Увидев ее в первый раз — уноси ноги. Столкнувшись в пестрой толпе во второй — задумайся, зачем живешь. И если вдруг, ты встретишь ее в третий раз — хватай, и береги пуще жизни.

Лужа крови на снегу. Вспышка. Холодный ветер бьет в лицо. Вспышка. Ощущение полета и свободы. Вспышка.

— Девочка, соберись, прошло много времени! Вспышка.

Меня резко тянут за руки. Вспышка.

Девушка проснулась от ужасной тяжести в области грудной клетки. Знаете — как говорят: жаба давит.

— Вот же…половина третьего. Через 20 минут выходить, проспала.

Собираюсь быстро. Повседневная одежда, легкий макияж, непослушные волосы в косу. Ну и каблуки, конечно же. Машка оповестила о своем прибытии двумя длинными гудками авто.

— Долго ты. Садись сзади. Павлика знаешь, Это Марина и Наташа.

— Я — Ника. Приятно познакомиться.

За город выезжаем быстро, минуя пробки. Воздух — сладкий и густой и первые мгновенья кажется, что можно его черпать ложкой. Безотчетно улыбаюсь, наслаждаясь ароматом луговых трав. Пальцы ощутимо покалывает и я привычным жестом потираю руки.

— Приехали, выгружаемся!

— Ох черт, с каблуками переборщила.

— Маша, почему ты не предупредила, что мы не к тебе а по палаткам — и переобуться не сказала. Я бы кроссовки взяла…

— Девчонки привет! Садитесь! Мы рыбу поймали. Посмотрите, какие крупные карпы.

Маша морщится и убегает.

— Что с них взять, городские! За рулем ниче еще, а на эту ты посмотри — вырядилась, штаны в облипку, не каблуки, а копыта!

— А стремная то…..цыганка!

Ясно. Дуры. Разворачиваюсь:

— Дамы. Не хорошо шептаться за спиной. Есть претензии? Скажите в лицо. Молчание. Так и думала.

— Мальчики! Нож найдется? Сейчас разуюсь и помогу вам рыбу почистить.

Две упавшие челюсти стали мне лучшей наградой. Неуместные босоножки закидываю в открытый багажник пежо подруги и, босая, иду к удивленным ребятам.

С рыбой разбираюсь по-хозяйски быстро, за 15 минут.

— Мастер! Принимай работу! Что будем с ними делать? Если есть лимон — могу отлично запечь, прямо на углях!

На лес опускается ночь. Сформировавшиеся парочки разбредаются по палаткам, несколько человек сидят у костра. Один из ребят распевает разухабистые песни под кривое гитарное треньканье.

— Так, ну, пожалуй, я поеду. Всем пока!

— Ника, а я выпила, за руль не могу….

— Маш, я на тебя и не рассчитывала. — Не переживай, я вызвала такси.

Босиком выхожу на проселочную дорогу. Мелкие камни с непривычки колют ноги, выбираюсь на глиняную тропку. По сухой теплой глине идти легко и приятно.

Трасса. Визг колес, резкое торможение. Черные полосы на асфальте., запах паленой резины.

— Повреждено сухожилие, ушиб коленной чашечки и сотрясение. Жить будет. Возможно немного хромать.

Открываю глаза. Бог мой, где я!

— Пришла в сознание! Отлично! Помните что с вами случилось?

— Нет.

— Вас сбила машина. Водитель привез в больницу. Вы сейчас находитесь в хирургии 7й городской. Серьезных травм нет, выпишем через 2 дня. И, если хотите, сможете подать на юношу в суд, но он сидит в коридоре, корит себя и хочет все уладить мирно. Трезв. Это я вам как врач говорю, чтобы не думалось.

Слезы непроизвольно текут по щекам. Отворачиваюсь к стене, вижу свой мобильный. Надо маме позвонить, сказать что все в порядке. 12 пропущенных не сулят добра.

Дверь палаты открывается, в образовавшуюся щель боком протискивается высокий молодой мужчина.

— Вероника, к вам можно? Здравствуйте, я Александр.

Вытираю слезы.

— Оригинальный у вас способ знакомства.

— Вероника, простите меня! Я сам так испугался! Я вас не заметил. Обычно на этом участке трассы никого не бывает.

— У нас был палаточный лагерь в лесу. А я ждала такси. Все это уже не важно. Я вас прощаю. В суд подавать не буду. Всего хорошего.

— Вероника, зачем вы так!

Парень сверлит меня болотного цвета глазами, и я понимаю — ему неловко.

— То есть спасибо, но я хочу помочь! Я готов выплатить компенсацию, или купить лекарства. Я же виноват!

— Идите уже. Сама справлюсь. Ездите аккуратнее и смотрите внимательнее.

— Я свой номер вам в телефоне забил. Позвоните мне пожалуйста, если что-то потребуется. Что угодно!

— Пони хочу. Розового. Шутка. Идите уже. Мне бы поспать.

Усталость дает о себе знать. Веки становятся тяжелыми, комната перед глазами плывет. Я проваливаюсь в бездну, падение мое долгое и, как ни странно, бесшумное. Руками судорожно сминаю больничную простынь, и чувствую, как просачивается между пальцев противная холодная слизь. Только не этот сон, только не он, пожалуйста! Не сегодня! У меня нет сил бороться!

На двухметровой глубине, в сердце старого кладбища, под покрытым мхом камнем сидят двое. Надписи на памятнике давно стерлись, а могилу никто не посещал, как и сам погост. Один из узников с чавканьем грызет большую кость. В импровизированной темнице сыро, и, если бы случайный прохожий вдруг оказался в этом забытом Богом месте, он увидел бы дыру в могиле, из которой несло не только плесенью, гнилью, но и сырым мясом.

— Опять косуля….опостылело. Хочу человека! Человека! Жонку! — Ухал один из упырей. Голос его свистел, как у старого филина. Костлявые руки давно срослись на груди, левая нога вывернута, и плоти на ней совсем не осталось.

— Где ж его взять, человека! Кабы стара ведьма нас тут не заперла, был бы и человек, и жонка, и жона. — С блуждающей беззубой улыбкой отвечал второй. Он был более удачлив в охоте и мог передвигаться не только боком, но еще и пользоваться руками.

— Старая сука!

Я не люблю сны, связанные с падением. Говорят, такие сны приходят к людям со слабым сердцем. Мой кошмар преследует меня вот уже 8 лет: безграничный ужас, сопровождающий внезапный полет с большой высоты резко сменяется живым ощущением погружения в ледяную воду, а потом — в вязкий болотный ил. Ил не дает дышать, заполняет легкие, удерживает на дне. Я не могу выбраться, не могу пошевелиться. В этом сне я умираю.

— Исаева? Исаева! Проснитесь! Я вам капельницу принесла.

Точно. Я же в больнице.

— Спасибо, что разбудили. Подскажите, когда меня выпишут?

— Только вчера приехала, и уже домой собираешься? — Отвечает милая, пожилая медсестра. — Не волнуйся, сейчас прокапаемся и поедешь. У тебя ничего серьезного.

Через 2 часа стою на больничном крыльце. Легкое головокружение будет моим спутником еще минимум неделю — так сказал врач.

— Да мам. Все в порядке. Вчера заночевала у Машки. Прости что заставила тебя переживать. Кино смотрели, под него и уснули. Да, знаю. Знаю, что я беспутная дочь. Я тоже тебя люблю!

Слава Богу, не догадались из больницы позвонить маме. Иначе не обошлось бы без слез, угроз и запрета учиться в соседнем городе.

— Доча, мне нужно уехать в бабушке, в деревню. Она плохо себя чувствует. Съезжу на пару дней, привезу лекарств, все проконтролирую и вернусь.

— Да, хорошо.

Завтра первое сентября, а погода стоит совсем летняя. Теплые грозовые ночи приходят на смену знойным дням. Бабушка рассказывала, что в такие ночи черт меряет воробьев и одних отпускает на волю, набирать вес, а тех, что покрупнее забирает с собой. Правда зачем они ему в пекле, бабуля мне так объяснить и не смогла.

Иду по узкой тропинке, через старый парк. Деревья лениво перешептываются (знать бы о чем), ветви старых вязов свисают, образовывая над головами прохожих зеленый шатер. В опускающихся сумерках зажигаются фонари, подсвечивая листву и темно — коричневые ветви, и кажется, что не фонари это вовсе, а маленькие уютные домики волшебных существ.

Зайти в магазин, купить что-то на ужин. Аптека — таблетки. И корм коту. Как он там бедный без меня, целую ночь…

Выхожу на шумный проспект. Миллионы огней, пестрая толпа, веселая болтовня, смех и детский плач. Мимо с шумом пролетает парень на электросамокате

— Посторонись!!!

От резкого прыжка влево начинает ныть колено. Дополнительных травм мне не нужно, и так получила, спасибо! Сажусь на лавку перевести дух.

— Девушка, не подскажете, где стоматологичка?

Рядом со мной опускается грузная черноволосая женщина средних лет. Крупные золотые серьги в ушах. Серые классические брюки незнакомки надеты для отвлечения внимания, но цветастый платок на голове выдает цыганку.

— Не знаю.

— Милая, вижу случилось у тебя что-то. Дай руку.

— Нет.

Женщина минуту размышляет, затем резко поворачивается ко мне и касается моих волос.

— Что вы себе позволяете? Вам плохо? Что с вами?

Боже, мне еще умершей около меня цыганки и объяснений с полицией не хватало. Женщина начинает заваливаться на левый бок, неестественно закатив глаза. Лицо становится синюшным, щеки проваливаются. Несчастная то-то шепчет. Наклоняюсь ниже и беру женщину за руку.

— Вам плохо? Я вызову скорую!

— Не трогай меня, уйди! Улавливаю едва различимый шепот. Ты нечистая, злая, уйди!

Трясущимися руками набираю номер скорой, и пока говорю с диспетчером, замечаю боковым зрением, как цыганка дрожащей рукой пытается осенить себя крестным знамением.

Медики приезжают через 15 минут, погружают женщину в бессознательном состоянии на носилки. Удар. У нее случился апоплексический удар.

На иссохшесмя деревянном столе горит одинокая свеча. Пламя ее освещает маленькую уютную комнату. На стенах развешаны пучки трав, тут — же лук, шишки и сетка с перьями от старой подушки.

— Настасья, подай мне блюдо. Побольше, железное. С водицей.

Пожилая женщина величаво проходит мимо стола, пламя свечи колеблется, но не гаснет, тени на стенах пускаются в причудливый хоровод.

Тарелка с колодезной водой опускается на стол и одна из женщин, постарше, выливает в нее расплавленный свинец, что-то усиленно нашептывая.

— Вода, река, омуты, листья, кровь, все не то! — Подай щипцы!

Настасья опрометью бросилась к низкому комоду со странным, похожим на пыточный, инвентарем.

— Настя, дочь! Времени мало, посмотри какой нагар! Посмотри какие хари безобразные…. Беда грозит Веронике и всем нам. Привези ее ко мне. Сила в ней просыпается, мне неведомая. Темная сила, Настя! Нежить ее чует и ползет к ней, совсем девку утащат! Настя, да они же пьют ее, как мед, тянут из нее душу по капле. Значит так. Пусть едет ко мне. Смотреть будем. Защиту ставить. Отчитывать. Крестить заново. В купели утопим, если надо будет!

— Мама, да не приедет она. Ты же знаешь, она ни во что не верит.

— Ты посмотри какая строптивица! Значит так — скажи бабка при смерти лежит! Последнюю волю мою пусть слушать приезжает. Не откажет она умирающей, а?

— Мам, зачем на себя наговариваешь? Ты же бодрячком, тьфу, тьфу.

— Сейчас не наговорю, потом не пришлось бы отпевать. День тебе сроку!

Как приятно оказаться в своей квартире! И пусть меня не было всего сутки, за эти сутки событий произошло больше, чем за весь предыдущий год.

— Лютик, выползай! Киса киса, ты где спрятался?

Медленно обхожу квартиру в поисках питомца. Строго говоря, кота зовут Люциус. Но из-за милой мордахи и доброго нрава он получил кличку Лютик.

— Лютик, кушать подано, идите жрать!

Понятно. Кот ныкается исключительно редко — в случае, если катастрофически нашкодил.

Дверь в спальню открывается с противным скрипом (надо бы смазать петли) — Лютя, ну ты где! Дотрагиваюсь до выключателя и руку пронзает резкая боль. Чтоб тебя! Я живу в старом доме, но не настолько, чтобы менять выключатели раз в месяц, не пришлось бы менять проводку, слишком часто стала выходить из строя техника. Через 2 минуты возвращаюсь в спальню с ванильной свечкой в руках (другой не нашла), открываю скрипучую дверь и застываю на пороге. Это не кот. В моей комнате кто — то был.

Резкий запах крови. Темные лужи на полу. Длинная тень метнулась к подоконнику.

— Что здесь происходит? Люциус? Бью рукой по выключателю, и свет, поморгав, все же появляется. Вздох облегчения вырывается из моей груди. Показалось. Это не лужи — тени от лунного света и оконных рам. И пахнет не кровью, а просто железом от старого тренажера. Кота нахожу под кроватью, он царапается и отчаянно шипит.

— Ну же, вылезай, милый. Чего ты так боишься?

От внезапного телефонного звонка подскакиваю и ударяюсь головой о каркас кровати. Кому я могла понадобиться в столь поздний час?

Встревоженный мамин голос объясняет многое.

— Никуша, бабушка очень болеет. Думаю долго не протянет. Очень просит тебя приехать.

— Мам, конечно! Все так серьезно? Снова сердце?

— Дочь, да. Серьезнее некуда. Пока спи, выедем на рассвете.

Слезы бессилия текут по моим щекам. Когда же все это закончится?! Что за черная полоса! Бог! Ты меня слышишь! Не забирай хотя бы ее. Я очень люблю своих родных. И их у меня осталось всего-то двое. Я кричу от злости и крик отражается от стен, жутко звучит в пустой квартире. За окном с ветки грузно спускается птица и случайный прохожий перебегает на другую сторону улицы. Они меня слышат? Странно. Уходя, я закрыла форточку. Точно это помню!

Ранним утром, в предрассветном тумане из города выезжала машина. Путь предстоял не близкий, в небольшое село на границе с соседней областью. Статная рыжеволосая женщина лет 50 сидела за рулем, рядом с ней, удобно расположившись спала молодая девушка. Сон ее был тяжелым и она периодически всхлипывала.

Проснулась Вероника от резких толчков, кто-то настойчиво и грубо тряс ее за плечо.

— Девочка, ну же, скорее! открой глаза!

— Бабушка! Как ты тут оказалась? — Я ничего не понимаю. Мама ведет машину, как ни в чем не бывало, я сижу на месте стрелка, а сзади, на заднем сиденье, в странной дымке моя бабушка.

— Ба, ты как сюда попала? — Мама, мам, что происходит? Чувство липкого ужаса и неизбежности накрывает меня удушающей волной.

— Ника! Сосредоточься!

— Это сон?

— Не всегда, когда ты спишь, ты действительно спишь. Открой глаза, открой пошире детка. Ты никогда не верила, никогда не слушала. А теперь слишком поздно. У тебя есть сила, прими ее. И прости меня, что я не научила тебя ничему. Придется разбираться самой. А теперь проснись Вероника! А потом — еще раз проснись.

— Мам, осторожнее. Ты что, спишь? Уставшая родительница клевала носом.

— Дочь, прости. Давай встанем у заправки — куплю энергетик. День был ни к черту, а ночь еще хуже. Я почти не спала.

— Про сны, мне сейчас такое..

Не успеваю договорить, впечатываюсь больным коленом в бардачок.

— Что это было?

— Ты тоже видела?

Сложно не заметить волка, стрелой пролетевшего мимо лобового стекла.

— К черту энергетик! Доедем так.

Остаток пути мы провели в гробовой тишине. Кто бы знал, что это выражение будет пророческим.

Калитка, ведущая к дому бабули распахнута, как и тяжелая входная дверь.

— Мам, откуда у пожилого человека такая беспечность? — Мое возмущенное замечание оборвалось на полуслове. Слова в горле застряли комом, вместе с воздухом.

По полу, начиная от порога и вглубь вела вереница кровавых следов. Дрожащей рукой мама открыла противно скрипнувшую дверь и мы пошли в дом.

— Что тут произошло? Может она упала и поранилась?

Резкий запах крови. Темные лужи на полу. Длинная тень метнулась к подоконнику.

Через пол — часа приехала полиция. Капитан и его помощник составили протокол, зафиксировав убийство гражданки Репниной Нины Ивановны посредством нанесения множества колотых ножевых ран. Время смерти — 4:45.

Шаркающей походкой, волоча за собой обглоданную ногу, с намертво сложенными на груди костлявыми руками к границе погоста пробирался упырь. Проковылял он сквозь густые заросли терновника, оставив на колючих ветках большую часть обветшавшего кафтана, минул и давно заросшую травой тропинку. И вот, в нерешительности встал у покосившейся ограды. Несколько дней назад он и думать не смел о том, чтобы забраться так далеко от своей могилы. Но что-то случилось в мире, некие границы пали, само мироздание дало трещину и он это чуял. Тряхнув плешивой головой и, тем самым, боднув собственные мысли, упырь поднял ногу и пнул ржавую кладбищенскую решетку. УУУхх, засверкали желтые глаза! Ух, поскакал вприсядку нечистый! Клацают в темноте гнилые зубы, освещает путь полная луна. Нечего ему бояться, умерла ведьмачка, наложившая заклятье! Будет сегодня кровавый пир!

Маруся возвращалась домой одна. Не дождались ветреные подружки, умчались на танцы в соседнее село без нее. Горькими слезами заливается девушка — не увидит сегодня объект своего обожания — белокурого Стаса!

Вдруг кусты зашевелились и из них вывалилось нечто, похожее на бомжа. Маша не успела испугаться, отскочить в сторону. Острые клыки вонзились в белую девичью шею, потекла по синим мертвым венам алая живая кровь.

На бабушкины похороны собралась вся деревня. Ее здесь любили, ее уважали. В скорбный час шли за советом и помощью. Вот только ей никто помочь не смог. Убийцу так и не поймали, мотив преступления был не ясен. Следствие зашло в тупик. Если быть откровенной, я и сама не понимала, кому может помешать старушка, живущая на окраине леса. Денег у нее не было, дорогой техники тоже. С официальной версией пришлось согласиться — предполагалось, что в дом пробрался буйнопомешанный и зарезал бабулю. С официальной версией я была согласна, но чувствовалось что что-то тут все же не так. Во первых. Неимоверная, нечеловеческая жестокость — ее выпотрошили, а сердце так и не нашли. Во вторых. Как сказала мама, кое-что все — же украли. А именно небольшую алюминиевую тарелку с расплавленным свинцом. Кому это могло потребоваться и зачем, я старалась не думать. А еще мы не нашли небольшой альбом с семейными фотографиями.

Медленно открывается дверь. Резкий запах бойни сражает наповал. В комнату, на четвереньках вваливается то, что было моей бабушкой. Синее лицо с черными кругами под глазами, безумный оскал, капающая на пол слюна и огромные зрачки во весь глаз. Этот кошмар преследует меня уже неделю.

— Стой! Хватит! Не снись мне больше в таком виде, ты меня пугаешь! Или нормально во снах приходи, или вообще не надо!

Морок падает — и я вижу перед собой свою милую, теплую, уютную и такую родную бабушку.

— А я то думала, уж и не попросишь. Но ты взяла и догадалась, вон какая молодец.

— Прости меня что пугала. Надо было тебя расшевелить. Да чтоб ты увидела, что сном можешь управлять. У всех женщин нашего рода талант этот имеется. Даже у ослабевших, как твоя мать. А сила — она передается по родовой линии. Ты Вероника вот что. Больше не чуди. Помнишь, я к тебе в день смерти пришла? Это дух из меня выходил.

Я сидела и молчала. Где-то на задворках подсознания я понимала, что это всего лишь очередной безумный сон. Но ведь мне нормальные и не снятся. А бабушку перебивать не хотелось, какую-бы чушь она не несла.

— Ну вот, снова не вершишь. А зря. Возьми внученька, у Настасьи ключи от моего дома. Езжай на убывающей луне, на полной не надо, беда будет. Да не бойся ты, деревенские там все давно отмыли, батюшка осветил. Дурного нет! Можно сказать, моя избушка — самое защищенное место на земле.

— Самое защищенное, а тебя не уберегло!

— А ты проверь, хитро подмигнула бабушка. Да не бойся. Я умирая, став на дом сделала, своей кровью. По что ты думаешь, по двору ходила? Не один нелюдь не пройдет. Как и людь, с дурными помыслами. Ближе к делу Ника. На убывающей луне, вскрой ломиком половицу, седьмую от окна. Найдешь тайник. Что увидишь, в печи не жги, все равно не сгорит, только время зря потеряешь. Прочти все — ночи хватит. Это первую книгу. А остальные по мере надобности будешь брать. Матери ни слова! Для ее же безопасности. Я не знаю, когда еще приди смогу, когда меня отпустят. Мытарства прохожу. Много я помогала людям, но и дурного сделала не мало — воля Божья отвечать за все. А потому слушай и запоминай. Как прочтешь, убери, где взяла, да заколоти, как было. Вдругорядь приедешь в первый день растущей луны, из малой книги ритуал проведешь. Молчи Вероника! Вижу, что не веришь ты мне! Разум твой загажен! Только ответь — счастливо ты живешь? Удачи у тебя много? А люди понимают? А с парнями как?

Я пришла в замешательство. Окружающие меня не понимали, более того, всегда относились настороженно, с опаской. В раннем детстве — больше издевались, а во взрослой жизни старались избегать. Даже самые близкие друзья. С парнями везло еще меньше. Попадались алкоголики, бездельники, пустобрехи и маменькины сынки, даже один наркоман. На счет удачи так-же пролет.

— То то и оно, девочка. А теперь подумай. Сны тебе нормальные снятся, как всем? Нет ощущения полета, что дух покидает тело и можешь отправиться, куда пожелаешь, и проснуться тяжело? А в углу своей квартиры теней не видишь ? Кот ли это? Сколько в твоей жизни того, что ни ты, ни твоя наука объяснить не в силах? Долго еще сопротивляться будешь? Доколе, спрашиваю? Что тебе еще надо, чтобы произошло? Матери не сказала про аварию? Надо, чтобы шею свернула? Чем дольше человек отказывается от своей силы, чем дольше ее не принимает, тем больше она превращается в яд! А твоя сила превратится в порох.

Не поехала я в старый бабушкин дом через день. Не поехала и через неделю, а потом случилось вот что. С учебой у меня не складывалось. Не было желания ходить на скучные пары, слушать нудных преподавателей. Не было желания гулять с подругами и одногрупницами. Не было желания вставать по утрам, куда-то собираться, расчесываться и наводить привычный марафет. Не было желания даже есть. Мной овладела апатия. Мама в целях поправки здоровья была отправлена в санаторий а я, а что я? Выходила из дома дважды в неделю — закупить корм для кота и продукты для себя. Если бы кто-то из моих прежних знакомых увидел — прошел бы мимо, не заметив. Я превращалась в собственную тень.

Утром, первого октября зазвонил телефон.

— Вероника Исаева?

— Слушаю.

Обычно я не брала трубку с неизвестных номеров и не знаю, почему решила ответить на этот раз.

— Это Олег. Олег из параллельной группы. Помнишь?

Конечно я помнила Олега, капитана университетской сборной по хоккею. На него засматривались девушки со всего потока. Он был высоким, светловолосым, шутил, кривлялся. Привлекал внимание. В конце прошлого года парень приглашал меня на прогулку, и я отказалась, сдавала сессию, работала и летом совсем о нем забыла. А он обо мне, как оказалось, помнил.

— Привет, Олег. По делу звонишь или как?

— Или как. Не видел тебя на парах, волновался. Спросил у девчонок из твоей группы, говорят что-то дома произошло. Нужна помощь?

— Спасибо. Очень мило с твоей стороны. Действительно спасибо Олег. Нет, я справлюсь, все в порядке.

— Может погуляем?

— Это свидание? В твоей группе что, девчонки закончились?

— Это просто прогулка, Ника. Ну же, давай, развеешься.

А, была не была! Хоть повод из дома выйти появится. Нельзя же бесконечно раскисать, нужно брать себя в руки.

— Хорошо. Парк Горького, у входа. Сегодня в 6.

— Заметано!

С чего начнем сборы? Так, ладно, в первую очередь, наведем порядок в квартире и голове.

В 6 у входа в парк стояла высокая стройная брюнетка. Локоны, ниспадавшие на спину отливали синевой. В руках девушка беспокойно трепала ручку дорогой кожаной сумки. Молодой человек задерживался.

— А вот и я!! Прости за опоздание, Никусик! Ну что ты морщишь нос? Не нравятся ласковые прозвища?

— В целом не переношу сюсюканья.

— Это тебе! — букет красных гвоздик оказывается у меня перед носом.

— Спасибо. Оригинально. Пройдемся?

Диалог не клеился. Не то, чтобы я была букой или социофобом — с людьми сходилась всегда легко и могла найти подход к кому угодно.

Скучно. Мне было банально не интересно — слушать самовосхваления парня. В течении часа он рассказывал о своих успехах в хоккее, успехах у противоположного пола, успехах и методах развода родителей на деньги.

Из всех возможных категорий парней больше всего я терпеть не могла пустоголовых мажоров, к сожалению, Олежа относился именно к этому виду.

— Олег, я тут вспомнила, что мне нужно сегодня с котом съездить к ветеринару. Совершенно вылетело из головы! Ему надо сделать прививку и сегодня последний день, а завтра врач улетает в отпуск. Спасибо за цветы и извини, я побегу. Совсем голова дырявая стала, старость не радость, как говорится — пыталась пошутить я.

Резкая боль пронзает запястье. Холодными пальцами Олег сжимает мою руку.

— Не так быстро Никуля — красотуля. Я всегда получаю желаемое. Второй рукой мужчина ловит меня за волосы. — Ты никуда не идешь!

— Пусти, придурок! Вырываюсь, и с ужасом замечаю, что мы зашли в заброшенную, самую глухую часть парка. Кричи — не кричи, не услышат. Бежать! Единственное что я могу — бежать, не разбирая дороги.

Олег с животным рыком бросается вслед и сбивает меня с ног. Падаю на мерзлую землю, сухие листья. Судорожно хватаю воздух и понимаю, что сейчас меня накроет. Такое бывало раньше, в состоянии шока я могу отключиться и не помнить, что было. Шоковый лунатизм во время панической атаки. Мерзкий, гадкий Олег! Избалованный золотой ребенок! Я не жертва! Внезапно меня озаряет — я не хочу быть его добычей! Парень хватает меня за ногу. Почему у него ледяные руки? Сосредотачиваюсь и резко бью его каблуком в плечо. — Сука! — ревет парень, и на мгновенье его хватка ослабевает.

Мне только того и надо! Чувствую прилив силы и кураж? Кураж! Мне весело! Да я же сильнее! В пальцах ощущаю знакомое покалывание, потираю руки привычным жестом. Наклоняюсь к держащемуся за окровавленное плечо насильнику — свободной рукой он все еще пытается меня поднять, удержать, прижать к земле. Нет, дорогой. Не пройдет! На этот раз не пройдет! Скольких девушек ты мучил? Сколько раз отмазывал тебя папочка? Хватаю его за второе плечо, сияние распространяется вокруг моей кисти. Да что за? Подумаю об этом потом! Второй рукой отвешиваю знатную оплеуху по белой, холодной щеке мерзавца. От моих когтей (удлинившихся?) остаются кровоточащие царапины.

— Пикнешь, и я порву тебя в клочья! — из моей груди раздается голос, который мне не принадлежит. Я не умею так говорить — тихо и хрипло.

— Тварь!! Ты знаешь, ты все знаешь! Мне говорили, что ты не приняла!

— Что не приняла? — Говори! Немедленно говори. Или я оторву тебе все, что болтается! Да ты обоссался? Боже! Фу! Не замечаю, как начинаю сжимать руками жилистую шею урода. От моих пальцев на его коже остаются черные, словно обугленные следы.

— Или ты мне скажешь, или я уничтожу тебя!

Парень смотрит на меня с ужасом. И да. По его штанам действительно расползается предательское мокрое пятно.

— Если ты пользуешься своим даром, значит ты все знаешь! Зачем тогда спрашиваешь? Зачем пошла со мной? Это твой способ развлечься? Чем тогда ты лучше меня? У нас договор! Наполовину я человек, как и ты! И мы не трогаем друг друга!

— Не забываешься, милый? Это ты на меня напал!

— Я не знал, что ты приняла дар! Если бы знал, никогда бы не посмел! Отпусти меня, Вероника!

— Отпусти меня, Вероника! Чтобы ты снова занимался своими грязными делами? Вали на все четыре стороны. Штанишки просушить не забудь. Только имей ввиду, если еще хоть раз — попытаешься напасть на девчонку, пол тебе поменяю! Лично!

Напоследок бью мерзавца рукой по другой щеке, снова царапины и черный след на белой коже. Что там бабушка говорила? На убывающей луне зайти в ее дом? Фигня. Теперь я ничего не боюсь.

На гиблом болоте, в сердце Вересковой Пустоши бушевала нежить. Болотницы с бесенятами водили бесстыжий хоровод, прятались за кочками. Мавки из пересыхающего ручья даже носу не совали, лишь издали поглядывали на старших сестриц. Крал тропы лесные Лихо. Кикимора кричала по — вороньи, боли хотела человечьей, да вот беда, никто не заходил на это болото лет двести. Никто, кроме старой ведьмы, жившей в избушке на дубовых сваях. Она, карга, нежить усмиряла, не давала кутить в полную силу, покуда жива была. Да вдруг пропала. Болотницы конечно, знали, где лежит ее хладный труп, да кто с них спросит. Поедали тело черви, ступа стояла без дела, гнила. Известно — умирает хозяйка и все ее имущество умирает вместе с ней, если не найти преемницы. За последний месяц это была шестая беспощадно уничтоженная ведьма.

— Здравствуй дом, и все, кто в нем! Сами по себе срываются слова, которые говорила моя бабушка, заходя в жилище. Деревенские бабы постарались на славу — оттерли следы крови на полу и косяках. Прохожу в хорошо знакомую комнату. Свет включать не хочется, я и в темноте не плохо вижу. Зашториваю занавески, достаю лом. Подсвечивая себе телефоном отсчитываю седьмую от окна половицу. В моей голове больше нет сомнений, слишком много необъяснимого происходит в последние дни.

Под половицей спрятан небольшой тайник — в нем завернуты в узелок из мягкой ткани 6 книг. И седьмая, самая маленькая, написанная от руки лежит сверху.

Да это же дневник! Открываю. Бабушкин дневник, с желтыми страницами. Округлый родной почерк. Прижимаю книжицу к груди и из глаз моих текут слезы.

На Агафрену — купальницу бабушка повела меня к лесному озеру. Дорога к нему ведома не всем. Я знала, что меня там ждет, и душа моя сияла.

У костра собрались бабы — в белых сорочках. Косы распущены, на головах венки — у каждой из своей травы. Это большухи селений. Матери — хранительницы. Поверье о них уходит корнями в глубокую древность, к первым людям, жившим в лоне земли — пещерах. Хранители леса — охотники брали у батюшки первородного добычу, дабы кормить свой род. Взамен — отдавали в услужение старшего сына. Так появились волхвы. Хранительницы очага — берегли в жилище огонь небесный, полученный от молнии, собирали травы, ягоды, мед. Взамен матушке первородной отдавали старшую дочь, так появились ведьмы. Силой тех и других наделяли первые Боги, и сила была велика. Шла она от самой сырой земли, природы, рек, озер, ручьев и деревьев. Волхвам был открыт дар — обращаться в любого зверя или птицу. А ведьмам был дар летать под небесным сводом. Но были и другие. Те, кто завидовал силе ведовской и волховьей. Забирались те люди в расщелины земные, обмазавшись пеплом от погребальных костров, да приносили клятвы черным богам. Наделяли их черные боги черным даром — проклинать, разрушать, портить. А взамен просили душу.

Старшая большуха сидела на огромном валуне.

— Подойди ко мне девонька!

— Здрава буди матушка!

— Ай хороша. Дай мне ручку. Солнышко! Да ты же как солнышко! Сестры, видите ее силу? Силой врачевать природа тебя наделила. Береги ее, попусту не расходуй. Смотри не глазами, видь душу. Отказывать в помощи никому не смей — ни сирому, ни прокаженному. Иначе уйдет дар, или отравит тебя.

— А теперь подойди к своей бабушке Нина. На ватных ногах, не веря своему счастью подхожу к стоящим с гордым видом бабушке.

— Пойдем со мной к озеру. Нина выпей отвар (как я узнала позднее это был чай на основе травы Адамова Голова), руку одну положи на землю, а вторую дай мне. Бабушка присела рядом. — И повторяй слова: — В Яви живу, силу беру, силу даю. Перед небом отвечаю, навь принимаю. Не пройдет упырь, упырица, колдун, колдуница. Мать-сыра земля мне сетрица, Отец-ясно солнышко братец. Человеку помогу, любую живую тварь лечить буду. Дитю малому защиту дам. Да будет слово мое трижды праведно, аз есмь! Первые минуты три я боялась шевелиться, боялась дышать, но ничего так и не произошло. Вдруг, под левой моей ладонью, прислоненной к земле увидела я махонький синенький огонек, а второй такой отдала мне бабушка и как-то сразу сникла и постарела.

Что было после обряда и как расходились по домам не помню, потому что уснула.

Помню бабушкин ласковый голос — «Проснись. А потом проснись еще раз.»

Последующий год провела я за изучением трав, цветов, стрекоз и конечно — же мошкары. Поскольку собрать первое не возможно без второго. Бабушка учила меня варить отвары, делать ставы, читать заговоры. Сама я училась лечить руками. Сначала понемногу, начиная с похмельных теменных болей у деревенских мужиков. Процесс изрядно выматывал, оставлял без сил, и я буквально валилась с ног. Но в нашем деле, как позже объяснила бабушка — чем больше отдаешь, тем больше получаешь.

А еще через год бабушки не стало. Она ушла в лес и не вернулась. Вот так просто. Искали всей деревней, но так и не нашли. И стала я жить в ее доме одна. Однажды ночью в мою дверь постучали. Я проснулась. А потом поняла — что значит проснуться еще раз. Глаза мои видели то, что человек видеть не должен. Так я поняла, что бабушка умерла, передав мне свою силу.

В третью ночь после прозрения ко мне в сени ввалилась метла. Ох, не легко давались уроки полетов на строптивой палке! Но я привыкла.

А еще через шесть дней в полнолуние пришел незваный гость. Согбенная старуха, патлатая, с язвами на трясущихся руках и морщинистом лице. Я не обратив внимания ни на вонь, гнилостную вонь, исходившую от пришедшей, ни на время суток, пустила незнакомку в свой дом. Я помнила обет, данный у озера, и не имела права отказывать никому, пришедшему за помощью.

— Дочка, ты тута за ведьму?

— Я знахарка. Так говорят люди.

— Люди говорят много, да не всегда правду. А Агафья бабушка твоя, стало быть?

— Да. Если повитуха не напутала чего.

Беззубый рот старухи растянулся в улыбке.

— Я знала Агафью. Такая же резкая на язык была, палец в рот не клади, коли не лишний.

— Бабушка ничего о вас не говорила.

— А о ком говорила твоя бабушка? Помоги мне. Видишь язвы, дай мазь!

— Подождите. Превозмогая отвращение беру свою гостью за руку. Мертвецки холодную руку. Закрываю глаза и понимаю — в ее жилах ни капли крови! Кого я пустила к себе на порог? Кого пригласила в свой дом?

— Кто ты? Отвечай, да не лги, покойница! И учти, наброситься попытаешься, крест серебряный в морду суну.

Тварь захохотала.

— Я живее всех живых. А как мертвую ты меня чуешь, потому что души у меня нет. Я ее выменяла. Пришла сказать, что тебе выпала великая честь выменять ее тоже.

— Вон пошла из моего дома! Убирайся, пока не убила тебя, пакость!

— Уж кто и сможет меня убить, так точно не ты, девчонка! По что тебе твой светлый дар? Всю жизнь сиделкой — по локоть в крови, говне, с ноющими младенцами и бредящими стариками, с пеной у рта. А тебе предлагают могущество, власть, красоту!

— Как у тебя красоту что-ли?

— Да ты хоть знаешь, сколько мне годов, мерзавка! Сто двадцатый годок пошел, юбилейный. И истинное мое лицо видишь только ты. А люд видит пригожую молодку! Зачем тебе твоя душа? Ну что в ней такого? Я избавилась — и стало легче жить! Ни тоски по несчастной любви, не иных переживаний. Имеешь, все, что можешь представить. Любого приворожишь, каждый парень при виде тебя слюной истекать будет!

— Слюней захочется, собаку заведу. А потом. Что станет с тобой потом?

— Ну перво на перво, умереть я не смогу, пока силу свою не передам.

— Хорошо. А что потом?

— Вот привязалась! Да мы с сатаной побратались! В пекле помогать ему буду, да брагу пить хмельную.

Медленно поднимаюсь с табуретки, поворачиваюсь к полке с настоями трав. Где-то была маленькая прозрачная бутылка.

— Эй, ты что там делаешь?

— Да вот угостить тебя хочу. Брагой хмельной.

Наливаю несколько капель искрящейся серебром святой воды в ладонь, делаю шаг к колдовке.

— А со мной побратаешься? Дай ручку, что же ты боишься?

Старуха вскакивает и с неожиданной прытью устремляется к двери. Но я все равно успеваю плеснуть крещенской водой на ее балахон. Черная ткань дымится. Нечисть неестественно выгибается и взмывает под потолок, там ударяется сивой башкой о балку и падает вниз.

— Ну что, сама уйдешь, или из бутыли окатить?

— Дрянь! Дрянь! Ты не понимаешь, от чего отказываешься! Ну ничего, поквитаемся!

Ведьма, на четвереньках, пятится к двери. При этом она нашептывает темные заклинания и вокруг нее начинают клубиться маленькие вихри.

— Ах, ты бесов в моем доме призвать решила! Да ты не только душу отдала, но и разум! Все еще влажной от святой воды рукой касаюсь волос дрожащей колдуньи. Седая голова начинает заходиться легким, едва заметным пламенем.

— Вон из моего дома!

Только на свежем ночном воздухе старухе становится легче, она скидывает балахон и бежит к стоящей у забора метле.

— Колдовка!

Существо, давно переставшее быть человеком, не оборачивается.

— Колдовка! Нельзя выменять то, что тебе не принадлежит! Душа — не мешок репы. Она божья, на наша. А ты свою обрекла на страдание. Не появляйся здесь больше, ради своей же безопасности! Да пакостить ни мне, ни деревне не смей! Агафья была сильной, сама знаешь! А защиту я прямо сейчас везде поставлю. Вдругорядь прилетишь — шандарахнет.

Откуда я знала о том, что с нечистыми связываться нельзя? Из одного примера, показанного мне бабушкой. Жила в соседнем уездном городишке одна женщина. Светлой силы в ней было — что в кадушке с молоком, только через край не текло. Помогала Раиса (так ее звали) людям, как положено. И роды принимала, и младенцев опосля выхаживала, и новопреставленных в последний путь чин по чину провожала. Как мы, сушила травы, грибы, ягоды. Бывала и у нас — любила в озере купаться. Но однажды из ее уезда пришла баба. Брюхатая, тяжелая.

— Матушка, помоги, не осерчай — обратилась она к Агафье. Еле дошла до вас, два раза по дороге падала. Дитя мое не слышу, движения нет! А уж воды отошли.

Повивальное дело бабушка знала хорошо. Отослав меня за чистой водой да тряпками, уложила бабу на печь, зажгла свечи.

— Постой Нина за печью. Вдруг понадобишься.

Смотреть на появление малыша не стала — меня била крупная дрожь. А вдруг мертвый народится? Кто знает, как баба отреагирует? А не дай Боже, сама — того. Так муж ее нас потом придет, да на осинке у забора вздернет.

Сколько времени прошло, не скажу, провалилась в тревожный сон. Разбудил тихий шепот Агафьи:

— Ниночка, Нина — просыпайся да затопи печь. Я подскочила, как ужаленная. Вечерело.

— Да бабушка, сейчас. Спросить все ли хорошо, боялась.

И только когда дрова в печи занялись веселым пламенем, рискнула посмотреть на бабушку. Руки ее были в крови. К своей груди она прижимала маленький синий комочек. Дышащий комочек! Вздох облегчения вырвался из моей груди.

— Мальчик, Ниночка. Мальчик родился.

— А мать его? Живая?

— Живая, что с ней будет. Ты знаешь что, поди на огород, сорви укропа, да брось в котел. Пусть вместо чая выпьет. Да постарше смотри срывай, с семечками!

— Укроп? Глаза мои от неожиданности округлились. То есть не багульник, не сабельник, ни что другое, укроп?

Бабушка засмеялась.

— Укроп, укроп. Он молока роженицам нагоняет. Дите оклемается, есть захочет. А у нас молоко только Дашкино.

Да, кошачьим молоком человеческого ребенка кормить негоже.

Вернувшись в избу я застала странную картину. Бабушка обмазала синий комочек густым тестом и сунула его в печь.

— Бабушка, как же так! Мы не упыри какие! С ужасом рванула к печи и собиралась схватить руками раскаленную заслонку.

Агафья меня остановила.

— Нина стой. Во первых — посмотри, огонь я погасила.

Я пригляделась. Пламя действительно не полыхало.

— Все равно он умрет! Он же задохнется! Он весь в тесте, маленький….. голосила я, а крупные слезы капали на пол.

Бабушка дала мне оплеуху.

— А ну замолчала! Баба родила его не в срок! Ей месяц брюхатой еще ходить положено, а она понесла. От чего понесла непонятно, да и не важно теперь. Может кручинилась много, а может тяжесть какую тащила. Первенец это у нее, понимаешь! Не опытная. Что можно, а что нет, не знает, с мужем сироты оба, научить некому! А ребенок, рожденный не в срок, такой махонький да синий, не жилец. Утащат его нечистики и сделают Игошей, не нареченного. Будет по ночам ходить, мертвыми губами молоко материно сосать, пока и ее в могилу не сведет.

А все потому, что он слаб, не доносила его мать! Не получил он тепла от материнского чрева, ему надо это тепло дать. А как его дать?

— В печи? Утираю глаза рукавом.

— Правильно, в печи. Тесто надо сделать густое, как на пресной пирог, чтобы не обожгло его. Ребенка в тесто положить, как в суму, да чтобы толщина той сумы была, что твое запястье. И конечно запечатать, чтоб не жгло. А у ноздрей сделать дырки, для воздуха! Дальше ставишь этот пирог в деревянное корыто и в печешь, до готовности! — Бабушка смеялась. — А если всерьез внуча, ставишь на всю ночь, пока не начнет пищать. Тут главное — самой не уснуть. Как запищал, значит появился он на нашем свете, отпустили его силы темные и надо скорее к матери его нести, да в груди прикладывать. Потому как, если человек из чрева появился, еще не значит, что он родился.

Той ночью я не могла сомкнуть глаз. Дважды Оксана, так звали бабу, просила пить, и я ей носила укропный отвар. А еще я прислушивалась к каждому шороху, меж тем как бабушка мирно похрапывала на лавке.

— Бабушка, то не Ваня? — мама малыша решила назвать его именно так, услышав наш разговор о ненареченных и Игошах.

— Нет, Ниночка, то мыши.

— Бабушка, то не Ваня?

— Нет, Ниночка, то петух.

И вдруг из печи донесся плач. Сначала тихий, набирающий обороты, затем переходящий в звон на всю избу.

— Сыночек! Дайте мне сыночка, Агафья, по батюшке не спросила вас как.

— Без батюшек, матушка. Без батюшек!

— А вот то Ванечка, Нина! Отворяй заслонку! Пирог есть будем!

Бабушка беззлобно улыбалась.

— Уж и пошутить нельзя! Настроение у меня хорошее сегодня, Нина! Двоих у лап смерти оторвала!

Тесто запеклось румяной коркой, которая в некоторых местах, где малыш двигался особенно активно, дала большие трещины.

— Внуча, все собери, в узелок свяжи, потом в печи сожжем. Да смотри, чтоб кот не сожрал, паскудник эдакий! Это тесто никуда нельзя, только жечь. Оно теперь невидимой второй рубашкой Ванютку всю жизнь оберегать будет.

С печи слезла бледная, но счастливая Оксана.

— Агафьюшка, дай посмотреть!

Уверенным, сильным движением моя бабушка раздвинула сухие корочки и мы увидели милого, хоть и совсем не большого, розового малыша, который вопил во все горло, смешно двигал руками и ногами.

— Девять ночей жить будешь у нас, Оксана! Мужу твоему гонца пошлем, Федор каждый день в город мотается, он и передаст, что ты родила и что все хорошо. Приходить к нам настрого запрещаю! И вообще, эти 9 ночей никому Ивана не показывать. А по хорошему, крестить бы его надо. Ты не из староверов часом?

— Нет, Агафьюшка.

— Вот и славненько, не люблю я их, больно нудные. Все ведьмой кличут, а чуть что- за помощью бегут.

— Ты матушка молись. Каждую свободную минуту молись. Все, что знаешь читай. А я каждую ночь Ванюшу в печи запекать буду, так он, глядишь и окрепнет.

Надо ли говорить, что молодка уехала от нас с крепким и здоровым малышом. Да и саму мать бабуля быстро поставила на ноги чаями да отварами.

Однако, перед их отъездом Агафья задала вопрос, который волновал ее больше всего.

— Ксюта, а где ваша знахарка? Что ты к Рае не пошла? Ко мне бежать не ближний свет.

— Так пропала Раиса. Нет ее, не видел ее никто, уж 3 недели, почитай.

— То есть исчезла на Купалу?

— Около того.

Больше бабушка о пропавшей товарке не спрашивала, но в город с молодой счастливой семьей напросилась. И меня с собой взяла.

Вам известно, как умирает дом? Он не смотрит пустыми глазницами грязных окон, не пахнет тленом и безнадежностью, как говорят поэты. Умирающий дом — рассыхается. Дворовая пристройка медленно отходит от основного сруба, в получившуюся дыру льет дождь, появляется черная плесень, проваливается крыша, при помощи хулиганья бьются стекла, а иногда выламываются и оконные рамы. Умирающий дом разваливается на куски.

Мы постучали в покосившуюся дверь.

— Рая! Раюшка!

— Баб, да нет тут никого. Тропка вон, от калитки быльем поросла.

— А ну-ка внученька, подсоби!

Вместе с Агафьей мы навалились на дверь, запертую изнутри. Отсыревшая вертушка поддалась с четвертой попытки, развалившись на двое. Минув сени, мы вошли в комнату. Запах сразил нас сразу и наповал. Необходимо было дать выветриться хоть немного — чтобы не резало глаза. Через 5 минут мы, сняли головные платки и завязали ими носы. Запах разложения въелся в стены, постельное белье, мебель. Было понятно, что Рае не помочь, и нужно хотя-бы похоронить ее по человечески. Каково было наше удивление — когда мы не нашли труп! Не было его ни в доме, ни на чердаке, ни в сенях. На ватных ногах я спускалась в подполье. Агафья шла впереди. Меня била дрожь — одно дело видеть смерть каждый день, естественную и ожидаемую, и, совсем другое столкнуться с ней вот так. Мне не хотелось смотреть на разложившееся, кишащее червями тело нашей знакомой, и я малодушно села на ступени.

— Я не пойду дальше баб. Мне страшно.

— Спускайся Нина. Голос бабушки звучал из подполья — она успела уйти вперед на несколько шагов. — Не бойся милая, тут не она.

В мерцающем свете перегорающей лампы я заметила черный предмет на молу. Вокруг него роились мухи, и, конечно, он и являлся источником нестерпимой вони. Однако усопшим человеком этот предмет не был.

— Козья голова? Зачем?

— Пойдем-ка отсюда, милая по-добру, по — здорову.

Намного позднее, вечером, когда мы были уже дома и тщательно отмылись в бане, бабушка рассказала мне историю.

— Похоже Рая совершила древний бесовской ритуал передачи силы. Не знаю, что вынудило ее, но именно так это и происходит. Ведьма, волхв, знахарка, как ни назови, частенько получают приглашения от тьмы. Князь сулит им величие, достаток, долгую, сытую жизнь, полную веселья. Он сулит им неземную любовь, поклонение людей — все, о чем простой человек не может и мечтать. Взамен он берет самую малость — душу.

Знаешь Нина, сколько весит душа?

— Никогда не думала, что она поддается измерению….

— Соколиное перо. Душа весит как соколиное перо. Такая казалось бы, малость. Лишишься, не почувствуешь, ан нет. Ведь что есть человек, по сути своей? Это тело — мясной мешок, наполненный кровью и костями. Всем этим управляет разум — но ведь он есть и у скота. Так что отличает человека от животного?

— Не знаю….

— Божья искра. То самое соколиное перо, которое дал нам Всевышний, частичка себя — власть над телом, разумом. Благодаря нашей душе мы имеем способность сочувствовать ближним, радоваться и печалиться. Человек — не просто ярость, жажда голода или инстинкт размножения. Человек — гораздо больше.

— А мы? Почему не у всех есть дар? Кто мы?

— У нас есть четвертый компонент. Или мы просто смогли обуздать искру и разум. Не знаю точно. Алхимики, инквизиторы, фашисты — долго бились, пытаясь выяснить , почему мы так разительно отличаемся от других. — Добились?

— Только головы себе поразбивали, да многих одаренных извели. Эта искра — как и разум, не принадлежат человеку. Она — частица Бога, или космоса, как хочешь. Человеку принадлежит только мешок с костями, да ведро крови — и вот с ним, он волен делать что хочет.

— А как же тогда заключаются сделки и зачем? Неужели дьявол такой дурак, выменивает блага на то, что не сможет забрать?

— Нет милая, он не дурак. Взамен на ничего не стоящие, пустые миражи дьявол получает преданных рабов. Человек подвизается делать гадости — да не просто гадости, а настолько темные и мерзостные дела, что ты не можешь себе представить. По сатановьему попустительству его слуги жестоко убивают тех, кто несет свет. Разрушают семьи. Убивают младенцев во чревах. Заставляют целые села умирать от голода.

Тут у меня вырвался сдавленный всхлип. Я была мала и ничего не знала об абортах.

— Врешь! Нельзя убить того, кто не родился!

— Нет детка. Бабушкин голос прозвучал тихо и совсем уж печально. Нет, Нина. И неродившегося можно убить. Только вот несчастная мать — не знает, кого она убивает, избавляется от бремени и тягот. А колдовка, помогающая ей знает наверняка. И, как правило, неродившимися убивают особо одаренных, талантливых, воистину редких детей. Тех, кого боялся бы сатана. Он трус, и не готов принимать бой, который грядет рано или поздно. Он страсть, как не хочет получить вызов на поединок, и поэтому убивает особенно сильных светлых.

С Раисой я встретилась спустя много лет. Однажды, в соседнем селе лечила умирающего мальчика. Пацаненок был совсем плох, его съедала саркома. Гриша не мог уже не то, что встать, он не мог разговаривать. Врачи разводили руками — крайняя стадия, не лечится. И добавляли: а что вы хотите — отец алкаш! Генетика!

На смятых, пожелтевших простынях лежало тщедушное детское тельце. Он был настолько прозрачен, что сам едва отличался от тоненькой тряпочки. Мальчик не шевелил руками, а в глазах — о, его глаза я не забуду никогда. В них было столько боли, смешанной с удивлением, и такое сильное чувство разочарования, что становилось страшно. Тогда я и решила его вытащить во что бы то ни стало, пусть даже ценой собственной жизни. Потому, что детские глаза — не должны быть такими. И нет, мы не можем лечить рак. Но я была уверена, что если я не помогу ему — мир обрушится. По крайней мере, мой. Отвары были бесполезны. Молитвы, отчитки — ноль. На заговоры, чистки, подмены — не стоило и надеяться. И я решилась — отдать ему собственную жизнь, и, конечно, силу, без остатка. Ибо что я за ведающая мать, если не могу осуществить намеченное. Это не было ритуалом, я даже не знаю, существуют ли такие ритуалы. Просто ночью, когда уставшая мамушка его наконец уснула, я села у Гришиной постели, наложила на больное место руки и стала переливать в него свою собственную жизнь. Еще раз — я не читала нигде никаких описаний, не знала — возможно ли сделать то, что хочу. Мной управляло одно жгучее желание — спасти ни в чем не виноватого малыша. Именно тогда я поняла — что в нашем деле главное — намерение. Через 20 минут меня пробил ледяной пот. Еще через 20 вырвало чем-то страшным, черным, но я продолжала. Я вливала в больного ребенка всю свою энергию, до последней капли. Я осушила себя, как кувшин, и последней ушла сила, я упала без чувств. Помню, мне бросилось в глаза, что Гриша не дышал. То, что мы за каймой — я поняла сразу. Бессилие и гнев, управляли мной в ту секунду. Мы — мертвы? Оба? Неужели все напрасно? Мы шли по пыльной дороге, на перепутье миров, и впереди — не брезжил свет. Раздались раскаты грома, подул сильный ветер. Мальчик взял меня за руку:

— Тетя, мне страшно!

— Мне тоже. Но нас двое, поэтому давай разделим этот страх пополам. Половинка мне, половинка тебе, все глядишь не целый страх на человека, а по половинке.

— УХОДИ! А ЕГО ОСТАВЬ! Слова звучали как гром, и не возможно было понять, кто говорил — мужчина, или женщина.

— Нет! Весте пришли, вместе и уйдем!

— ДУРА! САМА ТУТ ОСТАНЕШЬСЯ!

— Знать бы еще где — это «тут».

— Тетя, мы умерли?

— Нет!

— ДА!

— А ну иди сюда, малыш.

Я обняла ребенка, словно он был самым дорогим сокровищем в мире. Я чувствовала, как в его груди бьется сердце. От пшеничных волос пахло солнцем.

— Мы живее всех живых. Я тебе снюсь. А проснешься ты здоровым.

— Тетя?

— Ай?

— Ты ангел?

— Нет, милый, я просто мимо проходила, смотрю — какой чудесный мальчик спит, дай ка я ему приснюсь!

— Это хорошо, что ты пришла в мой сон. Обычно другая тетя приходит, злая.

— Расскажи!

Щека мальчика задергалась — он готов был разреветься.

— Гриша, не плачь. Теперь нас двое, я помогу!

— Она приходит до первых петухов, перед рассветом. Приходит и начинает меня жрать. А я лежу не могу пошевелиться. Сначала она жрала ногу, потом живот, а теперь — сердце.

Ребенок все же заплакал и мне пришлось прижать его крепче, успокаивая.

— И ТЕБЯ СОЖРУ! ДУРА! СПАСИБО, ЧТО ПРИВЕЛ МНЕ ОБЕД! — Подавишься!

— Она здесь, тетя, она здесь!

— Не бойся. — Выходи, давай, коли штаны не обмарала! Посмотрю на храбрицу, что ребенка вздумала изводить! Меня теперь изводи!

Воздух вокруг начал сгущаться, обретая форму. И тут я почувствовала его. Запах, преследовавший меня в кошмарах. Нестерпимую вонь из подполья Раиного дома.

Перед нами появилась согбенная фигура в черном балахоне. Она начала распрямляться, увеличиваться.

— Раиса?

— Бабка твоя идиеткой была, лезла, куда не звали, и ты такая же.

— Ты бы хоть духи сменила, что-ли. А то так и пахнешь дохлой козлятиной.

Внезапно колдовка бросилась к нам:

— А ну отдай!

— Нет! Этого ребенка ты не получишь. Сегодня не пожрешь, не убудет. А мы пойдем. Пошли, Гриша!

Мальчик стоял как вкопанный. Мне пришлось взять его на руки и нести. Первые шаги давались с трудом, каждый шаг — боль в пояснице, сверло в мозгу. Однако, чем дальше я шла, тем легче становилось.

— Стоять, куда пошла, это мой пацан!

— Я же сказала, нет! А знаешь что? Иди в жопу Рая. Запугала ребенка, а я тебя не боюсь.

— Сдохнешь! Уничтожу!

Черная тварь погналась за нами. Черная тварь настигла нас в два прыжка. Черная тварь ударила в спину, но вот что странно, удара я не почувствовала. Он прошел насквозь.

Очнулись мы с Гришей одновременно, от нарастающего протяжного воя. С трудом разлепив веки я поняла, что нахожусь все в той же комнате — с небеленым потолком, отсыревшими обоями, на полу, у кровати с пожелтевшими простынями. Выла Гришина мать.

— Ой ты сыночка мой единственный! Кровиночка моя! Ангелочек, на кого ты меня оставил! Как мне теперь жить. Преставился мой мальчик, да не один, бабонька померлаааа, двоих теперь хоронить!

— Обожди с похоронами, матушка, рано. Живы мы.

Встать с постели я смогла только спустя месяц, гораздо позднее Гриши. Ко мне приходили врачи, ставили уколы, и жизнь потихоньку возвращалась. Жизнь, но не дар. Я смирилась с тем, что потеряла его, мне удалось спасти ребенка, спустя четыре месяца он пошел в школу. И оно того стоило. Однако, я не знала как жить дальше, я не умела делать ничего, кроме как помогать людям, а по сему, устроилась работать санитаркой в больницу. Там я ходила за старыми, помогала немощным, жила своей обычной жизнью. Почти. Минул год. Однажды, придя на смену, вместо старшей медсестры я застала одну из наших озерных большух. Татьяна обняла меня, с теплотой прижав к себе.

— Вот она, жертвенница наша, здравствуй Ниночка! Дамы у озера только о тебе и судачат, мол у темных сил мальчонку с боем вырвала. Расскажи все как было.

Выслушав мою нехитрую историю, Таня поднялась, оправила юбки, прочистила горло:

— А к озеру почему не ходишь? Силы почему не просишь?

— Ходить хожу, а просить — совесть не позволяет. Я дала себе обет, спасти мальчика ценой своего дара и жизни. Видишь как вышло, жизнь мне оставили, а дар ушел.

— Ты что, сбрендила? Приходи в полночь, место знаешь!

Ночью большухи провели со мной обряд во-первых, посвятив меня саму в большуху нашей деревни, а во-вторых, делясь со мной своей силой.

— Запомни Нина, голос Татьяны был сонным и тихим, сила — не уменьшается, когда ей делишься, особенно, когда спасаешь. Мы бы пришли к тебе раньше, да узнали о случившемся поздно. Ты отдала мальчику не дар, лишь свою энергию до конца. Так делать — нельзя, нужно оставлять себе хоть немного, на восстановление. Но если бы ты оставила себе хоть каплю, он бы умер. Но, и потеряв силу, как ты считала — ты продолжила служить людям, не предала клятву, данную у озера, и это делает тебе честь.

Мой дар возвращался постепенно, нарастая с каждым днем, и, со временем, стал мощнее, чем был до всего произошедшего.

Для себя я поняла три вещи. Первая — сила в намерении. И чем оно чище и яснее — тем больше шансов добиться желаемого. Любого, даже самого невероятного желаемого. Второе — люди прикрываются дьяволом, совершая мерзкие поступки, но виноват не он. Он лишь предлагает, и принимать ли его предложения — выбор каждого. И третье. Цель оправдывает средства.

Я прочла бабушкин дневник до середины. Усталость навалилась на меня, глаза начали слипаться, я забралась на кровать, не раздеваясь, в куртке и джинсах, укрылась теплым ватным одеялом и провалилась в тяжелый сон.

В корнях исполинской, выкорчеванной бурей сосны виднелась хижина. Мощное дерево, не отпускавшее землю, не давало постройке сорваться вниз, в бушующий речной поток. Хозяйка маленького лесного домика, Вельва, прекрасно знала, что здесь, в глубине карельского леса, на старой финской территории ее врятли кто найдет, кроме случайного охотника, да и тот побоится зайти. По сему провидица не спешила, волоча оленью тушу сквозь густые заросли вереска. И, тем не менее, она почуяла незваного гостя.

На полу, на теплой рысьей шкуре сидела женщина.

— Здравствуй Ирген.

— И тебе не хворать, Настасья.

— Что привело тебя ко мне, снова?

Стены хижины были украшены причудливыми черепами, старинными рунами, начерченными углем и мелом и огромным количеством рогов. Были здесь мощные рога дикого тура, несколько пар ветвистых оленьих, маленькие козьи и даже рога старого как мир лося.

Хозяйка разливала ароматный лесной чай по старым походным кружкам.

— Знаешь ли ты, Вельва, что снова начали убивать ведьм?

— Знаешь ли ты, ведьма, кто это делает? О, вижу, знаешь. Это должно было произойти и произошло. И ты ждала, так ведь?

— Ирген, я не знаю, как мне быть. Прошу, помоги.

— Выпей чай!

Вельва распустила черную с сединой косу, внимательно осмотрела хижину, метнулась к стене, и, словно сомневаясь, сняла лосиные, покрытые выцветшим мхом рога, прочно прикованные к железному обручу.

— Выйди, а потом зайди снова.

Когда Настя вошла в комнату, Ирген уже была погружена в глубокий транс. Рога на голове слегка покачивались в такт ритмичным движениям плеч. С уст было слышно казавшееся бессвязным бормотание, но женщина знала, это лишь видимость. Заклятья древней Скандинавии, пробуждающие духов природы и еще Бог знает кого.

— Руку! Дай мне свою руку!

Порывистым движеньем Вельва схватила Анастасию за ледяную руку и тут же отпрянула, широко открыв глаза, со ставшими невероятно огромными зрачками:

— Я вижу твою скорбь, и сердце мое болит вместе с твоим. Но ты знаешь, многие ведьмы плохо кончают. Ты уходила от погони, когда оказалась здесь впервые. Ты могла дать бой, но решила пойти по легкому пути, и перелить свою силу до последней капли девочке, а теперь вы обе будете пожинать плоды твоего поступка.

— Я не могла поступить иначе, Фрар! Это ведь ты пришел говорить со мной?

Хриплый смех Вельвы заставил женщину содрогнуться.

— Да, это я. Ты правильно угадала. И нет. Могла. По заснеженному лесу бежать трудно, особенно когда отошли воды, особенно когда за тобой гонятся два могучих колдуна и волк. Но ты могла дать бой, и ты бы победила! Силы было достаточно! Но что сделала ты?

— Я просила помощи у Ирген. Мне было так страшно, я боялась что погибну, и вместе со мной погибнет моя дочь. Поэтому я отдала Нике все. Тогда было так холодно, и снег мел так сильно — по следам они не смогли бы меня найти. Не нашли и по силе, тут через реку деревня, и там в тот год было много новорожденных. Одним больше, одним меньше, погоня отстала, сбилась с пути, а потом и вовсе повернула вспять.

— Да. Каждый ребенок полон силы, видит все и всех- пока не закроется родничок. И только у вашей братии он открыт постоянно. Этим способом часто пользовались во времена инквизиции и гонений, сливали дар в грудничков. Но ты обрекла свою дочь на борьбу, от которой бежала сама.

— И что теперь делать?

— О, вечный вопрос! Что делать и кто виноват! Виноватого, я смею думать, мы установили, а вот что делать…Перед твоим чадом встанет выбор.

— Света и тьмы?

— Нет. Жертва. И она будет должна выбрать себя.

— Но ведь давно известно, что помогая другим, — мы удваиваем силу!

— Нет! Себя. Твоя дочь должна спасти себя. И ты не можешь ей ничего подсказать и помочь, иначе — не в счет!

— А что, если она сделает не правильный выбор? Что тогда?

Вельва тяжело поднялась с пола, пошатнулась, в глазах ее все плыло. Она ответила собственным голосом:

— Может и ничего. А может и что — то. Любое ее решение запустит цепь взаимосвязанных событий и обрушится на мир. Разница лишь в том — что это будет: рыхлый снежный ком, или смертоносная лавина, несущая первый год долгой зимы.

— Что? Регнарек? Но это всего лишь миф!

— Мы с тобой тоже всего лишь миф. Настя, сделай одолжение!

— Да?

— Проваливай. По — хорошему. Мне нужно восстановиться, уйти в лес. Грядут тяжелые времена, я должна встретить их во всеоружии.

— И еще! Голос Ирген снова стал хриплым, а зрачки — большими.

— И еще, женщина! Ты должна сказать своей дочери, что ту зимнюю погоню, кровавую охоту за вами двумя — организовал ее отец!

Темные густые капли мерно падали на покрытую снегом землю. Кровь просачивалась, пропитывая подмерзший грунт, и, поскольку ее было не мало, а капель не прекращалась, проникала все глубже — к корням высохшей сосны.

На глубине четырех метров был закопан гроб. Обитый свинцом, заколоченный серебряными гвоздями, он и в свое время смотрелся диковинно, а сейчас, спустя 600 лет, вполне мог считаться экспонатом, достойным исторического музея. Воистину глуп был тот, кто убив восьмую ведьму, оставил ее истекающее кровью тело на суку старой сосны. Воистину глуп, потому что помог пробудиться злу, более древнему, чем он сам. Воистину глуп, потому что земля русская богата не только черным золотом, но и памятью. Под Ярославлем — похоронен ордынский Хан. На берегах Оки — курган Вятской княжны, со свитою. А здесь, в корнях иссохшегося дерева нашел последнее пристанище ведьмак, некогда защищавший славный род и боевую крепость. Ведьмак, хвативший колдовского проклятья, глотнувший упыриной крови, не добитый осиновым колом, а потому, захороненный в гробу с косой у самой глотки. Ведьмина кровь — не водица. Ведьмина кровь пахнет слаще меда. Поднимаются в гробу ребра, шевелятся пальцы. Заржавел древний гроб, не сгодится для музея. Заржавел и серп, да и что он сделает против кости?

Я проснулась от всепроникающего холода. Не грела верхняя одежда, не грело и старое одеяло. На мир опускалась зима. За окном тихо падал первый снег, кружился, словно в хрустальном шаре, укрывал землю белым тонким кружевом. Наверное пора вставать и ехать домой.

За печкой что — то шуршало. Я даже не успела испугаться, увидев сначала огромные черные усы, а затем ярко-желтый глаз.

— Киса, здравствуй. Иди сюда, не обижу!

— Смотри как бы я тебя не обидел!

От неожиданности я подскочила, ударилась рукой об стену и свалилась на холодный пол.

Говорят, так начинается шизофрения. Сначала ты видишь странное, а потом странное видит тебя, и начинает с тобой разговаривать.

— Вставай дура! Я не шизофрения!

Черный кот невероятных размеров приблизился ко мне, внимательным уставшим взглядом посмотрел, совершенно по — человечески закатил глаза, вздохнул, лизнул руку и больно укусил.

— Ай!

— Вот видишь! Я реален! Глюки не кусаются!

— Наверное, — ты — мой фамильяр! Ведь так и происходит в фентези, я читала. Героиня узнает, что она ведьма, а потом обретает фамильяра.

Это объяснение показалось мне наиболее реалистичным. Верить в собственное сумасшествие не очень-то хотелось.

— Дура она и есть дура. Начитаются срамных книг, а потом несут невесть что. Не существует никаких фамилиаров, я хозяин этого дома, суседко, дедушко. Домовой!

— Ой.

— Не ой, а домовой. Да ты башкой ударилася чтоли. Неужто не помнишь! Даже я помню, когда ты маленька совсем была, годов пяти — бабка твоя тебе о нас сказывала. О нас, о русалках, леших и кикиморах, водяных, полевых, луговых, о гуменнике.

— Ой!

— Да что ты заладила ой, да ой, других слов не знаешь чтоли? А как все хорошо начиналось, «здравствуй, кисонька, не обижу!» Поднимайся с пола — то. Застудишься, лечи тебя потом. Значитца так. Ехай, барышня, в город, манатки свои собирай, Настенушке напиши — мол «Маменька, потянуло меня к корням родным, поживу в бабкиной хатке.» И возвращайся сюда засветло. Нето беда будет. Да молока мне купи что-ли! А то голодно. Ты это, готовить то умеешь, барышня? Да чего ты молчишь-то, отомри!

Котище забрался ко мне на колени и пристально посмотрел в глаза.

— Али снова тебя цапнуть? Ток знай, на этот раз жалеть не буду.

— Нет. Не нужно кусаться, спасибо. Мне надо подумать.

Конечно, я любила сказки, фантастику, мифы. Но чтобы так, самой оказаться в центре событий. Допустим, это все правда. А может попробовать, а? Поверить в смысле коту?! Ну что я теряю? На учебу все равно забила, придется брать академ. С работы уволилась, может оно и к лучшему?

— Ты думай, конечно, да не долго. Покеда до города доберешься, покеда воротишься. Смеркается нынче рано. А тебе бы к Нине на могилку сходить, да хоть в доме обряд провести.

— Который?

— Передачи силы, дурья башка! Ты ж читала!

— Знаешь, что домовой! Во-первых, хватит меня оскорблять, где это видано, чтоб нежить хозяйку обижала. А во-вторых, обряд же не в доме проводить надо было, а как-то иначе…

— Все сказала? Во-первых, я не нежить, а добрый дух!

— Ну ладно, тебе, не обижайся.

— А во вторых, некогда нам с тобой по лесам шастать. Оно само тут шастает уже. Даже мне ночью жутко было.

— Домовой? А имя у тебя есть?

— Ну наконец, то! Я думала, не спросишь…. Василий я.

— Вероника!

— Да знаю я, дур, ой……прости. Хозяюшка

— Вась, а ты сказал шастает тут что-то, что?

— Точно не ведаю, но точно не доброе, плохое. Воет страшно, зубами клацает, в дом не проберется, не под силу никому пробить став умирающей ведьмы. Я потому и говорю, приезжай сюда со всеми манатками.

— Мамочка, а как же она будет?

— Не думаешь ли ты, что она себя защитить не сможет? Она тоже знахарка не слабая.

— Так у нее ж нет силы, Вась.

— Много ты знаешь, что у нее есть, а чего нету. Не переживай, говорю за Настьку! Только предупреди, что тута жить будешь. И все! А теперь езжай! Эх, с голодухи подохнешь с такой хозяюшкой…

Я вернулась в дом через четыре часа с уверенностью, что все случившееся — лишь сон. Тем не менее, в деревне был другой воздух, легче дышалось, и я решила, была не была! Несколько дней поживу тут, соберусь с мыслями. Вытащив из такси чемодан, переноску с Лютиком и ноут, я направилась к двери. В доме пахло блинами, и казалось, что бабушка здесь, протяни руку — обнимешь, услышишь родной голос.

За столом, накрытом невесть откуда взявшейся скатертью, с затрапезным видом сидел Василий.

— А я решила, что ты мне приснился.

— Эх, Вероника, у людей, говорят, в голове серое вещество, а у тебя стена из кирпичей непробиваемая.

— Вась, а блины откуда?

— Ну я ж домовой! Коли хозяева ко мне по — доброму, так и я к ним тоже. А ты сегодня не ела. Да и вчера только утром.

— Откуда знаешь?

— Я все про тебя знаю: связан с домом, и стало быть, с его хранительницей.

— Василий, кто убил мою бабушку?

Кот тяжело вздохнул, спрыгнул со стула, подошел к окну:

— Я не видел, спал. Меня усыпили и я пришел в себя, только когда приехала ты с мамой. Ешь и собирайся, Вероника. Пойдем на кладбище. Провожу тебя, да по дороге объяснять буду, что к чему. Похоже в этом новом для тебя мире других проводников и помощников нет.

— Приветствую вас, жители города мертвых. Простите, что побеспокоила в столь поздний час. Позвольте пройти вашими владеньями.

Крупные белые лилии на чистом белом снегу.

— Я очень тебя люблю, ба!

Слезы катятся по щекам, падают на свежую могилу.

— Неужели все это правда?

— Все правда, милая — шелестит ветер в ветвях кладбищенских берез.

— Все правда! — шепчет поземка, гонимая по могильным тропам.

— Вероника, пора, вечереет. Кот-домовой зябко перебирает лапами, трется о мои ноги. Пойдем, не спокойно мне.

— Постой. Если есть какой — то обряд передачи силы, то думаю, тут самое место. Я принимаю баб, все что ты мне оставила, со всей ответственностью. Спасибо.

Спустя тридцать минут я сижу с котами у теплой печи.

— По одной старой легенде, каждой ведьме, принявшей силу, положен дар. У бабки твоей был платок, нашла она его на чердаке. Смысл в том, что его туда никто не клал. Он взялся как-бы из воздуха, понимаешь?

— Платок? Обычный платок?

— Обычный, да не совсем. Тонкое черное кружево, помнишь?

— Еще бы не помнить. Он мне всегда нравился, и когда бабушки не стало, я решила оставить его себе на память. Нашла, когда с мамой разбирали вещи, взяла, он все еще хранил ее запах — полыни и горького шоколада. Он рассыпался у меня в руках. Буквально — разошелся на куски и нитки.

— Конечно. Он был только ее. Хранил от неприятностей, как плащ от дождя. Только в ту ночь Нина не успела накинуть его на плечи…

— Хозяйка, а ложись-ка ты спать, утро вечера мудренее.

— Стой. Вась, а ты слышишь, шум у стены — кто там возится?

— Не советовал бы тебе проверять.

— Пойдем на двор, послушаем. Ведь двор наш, значит став и там работает. Верно?

— Верно, оно, конечно, верно. Да больно стремно.

— А ты не бойся, со мной пойдешь. Ведьма я, или где?

Домовой шумно вздохнул.

— Вот потому и стремно.

Тихо на дворе, ни единого звука, только мышь скребется в дальнем углу чердака. Хорошо, что я накинула пуховик. Посидим, подождем.

И вдруг зашумело: заухало, заскрипело, заскребло длинными когтями по стене старого сарая, пристроенного к дому.

— Ваааась….а пошли домой?

Кот ощетинился, выгнул спину, поднял хвост трубой, завыл протяжно. В амбаре рявкнуло и затихло.

— Хозяйка, что-то ты бледна, для ведьмы-то.

— Вася, кто или что это?

— Оно ушло Вероника Сергевна. Идем, следы посмотрим?

— Откуда знаешь, что ушло? Может ты меня вообще на съедение отдать хочешь?

— А ты закрой глаза и прислушайся. Мышку то слышала? А она метров за пятьдесят от тебя была.

И я послушно закрыла глаза. Сначала не было ничего, кроме налетевшего на дом ветра. Но мне так хотелось услышать…и я услышала. Метрах в тридцати от дома скакали. Я легла на пол, прижалась ухом к холодным доскам, второе закрыла рукой.

— Ты прав. Что-то удирает, на двух ногах. Сейчас у дома никого нет. Пошли смотреть следы!

— Вееедьма!

С гордостью протянул домовой, сверкнув желтым глазом в кромешной темноте. Только тогда я сообразила, что не взяла с собой ни телефона, ни фонаря, но видела так-же хорошо, как и слышала. Свет стал не нужен — источник его был во мне.

— Вот что странно, Вася. Посмотри какая путаница! Я готова поклясться, что слышала, как убегает человек. Но следов ботинок тут нет. Вообще никакой обуви следов нет. Две цепочки: необутая человеческая нога и довольно крупного размера — что это? Птичья лапа?

— Ника, бегом в дом. Второй след — это обглоданная, разломленная кость. К нам приходил упырь.

К высокому мужчине, стоявшему у старого окна, украшенного замысловатыми витражами, метнулась черная тень.

— Я все сделал, хозяин!

Тварь свернулась клубком у ног своего господина, прикрыв вытянутую морду голым крысиным хвостом.

— Я все сделал, девять ведьм мертвы!

— Для ритуала нужно десять.

— Ты знаешь, что последнюю, десятую, должен убить сам. А ты очень хитро придумал, хозяин! Ты прольешь свою кровь, не проливая ее!

Мужчина улыбнылся.

— Все могло быть иначе!

— Да, но глупая баба отказалась от твоих даров, она выбрала «свеет»! — тварь произнесла это слово, будто выплюнула комок собственной шерсти.

— Девчонка приняла свой дар! Я чувствую это!

Тварь подняла шипастую голову:

— А она ведь еще не знает, какой сюрприз ее ждет! Не знает, чья кровь течет по ее венам!

Мужчина наклонился, потрепал помощника по рваному уху.

— Идем, бес! Рано спать, у нас еще много дел! Ты сделал так, чтобы она не выходила эту ночь из дома?

— Обижаешь, господин! Я оставил у ворот упыря! Того самого, которого заперла в могиле ее бабка. Девчонка будет сидеть в своей берлоге и дрожать, как осиновый лист!

Если рано уснешь с вечера, то обязательно проснешься ночью. Так случилось и со мной. Свитер, надетый поверх футболки, слишком колол, ноги мерзли. Я встала с кровати и направилась на кухню, заварить мятный чай. Половина третьего, а сон как рукой сняло! И поговорить не с кем — домовой храпит за печкой, а Лютик не ответит. Вдруг что-то громко бухнуло об крышу и скатилось по задней стене дома, снова заскребло.

Я открыла дверь и заорала, что было мочи в темноту двора:

— АААААООООУУУУУЭЭЭЫЫЫУУУУУУУ!

— Она знает, знает, слышь как воет!

— А ну пошли все в пекло, от моего дома! Капканов на вас понаставлю, да ружье серебряными пулями заряжу! Ведьме спать не дают! Ну, держитесь все!

Меня одолел кураж. Двор защищен, на нем став, без моего приглашения никто сюда сунуться не посмеет! А приглашать в гости я сегодня никого не собиралась.

— Ну, чего, кто первый!

— А ты выйди, и посмотришь!

Резкая головная боль и шум в ушах. Кровь из носа падает на холодные половицы. Кажется на мгновение я потеряла сознание. Открываю веки, ствашие тяжелыми, так вот, что значит проснуться, а потом проснуться еще раз: над домом нет крыши. То есть она, конечно на месте, но вижу я сквозь нее, как сквозь стеклянное окно: в выси на метлах — летят ведьмы. Старые и молодые, голые и одетые, с развевающимися по ветру волосами и заплетенными вокруг головы косами. Стараюсь сфокусироваться на стене, все плывет, как в плохой видео-игре. В горле чувствую соленый вкус, глотаю собственную кровь.

Ника, видь, потом кофе сделаю! Иду на сделку сама с собой. И, как всегда, это срабатывает.

За стеной скребет давешний упырь. Подхожу ближе, рассмотреть странное существо:

— Так вот ты какой, нарушитель моего покоя. Я тебя не боюсь! Слышишь, не боюсь!

Словно сквозь пелену слышу собственный смех. Смотрю на другую стену, и, от неожиданности больно падаю на пятую точку. Сквозь стену, ведущую к лесу, за мной наблюдают сотни сверкающих глаз: худые зеленые женщины с блуждающей улыбкой — кикиморы, существа с сплетшимися соломенными волосами — лесуницы и лесавки, издалека, с ветки дуба хлопает глазами старый сыч — леший.

— Приветствую вас, духи природы!

— Приветствуем тебя, ведьма!

— Ведьма, ведьма, помоги нам. Зло тут ходит, черное! А зима скоро, мы боимся уснуть навсегда!

— Зло ходит? А вы — что? У людей в лесу, кто тропы крадет? В болота кто заводит?

— Мы тешимся, да не убиваем!

— Всяко бывает, не надо мне зубы заговаривать!

— Ох ведьма, молодая, да ранняя. Поможешь, договор с тобой заключим!

— Видно будет. Помощь — то в чем нужна?

Ссохшаяся кикимора со скрюченным носом выступает за старшую:

— Братия наша в лесу раньше больше была. А нынче нету и половины.

— Духи уходят из леса?

— Нет! В том — то и дело, что они как это… испаряются. Превращаются в туман!

— И не возвращаются больше! — встрял в разговор маленький игоша.

— Дай старшим поговорить, не лезь!

— Да, не возвращаются. Лес слабеет, деревья сохнут, болото умирает, по левому краю кочки одни, почитай. А раньше, каждая кочка была — кикимора! Кто то тянет нашу энергию, питается ей и убивает нас.

Ладно, чем смогу помогу, киваю, и понимаю, что волосы мои стали темнее и куда длиннее, чем были вчера.

— Ведьма, ведьма, ты это, под ноги то посмотри, да потом взад обернись!

Опускаю взгляд на пол….слой земли, песок, глина, а под нею — голубые огоньки! Сокровища!

— Сокровища, сокровища. Только ты это! Сказки старые вспомни, что тебе бабка сказывала — да с кладами то поаккуратнее, мы тебя потерять не хотим.

Яркая серебристая вспышка освещает пространство позади меня. В ворохе тряпья и бересты, которые бабушка использовала для растопки печи вижу сияющую мерным голубоватым светом рукоять.

— Не может быть…. Это то, о чем я думаю?

— Слышь, хозяюшка, чем ты тут занята, грохочешь, хохочешь, честному домовому спать не даешь?

— Вась, ты это, варежку — то закрой. — Сонный, удивленный домовой выглядел не очень солидно.

Мы оба подошли к сверкающей рукояти. Огромный двуручный меч смотрелся чужеродно в горе ветоши.

— Вась, откуда он здесь? Да отомри ты уже! — Хоть вы подскажите что-ли?

Оборачиваюсь, и сквозь заднюю стену двора вижу только пятки улепетывающей во весь дух лесной нежити, лишь упырь бессмысленно возится у слухового окошка, словно приклеенный.

— Чего это они?

— Шесть ведьм я пережил, Вероника. Ты седьмая. Разные видал подарки — однажды даже королевский перстень, с возможностью занятия трона. Но ведьмачий меч, серебряный, чтоб подарили даме — вижу впервые! Эт, хозяюшка, а я с этим мечем, кажется знаком. Дай ка взгляну!

Мы сидели с Василием на полу, уже не помню сколько. В руках я держала теплый двуручный клинок, на удивление оказавшийся легким.

— Теплый и легкий он только для тебя, Вероника. Потому что он теперь твой. Другой человек возьмет — выронит, вес ему — пуд! Нечисть лесная в страхе разбежалась, потому что меч этот принадлежал Ведьмаку славного рода, да пропал в бою, лет пятьсот назад. И тут — надо же, подарок!

— А лесные то почему удрали?

— Хозяйк, ты дура, али как? Ведьмаку то меч зачем?

И тут до меня дошло.

— Ведьмачий меч…. не для людей! Он для нежити! Вот нежить в страхе и бежит. Только я своих не обижу. Кто ко мне с добром, к тому и я. Вась, а тебя этот меч убить может?

— И меня может, грустно просипел домовой.

— А пошли его в деле проверим? Пошли пошли, не бойся.

Упырь свалился к моим ногам, словно мешок. Зато башка его патлатая летела превосходно — быстро и далеко. Из шеи на белый снег текла густая кровь.

— Пожрал видать, недавно. Тем паче не пойму, по что он у нашей избы околачивался, будто пост держал. Вероник, ты куда?

— За трофеем.

Возвращаюсь к пораженному домовому, держа за волосы голову кровососа.

— Это мой трофей. Насажу на кол, чтоб другим не повадно было. Ведьма я, али где?

— А я и не знал, что ты такая кровожадная… Ты на трофей то хоть морок наведи — чтоб деревенских не пугать.

— А я не умею, Вась.

— Ох, беды с тобой не оберешься. Что ты знаешь о ведьмах?

— Ну, походу только то, что они существуют.

Домовой закатил глаза. Ведьмовскому делу раньше годами учили, да и то, не всякую брали…. слушай значитца.

— Ведьмы бывают двух видов: прирожденные, кто получил дар, как ты, и наученные. Самыми сильными были те, кто учился по старым книгам, имея природный дар. Ты же у нас неуч!

— Ну, спасибо, уважил!

— Не за что. Учиться тебе некогда, а знать надо много. Поэтому предлагаю усвоить в ведьмовстве суть: не важно, знаешь ты что-то или нет. Важно намерение. Не в курсе, как наводить морок? А ты представь, что упыриная голова превращается в тыкву, висящую на заборе, да как бабы мимо нее без интереса проходят.

— И сработает?

— В себя верить надо! Поверишь сама, сработает! И вообще, ведьма ты, али где?

— Мне другое интересно Вероник. По что упырь у нас тусовался.

— Понабрался ты словечек, Василий!

— Иду в ногу со временем! А что? Я современный домовой! Его кто-то к тебе приставил.

— В смысле? Зачем?

— А кто бабушку убил? Зачем? Думаю это одних рук дело. Вот если бы ты знала заговор поиска…

— Что знала?

— Смотри. По любой порче, подкладу можно узнать — кто его наслал, откуда растут ноги. Если теоретически принять упыря за подклад..

— Поняла, не дура! А давай попробуем!

— Да ты заговора не знаешь!

— Сам же сказал, главное — намерение!

Сжимаю падаль ладонями, надавливаю пальцами на холодные виски. Правый глаз на отрубленной башке открывается. Мысленно задаю вопрос

— А ну ка, покажи мне того, кто тебя прислал, и говори зачем!

Отрубленная башка ухмыляется в ответ.

— Живо я сказала!

Отрубленная башка покажет. Она мне все покажет, у нее нет выбора. Смотрю в желтый глаз и вижу — темный коридор, высокое окно с витражами. Мужчина поворачивается, он чувствует, что за ним смотрят, но не может понять откуда!

— Покажи лицо! Покажи мне свое лицо! Сейчас!

Красивое лицо, высокие скулы. Я смотрю в свои собственные глаза.

Поезд летел по снежной пустыне сквозь ночь. Скорость максимальная, и машинист не собирался ее сбрасывать — впереди ни городов, ни сел, ни деревень на многие километры вокруг. Настя проскользнула мимо крепко спящего проводника, открыла дверь в тамбур. Две красных кнопки, рычаг, одна зеленая.

— Если ты не откроешься сейчас же, ты вообще больше никогда не откроешься, тебя отправят в металлолом, на переплавку и сделают горшок для немощных! Открывайся! Сейчас же, кому велела!

Ледяной ветер бьет в лицо. Побольше разбежаться, подальше прыгнуть. Настя выскочила из поезда на полном ходу.

За ней шла погоня — с двух концов состава навстречу друг другу двигались колдун и оборотень. Они проверяли спящих, заглядывали в темные ночные купе, они искали, они ее чуяли. Недоведьма не уйдет, недоведьма попадется в этот раз. Каково было их удивление, когда они потеряли след, чуть не врезавшись друг в друга лбами.

Погоня не отстанет, они выскочат за следующим поворотом железной дороги, но поворот этот будет после громадного моста, а значит, у беглянки есть время, чтобы спрятаться. С трудом переставляя ноги, Настя добралась до леса.

— Здравствуй Леший, здравствуй Лес! Спрячь ведьму, добром отплачу!

Молчал спящий лес.

— Здравствуй елочка, укрой меня в своих ветвях!

Молчала и елочка.

— А ведь скоро Новый Год, дай тебя украшу!

Женщина сняла массивную золотую серьгу и повесила на нижнюю ветку огромной ели, раскинувшей лапы на несколько метров.

— Спрячь меня, красавица лесная, сбереги от погони, оставлю и вторую.

Подул слабый ветер, заколыхались пушистые ветви, начал мерно падать снег.

— Вот спасибо!

Под еловыми лапами было сухо, тепло и совсем бесснежно. Настя свернулась клубочком, прижалась к могучему дереву.

— Я часть елового ствола, сухая ветка. Я почва, усыпанная желтыми иглами. Я — часть этого леса! Кто мимо пройдет — не заметит!

Ель стояла неподвижно, а снег все сыпал, заметая следы, укутывая лес прекрасным белым одеялом.

От усталости и стресса женщина задремала.

— Где она? Где эта пустышка? Такая метель, ни черта не видно! Велен, давай, включай свое звериное чутье!

— Какое чутье, в такую метель…снова метель! Да и ветер с нас! Ее будто сама природа укутывает, не знал, бы, что она пустая, подумал бы что баба сильная магичка!

— Хреничка! Ищи давай, кому сказано!

Мимо ели, хранящей секрет, прошли мужчина и волк. Дважды.

— Не могла она уйти далеко!

— Может помог кто?

В ветвях зашумело. Что-то тяжелое плюхнулось на макушку дерева, расправило черные крылья и с шелестом опустилось на землю.

Высокий мужчина, с черными вьющимися волосами и бледным лицом предстал перед удивленными товарищами.

— Вы кто?

— Откуда?

— Слышь мужик, шел бы ты, пока цел!

Незнакомец улыбнулся, подскочил к колдуну вплотную, втянул ноздрями воздух, улыбнулся еще шире, полоснул когтистой рукой по горлу человека, рванул на себя, впился клыкастой пастью в шею, с жадностью высасывая теплую кровь. Волчище заскулил, попятился к ели, но и его не минула участь друга. Одной рукой существо подняло семидесяти килограммовую тушу, словно щенка, разорвало артерию на шее и осушило животное, как сосуд, до последней капли.

Настя сидела ни жива, ни мертва, вжимаясь в елку.

Луна осветила трупы на поляне, капли крови на снегу сверкали, словно крупные ягоды клюквы. Мужчина вытер рукавом рот, принюхался.

— Нет! Ты не видишь меня! Я тебе не интересна!

Он Подошел к ели, потрогал ветку, пожал плечами, вскинул руки, ставшие крыльями и был таков. Черные волосы развевались на ветру, лунный свет играл с ними, высвечивая проседь.

— Елочка, елочка! Спасибо тебе, родная! На тебе и сережку вторую и браслетик!

Женщина посидела еще немного под ветвями — спешить было не куда, все самое страшное уже произошло, и, по теории вероятности, хуже ничего случиться не может. Однако Настя пребывала в недоумении: в том, что она встретилась с вурдалаком, сомневаться не приходилось, несмотря на то, что сам этот вид давно считался изничтоженным. Слишком опасное существо — не скотина, вроде упыря, которого при должной тяге к жизни и человек одолеет, но тварь разумная. И почему-то пьющая кровь магиков, чего обычно не происходит, а еще, невесть откуда взявшийся вурдалак кого-то Насте очень напоминал…

В тишине спящего дома стук в дверь раздался оглушительно громко.

— Вась, кто там? Спишь, и хоть бы хрен тебе…

Домовой действительно мирно храпел за печкой, укрыв мордочку пушистым хвостом.

— Кто там? Боже, да там же никого быть не может, стучат-то со двора…

Открываю дверь, в дом, больно ударив меня по руке вскакивает метла. Орудие чистоты и полета прыгает, пританцовывает.

— Ну что, подруга, полетаем?

Наспех напяливаю пуховик, валенки и бабушкин платок, открываю дверь на улицу, что-то кубарем летит с моего крыльца, но я не обращаю на это внимания.

— Но! Пшла!!!

И я взмываю в зимнее ночное небо.

Первые мгновения полета даются не легко, сердце бешено колотится, руки мерзнут и немеют, ветер звенит в ушах.

— Метла, метелочка, помедленнее пожалуйста!

Куда там помедленнее! Словно в насмешку надо мной метла стремглав несется вниз, на мгновение зависает и идет на крутой вираж.

— Метла, мать твою, я тебе не баб Нина, учиться долго не буду! На растопку печи пойдешь, а я себе в хозтоварах новую куплю!

Вредная палка резко останавливается и продолжает висеть в одном положении.

— Другое дело! А теперь летим!

И снова рывок, скорость и высота.

— Медленнее! Ниже на триста метров! Скорость двадцать километров в час! Выполнять! И я тебя отполирую тогда красиво. А хочешь, руны нарисуем…

Мы летели над деревней, уже не моей. Дома спали, людей не было видно, в окнах не горел свет. Мы летели над лесом — не моим, и я слушала чужие деревья и чужих духов. Чужие духи боялись, боялись неведомой черной силы, забвения, смерти. Все говорили об одном и том-же, о странных убийствах ведьм, о то, что грядет что-то страшное. И тут я увидела его.

Огромное озеро появилось передо мной словно из ниоткуда. Берега его замерзли, но по центру зияли полыньи. На дальнем берегу стояла одиноко огромная деревянная изба и чуть поодаль избушка на курьих ножках, обнесенная частоколом. Что-то я про эти место слышала, кажется, сюда возят туристов на народные гулянья. Метрах в ста от избы горел костер, вокруг него сидели люди. Издалека смотреть было не удобно, я подлетела ближе, и вдруг в голове услышала голос.

— Здравствуй, Вероника! Держись на высоте, не сбавляй скорость!

— Татьяна? Это вы?

— Да! И мы всегда общаемся друг с другом только на «ты»!

— Но ведь мне

— Не важно сколько тебе лет! Мы все сестры, старшие и младшие. И к сожалению, среди моих сейчас есть предательница. Пока я выясняю кто, пройдет время, ты выдашь себя и обретенную силу. Сейчас никто не знает, что ты приняла дар, а поэтому лети шестьдесят километров к востоку, да круто поверни направо, увидишь в лесу серую избу, постучишься дважды, а потом еще дважды.

— И кого я там увижу?

— Тебе откроет волхв Светозар — мой сын, и скажет, что делать.

Настасьины сапоги промокли, кожаные штаны покрылись ледовой коркой. Шубу женщина расстегнула, оторвала подкладку, намотала ее на голову и руки. Тяжело лезть сквозь лесную чащу, замерзшую, укрытую снегом.

— Я не умру, и я не сдамся. Ведь я боец, погоня, как показала жизнь — мой спорт и хобби, и вообще, ведьма я, или где.

Настя была уникальным образцом одаренного человека. Отдав свою силу полностью, лишившись дара, она, своим трудолюбием, ежедневными тренировками получила новый. Тысячи ведьмовских и ведьмачьих книг, умение работать с тонкими энергиями, собственными желаниями и эмоциями других людей. Нет, ее новый дар не был волшебным или колдовским. Это был лишь человечий дар. Дар упертого человека, не спящего ночами. Дар человека, вглядывающегося в оттенки ночной темноты. Дар человека, изучившего иврит и прочитавшего талмуд, в оригинале. Дар человека, изучившего иероглифы древнего Египта и прочитавшего фрески Карнакского храма, в оригинале. Дар человека, изучившего Суахили и прочитавшего рукописи жрецов Вуду, в оригинале. Дар человека, изучившего древнеславянский, и прочитавшего глиняные таблички при раскопках курганов, в оригинале. Настя была историком. Лучшим преподавателем восточноевропейской, славянской, древнеегипетской и западноафриканской мифологии в России. И если есть высшие силы, то они вознаградили женщину за ее старания. Она не могла видеть, то, что видят обычно ведьмы, не летала на метле, но она умела отлично слышать, чувствовать и думать.

Впереди забрезжил свет.

Деревня, Бог мой! Неужели деревня!

Маленькое селение, на три домика, засыпанная снегом дорога, да чуть поодаль развалины еще двух домов.

Пофиг! Постучусь в первый, а если не откроют, буду прыгать на пороге, до утра!

Каково же было удивление Настасьи, когда она обнаружила перед собой незакрытую на засов дверь. И каков был ее страх, когда она обнаружила кровавые следы на полу. Воспоминания вспыхнули в памяти женщины, слезы брызнули из глаз.

Мама, мамочка…. что же это, неужели и тут покойница… Хозяйка, хозяюшка….только будь живая, ладно?

Настя рванула в дом, как кобылица, у которой открылось второе дыхание.

В комнате, едва освещенной маленьким огарком, пахло убоем. На полу в луже крови лежало еще не остывшее тело.

— Бабушка, вы живы?

Пульс, прерывающийся, едва слышный.

— Так, слышите, не умирайте!

Кто здесь? Дочка, включи свет, там ночник, у окна.

На ощупь Настя бьет рукой по замасленной кнопке торшера: перед ней действительно бабушка. Бледная, слегка полноватая и очень — очень старая. Рубашка на груди разорвана, живот — превращен в кровавое месиво.

— Доченька, подай воды, там ковшик в ведре стоит!

— Это что вы удумали! Я вас вылечу, на ноги поставлю. По щекам Настасьи текут горькие слезы — понимает женщина, никого не вылечит, никого на ноги не поставит. Уж не эту бабушку точно, как и не поставила свою собственную мать.

— Да ты из наших, дочка. Тем паче знаешь! Видишь, не добили меня, дай воды! Я тебе силу отдам, нето она к ним в ритуал отойдет.

Каждый одаренный знает, как умирающая ведьма передает дар. Ей нужно что-то взять из рук преемницы и вернуть ей обратно. Вода, хлеб, веретено, значения не имеет, но чаще всего используют именно воду. Может быть потому, что ведьма — тоже человек и в предсмертной агонии хочет пить.

— Бабушка, кто тебя так? Ты видела?

— Конечно видела. Дочк, ты время то не трать, подай водички.

Трясущейся рукой Настя зачерпнула воды старым железным ковшом:

— Держи матушка.

— Вот спасибо, девонька! Дай тебе Бог здоровья! Младший бес с золотым кинжалом. По поручению черного колдуна, из старых. Как увидишь золотой кинжал, беги. Не сулят они добра! А колдун-то вишь, сам не явился, бесенка послал. А тот, малохольной, не справился. Я слышала, что они проводят ритуал, да не поняла какой. Десять ведьм им, мол, надо. Я — девятая. Только вишь, оно, как вышло. А ты возьми ковшичек, то девонька, возьми!

Едва Настина рука коснулась ковша, пронзило ее голубым светом, словно током, а голова пожилой ведьмы с грохотом ударилась об пол, из горла струей полилась кровь.

Машинально Настя закрыла глаза покойнице:

— Я принимаю твой дар!

То — то люди удивятся, когда не обнаружат в доме отпечатков, да старой метлы. А тело убиенной будет укрыто саваном, да посыпано песком, словно уже предано земле по спешному обряду.

— Покойся с миром, Надежда!

Имя женщины было написано на маленьком серебряном кулоне.

Яркий полумесяц освещал небольшого размера лесную поляну, посреди которой стояла действительно серая, слегка покосившаяся изба.

Я мягко спешилась, закинула метлу на плечо. Да, пуховик с платком явно были лишними! Почему никто не предупредил, что ведьме во время полета — жарко?

Стучу два раза и потом еще два.

— Открыто, заходи!

Голос кажется мне смутно знакомым. Отгоняю лишние мысли, резким рывком открываю дверь, она распахивается неожиданно легко, ноги мои скользят и я с грохотом вваливаюсь в дом.

— Здравствуйте!

— Как я посмотрю, эффектные появления из ниоткуда твой конек?

Ко мне подходит парень, помогает встать на ноги. Высокий, спортивный, с небрежной прической. Я поднимаю глаза и узнаю Александра, сбившего меня после злополучного пикника.

— Ты волхв Светозар, сын Татьяны, или мимо проезжал, снова сбил кого-то и труп прячешь?

Парень хмыкнул, грустно улыбнулся:

— Садись Вероника. У нас мало времени.

— Как же так, сестры? Как вы могли, все сразу?

Голос Татьяны дрожал, возможно, впервые за последние сто лет: разбита, предана, сломлена.

— Ты зажилась, старуха!

— Времена сейчас другие!

— По что отпустила девчонку? Позволила ей уйти! Мы все слышали, мы все знаем!

Бабушка вытерла рукавом глаза, гордо вскинула голову. Ведьме показывать слабость — себя не уважать.

По что отпустила, не ваших скудных умишек дело! Переметнулись все во тьму, польстились? Чем? Вот ты, Стася, 60 лет тебя знаю, чем тебя подкупили? Неужто деньгами? А ты Вася? На что обменяла душу ты? На красоту?

Татьяна из всех сил старалась не смотреть на одну из женщин, стоявших чуть поодаль. Подруга детства, соратница в битвах, нареченная мать ее сына.

Самая молодая подскочила, звонко ударила старшую большуху по щеке:

— Довольно! Вся власть в одних руках, твоих! Ты думаешь, мы, видя как живут другие — в городах, тепле, достатке, останемся верны твоему дурацкому покону? Продолжим жить в глухих, вымирающих деревнях? Ты это серьезно?

— Отойди, Параня. Ты загораживаешь мне ведьму. Татьяна отодвинула кружившую вокруг нее девушку рукой, мягко, по-матерински. Но мощь ее была настолько велика, что наглая девка отлетела на добрых двадцать метров.

— Прости. Не рассчитала. Стара стала — улыбнулась Таня.

— Да что ты себе позволяешь? Прасковья взвилась в прыжке — Думаешь, позволю со мной вот так?

Татьяна вытянула руку, и девушка замерла, словно вкопанная.

— А ну, отпусти — с силой выдавила она.

— Сказала же…ты мешаешь мне смотреть на ведьму. Не заткнешься сейчас же, лишу не только движения, но и голоса. Заквакаешь!

— Старая сука! Мешаю смотреть на ведьму, а я по-твоему кто?

Это была последняя фраза Прасковьи. Никто так и не понял, что именно произошло — только девица схватилась за горло руками, выгнулась неестественной дугой, захрипела, и, многие были готовы позже поклясться, тихонько квакнула.

— Ксюта? И ты, Брут?

В кустах зашумело. Вокруг стоящих женщин начали клубиться маленькие снежные вихри, но их никто не замечал. Все смотрели на двух подруг, старых сильных ведьм, в мгновение ока ставших врагами.

— Ксюта, за что?

Бледная Аксинья ответила, едва слышно:

— Я не буду просить прощенья, Таня. Я хотела, чтобы Свет сватался к моей младшей дочери, Ольге. Что ответила ты?

— Не стану указывать сыну, на ком жениться, пусть сам выбирает себе судьбу.

— Ольга пыталась покончить с собой. Я вынимала ее из петли. Она любила Света.

— Ольга психически больна, и любовь тут не при чем. Гены пальцем не заткнешь, Ксютушка, мы обе знаем причину ее болезни.

Лицо Аксиньи из бледного стало пунцово — красным.

— В том и дело, что ты попрекаешь меня, всю жизнь! Да, трое из шести моих детей нагуляны, и что с того? Ты всегда была такая правильная, аж тошно. Аксинья плюнула себе под ноги.

— А знаешь что? Правильно сестры решили, прошло твое время! Схватить ее!

Две ведьмы подлетели к Татьяне и тут же были откинуы мощным силовым полем.

— Кто сунется, раскрою череп!

На поляну выкатился лысоватый бесененок, Прасковья справилась с собой и пронзительно закричала:

— Метла, бросьте ее метлу в костер, если она до нее доберется, упустим, господин не простит. Он уже здесь!

В лапах у беса сверкнул ритуальный кинжал.

— Я подвел моего господина, одна из ведьм улизнула, но сейчас я исправлю свою оплошность! Преклони колени смертная!

Таня засмеялась.

— Вы решили принести меня в жертву? Жертву чему?

— Не твое собачье дело, шипел бес.

Из лесной глуши на поляну вышел мужчина, силуэт его освещало пламя костра, глаза не хорошо горели.

— В жертву мне. В жертву всем этим женщинам, которых ты столько лет использовала. А я дам им свободу. Красоту. Вечную жизнь. Бел! Кинжал! Я сам убью ее, тебе ничего нельзя доверить! Прикончу ее, а потом полетим за девчонкой. Она далеко не ушла, я чую.

— Дамы! — Голос Татьяны гремел над поляной. — Воистину, вы — ДУРЫ!

Хоть одна из вас удосужилась прочитать какой именно ритуал он проводит и какая от этого польза вам? Что? Нет? Я всегда говорила — невежественность худший враг разума! Он проводит ритуал десяти сердец — ему нужно убить десять ведьм и в конце пролить свою кровь. Если найдет способ выжить — станет бессмертным, если нет, увы. Вы с этого ничего не получите.

— Она врет! Она все врет! Хватается за жизнь! На тебе, получи!

Мужчина рассек кинжалом силовое поле ведьмы, разрезал его на полосы, бросил извивающийся, словно живой лоскут в огонь, вонзил острый клинок в беззащитный живот женщины, вытащил и снова вонзил.

Светозар стоял у окна, вглядывался болотного цвета глазами в заснеженный лес.

— В старые времена людям давали два имени. Первое — общее, для всех. Второе же — знали только самые близкие. Это нужно было от защиты от темных сил, морока, и матушка моя этой традиции придерживалась. По паспорту я — действительно Александр. Мое истинное имя ты знаешь. Черное время грядет, Вероника. Я чувствую огромный темный источник, приблизившийся ко всем нам вплотную. Убито 8 ведьм, девятая, насколько мне известно, кому — то успела передать свой дар и не вошла в ритуал. Мама так сказала — она чувствует смерть каждой ведьмы.

— Саш?

— Свет. Называй меня Свет, мне так действительно привычнее.

— Хорошо. Что будем делать мы? Нужно прекратить это безобразие! И да, ты сказал о каком-то ритуале. Кому он нужен, кто его может проводить?

— Черный колдун, решивший обрести бессмертие.

— Но ведь те, кто заключил сделку и так его получают….

— Нет. Они получают лишь дополнительные несколько сотен лет жалкой жизни. Почему жалкой? Потому что при этом они просто очень долго остаются старыми. Да, они могу навести морок на других — чтобы казаться молодыми, но себя то не обманешь. Каждый из нас, светлый или темный — видит только свое истинное отражение в зеркале.

— Что будет дальше? Что делать нам?

— Мне — найти колдуна и убить его, не позволить завершить ритуал, а тебе — спрятаться.

— Еще чего! Я тоже хочу сражаться! Убита моя бабушка, и я …

— Да ты просто боевая зайка! А ты в курсе, что сила твоя еще не стабильна, не можешь ее контролировать в полной мере? В курсе, что в самый ответственный момент поток ее может иссякнуть и мне придется спасать тебя, а не драться?

— Да ты хоть защищаться то умеешь?

— А вот и да! Одним прыжком я оказываюсь за спиной у волхва, хватаю его за руку, пригибаю к полу, но что-то идет не так, и на полу оказываюсь сама.

Болотные глаза парня светятся зеленым, зрачки расширяются и резко становятся продолговатыми, как у кошки:

— Никогда не подходи ко мне со спины. Ты действительно считаешь, что достаточно одного только намерения, для того, чтобы победить? Ты наивна, Вероника! Для этого нужны долгие годы тренировок, бои, как человечьи так и ведьмачьи.

— Хорошо. Я не буду мешать!

Встаю с пола, отряхиваю пыль с брюк и, разумеется, решаю для себя обратное. Ишь ты, тренированный нашелся! Выскочка!

Внезапно дверь распахиваеся, как от сильного удара, на пороге появляется странное существо — ростом не больше мера, плешивое, с вытянутой мордой и крысиным хвостом.

— Госпожа? Здравствуй, госпожа!

Существо кланяется в пол, и вдруг, получив пинка черным сапогом, падает с крыльца.

Перед нами стоит человек, мужчина, его лицо мне знакомо.

— Здравствуй, дочь! Пригласи меня в гости, что-ли?

— Вероника, беги! Просто позови метлу, беги к окну на чердаке! Это и есть колдун, творящий обряд!

Голос Светозара слышу словно сквозь пелену.

— Папа?

— Доченька, пусти меня, сядем, поговорим.

Светозар толкает меня, зрительный контакт с мужчиной на пороге прекращается и наваждение спадает. Какая глупость! Ну и что, что мы похожи. Этот человек просто не может быть моим отцом, мама сказала, что он давно умер!

— Ника беги! Я за тобой!

Мысленно зову метлу, открываю старое окно, вижу, что колдун уже внизу ждет, улыбается. Раскрываю руки и падаю в низ. Метла, метла, метелочка, не подведи!

Через пятнадцать минут полета Светозар действительно догоняет.

— А я и не знала, что волхвы летают!

— Обычно нет. Но я рос среди ведьм, поэтому умею. Лети к своему дому. Туда никто не проникнет, пока сама не пустишь.

— А с твоей лесной избушкой что не так? Почему мы так спешно бежали?

— Потому что она не моя, это старая охотничья хижина, и защитить может только на время.

— Каков план?

— Ты сидишь дома и не высовываешься, а я его убиваю. И кстати, почему вы с этим выродком так похожи? Он назвал тебя дочерью!

— Не знаю. Наверное, просто хотел запудрить мозги. Мой отец умер, когда я родилась.

Две наши метлы синхронно пикируют перед забором. В моем доме горит свет.

— У тебя кто — то есть? — вопрос звучит резко и двусмысленно.

— Домовой наверное.

Парень облегченно выдыхает, но вдруг хватает меня за руку:

— Стой! Следы!

Действительно, к дому ведут три цепочки следов: маленькие, словно от копыт и двое припорошенных, но больших — от мужских ботинок и валенок.

— Дверь открыта! Не заходи, там может быть опасно!

Вырываю руку и бегу в дом.

— Мама! Мамочка!

Открываю дверь со двора и в клубах морозного пара запрыгиваю в комнату, яркий свет бьет в глаза.

— Ника, малышка!

Мама кидается ко мне, крепко обнимает, утыкается лицом в спутанные волосы, плачет.

— Мне так много нужно рассказать тебе и у нас так мало времени! Прости, что не подготовила тебя к этому всему, хотела уберечь! Этот мир ….лучше ничего не знать о его существовании и жить спокойно! Здравствуй Светозар!

— Вы знакомы?

— Да. Пару раз встречались на шабашах. Он — Танин сын.

— Вероника, садись.

Что — то шмякнулось об дверь, раздался гулкий звук удара.

— О, как я посмотрю, вся семья в сборе! Откройте же, пустите папочку…Что, нет?

— Настя, милая, голос колдуна за дверью звучал низко и тревожно

— Настасья, открывай! Ведь я так сильно люблю тебя?

— Маам?

— Вероника. Это твой отец. И я почти не соврала, он действительно умер, по-крайней мере, для меня навсегда. Мы познакомились, когда мне было 19. От него исходила такая тихая, спокойная сила, я приняла его за спящего ведьмака, из тех, кому необходима любящая спутница рядом, чтобы помочь проснуться. Как я ошибалась! Однажды ночью он вернулся домой со свертком:

— Смотри, что я нашел!

Золотой кинжал, покрытый темными рунами манил, переливался в его сильных руках. Из всех я выбрал тебя, предлагаю разделить со мной вечность! Навсегда вместе! Король и королева трех миров! У нас будет власть, все сокровища я брошу к твоим ногам! Навьи станут слугами, и не будет никого могущественнее нас!

— Что взамен? — спросила я.

И в ответ услышала лишь хриплый смех.

— Десять ведьм и наша с тобой кровь. Нужно убить десять ведьм, вынуть их сердца, сжечь на алтарном камне, затем лечь на него самим и проколоть собственные. Дорогая, только представь — как это красиво! Сегодня я уже убил первую…

— Я сделала вид, что согласна, а ночью бежала. Уходя от погони перелила свой дар в тебя, думала, что спасаю! А получилось, обрекла собственную дочь на страдания!

— Мам, нет же! Ты действительно нас спасла!

— Я не хочу отвлекать вас, дамы, но мне пора.

Светозар стоял в ярком пламени свечей, словно древний воин, готовящийся к сече. Из-за спины торчал меч, к поясу был привязан топор. Руки наспех перемотаны жгутами, русые волосы, свисающие до плеч, собраны в высокий хвост. А в болотных глазах…в болотных глазах пламя злости, решимости и силы.

Оставайтесь дома, обе.

Встаю из — за стола, подаю руку маме:

— Ничего не хочешь мне сказать?

— Зачем? Ты и сама поняла. Я снова ведьма!

Светозар выскользнул первым в тихо открытую дверь, следом вышли я и мама.

— Их нет! Ушли!

Непонятное зарево освещало горизонт.

— Деревня горит, рванула я к метле, — спасать, срочно! Там же все умрут!

Свет схватил меня, рука его обжигала:

— Это морок. Не поддавайся. Выстрой защиту, любую!

— Я не умею!

— Придумай!

Первое, что пришло в голову был бойцовский ринг.

Парень от души хмыкнул:

— Не плохо!

Марево погасло и снова стало темно, но, несмотря на непроглядную ночь, наша троица видела отлично.

— У меня есть для вас сюрприз: я взбежала на крыльцо, и, спустя секунду, вернулась к своим с светящимся голубым светом двуручным мечом.

— Ведьмовской подарок!

— Ничего себе, удивился Светозар, а я его знаю!

— И я, протянула мама. — Это же самый известный ведьмачий меч, он считался утерянным… С ним связана одна легенда..

Громыхнуло, земля стала уходить из под ног и я больно шлепнулась.

Свет развернулся на 360 градусов и заорал:

— Ника, Настя, в дом! Нас окружают! Я чую два источника темных сил!

Один движется от деревни, а другой, больше, от леса!

Как бы не так. Мама замерла на несколько секунд, закрыла глаза, раскинула руки.

Колдун черной тенью метнулся к ее хрупкому беззащитному телу, размахнулся кинжалом, рассек воздух, брызнула на белый снег темная кровь.

— Мама! Метла! Я засунула меч в заранее привязанный к метле кожаный мешок.

— Метла! Вперед!

— Стой дочь. Это не твоя битва, услышала я в голове спокойный мамин голос. Он всего лишь плечо задел.

У старого дуба заискрились сотни глаз — духи в страхе бежали из леса, и те, кто не успевал, был съеден. Что — то страшное шло, страшное, проклятое, гонимое вечным голодом. Но и вперед духи податься не могли — там дрались ведьмы.

— Настя! Дай я тебя обниму!

Колдун приблизился к маме вплотную, а я, не могла оторвать глаз, хотела броситься на помощь, но что-то словно держало меня.

Колдун схватил маму обеими руками, крепко сжал — того глади раздавит, и тут она заговорила:

— Здрав Буди, Димитрий! Мир твоей черной душе, хоть это и не возможно!

— Глупа…ты всегда была глупа, но так красива! Знаешь, мне даже немного жаль убивать тебя! Такая тонкая светящаяся нить — эта твоя жизнь. Ах да, я же забыл…ты недоведьма! — Папочка мерзко рассмеялся.

Я снова рванула вперед, и снова мамин голос остановил меня.

— Кому сказала, стой на месте! Скажи что поняла!

— Поняла, прошептала я едва слышно.

Мама улыбнулась:

— Мы можем говорить без слов. И никто другой нас не услышит. Это особый дар матери и дочери, такой-же, как и дар истинной, чистой любви. Так ты меня поняла?

— Да.

И снова зазвенел на поляне мамин голос:

— Все то ты знаешь, Димитрий, все, да не все! Над женщинами нашего рода посмеивались. Считали что мы можем только лечить, да и то, на уровне современной медицины не очень-то качественно, и никто не думал, что какая-то там Настасья умеет так:

Мама резко лягнула колдуна в пах, он отпрянул, в руках у нее споявился огненный боевой пульсар. Я опешила: пламя казалось совсем ручным, мягким, отражалось в маминых глазах, играло бликами на развевающихся на морозном ветру рыжих локонах.

— Любовь моя! Ошарашенно пробормотал мерзавец

— Прощай, любовь моя! Мама вытянулась тонкой струной и запустила огненный ком прямо в черное колдовское сердце. И только в этот момент я осознала, что Свет в битве не участвовал. Я повернулась, увидела парня лежащим на стогу сена, метрах в ста от себя, бросилась к нему. Свет был бледен и едва дышал, с его меча стекала черная кровь, у ног трепыхалась в предсмертной агонии жуткая подземная тварь — младший бес колдуна.

— Он тебя ранил!

Слезы сами текли по моим щекам. Я не хотела плакать, не хотела показывать свою слабость, но не могла.

— Я тебя вылечу!

— Брось. В правом кармане моих брюк — отвар, Ника. Дай мне его, и я встану на ноги.

Трясущимися руками открываю прозрачную склянку, пахнущую водкой, даю выпить Свету.

— Свет, Светик! Не умирай пожалуйста! Где болит?

Вся рубаха молодого мужчины залита кровью.

— Не такой уж я и молодой, улыбается Свет. Но мне приятна твоя забота. Ерунда, пробито легкое. Пара минут и оно затянется, потом мама подлатает.

Кладу обе руки на пылающую жаром грудь. Представляю себе кожу, ребра, вот оно — пробитое легкое, надорвано когтем по касательной. Такая рана — обычному человеку — смерть. Представляю как волокна очищаются от крови, уходит начинающееся воспаление, ткани срастаются.

— Вот и все… а дальше сам справишься.

Голова немного кружится, поднимаю взгляд на парня, встречаюсь с его пронзительно — зелеными глазами и понимаю, что тону. Пропала Вероника. Как пить дать пропала. Глаза Света снова становятся болотными, взгляд теплеет, он по-совершенно по-волчьи ухмыляется, сквозь клык, и мне кажется, что он сам немного нежить.

— О-фи-геть! Впервые вижу такой быстрый и четкий результат, спасибо! Обычно лечение занимает несколько часов и полностью истощает ведьму.

А вот и ужин! Проревело сзади — Столько крови, столько силы! Славный пир!

Инстинктивно хватаю Света за руку и мы оба встаем.

Поворачиваюсь и вижу мужчину, определенно мужчину, с черными крыльями вместо рук, с ниспадающими до самой талии смоляными волосами.

— Кто вы?

Мама подлетает на метле, но существо, одним взмахом крыла откидывает ее назад, она ударяется об стену сарая, лежит неподвижно.

— Ах ты, сука, что с ней сделал! — ору я и мчусь к лежащей в неестественной для человека позе маме.

Нащупываю у нее пульс, облегченно выдыхаю и мысленно плету сочиненное на ходу заклинание исцеления, она открывает глаза, ошарашенно на меня смотрит, бормочет «Спасибо» и закрывает рот руками, чтобы приглушить крик и не выдать свой страх — потому что ведьме бояться нельзя.

Смотрю туда-же, куда направлен безумный мамин взгляд и сердце мое застывает от ужаса.

Черная тварь, показавшаяся сначала мужчиной — одним взмахом когтистой руки разрывает горло Светозара и слизывает первые капли крови. Длинный язык, покрытый струпьями, скользит по белой шее парня.

Сердце, готовое вырваться, набатом стучит в моей груди. Пока тварь занята, я бы успела утащить маму в дом и спастись сама, но я даже не принимаю это как вариант. И тут замечаю, что бес, трясшийся в предсмертной агонии неподвижен, и не просто неподвижен, а полностью обескровлен.

Ревет набат в груди, звенит в ушах, зову метлу, выхватываю меч и тут же опускаю его вниз.

— Еще шаг, и я выпью его, как этого бесенка. Уходи. Все равно ему не помочь. И ей, кивает в сторону Настасьи, тоже. Я быстрее, чем тебе кажется…но ты могла бы уйти сама. И я даже не стану тебя преследовать, храброе дитя.

— Дочь? Дочь! А вот и хозяин меча…

Недоуменно поворачиваюсь к маме:

— В смысле?

— Правнук самого Всеслава- чародея, один из лучших боевых ведьмаков своего, да и не только своего времени. Тьма трепетала пред его грозным ликом, орды упырей, навий, лесовиков, бесов а их тогда было не мало — в страхе отступали, черные колдуны прятались по своим норам. И не было никого беспощаднее, справедливее и могущественнее. Сгубила его любовь. Уже не молодой Вышемир, потерял голову от жены своего господина — красавицы Брониславы. Дама не выделяла его среди прочих, не приближала к себе, и искренне любила своего мужа. Ведьмак не спал, не ел, думал лишь о ней, и решил девушку выкрасть. Но не ответила княжна взаимностью, тосковала по супругу. Тот же, после позора назад ее принять не мог, да и не хотел, заслал сватов к другой женщине. Бронислава покончила с собой, а перед смертью прокляла обезумевшего от страсти, лишившего ее всего, что ей было дорого, ведьмака. Не знала девушка, что течет в ее жилах древняя колдовская кровь. Не знала она и того, что в момент ее смерти бился Вышемир с упырем, да обронил во время схватки меч. Славный клинок покинул своего хозяина, сбившегося с пути, совершившего дурное деяние. Одолел ведьмак упыря голыми руками, да не заметил, как сквозь распоротый кожух текла в его свежие раны мертвая упыриная кровь. Почил Вышемир. Хоронили его с почестями, не смотря на похищение княжны, считали, сама виновата, раз такое допустила. Да только через три ночи начали в родовом именье славного воина пропадать крестьяне, затем исчез сосед — дворянин. Тогда и заподозрили люди неладное, вспомнили и мертвую княжну, и покинувший хозяина меч (его так никто и не нашел), и схватку с упырем на погосте.

Гроб вскрыли, и нашли свежего, спящего ведьмака, с не обсохшей кровью на устах, с синими жилами по всему телу. Проткнули колом, положили в свинцовый гроб, заколотили серебряными гвоздями и закопали далеко в лесу.

Люди говорят, что снять проклятье чародейки — княжны сможет только влюбленная пара, проткнувшая сердце вурдалака, и мало кто знает — пара эта упадет замертво вместе с ним. Такова цена, таков откуп Брониславы.

— И нет другого способа?

— Нет. Поэтому спасайся дочь. Вышемир прав. Светозар почти мертв, жизнь покидает его. А вдвоем мы и вполовину не так сильны, как он один.

— А пульсары?

— Импровизация, я даже не знала что умею так! Дар другой ведьмы, и у меня не было времени его отработать.

— Девчонка! — Гремит над поляной — я даю тебе минуту на бегство! И то, только по-тому, что ты мне кого-то напоминаешь. Кого-то из прошлой жизни, кого-то, чье имя я не могу вспомнить. Минута, или прикончу всех!

Лихорадочно соображаю. Что делать? Все тело бьет крупная дрожь…я не хочу умирать. Но жить без близких, без мамы и Света я тоже не хочу. Я должна рискнуть. Вдруг проклятье княжны не сработает и мы останемся живы?

— Ведьмак! Дай мне время хотя-бы попрощаться с ними! Что для тебя несколько мгновений, когда впереди — вечность?

— Много столетий меня так никто не называл! Что ж… Минута! Ты можешь распоряжаться ей как хочешь.

Подбегаю к Светозару, закрываю рану на шее рукой и стараюсь влить в парня хоть немного жизни. Он открывает подернутые пеленой глаза, ставшие темными, холодными губами касается моего лба.

— Рано прощаться, есть план, думаю я — и вижу, улыбку на синих губах. Он понимает! Понимает меня без слов.

— Свет… возьми мою руку, и вместе за рукоять

Удар. Хруст ломающихся ребер.

— Добей меня! Прошу, добей! И я приду к Брониславе, снова увижу ее, твои волосы…вы так похожи. Я тоже слышал ее без слов.

Надавливаю на сверкающую рукоять, и земля уходит у меня из под ног.

Лужа крови на снегу. Вспышка. Холодный ветер бьет в лицо. Вспышка. Ощущение полета и свободы. Вспышка.

— Девочка, соберись, прошло много времени! Вспышка.

Меня резко тянут за руки. Вспышка.

В белоснежном кабинете реанимации, вся в трубках, лежит девушка. Рядом с ней, на полу, свернувшись клубком на старом больничном матрасе спит ее мама. Женщина продала машину для того, чтобы попавшую в аварию дочь не отключали от аппаратов жизнеобеспечения еще неделю. Она устроилась работать санитаркой в седьмой городской клинической больнице для того, чтобы постоянно быть при любимом ребенке. Спит Настя тревожно, боится пропустить малейший шорох или вздох — это бы значило, что появился шанс, вопреки прогнозам врачей. Прогнозы врачей не утешительные, прогнозы врачей страшные — быстрая смерть или долгая кома.

В верху, под самым потолком появляется из ниоткуда маленькое пестрое пятно. Пятно мерцает, парит в воздухе, ложится на белую, прозрачную грудь девушки мягкое соколиное перо.

— Мама? Мам!

Я не могу пошевелиться и голос мой не слышен. В горле трубка, благодаря ей я дышу. Из живота торчат дренажи, в венах катетеры.

Я просыпаюсь от маминого крика. Почему она плачет? Открываю глаза и первое, что вижу, часы на стене — шесть утра. Как мешает эта дурацкая трубка в горле! Трясущейся рукой вытаскиваю ее и снова засыпаю.

— Вы говорили, что шансов нет! Посмотрите же, она дышит, пальцы ног шевелятся, это значит одно — позвоночник не поврежден, а руками она сама отключила себя от аппаратов! Если бы вы обесточили мою дочь вчера, вы бы ее убили!

— Мам, хватит кричать, дай поспать! Открываю левый глаз и вижу, как молоденькая палатная сестра медленно сползает по стенке в обморок.

Что-то пушистое ощущаю в своей ладони — перо! Засовываю на глазах изумленный врачей за пазуху, поворачиваюсь на бок и снова засыпаю. Просыпаюсь в общей палате, на самой обычной койке. Мамы рядом нет, зато на тумбочке вижу сочные яблоки. Что-то щекочет ключицу, достаю маленькое пестрое перышко. Кружится голова и события калейдоскопом мелькают одно за другим. Светозар, княжна, вурдалак, домовой, упыриная башка, полеты на метле, двуручный меч, бабушкина смерть. Вскакиваю на ноги: бежать! Срочно! Открывается дверь и глаза мои встречаются с удивленным маминым взглядом:

— Ника! Тебе нельзя вставать так резко!

— Светозар, что с ним?

— Кто? Это твой новый знакомый?

— Мама, это парень, который меня сбил! Отвечаю, а события и временные рамки не вяжутся в моей голове. Врачи говорили об аварии, но может быть мы выжили после освобождения Вышемира и матушка отвезла нас в больницу?

— Мама что с ним?

— Александр. Его зовут Александр. Тоже сильно пострадал, легкое буквально сшивали по частям, но его выписали пару дней назад.

— А Бабушка?

Испуг проскользнул в серых глазах или мне показалось?

— Все хорошо. Она навещала тебя, дважды.

Рассказываю маме свои воспоминания и вижу лишь недоумение на ее лице.

— Дочь, у тебя было кровоизлияние в мозг, делали операцию. Лечащий врач сказал, что множественные разрывы внутренних органов, плюс это почти не оставляют шансов на жизнь! То, что я сейчас говорю с тобой — чудо! Люди в подобных случаях видят тоннели, умерших родных, Бога. Не удивительно, что тебе приснился столь странный сон.

Спустя месяц я сижу на скамье в моем любимом старом парке. Снег падает медленно и тихо. Слышу звук шагов за своей спиной, поворачиваюсь и вижу парня с забранными в хвост волосами. В болотных глазах плещется непонимание.

— Здравствуйте, Вероника.

— Добрый день Св, Александр!

— Как вы себя чувствуете? Я слышал о вашем чудесном исцелении. В прочем, мое было почти таким — же. О нас даже в газете писали. Но я не совсем понимаю, зачем вы назначили встречу.

Действительно, зачем? Что я хотела услышать? Что они с мамой вступили в сговор, чтобы уберечь меня от опасного мира магии? Что ему приснился такой-же сон?

— Прошу прощения. Хотела лично убедиться, что с вами все в порядке. В конечном счете никто из нас не виноват в аварии, я оказалась в ненужное время в ненужном месте, как и вы. Мне жаль. И жаль вашу машину, слышала, что она не подлежит восстановлению.

— Я потянулся за зажигалкой, когда вы выскочили на дорогу, поэтому вовремя затормозить не успел. Вас швырнуло в дуб, стоящий у дороги, я из-за резкого торможения перевернулся на бок и вылетел в лобовое, потому что был не пристегнут. Сам виноват.

— До свидания, Александр!

Поднимаюсь с лавки — к чему продолжать этот бессмысленный вежливый разговор. Передо мной абсолютно чужой человек! Уходя, слышу едва различимый шепот:

— Прощай боевая зайка! Прошу тебя… проснись, а потом проснись еще раз!