«Военные приключения»® является зарегистрированным товарным знаком, владельцем которого выступает ООО «Издательство „Вече“».

Согласно действующему законодательству без согласования с издательством использование данного товарного знака третьими лицами категорически запрещается.

Ярослав встретил Фролушкина на Центральном железнодорожном вокзале, недавно гостеприимно распахнувшем все свои двери и ворота после длительной реконструкции.

Плотно прижался к учителю своим, казалось бы, не самым выдающимся (но только с виду!) торсом, и в такой позе несколько минут, ни слова не говоря, они постояли на продуваемом всеми ветрами перроне.

После чего, всё так же молча, Плечов подхватил тяжёлый кожаный чемодан, под завязку набитый личными вещами профессора да гостинцами от Натальи свет Ефимовны (в числе которых главным образом её же домашние снадобья), и под мелким, моросящим, но таким долгожданным дождём, впереди Фёдора Алексеевича вышел на привокзальную площадь, где их поджидал новенький автомобиль-такси необычной и невероятно весёлой жёлто-сине-голубой раскраски (один из трёх, недавно поставленных в Минск прямо с завода) под управлением знакомого водителя по имени Анатолий, ранее уже не раз обслуживавшего Яру в многочисленных поездках по белорусской столице.

Тот издали заметил постоянного клиента и заранее услужливо поднял кверху заднюю — пятую — дверь своей роскошной «тачки».

Плечов высоко занёс поклажу, чтобы опустить её в просторный багажник, и в этот момент на его плечо легла чья-то крепкая рука.

Как выяснилось спустя мгновение — старшего майора Цанавы.

А кто бы ещё позволил себе такое?

— Вы свободны, товарищ таксист! — жёстко рубанул Лаврентий Фомич, обращаясь к опешившему водителю.

Был он в штатском, но речь — отрывистая, чёткая, приказная — не оставляла сомнений в том, что этот человек носит погоны и занимает достаточно высокое положение в обществе.

— Но как же… — неуверенно стал протестовать Анатолий, одновременно надувая густо покрасневшие щёки, однако улыбчивая физиономия Ярослава Ивановича и — особенно — крупная купюра, оказавшаяся в его руке, мгновенно уладили наметившееся недоразумение.

— А вы, товарищи, пройдите со мной, — в своей излюбленной шутливо-ироничной манере продолжал распоряжаться Цанава.

— С огромным удовольствием.

— Да, кстати, оцените и моё новое «корыто»… На прошлой неделе получил. Выходит, ценят в Москве наш нелёгкий труд?

— Шарман! — припомнил некогда любимое изречение, изрядно подзабытое в последнее время, Фёдор Алексеевич, усаживаясь рядом с Ярой на удобное заднее сиденье семиместного советского лимузина ЗИС-101. Кстати, марка машины оказалась точно такой же, как и у ранее поданного таксомотора, но вот её эксклюзивная чёрная окраска свидетельствовала о том, что авто находится в распоряжении «большого человека», скорее всего, — члена правительства.

А это вам не хухры-мухры!

Бодро рванув с места, новорожденное детище славного отечественного автопрома сначала направилось в сторону центра города, но вскоре круто изменило маршрут, свернув на одну из узких второстепенных улиц.

— Куда едем? — заподозрив подвох, нервно поинтересовался Фёдор Алексеевич.

— Как куда? Домой. К Ярославу Ивановичу.

— Сынок, родной, ты наконец-то получил собственную жилплощадь? — наконец догадался профессор.

— Так точно! Хватит мыкаться по чужим квартирам, теперь у нас с Ольгой есть своя. Двухкомнатная.

— А как же я?

— Поживёте пока у нас. Потом посмотрим.

— Как-то некрасиво получается… У меня дома места всё-таки больше. Просторней, уютней, да и к университету наверняка ближе.

— Напрямик отсюда до вашей работы тоже недалеко будет, — успокоил его нарком. — Опять же парк рядом, — он ткнул пальцем в боковое окно, за которым росли несколько длинных рядов молодых тополей и клёнов, разбавленных невысокими хвойными деревцами: то ли ёлочками, то ли сосенками. — Река. Одним словом — есть, где развернуться по полной программе… Или вы того… Прекратили заниматься спортом?

— Нет-нет, что вы? В Москве каждый день бегал. По Садовому Кольцу.

— Сразу за вон той аллейкой — направо, — на всякий случай подсказал Плечов, заметив, что водитель не сбавляет скорости. А пора! Иначе можно не вписаться в крутой поворот…

— Не волнуйся, он знает, — спокойно отреагировал на его опасения Цанава.

ЗИС плавно съехал с шоссе на основательно разбитую грунтовую дорогу, ведущую к одинокой пятиэтажке (подъездные пути всегда были бичом советских новостроек!) и вскоре остановился напротив последнего подъезда.

— Зайдёте, Лаврентий Фомич? — забирая багаж, подмигнул наркому Фролушкин.

— Непременно. Если предложите, конечно, бокал-другой хорошего вина.

— Вина не обещаю. А вот хорошего коньяка — сколько душе угодно!

— Нашего, кавказского?

— Нет. Ихнего. Буржуйского.

— У меня уже слюнки текут…

Малыш крепко спал, и Ольга, не скрывая удовольствия, присоединилась к расположившимся на кухне мужчинам. Там впритык хватало места только для четырёх (и то не самых крупных) особей, но водитель остался в наркомовской машине, и особых неудобств наши герои не ощутили.

Недаром же в русском народе говорят: «В тесноте, да не в обиде!»

А вот остальные помещения оказались достаточно вместительными, просторными, метров по двадцать — двадцать пять, и — что немаловажно — раздельными (большая, между прочим, редкость для тех спартанских времён).

— Одна комната — наша, одна — твоя, отец! Выбирай любую, какая больше нравится! — не теряя времени, предложил Ярослав, проводивший для «дорогих гостей» краткосрочную экскурсию по своим апартаментам, в то время как его супруга крошила на кухне винегрет (на «ты» с Фёдором Алексеевичем он по-прежнему переходил лишь в самых исключительных случаях — сейчас, видимо, таковой настал). — И так будет всегда: мой дом — твой дом!

— Спасибо! Ты самый лучший сын на свете… — Фролушкин поставил свой чемодан у спинки широченной железной кровати, стоявшей посреди комнаты, и начал шарить в нём, пытаясь найти обещанный Цанаве напиток. Наконец нащупал узкое горлышко и, спустя мгновение, вытащил на свет красивую фигурную бутылку. Заодно прихватил и попавшийся под руку бумажный пакет с пирогами.

— Готово! — тем временем донеслось из кухни.

Мужчины выстроились в шеренгу и гуськом потянулись на женский зов по свежевыкрашенному коридору.

— Выпьешь с нами, доченька? — решил не тянуть резину Фёдор Алексеевич.

— Нет, что вы? Я ведь ещё кормлю, — зарделась-засмущалась Фигина.

— Второй год парню… Ты что же, до совершеннолетия его сиськой баловать собралась?

— Время покажет… Ну да ладно, пойду к Шурику, вы и без меня управитесь.

На столе уже стояли три тщательно протёртых абсолютно одинаковых стакана из какого-то подарочного сервиза, купленного молодожёнами сразу по прибытии в Минск. Профессор, не медля, наполнил их практически до краёв и предложил «собутыльникам» выпить за свой долгожданный приезд.

Лаврентий Фомич тщательно отрепетированным движением опрокинул посудину и, ещё не допив до конца, восхищённо взвёл вверх большой палец правой руки, демонстрируя своё отношение к дегустируемому напитку, после чего, игнорируя стоящий возле него в огромной миске овощной салат, накинулся на мясные деликатесы, которых Ольга накромсала целый медный поднос.

Славка напротив — лишь слегка пригубил напиток и принялся паковать за обе щёки винегрет, по которому успел основательно соскучиться.

Фёдор Алексеевич, всегда и во всём предпочитавший золотую середину, решил действовать по-иному. Он выплеснул внутрь себя ровно полстакана и теперь степенно, без лишнего, по его же собственному выражению, ажиотажа, начал поглощать разнообразную закуску, отдавая поочерёдно предпочтение то «пальцем напханной колбасе», то палендвице[3] — и всё это вперемешку с овощами (картошкой, свеклой, фасолью, кислыми огурцами и капустой), входящими в состав популярного русского блюда под французским названием винегрет, а также привезёнными из Москвы домашними пирогами, которые профессор использовал вместо хлеба.

Как вдруг… За стенкой раздался звонкий крик. Недолгий, но требовательный.

— Санька! — улыбнулся счастливый Плечов, ставя на стол недопитый стакан. — Выпейте, товарищи… За его здоровье!

— А ты?

— Я, пожалуй, воздержусь.

— Если так обмывать собственного первенца, — возмущённо пробубнил Цанава, исподтишка наблюдавший за тем, как профессор откупоривает следующую бутылку с броской оригинальной этикеткой, — то он непременно вырастет немощным и хилым… За наследника надо до последней капли!

— Не могу. Давно не тренировался.

— Тот, кто называет себя мужчиной, без предварительной подготовки в любое время дня и ночи обязан дать отпор любому — даже более сильному противнику, выпить грамм сто пятьдесят-двести горячительного напитка, — и удовлетворить самую знойную женщину. Согласен?

— Так точно, товарищ старший майор!

— Что ж, гордись: принимаю тебя в кавказцы.

— Спасибо за доверие…

— За это и выпьем!

— Охотно.

— Только до дна!

В этот момент дверь скрипнула, и на пороге кухни выросла щуплая фигурка Фигиной с крепким белобрысым бутузом на руках, плотно прижимающимся к маминому телу.

— Теперь моя очередь! — не терпящим возражений тоном заявил Лаврентий Фомич, одновременно жестом наказывая профессору очередной раз наполнить тару. — Тост! Ещё в глубокой древности философы всех мастей пытались выяснить, в чем же заключается смысл нашей земной жизни. Причём некоторые из них не без оснований утверждали, что истина в вине. Если выражаться на латыни: «Ин вино веритас!»

— Не забывайте, дражайший Лаврентий Фомич, у этой фразы есть малоизвестное продолжение…

— Да? И какое?

— «А здоровье — в воде!» — уточнил профессор.

— Возможно, — ничуть не стушевался нарком, продолжая и дальше гнуть свою линию. — Кто из нас не любит собраться с друзьями, чтобы поболтать по душам под рюмочку-другую превосходного грузинского вина? Да и все лучшие идеи зарождаются именно в дружеской беседе под воздействием этого чудотворного напитка! Но есть вещи, которые пьянят больше вина. Женщины… Именно они делают нас настоящими мужчинами. За прекрасных дам, за барышень, за советских тружениц и самую достойную из них, твою, Ярослав Иванович, супругу Ольгу Александровну!

— С удовольствием! — откликнулся Ярослав.

— Прекрасно! Или, как любит выражаться товарищ профессор — шарман, что в переводе с французского означает прелестно, великолепно, если мне, конечно, не изменяет память.

— Разве такому красавцу кто-то может изменить? — подыграла разошедшемуся наркому Фигина. — Тем более, какая-то взбалмошная память.

— Правильно мыслите. Эх, хороша всё-таки зараза!.. Правда, немного отдаёт клопами — однако, терпимо… Может, ещё по единой, как смотрите на такое предложение?

— Не возражаю, — вошёл в раж Фролушкин.

— «Хенесси»… Где вы его берёте?

— Раньше я частенько ездил по заграницам и регулярно контактировал с людьми, знающими толк в добротной выпивке.

— Замечательно… И как много у вас такого добра?

— К сожалению, почти ничего не осталось. Одна-две, может, три бутылки из некогда огромной коллекции.

— Злоупотребляете?

— Нет. Изредка наслаждаюсь. Причём делаю это с огромным удовольствием. Совсем не так, как мой любимый ученик — я имею в виду Ярослава Ивановича.

— И правильно! Выпивка ведь не самоцель, а средство для поднятия тонуса. Питьё должно быть в радость, в кайф — как говорит наша сегодняшняя молодёжь!

— Логично.

— Водка для таких целей абсолютно не подходит. Это напиток для тех, кто хочет напиться — и забыться. Потому и потребляют её залпом, кривясь, морщась, занюхивая рукавом.

— Правильно!

— Я вот что задумал… Чтобы пополнить иссякающие запасы, мы вам непременно выпишем внеочередную долгосрочную командировку за рубеж — во Францию, к примеру, уважаемый Фёдор Алексеевич.

— Двумя руками — «за»!

— Завтра же позвоню своему влиятельному другу, кстати, земляку и тёзке…

— Лаврентию Павловичу? — мгновенно догадался Фролушкин.

— А то кому же… Пусть он поможет определить вас на какой-нибудь международный философский конгресс, а?

— Не возражаю. Только не сейчас. Работы много — как-никак на носу новый учебный год. Вот в январе, на зимних каникулах, в самый раз будет.

— Что ж. Договорились. В январе — так в январе. Давайте ещё по рюмашке — на коня, и я поскакал.

Выпили.

Закусили.

— Спасибо, Лаврентий Фомич, что не побрезговали, проведали нашу дружную семейку, — промокнув салфеткой губы, отвесил вежливый поклон Ярослав. — Заходите в любое время дня и ночи, товарищ старший майор, мы с Оленькой всегда будем искренне вам рады.

— Зайду непременно… А сейчас — пора. «Бывайце здаровы, жывице багата». Так, кажется, утверждается в популярной белорусской песне?

— Ну, почти… — снисходительно согласился Плечов, знавший толк в современной советской музыке.

— Что-то я не могу припомнить такого произведения, — сделала недоумённое лицо его благоверная. — Кто его исполняет?

— Лариса Александровская[4]… Впрочем, недавно эту песню спел твой любимый Утёсов. В переводе Михаила Исаковского…

— А в оригинале, кто автор сих прекрасных слов?

— Белорусский поэт Адам Русак! — с гордым видом сообщил Цанава, и в компании всезнающих философов старавшийся не терять своё лицо.

— А по отчеству? — продолжала допытываться любознательная Ольга.

— Герасимович… Впрочем, рановато ещё его по батюшке величать. Только-только тридцать пять мужику исполнилось.

— А вам сколько лет, если не секрет? — не замедлил поддеть его Плечов. Как это у него не раз уже получалось — в стихотворной форме.

— Нет конечно, — не стал напускать туман нарком. — Какие тут могут быть секреты? Сороковой пошёл.

— Четыре года разницы. Всего-то навсего? А говорите — рановато…

— Тебя забыл спросить, — улыбнулся Цанава.

— Нет, три-четыре десятка лет — это уже не мало, как ни крути, как ни верти, — большая и лучшая половина жизни позади! — не сдавался Ярослав.

— Я погляжу, ты, как Пушкин, уже стихами говорить начал, — пробурчал Лаврентий Второй, как его за глаза называли подчинённые. — Нарком сказал рановато, значит, рановато!

— Уймитесь, детки! Прекратите бессмысленные прения. Вот доживёте до моих седин, тогда и будете дискутировать на столь щепетильную тему! — быстро поставил их обоих на место Фёдор Алексеевич.

Упрямый Яра всё равно раскрыл рот, собираясь «продолжить прения», но его благоверная, не любившая псевдонаучные споры, решила повернуть разговор в совсем другое русло:

— Видишь, родной, как мы с тобой отстали от новаций культурной жизни?

— Нет, не вижу…

— Не ходим ни в театр, ни на концерты, ни в кино. Куда такое годится?

— Так ведь ребёнок у нас, Оленька… Махонький… Потерпи немного.

— Дети ни в коем случае не должны мешать неустанному повышению культурного уровня родителей.

— Совершенно верно! — поспешно принял сторону хозяйки Цанава. — Скоро в Минске состоится очередной отчётный концерт народных исполнителей и творческих коллективов советской Белоруссии, у меня, к счастью, осталось несколько лишних пригласительных билетов. Не побрезгуете?

— Что вы такое говорите, уважаемый Лаврентий Фомич? Всей семьёй непременно посетим это уникальное мероприятие!

— Старика уважить не забудьте! — напомнил о себе Фёдор Алексеевич, вытирая руки небольшим вафельным полотенцем.

— А с Шуриком кто останется? — строго спросила Фигина.

— Понял, всё понял… Вот, значит, ради чего вы меня к себе заманили, — шутливо запричитал профессор. — Нянька бесплатная понадобилась!

— Я дам три пропуска — на всех, а кто кого глядеть будет — вы и сами разберётесь. Пошли, Ярослав Иванович, проведёшь меня к машине…

Пригласительные оказались во внутреннем кармане наркомовского френча. Так что по большому счёту сходить вниз было вовсе не обязательно.

Впрочем, Цанава ещё на лестничной клети отдал билеты своему спутнику и завязал странный, совершенно неожиданный для Плечова, разговор:

— Признавайся, Ярослав Иванович, кто подвозил тебя в «Серебряном призраке»?

— В чём?

— Не делай глупое лицо — оно тебе совершенно не идёт. Отвечай! Быстро! Честно!

Его чёрные глаза не излучали лютой злобы или чрезмерной ненависти, но голос — даже больше, чем обычно — властный, требовательный, зычный, не оставлял сомнений в том, что шуточками на сей раз отделаться не удастся, что, если на самом деле собираешься выйти сухим из воды, следует говорить «правду и только правду».

А делать этого никак нельзя!

Следовательно, придётся снова врать… Причём так, чтобы ложь выглядела, как можно убедительнее.

— Честно говоря, я не могу понять, чего вы хотите от меня добиться, товарищ старший майор? — начал тянуть время Ярослав, лихорадочно пытаясь сформулировать (и обосновать — то есть подкрепить соответствующими аргументами!) хоть какую-то более-менее правдоподобную версию.

— Что за люди подвозили вас в автомобиле иностранного производства?

— Когда?

— Чуть более месяца тому назад?

— Ах, да! Точно. Я приехал на вокзал, чтобы узнать, не изменилось ли расписание движения поездов — Фёдор Алексеевич как раз собирался в отпуск в Москву, а билеты, сами знаете, лучше заказывать заранее…

— Не знаю. У нас с этим никаких проблем нет. Так что обращайся при случае — поможем.

— Да как-то неудобно всякий раз использовать ваше высокое служебное положение.

— Неудобно спать на потолке — одеяло спадает. Что ещё расскажешь?

— Значит, я уже надумал возвращаться обратно, когда меня окликнул водитель этого самого, как вы говорите, «Серебряного призрака»…

— С какой целью?

— Спросил, как проехать на площадь Свободы… Пардон, уточняю, он сказал «пляц Воли»[5]…

— Поляк?

— Не думаю… Скорее — наш человек. Белорусских, если можно так сказать, кровей. Но, как мне кажется, он давно не был на родине.

— Продолжай!

— Слушаюсь!.. Второй, тот, что сидел сзади, держал в руках подробную карту города, на которой хорошо был виден интересующий их объект.

— То есть они намеревались попасть в правительственный квартал?

— Я бы не ставил вопрос таким образом…

— Почему?

— Как ни странно, наше правительство их совершенно не волновало.

— Интересно, как ты пришёл к такому выводу?

— Так ведь они сами сказали, что приехали из Москвы, чтобы собственными глазами увидеть легендарный костёл иезуитов.

— Это что ещё за хрень?

— Архикафедральный собор Святого Имени Пресвятой Девы Марии…

— У нас даже таковой имеется?

— Да. Причём — в самом центре Минска.

— И зачем он им дался?

— Для изучения и дальнейшего научного описания. С целью включения этого шедевра архитектуры в списки некоего культурного наследия — так, во всяком случае, они объяснили мне свой интерес к нашему собору.

— А… Выходит, эти двое — ваши коллеги-учёные?

— Так точно. Религиоведы.

— Они и вправду на них похожи?

— Как вам сказать…

— Честно!

— Вам должно быть известно, что сегодня потомственных интеллигентов даже в нашей научной среде днём с огнём не найти. Сплошь и рядом — лица исключительно пролетарского происхождения. Или потомственные землепашцы.

— Разве это плохо?

— Хорошо. Только и ошибиться нынче немудрено.

— Ясно. Описать их можешь?

— Да. Тот, что за рулём, — приблизительно одного возраста со мной, — скуластый, с умными проницательными глазами. Второй — постарше и попроще будет… Лоб уже, плечи шире. Вот если б их поменять местами — вышла б картина маслом.

— Поясни.

— Водитель, хоть и моложе выглядит, с виду больше напоминает научного руководителя какого-то ответственного и важного научного проекта… А его товарищ, напротив, — вылитый трудяга с агитационного плаката первых пятилеток.

— Дальше что?

— Дальше? Я напросился в попутчики, мол, мне тоже в ту сторону… Они не возражали.

— Ты ничего не упустил?

— Нет. Да, кстати, я даже запомнил номер машины.

— Диктуй!

— Семьдесят три ноль два…

— А буквы?

— Буквы? Кажись, «АА»…

— Кажись или точно?

— Точно — две «а». Семьдесят три ноль два. На чёрном фоне.

— Такого номера не существует в природе — мы проверили. Как ты объяснишь такой феномен?

— Не знаю, — удивлённо пожал плечами Ярослав. — Я в этом не смыслю…

— Ладно… Считай, что нарком тебе поверил. Если вдруг встретишь случайно кого-нибудь из этих ребят, сразу звони мне в наркомат по прямому телефону.

— Договорились, Лаврентий Фомич.

— Номер помнишь?

— Естественно.

— Сам задержать злоумышленников лучше не пытайся — они могут быть вооружены.

— Понял…

— И на концерт не забудь прийти. С милейшей Ольгой Александровной.

— Спасибо. Постараюсь. Если не заставят остаться с Шуриком.

— А у тебя что, голоса в семье совсем нет?

— Почти.

— Плохо! Мужик должен быть главным в доме. Сказал — как отрезал. Остальные должны взять под козырёк и приступить к немедленному выполнению.

— Ваши б слова да моей Фигиной в уши…

— Кстати, почему она не стала менять фамилию?

— А зачем ей лишняя морока?

— Что ты имеешь в виду?

— Вот защищусь — и отпущу супругу на дальнейшую учебу — повышать, так сказать, квалификацию. А в уже имеющемся дипломе — другие данные. Придётся менять, а это целая проблема.

— Чудишь… Жена должна носить фамилию мужа. И на этом точка! Как я погляжу, ты только руками горазд махать, а как твёрдость характера проявить-продемонстрировать надо — так сразу в кусты. Не орёл, как говорят у нас на Кавказе, не мужик, а самый настоящий подкаблучник. Собственную бабу на место поставить не можешь.

— Просто не считаю нужным, товарищ старший майор. У нас в семье — полное равноправие.

— От такого равноправия одни проблемы в обществе…

— Вам не нравится линия, которую проводит партия большевиков? — не удержался от шпильки Ярослав.

— При чём тут наша партия? Поверь мне — красивую женщину можно удержать исключительно силой.

— Других вариантов нет?

— Нет! Любая супруга должна ежечасно, ежесекундно чувствовать за собой крепкую мужскую спину. И руку! Иначе она непременно сбежит к другому. При первом удобном случае.

— А нежностью, любовью, лаской заставить уважать себя нельзя?

— Не знаю… У меня так почему-то не получалось.

1 сентября 1939 года начался не только новый учебный год, но и… Вторая мировая война. Хотя современники о том вряд ли догадывались: речь шла исключительно о, как сейчас говорят, локальном германо-польском конфликте.

Пока…

Кстати, воинствующие поляки объявили о начале всеобщей мобилизации чуть ли не за полгода (22 марта 1939 года!) до нападения на них фашистов, с которыми «бедная овечка Польша» ещё в 1934 году подписала договор «О дружбе и ненападении».

(Да-да, точно такой же, как и ненавистный СССР, который, между прочим, совершил аналогичный шаг значительно позднее).

Тогда нашим западным соседям удалось поставить под ружьё до полутора миллионов человек. Из них наспех сколотили 39 пехотных и 11 кавалерийских дивизий, 3 горных и 2 мотомеханизированных бригады, на вооружении которых в то время состояло около 700 танков и 800 самолётов.

Не помогло!

Для полной оккупации страны, ранее не в меру бахвалившейся своей военной мощью, Гитлеру хватило и двух недель. Красная армия участия в разгроме Польши практически не принимала — Сталин ввел войска на ее территорию только 17 сентября, когда всё уже было решено.

Предлог для этого избрали самый благовидный: освободить (некоторые теперь берут это слово в кавычки!) белорусов и украинцев, проживающих в Восточной Польше от панского гнёта.

Сделать это предстояло силами всего двух фронтов: Украинского под командованием Семёна Константиновича Тимошенко и Белорусского под командованием Михаила Прокофьевича Ковалёва.

Они включали в себя 1,5 миллиона человек, 6191 танк, 1800 самолётов и 9140 артиллерийских орудий.

Жители белорусских городов и сёл, люто ненавидевшие польскую шляхту, поднимали народные восстания, как только узнавали, что Красная армия перешла западную границу.

Например, в Скиделе[6] бунтари захватили почту и полицейский участок, самих же правоохранителей просто разоружили и отпустили по домам.

Такая же участь постигла и солдат, находившихся в воинском эшелоне, застывшем неподалёку на железнодорожных путях…

Однако…

Спустя всего пару часов в город ворвались польские «жолнежы»[7], усиленные ротой гродненских жандармов, и сразу же с усердием принялись за «дело».

Три десятка восставших скидельчан были расстреляны без суда и следствия. Причём перед казнью над ними всячески издевались: вырывали глаза и языки, ломали пальцы рук и ног, били так, что на людях не оставалось живого места…

Более остальных досталось члену подпольного райкома Коммунистической партии Западной Белоруссии товарищу Лазарю Почимку. Ему отсекли уши, выкололи глаза, а на груди и спине вырезали ненавистные звёзды…

Около двух сотен мирных жителей свободолюбивого Скиделя каратели согнали на соборную площадь, положили лицом вниз и стали избивать прикладами, заставляя есть и целовать родную землю. Да ещё и приговаривали при этом:

— То есть наша земля — польска, вам, быдлу, на ней никогда не жить!

Пока одни польские солдаты и жандармы зверски глумилась над белорусами под стенами храма, другие — бросали гранаты, факелы и зажигательные смеси в дома сторонников СССР. А сочувствующих граждан, пытавшихся организовать тушение возникших пожаров, отгоняли выстрелами из всех видов оружия.

В тот день дотла сгорели 19 строений, многие из них — вместе с женщинами и детьми…

Но и это было ещё не всё.

Самое страшное ожидало восставших впереди!

Точнее, могло ждать, если бы ранее намеченный сценарий не сорвался самым чудесным образом.

Итак…

Ближе к вечеру из числа людей, пролежавших весь день на площади, поляки отобрали «наиболее активных граждан» и погнали на расстрел в сторону реки Котры[8].

Но в этот момент…

Из-за леса показалась первая танкетка с красной звездой на башне. Это на выручку братьям-белорусам спешил летучий отряд красноармейцев во главе с капитаном Чернявским.

Два броневика и два танка из передовой колонны оказались по завязку набитыми оружием, которое сразу же раздали жителям окрестных деревень. С их помощью Скидель быстро очистили от ненавистного врага.

Похожая история случилась и в соседнем Гродно, где поляки за два дня казнили около сотни человек.

Однако ни Фролушкин, ни Плечов ещё ничего не знали об этих печальных событиях.

И даже могущественный Цанава, по всей видимости, не знал о том, что произойдёт в ближайшие дни…

Семнадцатого сентября Шурик, которого Ольга, руководствуясь своим пока ещё недолгим материнским опытом, справедливо считала «ранней пташкой», почему-то упрямо не хотел просыпаться.

Может, он, каким-то особым, данным свыше младенческим чутьём определил, что сегодня воскресенье, у любящих родителей — долгожданный (единственный в неделе!) выходной, и ему следует предоставить им редкую возможность полноценно отдохнуть?

Но ещё в шесть утра по находящейся всего в нескольких сотнях метров от их нового дома автомобильной дороге прогрохотала первая колонна тяжёлой военной техники; за ней вторая, третья…

Чтобы не тревожить жену, Славка тихонько поднялся и пошёл на кухню, окна которой выходили на новое шоссе. Отодвинул шторки и пристально вгляделся вдаль.

Неужели война?

Не зря же её тошнотворный запах висел в воздухе уже несколько лет!

А?

Предчувствия не обманули Ярослава Плечова.

Несколько часов тому назад передовые части Белорусского и Украинского фронтов перешли советско-польскую границу. И сейчас за ними следом в западном направлении спешно устремились вспомогательные и тыловые службы…

По роскоши Несвижский замок ничуть не уступает ни одному всемирно известному монаршему дворцу.

Одно лишь количество комнат — 365 (по числу дней в году) на протяжении многих веков неизменно изумляет и впечатляет любого путешественника.

По этому поводу местные старожилы любят шутить (а некоторые и вовсе утверждают со всей серьёзностью!), что, согласно древней традиции, очередной владелец хором еженощно укладывался спать в новом месте[15]…

Кто знает, как было на самом деле?

Ведь давно известно: хозяин — барин! И у каждого, как говорится, свои тараканы!

Однако продолжим наше повествование…

Каждое помещение украшали королевская мебель, редкие персидские ковры, полотна именитых художников, уникальные коллекции хрусталя, оружия, монет и медалей.

Кроме того, в замке находилась уникальная библиотека из двадцати тысяч томов и архив Великого княжества Литовского.

Но всё это великолепие моментально меркло перед привезенными из Константинополя золотыми статуями евангельских апостолов, отлитыми, как уже неоднократно говорилось, в полный рост.

Хранились они в тайном месте — «скарбце», то есть специальном хранилище, оборудованном глубоко под землёй.

Однако дверь, скрывавшая ведущие вниз ступеньки, оказалась на замке. И профессор Фролушкин в первый (но не в последний) раз искренне пожалел об отсутствии Лаврентия Фомича.

Столь несущественные проблемы всемогущий нарком разрешил бы в мгновенье ока.

Однако не всё ещё потеряно — ведь Цанава обещал присоединиться к ним, как только покончит со своими служебными делами…

Путь к святая святых, то есть к месту, где хранились золотые статуи, первоначально был известен лишь князю и его управляющему замком.

Но шло время, и тоннель стал доступен для более широкого круга лиц, который включал в себя и научных сотрудников, и действующих священников, и даже любознательных местных мальчишек.

Однако, как мы знаем, за минувшие столетия ничего особенно выдающегося в Несвиже никто так и не нашёл. А саму дверь, ведущую в подземелье, церковники надёжно заперли, дабы уберечь историческое место от наплыва разного рода авантюристов и ротозеев.

Что делать?

Фролушкин предложил дожидаться Лаврентия Фомича Цанаву.

А пока…

К примеру, можно было посетить расположенный на территории дворцового комплекса костёл Наисвятейшего Божьего Тела, построенный итальянским зодчим Джованни Бернардони по собственному проекту ещё в шестнадцатом веке.

Плечов, втайне от профессора много месяцев подряд штудировавший особенности европейской средневековой архитектуры, только этого и ждал.

Спустя всего несколько минут они оба уже наслаждались незабываемым видом центрального фасада величественного древнего сооружения, увенчанного цитатой из 8-го стиха 5-го псалма Давида, естественно — на латыни: «Поклонюсь святому храму твоему в страхе Твоём».

Оставалось только войти в гостеприимно распахнутые двери.

А там…

Чего там только не было!

Ярослав, естественно, давно знал в деталях обо всех достоинствах и недостатках нефов[16], апсид[17] и прочих оригинальных элементов архитектуры Несвижской жемчужины. И всё равно продолжал восторженно оглядываться по сторонам, восхищаясь и вдохновляясь окружающей его красотой…

Особенно впечатлило молодого учёного монументальное полотно «Тайная вечеря» кисти придворного художника Радзивиллов Ксаверия Доминика Геского, украшающее главный алтарь католического храма.

Поражённый до глубины души, Яра не мог сдвинуться с места до тех пор, пока на его плечо не опустилась рука, тяжесть которой агент уже знал.

— Товарищ нарком? — вопросительно пробормотал он, медленно поворачивая голову.

— Так точно. Собственной персоной.

— А где батя?

— Чей?

— Мой… Фёдор Алексеевич…

— Это я у тебя хотел спросить.

— Странно… Что-то на сердце у меня сегодня неспокойно… Может, какую беду вещует?

— Предчувствия игнорировать нельзя. Так что — сплюнь! И — быстро во двор! Я налево, ты — направо. Если раньше не встретимся — жди меня у центральных ворот костёла через пятнадцать минут.

— Слушаюсь, товарищ нарком.

— Кстати, со мной ещё несколько человек. Может, их тоже подключим к поиску?

— Не вижу необходимости. Пока.

— Согласен.

Они одновременно выбежали на улицу и стали действовать по намеченному плану.

Сначала повезло Цанаве. Именно ему удалось обнаружить пропавшего профессора в расположенной неподалёку часовне.

Фролушкин стоял на коленях перед облачённым в монашеское одеяние худощавым парнем не старше тридцати лет, безучастное бледное лицо которого покрывал нетронутый юношеский пушок, совершенно не свойственный мужчинам такого, достаточно зрелого, возраста, и… безутешно рыдал.

Небольшая приземистая часовня (у католиков — капличка) с узким окошком по фронтону была построена в середине XVIII века неким Скандербегом Булгариным, предком русского писателя Фаддея Булгарина.

Нередко её называют «Башней Убийцы».

Почему?

Однажды Скандербег застрелил из ружья своего соседа — помещика Узловского, и в соответствии с Литовским Статутом был обязан заплатить его родственникам «виру» («поголовье»), то есть, по сути, отступные или откупные — кому как угодно.

Состоявшийся вскоре суд постановил отдать потерпевшим целый ряд деревень и вместе с ними — крестьянских душ. Но ещё задолго до этого решения родственники погибшего начали шантажировать обвиняемого с целью увеличения размера компенсации. Вот он и решил во искупление грехов построить «вежу» — небольшую башню, куда стали помещать невольных убийц.

С тех пор в костёле, по просьбе Булгарина, неподдельно сожалевшего о случившемся, ежегодно стали служить мессу-молебен по невинно убиенному помещику Узловскому. За это Скандербег заплатил служителям храма на 350 лет вперед…

В этой самой часовне и нашёл Плечов своих «подельников».

Картина вызывала умиление и сострадание.

Явно неадекватный монах.

Всемирно известный учёный, стоящий перед ним на коленях.

И утешающий его нарком НКВД с далеко не однозначной репутацией…

— Батя, кто это? — еле выдохнул Плечов, поднимая профессора с колен.

— Мой сын… Павлик…

— Он что, не разговаривает?

— Нет.

— А понимает?

— Не всё…

Послушник кивнул узким, выпирающим подбородком и криво улыбнулся, обнажая редкие, начинающие чернеть зубы. После этого без лишних слов задрал рукав рясы и продемонстрировал присутствующим свои руки — тощие, покрытые глубокими кровавыми ссадинами и фиолетовыми синяками. То ли его держали связанным, то ли пытали, избивая какими-то, как любят выражаться эксперты-криминалисты, «колюще-режущими предметами…»

— Кто так издевался над ним? — зло спросил Цанава.

— Бог его знает, — тяжело вздохнул Фёдор Алексеевич. — Я хотел поговорить с епископом, но не смог его найти.

Вдруг снаружи донёсся какой-то шум. Противно заскрипели давно не смазываемые петли. Куда-то девалась (как будто испарилась!) и без того узкая щель между дверью и коробкой, через которую в глубь часовни ещё недавно проникали слабеющие с каждым осенним днём солнечные лучи…

Лаврентий Фомич обнажил пистолет и бросился к выходу.

Он был заперт!

— А, чёрт… Хотите верьте, хотите — нет, но я нутром чувствовал, что благодаря вам непременно влипну в какое-то дерьмо… С нашей гнилой интеллигенцией надо круглосуточно держать ухо востро. Эй, там, снаружи, кто-то слышит меня?

В ответ — только гулкое эхо.

Тогда Цанава направил ствол в потолок и нажал на спусковой крючок, удостоившись за это укоризненных взоров товарищей по несчастью, искренне переживавших за сохранность народного добра.

Несколько минут спустя в дверь кто-то постучал. Сначала рукой, затем прикладом.

— Товарищ нарком, вы там?

— Тут, конечно, где же ещё! Это ты, Балабанов?

— Так точно!

— Открывай немедленно.

— Чем? У меня ключа нет.

— Попробуй стрельнуть в замок…

— Не поможет… Здесь такая махина — три дня сбивать кувалдой придётся.

— Понял… Ты один или с кем-то ещё?

— Один. Козырев за углом остался.

— Так свистни его сюда. Быстрей!

— Лёха!

— Ов!

— Ко мне!

— Иду…

— Сколько раз можно повторять? Отвечать надобно исключительно по Уставу!

— Слушаюсь!

— Не «слушаюсь», а «есть»…

— Что есть?

— Есть, товарищ сержант госбезопасности.

— А… Понял…

— Учи Устав, Лёха, не то ты у меня из наряда до конца дней своих не вылезешь…

— Так точно, товарищ сержант!

— Что «так точно», что «так точно»?

— Отставить, Балабанов! — заорал Цанава из глубины часовни. — Меньше говори — больше делай!

— Есть!

— Пошли Козырева за настоятелем, а сам оставайся возле двери.

— Есть!

— И не вздумай отойти — голову сверну…

— Мы-ы-ы, — громко промычал юродивый послушник, тыча пальцем себе под ноги.

Профессор жестом отослал неразумного сынка в дальний левый угол помещения и принялся рьяно разгребать землю в указанном им месте. Вскоре его руки нащупали нечто вроде деревянного настила, посреди которого торчало металлическое кольцо. Подоспевший на помощь Ярослав потянул за него, и взорам собравшихся открылся вход в подземелье.

Павлик, взявший на себя роль проводника, первым начал спускаться вниз; потом — старший майор Цанава; за ними — Плечов и Фролушкин.

Правой рукой Лаврентий Фомич твёрдо сжимал рукоять пистолета, левой — продолговатый корпус ручного фонарика.

Похоже, нарком оказался единственным из всех членов дружного коллектива, кто давно предполагал именно такое развитие событий и заранее готовился к нему.

Что это? Интуиция, профессиональная, так сказать, «чуйка»? Или же ему больше остальных было известно о сокровищах Несвижского замка?

Последнее предположение в глазах маститых учёных выглядело весьма сомнительным, но всё же…

Тоннель оказался достаточно широким, к тому же с каждым метром он всё больше увеличивался в размерах, пока не стал таким, что в нём мог свободно передвигаться, даже не нагибаясь, человек самого высокого роста.

— Красота… — обнажил белые ровные зубы Лаврентий Фомич. — Будто в метро гуляем!

— Про метро вы, конечно, загнули, — возразил Фролушкин. — Однако — чистая правда — никакого дискомфорта я лично пока не ощущаю.

— В отличие от Балабанова и Козырева, — усмехнулся старший майор. — Представляю, какие чувства будут испытывать они, когда войдут в часовню и обнаружат, что там никого нет.

— И это правда. Насчёт нас с Ярой они переживать не станут, а вот ваше отсутствие наверняка повергнет их в ужас!

— Ничего. Небольшой стресс иногда полезен для общего здоровья!

— Стресс… Вы даже такие слова знаете?

— А то! Я недавно читал работы Уолтера Кэннона[18]. Причём — в оригинале!

— Вы нас искренне удивили, Лаврентий Фомич. Даже не удивили, сразили, как говорится, наповал.

— То ли ещё будет, господа!..

— Ме-бе-ме, — опять забормотал Павел, останавливаясь у развилки, после которой тоннель делился на две ветки — так, видимо, он пытался указать направление, в котором им следовало двигаться, то есть вправо.

Но только компания вошла в поворот, как впереди оглушительно громыхнул одинокий выстрел.

— Ложись! — мгновенно среагировал Цанава.

— Ба-бах! — снова раздался угрожающий звук, и что-то просвистело над головами.

— Покушение на наркома… — зло констатировал Лаврентий Фомич, без промедления бросаясь в погоню. — Тридцать лет расстрела без права переписки!

— Ого-го, — указал в противоположную сторону юродивый. — Ай-яй-яй!!!

— Что, что ты хочешь сказать, сынок?

Сумасшедший послушник сначала развёл в стороны неуклюжие руки, затем несколько раз подряд сомкнул их на животе.

— Похоже, что там, впереди, тоннель снова сходится…

— У-у-у, — закивал Павел.

— Я понял, — хмуро улыбнулся Плечов. — Он предупреждает, что нас могут обойти сзади и напасть с тыла. Ладно… Ждите меня здесь. Я скоро!

— Будь осторожен, Яра.

— Не волнуйся, отец. Ничего с нами не случится. До самой смерти.

Он бросился назад, к развилке, и в кромешной тьме повернул налево. Прильнул спиной к стене тоннеля и начал медленно двигаться вперёд.

И вдруг вдали блеснул тусклый огонёк.

«Нет, это конечно же не фонарь Цанавы»…

К счастью, через несколько метров в стене оказалась какая-то неглубокая вмятина, ниша, в которой когда-то, судя по всему, стояла статуя.

Плечов забился в неё и стал терпеливо ждать.

Когда сгорбленная фигура в сутане с зажжённой керосинкой в правой руке наконец поравнялась с ним, Ярослав что было сил залепил своим неслабым кулаком по скрывавшемуся под балахоном лицу.

Такого удара не смог бы вынести ни один самый тренированный соперник.

Однако незнакомец каким-то странным образом всё же устоял на ногах!

Он только взвыл диким голосом не столько от боли, сколько от неожиданности и попытался выхватить заткнутый за широкий пояс пистолет.

Но не тут-то было!

Заученным движением Плечов выбил оружие и принялся наносить удар за ударом, пока противник не упал.

Яра посветил лампой.

«Чёрт, больно знакомая рожа… Только — чья? Жаль… немного перестарался, так разукрасил несчастного, что его и мать родная теперь не сразу узнает!»

Плечов схватил за ноги недвижимое тело и поволок туда, где его поджидали Фролушкин и Павел.

Как вдруг…

Сзади раздался грозный окрик.

— Стой! Стрелять буду! Руки вверх!

Конечно, в других условиях Яра сразу бы узнал Цанаву, но здесь, в тёмном подземелье, где многоликое эхо до неузнаваемости искажает каждый голос, ошибиться было немудрено.

Он бросил поверженного врага посреди тоннеля и начал медленно поднимать руки, одновременно поворачивая голову на звук.

В это время «труп» ожил, вскочил, ударил Ярослава, развернулся и, петляя, помчался прямо на Лаврентия Фомича.

От неожиданно нарком опешил и вместо того, чтобы выстрелить в противника, отпрянул в сторону.

— Упустили! Прошляпили! — орал на него Плечов, но было уже поздно — незнакомца и след простыл.

— Откуда я мог знать, что это ты? — неуклюже оправдывался Цанава, прекрасно осознавая свою вину.

Яра молчал.

— Ну, скажи хоть что-нибудь…

— Тьфу на вас! Легче?

— Конечно, дорогой. Конечно, легче… Я ведь уже было подумал, что ты онемел от досады. — И вообще никуда этот гад от нас не денется. Достанем — и обезвредим. Вопрос времени… Вот выберемся наверх — и дам указание оцепить город. Только никому не рассказывай о моём косяке…

— Ладно. Будете должны.

— Ты только скажи — я сразу… Договорились?

— Лады, товарищ старший майор!

«И чего вдруг профессор вспомнил о кротах? Неспроста это, неспроста… Пчоловский наверняка следил за нами и мог сделать правильные выводы — зная о содержании записки, это было нетрудно… А раз так, мы действительно должны приготовиться к любому, самому неожиданному, самому непредсказуемому развитию событий.

Как говорит младший лейтенант Бурмистренко, „кабы чего не вышло“. Тем более что здесь моему бывшему сослуживцу известна каждая тропа, каждый лаз, каждый подземный ход… Стоп! Ключевое слово — „подземный“!

Похоже, Фёдор Алексеевич полагает, что один из тоннелей ведёт и до заброшенного кладбища… А это — немалая проблема!

Выходит, у противника есть шанс раньше нас добраться до золотых апостолов».

— Эй, батя, хорош спать.

— Что? Что опять стряслось?

— К счастью — ничего. Пока!

— Сколько времени?

— Часы напротив.

— Семнадцать ноль-ноль… И два часа не поспал.

— Пошли.

— Куда?

— В замок. С инспекцией.

У могильной плиты втихаря покуривал высоченный парень, запахнутый в плащ-палатку обычного защитного цвета. Её полами он умело защищал свою папироску от непрекращающегося дождя и резких порывов обычного в этих местах северо-западного ветра.

Второй сотрудник органов «метил» территорию с наружной стороны ограды дворца Радзивиллов.

На наших героев он не обратил ни малейшего внимания, а вот курильщик сразу взял обоих под прицел своих карих глаз.

— Вы куда, товарищи?

— К вам.

— Стоять. Проход временно запрещён!

— Да мы по делу.

— Сначала представьтесь!

— Я — профессор Фролушкин, руководитель научной экспедиции по изучению архитектурных памяток города Несвижа, а это мой помощник — аспирант Плечов. Может, слыхали?

— Так точно — слыхал! Сержант госбезопасности Салов… Чем могу быть полезен?

— Ничем. Нас интересует, как вы несёте службу.

— И как — на ваш взгляд?

— Молодца! Никто не беспокоил?

— Вы первые…

— И ничего необычного во дворце не происходило?

— Что вы имеете в виду?

— Привидения не мерещились, призраки не шалили?

— Я во всякую бесовщину не верю. Чуть что — пальну из нагана — и поминай, как звали! Правда… Не знаю, стоит ли даже упоминать о такой мелочи.

— Стоит… Стоит, товарищ сержант… В нашем деле важна каждая деталь.

— Однажды мне показалась, что прямо подо мной кто-то скребётся. Шур-шур-шур… Через пять минут звуки повторились.

— Ну и…

— Я влево, вправо — никого… А они — оттудова, из-под земли, прямо, как из преисподней.

— Может, крот?

— Кто его знает…

— Вы здесь надолго?

— Пока — до утра. А дальше — как начальство рассудит. Это же не караул, где через каждые два часа — смена.

— Ежели нечто подобное будет повторяться — сразу шли к нам нарочного… Вон хотя бы того хлыща!

— Это не хлыщ… Лейтенант Бальбуза!

— И ты не смеешь приказывать старшему по званию?

— Ага.

— Тогда оставь его вместо себя — и бегом к нам.

— Понял. Васька говорил, что вы стали на постой у пани Микульской?

— Ну, эта фамилия нам ни о чём не говорит. А звать хозяйку Ядвигой Мечиславовной.

— Она.

— Сколько тут ходу? Пять минут — не более. Так что не медли. Бросай всё — и ноги в руки.

— Есть, товарищ профессор!

— И где вы пропадали? — строго поинтересовался младший лейтенант Бурмистренко, встречавший учёных на крыльце съёмного дома.

— В замке, — добродушно признался Яра.

— Кто вам дал такое право? Без меня!

— Так ты же дрых без задних ног! — опустил его на землю профессор.

— Да… Дела, — почесал затылок чекист. — Получается, я не выполнил приказ: и днём, и ночью по пятам?

— Похоже на то.

— Вы только Лаврентию Фомичу ничего не говорите, ладно?

— Договорились.

— И ещё… Вас больше никто не видел?

— Нет. Только сержант Салов.

— Ванька? Он — мой лучший товарищ и меня не сдаст!

— Слава богу!

— А лейтенант Бальбуза?

— Тот бродил по периметру, и мы могли видеть только его спину!

— Повезло…

— Кому?

— Естественно — мне! Только впредь больше никакой самодеятельности… Ясно?

— Так точно, господин фельдмаршал.

— Прекрати издеваться, Ярослав Иванович. Мы ведь друзья?

— Ну почти…

— Ладно — соратники.

— Точнее — сообщники.

— Хорошо, пусть будет так. Но на данном этапе наши интересы совпадают.

— А вот тут ты прав. Стопроцентно.

Спать совершенно не хотелось.

Душу терзало смутное, неуёмное чувство тревоги, и Плечов, повинуясь мысленному приказу каких-то неведомых высших сил, решил действовать. Сначала, стараясь не поднимать лишнего шума, выскользнул из-под тёплого одеяла, под которым продолжал мирно посапывать младший лейтенант Василий Бурмистренко, затем оделся, вынул из тумбочки фонарь, верёвку и, постоянно озираясь по сторонам, направился в сторону темневшего вдали замка.

Благо, дождь наконец прекратился.

Нигде не было ни души.

Ни по дороге, ни вдоль ограждения, ни у ворот, ни у могильной плиты!

— Ваня!

В ответ — лишь мёртвая тишина.

«Блин! Откуда такие неоднозначные ассоциации?»

Ярослав направил луч фонаря в сторону пруда и сразу заметил тело в армейской плащ-палатке, прислонённое к стволу берёзы, у которой они с профессором ранее устраивали краткосрочный привал.

— Иван!

Он бережно распахнул дождевик. В груди Салова зияла рана, из которой струилась густая, не успевшая свернуться, кровь. Значит, со времени ранения прошло не более десяти минут!

Яра наклонился, чтобы измерить пульс на сонной артерии чекиста, и сразу почувствовал, что в его спину упёрся холодный металл. Может, и не такой холодный, а, возможно, и не металл вовсе… Но такое прикосновение настоящий профессионал не спутает ни с каким другим.

— Тёса, ты?

— Я, Слава… Я!

— Чего медлишь?

— А куда спешить? Двое из охранения уже мертвы, кто ещё может прийти тебе на помощь? Уж не профессор ли?

— Он спит.

— Вот видишь, значит, и этот — крайне утопический — вариант тоже отпадает.

— Что ты от меня хочешь?

— Ничего. Если считаешь нужным — можешь раскрыть мне тайну двух «л»… Вы ведь разгадали, что кроется за этими буквами, не так ли?

— Ты сознательно написал их слитно, чтобы сбить нас с толку? — попытался потянуть время Ярослав, в поисках спасения тщательно ощупывая глазами небольшое пространство вокруг берёзы, освещённое его же фонарём, выпавшим из рук.

— Так точно, дорогой мой друг. Ну…

— Речь идёт о логойском локте, — начал водить за нос оппонента Плечов, чтобы тот при определении места нахождения сокровищ ошибся хоть на несколько сантиметров. Может, то лишнее время, которое потратит противник, продлит хоть ненадолго и его — Ярослава — жизнь?

— Что за хренотень?

— Средневековая мера длины. Хотя многие современные исследователи не без оснований сомневаются в её существовании.

— Считай, что я тоже в их числе. Но если перевести в метрическую систему мер…

— То выйдет что-то около пятидесяти сантиметров, — упрямо продолжал гнуть свою линию хитрый сексот.

— Сорок на пятьдесят, — двадцать метров. Прекрасно. Откуда начать отчёт?

— От «ц»…

— А это?

— Цментаж, то есть кладбище!

— Но здесь нет ничего подобного.

— Возьми мой фонарь.

— У меня есть свой!

— И посвети правее берёзы… Видишь могильную плиту? — продолжал блефовать Яра, ничего не упоминая о часовне, как о главном ориентире в поисках золотых апостолов. — От неё и начинай отсчёт…

— Понял! — «Пчоловский» занёс ногу, чтобы сделать первый шаг навстречу вожделенным сокровищам и… Тут снова хлынул дождь!

— Топай быстрей под навес! — грубо распорядился лжедиакон (кстати, так и не снявший католической рясы) и, подтверждая решимость своих намерений, сильно ткнул Плечова в бок всё тем же стволом.

Тот, делая вид, что ему чертовски больно, начал потихоньку оседать на землю. И в этот момент его глаз наконец-то выхватил из тьмы то, что было нужно — наган Салова, лежащий совсем рядом в поникшей траве.

Яра театрально рухнул на колени и сжал такую желанную рукоять.

— Ну, пошёл! — «Марек» ткнул бывшего товарища ногой в зад, затем ещё раз и ещё, пока они оба не очутились под крышей невысокого строения, с виду напоминавшего обычный сельский амбар — однажды Славка уже скрывался там от дождя — только в компании профессора Фролушкина, его сына Павла и младшего лейтенанта Бурмистренко.

— Может, поговорим? — предложил «Пчоловский» после затянувшейся паузы, во время которой он с тоской разглядывал затянутое тучами небо, не находя в нём и малейшего просвета ни в одном из направлений.

— Давай…

— Тебя таки взяли на работу в секретно-шифровальный отдел?

— О чём ты, тёса?

— В глаза мне смотри!

— Ночь на дворе, что можно в них увидеть?!

— И правда… Какое у тебя звание?

— Аспирант. Я закончил МИФЛИ и сейчас работаю в Минске.

— А здесь что делаешь?

— Как и ты — ищу тайный скарбец, где хранятся золотые апостолы.

— Жаль, дождь всё перебил. А дожидаться утра — я не имею права! Ибо к тому времени здесь будет полно наших с тобой «коллег».

— Вот-вот. Поэтому лучше не тянуть время.

— Тебе так не терпится расстаться с жизнью?

— Ничего с нами не случится до самой смерти, — припомнил полюбившееся изречение, неведомо как и когда оказавшееся в его репертуаре, Яра.

— А ведь ты прав, философ! — вынашивая какой-то свой, потайной замысел, «диакон» криво улыбнулся и направил ствол на грудь своего пленника. — Молись, облегчи, так сказать, напоследок душу.

И тут со стороны незапертой калитки, через которую Плечов проник в сей заброшенный уголок, раздался душераздирающий крик:

— Сынок!!!

«Пчоловский» резко повернул голову на звук и, не целясь, выстрелил.

Этой мизерной доли секунды вполне хватило для того, чтобы Ярослав, в свою очередь, выхватил из-за пазухи припрятанный наган и нажал на спусковой крючок.

Как ни странно — попал.

Противник выронил оружие и схватился за правое плечо.

А Славка уже наносил удары по его телу. Руками, ногами… Пока разошедшегося самбиста не оторвали от жертвы два дюжих молодца из местного управления НКВД, приказы которым отдавал младший лейтенант Бурмистренко.

— Теперь обыщите их обоих! — фыркнул Василий и сплюнул кровью — с утра у него расшатался и теперь сильно болел коренной зуб.

У Плечова не нашли ничего, если не принимать во внимание табельное оружие сержанта Салова (которое впоследствии обернётся чуть ли не главной уликой против молодого учёного), а вот у диакона под сутаной оказалось кое-что неожиданное и довольно интересное.

— Ты погляди… — один из бойцов, осматривавший задержанных, вскоре протянул младшему лейтенанту… удостоверение сотрудника центрального аппарата ГУГБ НКВД СССР!

И без того вытянутое книзу, яйцевидное лицо Василия ещё больше увеличилось в размерах — из-за окончательно отпавшей челюсти.

— Лейтенант госбезопасности Пчелов! — деловито добил его «священник». — Откомандирован в Белоруссию для выполнения секретного задания, ясно?

— Так точно!

— Кто здесь старший?

— Я!

— Звание, фамилия?

— Младший лейтенант Бурмистренко!

— С этой секунды поступаете в моё распоряжение.

— Есть!

— Удостоверение верните…

— Пожалуйста.

— И смотрите в оба за этими лжеучёными.

— Да-да, конечно. Товарищ Цанава нас предупреждал.

— Лаврентию Фомичу — привет.

— Передам… Непременно… Да…

— Что ещё?

— Разрешите полюбопытствовать, что тут случилось?

— Он, — Пчелов ткнул пальцем в своего бывшего сослуживца, — убил вашего товарища.

— Ваньку?

— Я ему в документы не заглядывал. Труп — у берёзы. Установить личность погибшего будет нетрудно…

— У, гад!.. — Василий замахнулся и врезал рукоятью своего револьвера по зубам задержанного. — Моего лучшего друга, сволочь, порешил… А лейтенант Бальбуза — куда девался?

— Это мне не ведомо, — равнодушно повёл оком «лейтенант». — У него спрашивайте!

(Ярослав от такой небывалой наглости «проглотил язык» и не мог сказать и слова!)

— Говори, падло, куда Лёньку девал?

Младший лейтенант собирался ещё раз заехать по лицу главного подозреваемого в убийстве его коллег, но в этот момент у калитки припарковался шикарный чёрный автомобиль, из которого вышел — нет, выпорхнул старший майор Цанава.

Бурмистренко мгновенно отказался от первоначальной задумки и на всех парах помчал навстречу высокому начальству.

— Разрешите доложить, товарищ нарком!

— Докладывай.

— Мною арестована…

— В нашем рабоче-крестьянском государстве арестовать любого, самого обычного, гражданина может суд и только суд.

— Виноват… При проведении незаконных мероприятий на вверенном нам объекте, задержана группа вражеских лазутчиков… К сожалению, не обошлось без потерь. Погиб сержант Салов, пропал без вести лейтенант Бальбуза, от которого командование операцией по старшинству звания перешло ко мне. Младший лейтенант Бурмистренко.

— Вы уже отправили кого-то на поиски Бальбузы?

— Никак нет. Разрешите исправиться?

— Действуй.

— Сержант Коваленко! — завопил Василий.

— Я!

— Немедленно обследуйте периметр замка.

— Есть.

— Особое внимание уделяйте придорожным рвам, канавам. В случае обнаружения товарища лейтенанта или его тела — запустите сигнальную ракету.

— Есть.

— Выполняйте! Немедленно.

Крепкий молодой человек лихо развернулся и помчал по часовой стрелке вдоль высокого забора.

— При проведении данных мероприятий нам было оказано неоценимое содействие со стороны сотрудника центрального аппарата ГУГБ НКВД СССР товарища Пчелова, выполняющего секретное задание высшего руководства, — без заминки продолжил младший лейтенант Бурмистренко.

— Пчелов… Плечов… Голова кругом!

— Он, кстати, ранен.

— Кто?

— Наш столичный коллега.

— Кем?

— Одним из вражеских агентов, за которыми вы поручили вести наблюдение.

— Понял. Представьте мне героя.

— Слушаюсь… Товарищ лейтенант…

Василий огляделся по сторонам и беспомощно развёл руками:

— Его нигде нет.

— А как вы узнали, что он — сотрудник центрального аппарата?

— Стажёр Максимец нашёл под рясой соответствующее удостоверение установленного образца.

— Вы думаете, отправляясь на секретное задание, агенты непременно берут с собой ворох документов?

— Не знаю…

— Ну, давай его сюда.

— Кого?

— Не кого, а чего — удостоверение, мать твою так! — начал выходить из себя старший майор — с ним часто случались подобные перепады настроения.

— Я его вернул… Законному владельцу… По его же просьбе.

— Ой, чувствую, плачет по тебе трибунал, младший лейтенант!

— Но…

— Сдать оружие!

— Есть!

— Товарищ стажёр!

— Я!

— Примите клиента. И не спускайте с него глаз. До очередного распоряжения свыше.

— Слушаюсь.

— Отвечать надо строго по Уставу или вам, как стажёру, это не известно?

— Есть, товарищ нарком!

— Вот так будет правильно…

Руки Плечова были туго стянуты за спиной крепкой бечёвкой. Размокнув, она въелась в тело, но внешне Яра никак не выказывал своих физических страданий. Напротив — выглядел бодрым, уверенным, спокойным; больше беспокоился не о собственной шкуре, а о судьбе профессора.

Конечно же нарком мог мгновенно избавить его от изнуряющей боли, но не спешил, ибо был прекрасно осведомлён о недюжинных способностях Ярослава в деле самозащиты без оружия.

Руки связаны? Так ведь разговору по душам это не помеха…

— И как ты умудрился оказаться в такой позе, а, орёл?

— О чём вы?

— Как дался себя связать? Ведь мог запросто отметелить их всех! (Он прекрасно помнил, как на одной из тренировок, больше походившей на мастер-класс, Плечов легко уклонялся от лихих атак трёх лучших бойцов белорусского НКВД, а затем, по кивку его подбородка, надолго уложил лихих чекистов на пол).

— А я имел такое право? — скривил рот в ухмылке пленник.

— Нет. Сопротивление властям — уголовно наказуемое преступление.

— Вот видите. А говорите…

— Признаюсь честно: это единственное обстоятельство, заставляющее меня усомниться в том, что ты вражеский лазутчик.

— Как профессиональный философ, всячески одобряю ход ваших мыслей.

— Остальное свидетельствует против тебя.

— Ничего. Время, как говорится, расставит все точки над «i»…

— Согласен.

— Как отец?

— Имеешь в виду профессора?

— Да.

— Плохо. Ему оказали первую медицинскую помощь, но её явно недостаточно.

— Распорядитесь поместить Фёдора Алексеевича в больницу и обеспечьте квалифицированный круглосуточный уход за ним.

— Ты мне приказываешь?

— Да.

— Терпеть ненавижу такого обращения.

— Вы мне всё-таки должны. Два раза.

— Уже один…

— Товарищ нарком, разрешите доложить? — это на крыльцо подсобного помещения, под навесом которого протекала описываемая беседа, явился сержант Коваленко, по приказу Бурмистренко обследовавший окрестности.

— Валяй…

— Бальбузы нигде нет.

— Значит, рассматриваем два варианта. Первый — лейтенант мёртв, второй — он пособник этого вездесущего попа… Как же его?

— Пчоловского! — подсказал Яра.

— Вы, товарищ сержант, первым делом передайте указание моему водителю: немедленно доставить раненого профессора в больницу.

— Слушаюсь.

— Сами тоже поезжайте с ними. Сначала поместите Фролушкина в отдельную палату — как-никак всемирная знаменитость, затем вернётесь в отделение за подкреплением и ещё раз прочешете окружающую территорию. По окончании — доложите мне лично.

— Есть!

— Кстати, как тебя мамка величает?

— Колькой… — лицо сержанта покрылось густым румянцем, но в кромешной тьме этого, естественно, никто не заметил.

— Свободен, Николай. Повторяю: справишься — сразу доложишь.

— Есть!

Сержант вернулся буквально через минуту.

— Товарищ нарком…

— Ну?..

— Там какой-то юродивый привязался к профессору и не хочет отходить от него ни на шаг.

— Гоните его на хрен! Хотя нет. Возьмите с собой. Всё-таки родной сын…

— Куда едем? — попытался шутить Плечов, опускаясь на заднее сиденье великолепной наркомовской машины. — Неужели снова в Несвиж? Честно говоря, мне эта дыра уже изрядно надоела.

Однако Лаврентию Второму его юмор почему-то не пришёлся по нраву.

— Тебе там не понравится, — буркнул он сердито, давая понять, что «прения окончены».

— И всё же? Если не секрет, — не отставал Яра.

— На мою дачу. В Степянку[38].

Это мрачное строение в пригородном лесу возле Минска давно стало объектом многочисленных городских легенд-«страшилок».

Обыватели поговаривали, что в его подвалах нашёл свою смерть не один десяток злейших врагов «белорусского народа», а также… несколько местных красавиц, утехами которых периодически пользовался любвеобильный нарком.

Так это или нет — никто точно не знал.

«Может быть, именно мне наконец посчастливится разгадать тайну и поставить точку в этом вопросе?» — кисло улыбнулся Ярослав, через запотевшее стекло вглядываясь в очертания симпатичного двухэтажного особняка с колоннами и оригинальным балкончиком. Здание выглядывало из-за стволов высоченных корабельных сосен и растущего перед ними колючего кустарника, насаженного трудолюбивыми дачниками из НКВД вдоль быстрого и холодного ручья, через который они совсем недавно перекинули деревянный пешеходный мостик…

Прошло всего трое суток, а Яра уже окончательно утратил счёт не только часам, но и дням.

Да что дням!

Если честно, Плечов даже не мог сказать точно, какой сейчас на календаре месяц, хотя октябрь только-только полноценно вступил в свои права и, по логике, не собирался подходить к концу.

Утро начиналось с того, что его, связанного по рукам и ногам, цепляли за крюк, приклёпанный к тросу, продетому в кольцо, торчащее в потолке огромного зала на втором этаже наркомовской дачи, и, подвесив вместо «груши», начинали методично избивать…

Кто?

Сначала один, похожий на шимпанзе земляк Цанавы, в отсутствие наркома считавшийся на даче главным: сутулый, широкоплечий, с волосатой грудью и простоватым, не обезображенным интеллектом лицом, на котором выделялись огромный нос, покрытый какими-то ужасными гнойниками, и впалые беспросветные глаза.

Звали его Акакием. Что в переводе с греческого языка означает — незлобивый.

По идее владелец такого имени должен был отличаться фантастическим дружелюбием, да не тут-то было!

Ярослав впервые на своём жизненном пути встретил человека, которому возможность издеваться над себе подобными доставляла столько удовольствия.

Обычно равнодушные (чтобы не сказать — безучастные) очи Акакия начинали сиять, жирные губы растягивались до неприличия в счастливой улыбке, обнажая полный рот с двумя рядами огромных клыков, готовых впиться в горло очередной жертве.

Плечов поклялся себе при первой же возможности порвать в клочья эту звериную пасть, но связанные конечности не давали ему возможности осуществить задуманное.

Затем к Акакию присоединились двое мужичков: маленьких, тщедушных и чрезвычайно шустрых. У них была «коронка» — разбегаться, вскакивать на табурет и, используя его вместо трамплина, со всей силы въезжать подошвами сапог в и без того основательно разбитую физиономию пленника.

Яра в мыслях называл своих мучителей «братьями-акробатами»…

И не раз вслух грозился переломать им все кости.

Но садисты лишь посмеивались…

В среду, 4 октября, по-быстрому отобедав, Фигина взяла за руку маленького Шурика, которого не с кем было оставить, и отправилась в больницу.

Фёдор Алексеевич спал — тихий час! — и, чтобы не терять времени даром, Ольга, как и обещала супругу, решила переговорить с Лычковским.

Тот был в ординаторской не один, а с коллегой, как догадалась женщина — старым другом и, по всей видимости, довольно высоким руководителем в системе здравоохранения республики.

Вдвоём они устроили что-то вроде мини-консилиума, всецело посвящённого состоянию здоровья одного-единственного пациента — профессора Фролушкина.

Последние фразы произносились уже в присутствии Ольги, но диковинные термины на латыни ей абсолютно ничего не говорили.

— Вы к кому? — эскулапы наконец соизволили обратить внимание на застывшую в дверях миловидную женщину.

— К доктору Лычковскому.

— По какому поводу?

— Я супруга Плечова. Ярослава Ивановича.

— Ивановича?

— Да…

— Значит, он соврал, утверждая, что является сыном моего друга Фролушкина?

— Не совсем. Яра — сирота и действительно считает профессора своим отцом.

— Вот как? Значит, эта прелесть с вами рядом — Федькин внук?

— Ну да…

— Как тебя зовут?

— Сурик! — сообщил сквозь редкие зубы малыш.

— А где твой папа?

— Не знаю.

— Разве он не вернулся ещё из Несвижа?

— Нет.

— Странно. Странно…

— Слава забежал на минутку. И сразу умчался с Лаврентием Фомичом, наркомом внутренних дел, — разъяснила ситуацию Фигина.

— Куда?

— Не знаю. Мне об этом не докладывали…

Каждое новое избиение заканчивалась тем, что Плечова снимали с «крючка» и, бросив на пол, обливали водой, которую палачи набирали в вёдра прямо из протекавшего неподалёку ручья.

Как только жертва начинала приходить в себя, «братья-акробаты» подсовывали под нос чистый лист бумаги: «Пиши!»

Отвечать не было сил, и Яра лишь отрицательно качал головой.

Ближе к вечеру неизменно появлялся Цанава. «Давай, братец, колись, на какую разведку работал?»

Результат от этого не менялся.

Понедельник, вторник, среда…

Сколько ещё он сможет продержаться?

В конце коридора, у распахнутых дверей в одну из палат Фигина издали заметила худощавого молодого человека в монашеском одеянии. Тот издавал громкие нечленораздельные звуки, смысл которых вряд ли мог разобрать даже самый проницательный человек на свете, включая Михаила Львовича, но доктор — на то он и доктор, чтобы понимать любые, даже самые заблудшие, человеческие души.

Извинившись перед своей спутницей, Лычковский бросился вперёд и, не медля, стал оказывать страждущему другу первую медпомощь.

Наконец тот открыл глаза и улыбнулся подоспевшей Оленьке:

— А, доченька… Родная… Как я рад тебя видеть, как рад!

— Здравствуйте, папа… Как вы?

— Жив — уже неплохо. А где Слава?

— Не знаю.

— С ним что-то стряслось?

— Да как вам сказать…

— Прямо, честно, откровенно.

— Последний раз я, как и вы, виделась с ним в прошлое воскресенье. Цанава отпустил Яру домой… Вроде как попрощаться.

— Плохо, доченька. Надо его найти.

— Но как? Тем более что мне запретили это делать…

— Кто?

— Супруг.

— На то они и запреты, чтобы их нарушать!

— Вероятно, вы правы. Но…

— Никаких «но»… Мне так много надо ему сказать! А жизненные силы — не бесконечны. Они быстро уходят, и вот-вот иссякнут совсем.

— Может, доверитесь мне?

— Боюсь, ничего у нас не получится.

— Это почему же?

— Мне, кажись, удалось разгадать тайну местонахождения золотых апостолов, но это предположение придётся ещё проверить. Вводить тебя в курс дела с самого начала — слишком утомительное и неблагодарное занятие. А Яра поймёт всё с полуслова.

— Жаль…

— Да не обижайся ты — на то нет никаких уважительных причин.

— А неуважительных?

— Тоже нет.

— Хорошо. Я попытаюсь его найти.

— Спасибо. А сейчас — уходи. Нельзя, чтобы ребёнок видел деда в таком плачевном состоянии.

— Держитесь, папа, — Ольга крепко сжала руку раненого и, чмокнув его в давно небритую щеку, направилась к двери.

Вслед ей раздался требовательный голос доктора:

— Я вас очень прошу: подождите меня в ординаторской!

— Хорошо.

А уже через несколько минут Михаил Львович нагрянул в кабинет и с ходу заявил:

— Надо срочно разыскать Ярослава. Боюсь, долго Федька не протянет…

Домой из центра Минска проще всего было добираться на трамвае — по новой линии до «Завода Ворошилова»[39], но Фигина решила не торопиться. Тем более что Санька тоже не противился пешей прогулке.

Однако насладиться сполна свежим воздухом матери и сыну так и не удалось, ибо вскоре их догнал неприметный парень — не старше тридцати, в длинном чёрном пальто с приподнятым воротником и широкополой шляпе.

— Простите, вы супруга товарища Плечова?

— Да… А вы кто?

— Его коллега.

— Где он? — Ольга схватила незнакомца за рукав пальто.

— Я вас хотел об этом спросить!

— Не знаю… Уже несколько дней от Яры нет никаких вестей!

— Ну, хотя бы из Несвижа он вернулся?

— Да. Ещё в воскресенье. Но в тот же день уехал куда-то вместе со своим приятелем — наркомом НКВД Цанавой. Больше его никто не видел…

— Спасибо. Вы мне очень помогли… Правда. Ему, надеюсь, тоже.

— Как вас зовут?

— Чуть раньше я уже представился. Больше, к сожалению, ничего добавить не могу…

— Ясно, «коллега»… И всё же… Если от вас хоть что-то зависит, помогите нам вернуть отца и мужа, Христом Богом молю!

— Постараюсь.

— Если вдруг потребуется какая-то помощь — вы только скажите! Мы всё продадим, всё. Мебель, украшения, ковры.

— Простите, уважаемая Ольга Александровна, но я должен идти, дорога каждая секунда.

— Понимаю…

— Надейтесь. Надейтесь и ждите. Как любит говаривать ваш супруг: «Ничего с нами не случится до самой смерти!»

— О! Теперь я вижу, что вы знакомы.

— Не совсем так.

— Как это понимать?

— Я его знаю, а он меня нет.

— Интересно… Как бы там ни было, другого выхода, кроме как довериться вам, у меня нет.

— Вы правильно мыслите. До встречи, уважаемая Ольга Александровна.

— До свидания… Храни вас Господь!

Плечов лежал в углу «пыточной» и сплёвывал кровью прямо на высокохудожественный паркет с замысловатым узором. Он никак не реагировал на бой часов, пытавшихся известить его о том, что в столице великой Советской Родины и живущем по московскому времени братском Минске уже девять часов вечера.

С каждой секундой голова болела всё сильнее — так, будто её взяли в тиски и настойчиво сдавливают. Ещё миг — и она лопнет, словно перезревший арбуз…

Подошёл Акакий, пнул его в бок носком сапога, — так, на всякий случай, ради сомнительного удовольствия патологического садиста — и поковылял на первый этаж, шаркая больными ногами.

Братья-акробаты и те с плохо скрываемым презрением посмотрели вслед «соратнику». Мол, избиение лежачих — последнее дело, такое не приветствует никто и никогда.

«Хорошо, хоть с крючка сняли… Может, на сегодня это всё?

Или ещё не всё? И их грязные душонки жаждут продолжения „кровавого банкета“?

Так давайте, действуйте! Я готов… Ни к чему тянуть время! Чем быстрее закончится этот кошмар, тем лучше. Для всех нас».

Где-то внизу противно скрипнули двери.

— Ну, как вы тут? — раздался знакомый голос — властный, командный…

Перебивая-перекрикивая его, зазвонил телефон.

— Возьми трубу, Акакий! Пока я разденусь…

— Сейчас, Лаврентий Фомич, одну секунду… Слушаю… Это вас!

— И так ясно, что меня… Кто?

— Говорит, что земляк. И тёзка.

— Идиот! Тащи сюда телефон! Быстрее… Да, батоно Лаврентий… У меня… Простите, не знал. Я исправлюсь, слово чести… Живой, а как же… Подлечим немного — и посадим на поезд. Билет купим…

Речь оборвалась, и на даче воцарилось абсолютное молчание.

Волшебная, божественная и такая долгожданная тишина. Которую вдруг нарушил громкий крик одного из «братьев»:

— Он, кажись, помирает!

Цанава лично распутывал верёвки, которыми были оплетены конечности Плечова. При этом сочувствующе приговаривал:

— Вай, за что они тебя так? Звери какие-то, а не люди… Я ведь просил только припугнуть!

Остальные молчали, соорудив провинившиеся рожи.

— Что стоите как вкопанные?.. Делайте хоть что-нибудь!

— Может, позвать доктора? — наконец выдавил Акакий.

— Да где ж ты его найдёшь — в лесу и среди ночи?

— Ещё не так поздно — только половина десятого. К тому же у нас на даче для таких целей установлен телефон.

— Умный, да? А где же твой ум был, когда вы над живым человеком издевались? Это ж надо — избить до полусмерти великого учёного, да что там учёного — моего хорошего друга! И как только не стыдно, а?

— Так вы же…

— Молчать! О! Тащите его в машину — повезем в больницу…

Один из «братьев» попытался взять недвижимое тело под руки, второй — ухватился за ноги. И тут и их головы угодили в «капкан». Первая — под мышкой, вторая — под коленом.

— Помогите! Больно! — одновременно заорали «акробаты».

Цанава застыл с раскрытым ртом, от неожиданности он не мог не только двигаться, но и сказать хоть что-нибудь.

«Незлобивый» же бегал вокруг попавших в беду подельников, не зная, к кому из них сначала прийти на выручку.

По всей видимости, «акробату», который оказался в ногах Яры, досталось больше, ибо он затих первым. Акакий попытался разогнуть ногу самбиста и ему это почти удалось.

Но вместо того, чтобы безвольно повиснуть, нога эта вдруг резко распрямилась и врезалась ему в нос. Из не привыкших к такому обращению широких ноздрей мгновенно хлынула липкая красная жидкость, быстро залившая подпоясанную расшитым золотом ремнём шёлковую кавказскую сорочку — ахалухи.

Что-либо вытекавшее из чужих организмов только возбуждало садиста. Но это была своя, собственная, такая родная и незаменимая кровь!..

Увидев её (фактически впервые в жизни), гигант рухнул в обморок.

Плечов тоже не шевелился.

Но Лаврентий Фомич ещё долго не решался подходить к нему…

И только когда очухавшиеся «братья» снова опутали потерявшего сознание пленника верёвками (на сей раз — нежно и не очень туго!), он помог им снести Ярослава вниз и погрузить в свою машину.

А бедняга Акакий так и остался лежать на втором этаже в кровавой луже. Навсегда. Позже выяснится, что он страдал банальной гемофилией, то есть патологической несвёртываемостью крови…

Впрочем, насчёт «навсегда» автор сильно преувеличил. Во время следующего визита на дачу Цанава обнаружит тело своего верного слуги и распорядится закопать его неподалёку — в труднопроходимой лесной чаще.

Мудрствовать лукаво Лаврентий Фомич не стал. Он отвёз Плечова во всё ту же Вторую клиническую больницу Минска и настойчиво рекомендовал руководству медучреждения подселить молодого учёного к его духовному наставнику.

Положительные эмоции — тоже ведь лекарство!

Хотя конечно же увидев приёмного сына в таком ужасном состоянии, профессор испытал не только позитив…

Цанава сидел спереди.

Сзади — Плечов, Ольга и Павлик.

Машина, как уже говорилось — семиместная, так что места всем хватало.

Да ещё…

Прах Фролушкина тоже перемещался в Москву, но о содержимом запертой на ключ шкатулки, покоящейся средь личных вещей Ярослава, кроме него самого, не знал никто.

Лычковский, правда, известил наркома о последней воле профессора, но о том, как она будет выполняться — не сказал и слова.

Ехали долго.

Малыш почти всё время спал и своим поведением оказывал убаюкивающее действие на любящих родителей.

И только Павел не смыкал глаз. Он впервые путешествовал по стране и сразу — в автомобиле. Да ещё в таком комфортабельном!

Неподдельное восхищение постоянно меняющимися пейзажами выливалось в частое мычание и блеяние, которое откровенно раздражало пытавшегося дремать Лаврентия Фомича, но вслух своих эмоций нарком ни разу так и не высказал.

Что с дурака возьмёшь?

Ругайся не ругайся!

Ори не ори!

Всё напрасно!

Зачем тогда рвать голосовые связки?

За окнами мелькали сплошные леса, разбавленные гладью синеоких озёр, поля, долины полноводных рек, по берегам которых то тут, то там возникали новые рабочие посёлки… Электрические опоры, рельсы и шпалы бегущей вдоль шоссе железной дороги…

Однако самое большое изумление Павлика вызывали паровозы, часто встречавшиеся на их пути. Одни мчались в одном направлении с ними — на Москву, другие — в обратном, на Минск. Пыхтели, дымили, иногда издавали странные гудки, приводившие юродивого в восторг. Тогда он начинал хлопать в ладоши и радостно визжать.

И только когда совсем стемнело — затих.

Лаврентий Фомич предлагал поселить супругов в ведомственной гостинице. Но Яра наотрез отказался и назвал адрес, по которому их следовало доставить.

Цанава не спорил.

Тем более что местонахождение этой квартиры было ему хорошо известно — предусмотрительное начальство и само рассматривало её в качестве запасного варианта.

— Но помни… Завтра ровно в десять я заеду за тобой!

— Ладно.

— Только выйди во двор. Чтобы мне не пришлось гонять зря по этажам. И смотри, не проспи, философ!

Главный консультант этой книги генерал-майор СБУ в отставке, председатель Волынской областной организации ветеранов Украины (город Луцк), мой самый близкий друг Александр Александрович Булавин.

Огромное спасибо медицинскому, как я говорю, «лобби»: лауреату Премии Президента «100 лучших врачей Белоруссии» за 2000 год, хирургу высшей категории, на протяжении 32 лет заведовавшему хирургическим отделением Несвижской ЦРБ Игорю Модестовичу Богушу; заслуженному врачу Украины, заведующему гинекологическим отделением Волынского областного онкологического диспансера Юрию Фёдоровичу Рожанскому; заведующей кафедрой пропедевтики педиатрии и медицинской генетики Львовского национального медицинского университета имени Даниила Галицкого, доктору медицинских наук Елене Львовне Лычковской (внучке Михаила Львовича).

Самая искренняя благодарность — Сергею Владимировичу Чистякову, научному сотруднику музея-заповедника «Несвиж», одному из самых авторитетных специалистов по истории костёла и крипты князей Радзивиллов, автору целого ряда научных статей на затронутую тему.

Ну и — отдельной строкой, как в первой книге, хочу отметить бескорыстные старания Елены Микульчик (Минск) — замечательного эксперта белорусской кухни.

См.: Сергей Бортников. Секретный сотрудник. М.: Вече, 2017.

И.В. Сталин. Отчётный доклад на 18-м съезде партии о работе ЦК ВКП (б) 10 марта 1939 года.

Палендвица — сыровяленая свинина. Блюдо, чрезвычайно популярное в Польше, Белоруссии и Западной Украине.

Лариса Помпеевна Александровская (1902–1980) — белорусская советская оперная певица, народная артистка СССР (1940).

Пляц Воли переименовали в площадь Свободы задолго до описанных событий — ещё в 1934 году.

Сейчас Скидель — город-спутник Гродно.

Жолнеж — солдат (польск.).

Котра — небольшая река, протекающая по территории Литвы и Гродненской области Белоруссии; правый приток Немана.

Теперь — город на северо-востоке Польши, административный центр Подляского воеводства.

Тогда — деревня, а сейчас — агрогородок на автодороге Минск — Несвиж.

Правильное название: фарный костёл Наисвятейшего Божьего Тела, но некоторые люди (особенно православного вероисповедания) иногда говорят: «Костёл Тела Господня». Особой ошибки в этом нет… Так что не обессудьте, уважаемые коллеги — ревнители уникальной белорусской истории. А что значит «фарный» — объясню позже, когда для этого представится удобный случай. — С.Б.

Бульба — картошка (бел.). Даже как-то неудобно сегодня растолковывать такие, ставшие общеизвестными, понятия. — С.Б.

Драники — картофельные блинчики, очень популярные в Белоруссии.

Мирский замок — памятник средневековой архитектуры. Находится на территории посёлка Мир Кореличского района Гродненской области.

На самом деле в Несвижском дворце чуть больше сотни больших и малых залов. Но автор не собирается вносить коррективы в городские легенды, многим из которых уже несколько веков.

Неф — вытянутое помещение, ограниченное рядом колонн или столбов.

Апсида — пониженный выступ здания, перекрытый полукуполом или сомкнутым полусводом.

Американский психофизик, впервые в мировой практике употребивший термин «стресс» — ещё в 1932 году.

Крипта — одно или несколько подземных сводчатых помещений, где выставлены для почитания мощи святых и мучеников. Располагается обычно под алтарной и хоральной частями храма.

Именно такое количество саркофагов было указано в польской монографии 1937 года. Сейчас их значительно меньше — 70. Плюс 2 канопы и одна урна с прахом.

На самом деле, такие «окошки» есть лишь в крышках нескольких внутренних гробов, в которых захоронения произведены с использованием метода герметизации. Разглядеть через них останки — невозможно. Надеюсь, никто из вас, дорогие мои читатели, не станет обижаться на меня за этот маленький обман. — С.Б.

Уша — река, на которой стоит город Несвиж; левый приток Немана.

Вообще-то Голубым этот зал стали называть только после Великой Отечественной войны. Изначально он был Белым. — С.Б.

Фарный — значит, церковно-приходской, то есть принадлежащий исключительно приходу. Именно таковыми по определению являются большинство католических храмов Западной Белоруссии, в том числе и костёл Тела Господня в Несвиже.

Кульм — немецкое название городка в Богемии (ныне Чешская Республика). По-чешски — Хлумец. Неподалёку от этого населённого пункта войска русско-прусско-австрийской коалиции учинили разгром французскому корпусу генерала Вандама.

Логойск — город в Беларуси на северо-запад от Минска, центр одноименного района.

Дословно — с приятностью (польск.); по смыслу — с удовольствием.

Очевидно (польск.). Одно из наиболее употребляемых поляками слов, обозначающее безусловное согласие, одобрение и т. д.

Чемный — послушный, воспитанный (польск.). Старинное польское ругательство. Намёк на неаристократическое происхождение. Дословно — пёсья (собачья) кровь.

Гаспадыня — на белорусском языке будет «хозяйка». А на польском — господыня. Но подобные «метаморфозы» мы уже неоднократно обсуждали. — С.Б.

Дзякую — спасибо (бел.).

Смачнина — вкуснятина (бел.).

Хлопаки (польск.), то же самое, что хлопцы (укр.); то есть парни, ребята.

Проше бардзо (польск.) — дословно «очень прошу», по смыслу — «пожалуйста».

Городея — посёлок в Несвижском районе Минской области Белоруссии. Расположен на автодороге Несвиж — Новогрудок неподалёку от впадения реки Городейка в Ушу. Аарон Гдаль — первый из жителей Белоруссии, кому Лычковский сделал операцию на открытом сердце после неудачной попытки самоубийства.

«The Boston Medical and Surgical Journal» — одно из старейших и самых влиятельных в мире медицины изданий. Выходит в США с 1812 года (первоначальное название — «The New England Journal of Medicine, NEJM»).

Ещё в далёком 1921 году в БГУ существовал факультет общественных наук, на котором функционировало отделение права. Спустя четыре года на базе этого отделения возник факультет права и хозяйства, чуть позже переименованный в факультет советского строительства и права. Но в 1931 году и он подвергся реорганизации, после чего превратился в самостоятельное учебное заведение — Институт советского строительства и права с подчинением непосредственно Центральному Исполнительному Комитету БССР. А уже через год (в 1932) под названием Минский юридический институт, перешёл «под крыло» Министерства юстиции БССР.

Теперь это жилой комплекс в составе Партизанского района города Минска.

Одно из старейших белорусских предприятий. В момент основания — завод «Гигант»; с 1912 года — «Энергия». Сейчас — Минский станкостроительный завод имени Октябрьской революции.

Доброе утро (бел.).

Будь ласка — пожалуйста (укр.).

Molto bene — здорово (итал.).

Grazie — спасибо (итал.).

Второй отдел Главного штаба Войска Польского, в народе — «двуйка», подразделение, отвечающее за контрразведку.

Саправдная — настоящая (бел.).

Так в некоторых районах Западной Белоруссии называют самогон.