало нормальным видеть каждый день делегации китайцев, как правило инженеров, которые контролировали стройки и ремонты разных объектов.

Сын каждый день в сообщениях мне присылал, то новое, что появлялось в нашей стране. Один раз был какой-то небоскрёб, и я не понял зачем, а оказалось, что всё это здание является вертикальным полем, не знаю, как это назвать, оно обращало свет в тепло и грело растения внутри, занимая реально несколько квадратных километров земли, оно давало урожая как с десяти гектаров, так разрешался наш продовольственный кризис.

Максим в это время добывал информацию о Севере, мы так называли естественно северную часть европейских владений, в общей сложности у нас было около пятисот тысяч боевых солдат. Это соединив армии всех бывших республик, переведя часть мародёров в боевых солдат. Цифра не внушительная, но мы действовали и куда меньшими силами.

Для сокращения, западную Россию за Уралом, мы уже называли Европа, разведка оценивала их силы примерно в два с половиной миллиона людей. Более чем пятикратное превосходство, даже с учётом того, что у них устаревшее оружие и скорей всего нет никакого топлива, это всё равно серьёзно, да и оборонять город топливо не нужно, патронов могли наделать и в Беларуси на долгие годы вперёд, точно мы не знали.

Тем не менее они били по нашим границам, высылая какие-то небольшие группки солдат, уже в общем-то дедов с поседевшими бородами и далеко не такой хорошей формой, как была у них тогда, в 2095 году, а я почему-то удивлялся, даже какую-то жалость испытывал к этим старикам. Было очевидно, что за столько лет они не могут оставаться молодыми, но всё равно.

В этой службе я уже и забыл, про свою семью, тут не могу оправдываться и писать какие-то другие слова, возможно я должен был служить именно там, рядом с Анной, ведь здесь меня могли бы заменить, а там точно было некому.

Всё же я дожидался отпуска и мчался домой, мы жили в маленьком домике, в котором тем не менее были и вода, и свет, и ванная, а со временем появился и китайский интернет, прошло три года с того страшного для моей жены, да для всех нас, события, но ей кажется не становилось легче. Она старалась быть нормальной с детьми, но я видел, как Анне трудно, как ей страшно или неприятно от любого моего прикосновения, которые я со временем перестал делать, чтобы не травмировать её, я мчался домой немного расстроенным, думая, что сейчас опять увижу убитую горем Анну, которой не буду знать, как помочь, однако в этот день всё пошло не так, успокаивать никого не пришлось.

Я шёл по деревне в сумерках, где-то за спиной садилось за горизонт солнце, которое можно было подумать, что почти угасло и остыло, ведь смотреть теперь было совсем не больно, это было лето 2113 года, теплый день, даже ветер не шумел тогда, я поднялся на крыльцо нашего старого но до сих пор не покосившегося дома из белого кирпича, стал искать по карманам ключ, и не мог найти, снял свою сумку с плеч и поставив на землю, начал лазить рукой в сумке, как за спиной прозвучал женский голос:

— Извините, — обратился кто-то ко мне, — вы же муж Анны?

— Да, — сказал я, повернувшись и выпрямив спину, — это я, а что-то не так, вы, наверное, подумали, что я вор, нет, мой дом, — шутканул я.

— Нет, нет, не подумала, — махнула рукой она с каким-то настораживающим видом, — мне надо с вами поговорить, да и дети ваши у нас.

Я не понимал почему они у неё, да и где это «у неё».

— Это связано с Анной, не хочу говорить вам здесь.

О чём я только не подумал в тот момент и впал в такой гнев, что, наверное, глаза налились кровью:

— Говорите нормально! — рявкнул я, возможно с матерными словами, — и где мои дети?!

Она начала объяснять, похоже испугавшись меня, спутанно и от моего резкого гавканья почти заплакала, но всё же через несколько слов, которые мне показались до бесконечности долгими, она сказала, что Анны больше нет, она вскрыла вены, а дети прибежали к ней, к соседке, у неё нет телефона, а у Миши не было денег, чтобы отправить мне сообщение или позвонить. Эта женщина стала рассказывать где её похоронили, но я уже не слушал, у меня голова шла кругом, а какие-то порывы разрывали тело, будто что-то ещё можно сделать, такого я не испытывал никогда в своей жизни и не могу даже описать это, будто оторвали половину от тебя и швырнули на дно океана, и ты можешь нырнуть за ней, но никогда не найдёшь там, как не ищи, мне стало и страшно и больно внутри, не знаю уж как я выглядел с наружи, но от бьющегося сердца казалось вибрация расходится по всему посёлку. Женщина повела меня к детям.

Её дом был совсем рядом, за несколько домов от нашего, там дети, увидев меня расплакались, и бросились ко мне, Миша пытался держаться, чтобы не реветь, а я обнял его, может слишком сильно, но только сейчас мне стало немного проще. Хотя эту дыру в моей душе уже ничего не заделает, потому что никому я не был так благодарен как ей, хотя фактически спас меня Муса, а если копнуть глубже, то Максим, а если ещё глубже то Иосиф, но вытянула с того света своими руками именно Анна, восемнадцатилетнего рядового, вчерашнего врага, я рад, что я когда-то показался ей интересным, она была по-настоящему рада находиться со мной, а я всё не мог понять как так может быть, она нравилась и сыну, который знал, что это не родная мать, но похоже даже не думал о ней, как о не родной. Думаю, Иосиф, понял, если бы я попросился уйти из армии на какое-то время, после того инцидента в госпитале, я не был не заменим в армии, но похоже это с самого детства моя особенность в том, чтобы не уметь защитить тех, кто относится ко мне как к человеку, любит меня. Вот и здесь я и не защитил, и не поддержал потом, хотя я не знал, как, но лучше было сделать хоть что-то. Но я сбежал спасаться от грустной жены на войну.

В тот день я поклялся себе, не дать в обиду своих детей, сделать всё, чтобы они жили. Не знаю, как я это обеспечу, но чего бы мне не стоило, нужно было хранить их жизни любой ценой.

Ночью, когда дети заснули я пошёл на кладбище не далеко от деревни, и несколько некоторое время в темноте искал могилу жены, а меньше чем через час нашёл свежую землю и воткнутый столб с табличкой, на которой имя и годы жизни Анны, ей было всего лишь двадцать шесть и последние три года она провела в аду одиночества, возможно думая, что я не люблю больше её и из жалости иногда приезжаю, можно было просто говорить с ней, пытаться и пытаться, показать, что она не одна, что ни я, ни дети не считают её какой-то испорченной и ей самой не стоит. Но уже поздно. Я сидел и плакал как не плакал даже ребёнком, вдыхал запах свежей, недавно копаной земли, безуспешно пытался остановиться и заглушить собственные всхлипывания, а утром взял с собой детей, оставив все деньги что у меня были той соседке и уехал оттуда навсегда.

Дети молчали, будто понимали, что так надо. В Новосибирске было безопасно для них, и я оставил их с воспитательницей, Женей, которая Жизель, она управляла городом, я сказал им во всём слушаться эту женщину, Лена кажется даже по началу испугалась, но потом пошло нормально. Приезжал теперь к ним я не только в отпуске, за долгие годы впервые война отошла для меня на второй план. Даже не знаю и на какое место ставить войну, после смерти Анны, я ненавидел воевать всей душой, играя с детьми, делая иногда уроки, я жалел, что надо будет уехать. Я смотрел как они растут и думал только о том, как мы будем жить, когда всё закончится. Ни одна победа в битве не сравнится с поражением в карты своим детям и их смехом над тобой. Всё так просто.

Надо не забыть сказать, что в тот день, что я попросил Женю присмотреть за детьми, я встретился с Максимом поговорил том, что теперь боюсь или точнее испытываю мерзкую тревогу, что не будет времени рассказать обо всём когда-нибудь детям, он мне и сказал, чтобы всё что я помню про наши приключения, я куда-нибудь записал. Тогда, в двадцать восемь лет я и начал, чтобы если меня вдруг где-нибудь пристрелят, то дети хотя бы отсюда прочитают о нашей жизни, да и вдруг будет интересна жизнь их папаши. И чем ближе я подбираюсь к настоящему моменту, тем о меньшем я могу написать, казалось вот за почти десяток лет мне нечего и вспомнить. Все наши бои — одно и то же, мне стукнуло тридцать семь лет как-то незаметно, а мы готовились к взятию Москвы, которая должна была стать нашей последней битвой.

Уже и Миша стал двадцатилетним мужиком за это время, который уже больше года таскается со мной, хотя я был категорически против, но он просто ушёл в другой отряд, у меня не было права заставить его не служить, как и у него не было даже и зацепки, чтобы не быть в армии, кроме немного женственной внешности, хотя это я завидую, что никогда не был так интересен дамам, а Лене было восемнадцать, она, как и мать, вытаскивает раненых обратно в наш мир.

Очевидно, что я не в восторге от тех путей, что они выбрали себе, но, наверное, это более разумный путь, чем держать их в тепличных условиях офицерских детей, такое жалкое зрелище я иногда видал: прикрываясь заботой папаши и мамаши взращивают не готовых для нашего мира хлипких будто комок пыли людишек, кажется у них шансов выжить поменьше, чем у моих двух кремней. И хотя я не могу заснуть и не могу найти себе места в ночи и дни, когда знаю, что Миша или Лена на задании, включив рациональность понимаю, что так лучше и безопасней. Да, я мог бы их защищать всю жизнь и теперь уже всем обеспечить, но меня в любой день может не стать. Что будет с ними? В общем «теплица» — это как минимум безответственно.

Жизель, а я так и не смог привыкнуть называть её по-русски Женя, воспитала в дочери настоящего вояку, она может быть такой же незаметной, так же хорошо стреляет, в какой-то степени она даже смертоноснее Михаила, я горжусь ими, они избавлены от моих пороков вроде малодушия и многих других.

Мне уже порядком поднадоело писать, опишу для них взятие Москвы, потом соберу эти ошмётки разных бумажек и когда-нибудь вручу, когда буду уверен, что не сгорю со стыда, не такого мерзкого как я привык, а почти приятного стыда.

Предстоящая Москва будет самым тяжелым боем, за время освобождения южных земель мы потеряли чуть менее половины своих бойцов, шесть лет сражались за этих людей и последние два готовимся к битве, как и наши враги, эти забытые богом солдаты, которые пришли найти воду для своих семей, а нашли для них смерть ненавидят нас так же как и в первый день, но это не мы ворвались к ним, не мы держали их людей в рабстве вот уже двадцать шесть лет, оказалось, что ещё и не мало «рабов» не прочь выслужиться перед хозяевами и пополнить их армию.

Россию сейчас населяют около ста десяти миллионов человек и где-то пятьсот тысяч из них служат европейцам, как правило просто мародёрами, но есть среди них и тот, кто лишил мою жену жизни, он не просто слуга, Максим говорит, что он командует группой в десять тысяч солдат и постоянно предоставлял европейцам данные как можно было проскочить в наши земли.

Я помню его лицо ещё со времён своей службы мародёром, помню имя, я ничего не хочу больше, чем закончить эту войну, но может я вру себе и больше я хочу закончить его жизнь.

Глава 37

Меня, конечно, об этом никто не просил, но думаю, что должен доложить сюда несколько листов за Тобиаса. Моё имя — Максим Низалов, тот Максим, которого он встретил в десять лет в Печоре и тот, кто вытянул его из «свинарника». Попробую копировать манеру моего младшего друга, хотя ему тридцать семь, а выглядит он как дед, но с первого взгляда я до сих пор вижу в нём того десятилетнего ребёнка. В общем попытаюсь повторить его манеру писания, ведь я первый, кто прочитал всё это сочинение «Как я провёл жизнь» от начала до конца.

Довольно хорошо, хотя и упуская некоторые подробности, Тобиас рассказал всё, что было до, а мне остаётся писать только о взятии Москвы.

Отбить нашу столицу и положить конец войне мы запланировали на восемнадцатое октября 2122 года, с субботы на воскресенье, надеясь, что множество солдат перепьётся и сопротивление нам будут оказывать как можно меньшее количество воинов.

Вообще этот бой был довольно странным для меня, потому что как-то всё время, что мы провели прорываясь к Москве, особо не сталкивались с европейцами лицом к лицу, большую часть времени мы вообще бились со своими, а когда вошли в южные земли европейцев, то постоянно меня смущало то, что мы дерёмся против седых стариков, они уже больше чем двадцать пять лет здесь, тем кому было тридцать, сейчас почти шестьдесят, да и сам я не молодею, но всё равно немного жутковато биться с такими, будто на глазах слабеющими людьми. В их армии полно и женщин, в отличие от нашей, мы тоже конечно принимаем их, но к нам женщины не сильно и шли, хотя отбора почти никакого не было, какой отбор в наших условиях нехватки солдат.

Миша, сын Тобиаса был в плане военщины намного способней своего отца, не в обиду ему сказано конечно, но парень в двадцать лет руководил большим разведывательным отрядом, Иосиф любил его как своего ребёнка, да и больше он был похож на Иосифа, по крайней мере характером, чем на Тобиаса.

Нет, Тобиас совсем не был дураком или трусом, он был очень умным, но так и не смог стать военным, все мы живём этим и в общем-то, я не представляю кем был бы без войны, как и Иосиф, и Женя, и Анна, и Михаил, а вот Тобиас занимался этим потому что надо, потому что выбора особенно нет, хотя в последние годы какой-то огонь горел в его глазах, не такой который горит в людях от страсти к чему-то, а такой, который жаждет крови и мести, он стал огрызаться на Мишу, пытаясь уберечь его от всего на свете, хотя это был уже здоровенный и взрослый мужик, постоянно переживал за дочь, и всё просил Иосифа узнать о Сергее Войтове, где он, его звание.

Как я понял из тобиасовых записей, этот тот, кто покалечил Анну изнутри, тот в общем-то пытался покалечить и его самого в молодости, потому что Тобиас ему не нравился. Такое бывало у меня в жизни, когда напарываешься на урода, которому хочется продемонстрировать свою силу, на ком-то слабом, кто не может ответить, однако я с молодости прослыл тем, кто всегда отвечал взаимностью, а вот Тобиас в шестнадцать был не таким.

Этот Войтов интересовал и Иосифа, потому что раз он знал кто жена Тобиаса и где её искать, значит в ЦРР узнали про нас всех, а значит рано или поздно нас словят, тогда мы стали менять местоположения намного чаще, а чуть позже, как уже писалось, солдаты и офицеры ЦРР перешли под командование Иосифа. Но не все, как и этот наш знакомый, который решил перебежать к европейцам, что в общем-то логично: их больше чем нас где-то в пять раз, правда теперь эта разница заметно сократилась.

Войтова не было среди убитых, когда мы брали южные земли, значит он сейчас где-то в Москве, было известно где он живёт и его звание, он был полковником, как и в ЦРР, в нашей армии — это шестой ранг из одиннадцати возможных, там ещё есть деления, но это не существенно.

Признаться Тобиасу в том, что мы всё выяснили про того, кого он хочет убить больше чем жить сам, мы не могли, чтобы он не пошёл туда один, и не погиб сам, и не подставил под угрозу всю нашу подготовку, да, он бы мог сделать всё незаметно, но нам было не до рисков. У них два миллиона солдат, у нас не набралось бы и шестисот тысяч, открытый бой — это не наш вариант в любом случае.

Первоначально нам нужно было полностью обесточить город и все окрестности, мы следили за Москвой и примыкающими местами с помощью дронов, так как подойти близко просто не могли — о нашем присутствии знали, в радиусе пятидесяти километров от столицы бродили вражеские отряды, чтобы засечь разведку на подходе начать бойню. Но никого из нас на таком близком расстоянии не было, зато вот охранять электростанции они не додумались, потому что раньше мы таких трюков никогда не проворачивали, а зря, ведь потерять на этом длинном пути к Москве больше чем треть войска нам пришлось именно потому, что мы не использовали все свои хитрости.

Примерно в семь часов вечера солнце оставило землю до самого рассвета, а Иосиф стал получать известия о том, что наши отряды готовы к тому, чтобы вырубить электричество в радиусе восьмидесяти километров вокруг Москвы, в 19:09 он отдал приказ сделать это и на своих экранах, с помощью дронов, размер которых не превышал размеров жирной мухи, стали видеть, как пропадает свет в деревне за деревней, каждый городок погружается во тьму, в неё в конце концов погрузилась и Москва. Миша в свою очередь ожидал моего приказа для того, чтобы проникнуть в город и заминировать определённые здания и мосты, он уже находился в городе некоторое время, больше чем месяц и весь этот месяц Тобиас провёл на нервах, как бы его сына не обнаружили, но помимо Миши туда пролезло ещё сорок девять человек, у которых задача была той же. Да и в общем быть в Москве было безопасней чем, как мы, вечно в болотах и лесах, промёрзшие и полуголодные. Миша же мог поспать в тёплом месте, хоть и приходилось прятаться по подвалам и канализациям, но зная город там можно неплохо выживать очень продолжительное время.

Наши разведчики доложили, что враги тоже имеют приборы ночного видения, но у них не было приборов видения в дыму, наши же шлемы такими функциями обладали, поэтому мы начали своё движение с того, что забрасывали дымовые шашки, которые имитировали густой туман и шли вперёд, работая холодным оружием, постепенно продвигаясь в город, за одно убивая немногочисленных постовых и разведчиков противника.

Около четырёх часов ночи мы подошли к тёмной и величественной Москве. В ушах подвывал ветер, непривычно тёплый для погоды, стоявшей ещё вчера, да и вообще для такого времени года, а ночное небо закрывал слой тумана, медленно ползущий по земле он охватывал город в своё кольцо. Тобиас шёл рядом со мной, и я помню, как тогда он повернул свою голову в маске в мою сторону и долго смотрел, а потом мы услышали, как Иосиф отдаёт приказ о взрывах, я передал этот приказ Михаилу, а другие командиры своим подчинённым, здесь нам нужно было разминуться с Тобиасом, потому что его козырем была лобовая атака, так как он совсем не умел скрываться, а всегда пёр как ненормальный под пули, но они будто облетали его.

Вот и сейчас он и ещё некоторые командиры пятого ранга первой степени, по-старому — майоры, повели свои отряды к месту, где предположительно понадобились бы их таланты. А они сейчас очень нужны, потому что быстро прорвать самые укреплённые места значило бы то, что мы быстро проникнем в город и больше почти никто не погибнет, ведь отловить нас внутри невозможно.

Прозвучали взрывы и в ночное небо начали стремиться клубы пыли, обломков домов, где-то разрезал воздух женский визг и тут уже выстрелы автоматов стали слышны из каждой точки. Европейцы оказались не такими уж и предсказуемыми и организовали оборону совсем не так как мы этого от них ожидали и расписывали в своих планах, возможно Войтов подсказал как нужно действовать против нас, но Тобиас и ещё множество отрядов застряли на одном и укреплённых пунктов, при этом остальные докладывали, что не получается подойти с тыла на помощь, значит никто из наших не может ворваться внутрь через оставленные посты, Тобиас сообщал, что его берут в кольцо, это было тогда, когда на улице светлело, около семи часов утра, но и мы не могли перегруппироваться, чтобы помочь им — слишком далеко и слишком мало людей у нас, да и слишком светло уже, чтобы перебрасывать большую часть войска.

Но Иосиф всё же решается переместить один из ближних отрядов на помощь Тобиасу, однако тот говорит, что уже в кольце, пусть пытаются прорвать остальное, хотя по картинке с дронов мы видели, что у Тобиаса шансов вырваться нет, а у нас шансов нет войти внутрь, Иосиф не находил себе места, и спрашивал у меня, что делать, первый раз за все годы, что я его знаю, хотя я сам внутри понимал, что эту битву мы проиграли и как только мы выдадим положение своих солдат расположенных вокруг Москвы, отступая или нападая — нас сметут, без прорыва оборонительных укреплений нам не видать победы, а значит и свободной жизни для наших людей. Подошедший к Тобиасу отряд пытался разорвать кольцо, но их было слишком мало и бойцов быстро уложили, однако Тобиас со своими людьми всё ещё брыкался.

А дальше я попытаюсь передать всё дословно, насколько это помню.

— Я вижу Мишу, — заорал очень злобно Тобиас, с отборным матом он продолжил, видимо отследив своего сына в дисплее шлема, где транслировалась карта города — ты, что Иосиф, сука, ему приказал, урод?

Тобиас следил за передвижением отряда своего сына и догадался, что тот собирается сделать, хотя тут не нужно было догадываться, так как вариант был только один.

— Я не давал ему команд, — спокойно ответил Иосиф, смирившись с поражением, — у него связь только с Максимом.

— Выведи меня на сына, слышишь, он же сейчас подорвёт себя.

План Михаила заключался в следующем: Миша понял, что его отец сейчас умрёт, а чуть позже и вся наша армия, я быстро перенаправил несколько дронов туда, где мог бы его увидеть и действительно: он и те наши солдаты, что уже были внутри Москвы минировали укрепления, попутно отстреливаясь от окружающих их европейцев, всего лишь пятьдесят человек, почти пятьсот тысяч парализованы в нескольких километрах от них, и было понятно почему ему придётся подорвать себя, потому что времени чтобы отойти у него больше не будет.

Грубо говоря, мы допустили ошибку минируя дома в самой Москве, количество взрывчатки и времени было ограничено, поэтому мы выбрали условное кольцо в глубине города, а европейцы, прямо как когда-то ЦРР в Новосибирске предусмотрели оборону по более широкому кольцу, не сразу конечно, но такой план ими был продуман задолго до нашей атаки, и, следовательно, реализован в день атаки.

Видимо Миша догадался о нашем провале, и он с остальным разведчиками и сапёрами стал минировать там, где застрял Тобиас, успеть подорвать хотя бы пару домов, чтобы создать брешь в обороне и дать нам войти в город. Честно сказать, я не могу до сих пор разгадать как ему удалось сделать хотя бы это.

Иосиф говорил мне, чтобы я отозвал Мишу, но он не слушал и продолжал делать своё дело, я честно сорвал свою глотку, то в мольбах этого парня, то в угрозах, но через считанные мгновения вокруг прозвучал гром, а пыль, грязь, обломки чего-то подлетели в воздух, это был наш шанс войти в город, шанс о котором европейцы не подумали. Ведь не учли способность жертвовать собой ради всех.

Они наконец-то стали оставлять некоторые защитные пункты, через которые наши и ворвались внутрь Москвы, Тобиас был среди тех ворвавшихся, но всё что он мог сказать тогда в микрофон — это нечеловеческий вой, полный злобы, ненависти, отчаяния, он только что потерял сына, когда-то потерял жену. Некогда было обдумывать тот подвиг, что сделали наши разведчики вместе с сапёрами, отдав свои жизни и накрыв себя обломками домов.

В этом облаке пыли и наших дымовых гранат, наползшем на некоторые районы Москвы, нас уже было не победить, да и действовали мы из тыла, за считанные часы заполнили город трупами.

Пыль стала потихоньку оседать, а вот звук стрельбы не становился тише ни на каплю, Тобиас орал, чтобы ему доложили про Войтова, где он и кто его схватит, при этом Иосиф отдал приказ забрать тела всех, кто подорвал здания в районе тех укреплений, которые мы не могли преодолеть.

В это же время я и столкнулся с Тобиасом, который бегал без шлема, оставив себе только микрофон и наушник, кто-то очертил выстрелами линию перед его ногами, мы подняли головы и увидели там того, кого так искал Тобиас.

Лицо Войтова не выражало ничего, он просто стал целиться снова, я мысленно согласился с тем, что слышал про него, что у него выражение лица тупого человека, ярко-голубые глаза и ненормально красное, почти бордовое лицо, которое особенно выделяется на фоне этих глаз и волос светло-русого цвета. Тобиас выпустил очередь в ответ и побежал за ним в здание, Войтов в это время сорвался с места, но побежал не вниз, а как потом оказалось, а по лестнице вверх, я же начал преследовать своего друга, но никак не успевал за ним, не знаю откуда у него столько сил, я так быстро бегать уже не мог, не хватало дыхания, да и под весом оружия на мне, очень быстро заболели колени.

Не выходя полностью на крышу, я уже видел, как Тобиас, может реально, а может мне показалось дрожит, направляя автомат перед собой, осторожно и я взял своё оружие в положение готовое для стрельбы, дальше стал изучать происходящее через прицел. Медленно сдвигаясь в сторону и поднявшись ещё на пару ступеней, я заметил, как в метрах десяти от моего товарища в такой же позе замер Войтов, держа Тобиаса на мушке.

Выстрелы внизу будто утихли, я понимал, что у нас преимущество над нашим единственным на данную секунду врагом, и выстрелить мне гораздо удобнее и безопаснее, ведь я могу спокойно прицелиться, но вряд ли Тобиас простит мне это.

Не зная, что делать в эти секунды, я всё же принял решение: прицелился и сделал выстрел, пусть он обижается потом, но, если можно не рисковать — я не буду рисковать.

Пуля снесла значительную часть головы Войтова, он рухнул на землю и во время падения его изрешетил ещё и Тобиас. Неужели это всё, конец войны, что для армии в целом, что для нас лично?

Я стал подниматься на крышу дальше, но оказалось, что полковник ЕА был не один, просто его подстраховка сработала чуть позже, ведь не успел я выйти из чердака полностью, как грудь Тобиаса продырявило несколько пуль, я рефлекторно упал на землю, а потом пополз за другом, схватив его за шиворот затащил в укрытие.

Я не мог понять, в сознании он или нет, взял его на руки словно ребёнка и пошёл в низ так быстро как получалось.

«Нашли, Мишу, ты слышишь, Тобиас». — кричал Иосиф в мой наушник, да и в наушник Тобиаса тоже, — «Он в плохом состоянии и большие раны, но пульс есть, я уже дал приказ, чтобы подали электричество, сейчас спасём сынка».

Электричество было нужно для специального устройства, которое заставляло клетки копироваться намного быстрее, следовательно, и заживлять раны, конечно же нам такое дали китайцы, но оно потребляло чудовищно много энергии. Отрубить-то атомные станции не было такой уж проблемой для наших инженеров, а вот включить их обратно требовало времени.

Я побежал вниз, с каждой минутой затихали автоматы, а на улицах всё больше вели пленных, дедов с седыми бородами, да и вообще, как правило люди были старше меня, за двадцать шесть лет почти не выучившие русский, судя по их говору. Некоторые были жалкими, а кто-то ещё пытался делать устрашающий вид крича и огрызаясь на нас, но я спешил, спешил отдав Тобиаса медикам, туда где сейчас должен быть Миша.

Он уже лежал в грузовике, а какая-то девушка направляла прибор на огромную рану в его животе, он тяжело дышал, но был в сознании, черноглазый, черноволосый, высокий и здоровый как Иосиф, ещё вчера полный сил и жизни парень, сейчас переломанными ногами и руками пытался не отдать душу.

— Мы победили, Миша, и если бы не ты, то не знаю, что было бы, — сказал я тому, кто вряд ли меня слышал, но мало ли.

В следующую секунду загудел прибор для копирования клеток, а через пыль и туман свой свет направили фонари, загоревшиеся посреди дня, действительно, рана на его животе стала постепенно уменьшаться, но тут девушка, которая держала белую штуку, похожую на душевой шланг убрала палец с кнопки, в прицепе грузовика бушевала тишина.

— Что такое? — спросил её я.

Она только покачала головой, убрала руку с того места на шее, где обычно ищут пульс. Много времени, чтобы догадаться, почему она больше не следит за пульсом не понадобилось.

Я зачем-то одной рукой схватил себя за лицо так, будто хотел его оторвать, но на самом деле, то ли чтобы не заорать, то ли чтобы не заплакать, повернулся, заглядывая сквозь меня стоял Иосиф и так же ошарашенно смотрел, быстро переводя взгляд, я сказал: «И Тобиас». Хоть мне и никто не докладывал о его смерти, мне казалось после таких ранений шансов нет.

Наш главнокомандующий куда-то молча ушёл.

Так закончилась наша война в России.

Но как говорится — «Кому война, кому мать родна», так мать — это нам с Иосифом, Россия номинально стала свободным государством, но под протекцией Китая, Иосиф исполнял свои договорённости тем, что отправлял людей в Европу, чтобы строить сооружения по очистке от радиации, конечно же люди при этом сильно страдали сами, но никто не говорил кого именно посылать, поэтому поехали пленники, предатели и всякий вот такой контингент.

Мы теперь живём по китайским законам, и у нас тоже есть уровни доступа к социальным благам, как в Китае, из-за них часто рушились семьи, потому что нельзя жениться людям с разными уровнями друг на друге, детей можно заводить только определённому кругу граждан. Этот уровень доступа зависит от образованности и поведения, дают в шестнадцать лет, сразу после окончания школы, например, Жизель пришлось оторвать от Иосифа, потому что у неё был только второй уровень из пяти, а у Иосифа первый, ей даже в армии нельзя служить с таким и это тоже было очень неприятно и жалко смотреть на них обоих, но Иосиф сам подписался на это. Теперь она не может даже заговорить с ним, хотя и возможности-то такой нет, потому что люди разного уровня живут на строго отведённых им территориях. Зайти друг к другу в гости не дадут, что полицейские на границах районов, что статус Иосифа, из-за которого за ним теперь постоянно следят, чтобы знать не станет ли он работать против тех, кто помог ему.

Кстати для нарушающих законы, с более высоким уровнем — его понижение, с низким уровнем — тюрьма.

Но всегда можно пойти на экзамен и при определённых условиях свой уровень поднять, правда это очень тяжело.

Мусаев-младший не стал президентом России или ещё каким-то мирным чиновником, он так и остался генералом и теперь перед нами поставили новое задание: рано или поздно нам нужно будет вторгнуться в Африку, а сама Россия — это теперь как бы одна большая армия для Китая, в самом-то Китае её нет, хотя они делают оружие и технику, но если погибнет человек, то государство должно будет выплатить семье очень много денег, а на войне их гибнет много. Поэтому их правительство нашло такое решение.

Да, не сказать, что мы полностью свободны, мы зависимы почти так же, но наши люди не голодают и не являются чьими-то рабами, Иосиф, а потом его сменщик, должны будут всегда обеспечивать Китай пятью миллионами солдат, пропагандой или силой добудут тех, кто будет служить — никого не волнует. Это делает нас страной воинов, но это бесконечно лучше, чем страна рабов.

*****

Так, что, Лена, теперь это только для тебя, ты знаешь сама, чтобы было дальше, мы приехали в один из лагерей-госпиталей, ты долго плакала, извини, что столько времени не отдавал тебе то, что написал твой отец, мне надо было собраться, чтобы закончить эти записи и привести их в порядок.

Тобиас и твой брат сделали очень много, чтобы теперь ты не слышала выстрелов и не бегала по лесам и заброшенным, полусгнившим деревянным домам. Если тебе когда-то казалось, что вашему отцу на вас плевать или плевать на Анну, вашу маму, то здесь ты увидишь, что это совсем не так, с тех пор как вы появились он всё делал для вас.

А ещё он часто говорил, что мечтает о том, чтобы у него был интернет и возможность помыться, тогда бы он больше ничего не требовал от судьбы, думаю он очень рад, зная, что у тебя теперь всё это есть, и это не благодаря кому-то, это благодаря ему, да и всем таким людям, которые хорошо делают, что должны, а не что хочется, только благодаря им мир и есть.

Если что-то тебе будет не понятно, то спроси его сама, а то он сказал мне сделать с «этой писаниной», что я хочу, хоть выбросить, потому что он тебе сам всё расскажет, надо только отойти от тяжёлых ранений, да и в армии он теперь задействован только косвенно, может он и тебе говорил, что лучше будет преподавать детям в военной школе и видеть тебя, потому что нет такой победы, которая была бы ярче победы над дочкой в какую-нибудь детскую игру.

Всю жизнь старался не умереть, а теперь старается жить.

Достойнейшая цель.